Читать книгу: «Надуманное»

На перепутье ста дорог

 
Давным-давно в одной столице,
На перепутье ста дорог,
Был при дворе императрицы
Конюшим славный паренек.
 
 
Он был высок и статен телом,
Широк в плечах не по годам,
Почти всегда был занят делом.
Хоть красил взоры знатных дам.
 

 
Когда помпезностью и шиком
Двор им оскомину набьет,
Статс-дамы грезили о диком
Холопе, безо всех свобод.
 
 
Конюший был кандидатурой
Прекрасной для таких утех,
И часто женские фигуры
В окне он видел, слышал смех.
 
 
Но женской логике не властен
Дух и характер молодой,
Как бы ни был взор женский страстен,
Для них парнишка был горой.
 
 
А почему? Проста причина!
Он был давно тайком влюблен
Как все нормальные мужчины,
Но лишь предмет был отдален.
 
 
Прельстился он красой царевны,
Она сияла ярче звезд.
При нем однажды конюх древний
Назвал ее «царевной грез».
 
 
Он издали следил за этой
Хозяйкою его судьбы.
Она была во всем кокеткой,
От каблучков до головы.
 
 
Она ему давала повод
Для разных мыслей, сладких грез:
В карете, не задернув полог,
Могла поправить прядь волос;
 
 
Иль в экипаж открытый, легкий,
Всходя по лесенке крутой,
Подол приподнимала ловко
Изящной девичьей рукой;
 
 
Иль, уронив случайно зонтик,
Могла сама его поднять,
При этом вырезом глубоким
Старалась явно не сверкать.
 
 
Иль… Довольно шалостей счисленья,
Любой нечаянный ее жест
Лишал его тени сомненья
На счет иных особ окрест.
 
 
Ее сначала забавляло,
Что паренек как рак краснел,
Едва она себя являла,
Он тушевался и робел.
 
 
Она играла, забавлялась,
Но и не более того,
Чему-то мило улыбалась
Возле окошка своего,
 
 
Когда он проходил к постройкам
И взгляды жаркие кидал
На окна темные покоев,
Где силуэт ее видал.
 

* * *

 
Пришла весна, она узнала
От сплетниц, частых при дворе,
Что ни одной из дам «нахала»
Не удалось привлечь к себе.
 
 
Царевна через камеристку
Узнать решила паренька;
Не думала сходиться близко,
А так, пофлиртовать слегка.
 
 
Немыслимо голубокровной
С холопом знаться дворовым,
Который, может, за коровой
Со хворостиною ходил.
 
 
Но коль он статен, белокож и
Частенько моется, притом
На разговоры осторожен,
В которых не блестит умом,
 
 
То можно взор свой утомленный
Остановить на нем сейчас,
И вкус почувствовать соленый
Забавы на своих устах.
 
 
Какая славная игрушка,
Экзотика для той, что свет
Всегда во всем бывал послушен,
Не мысля ей ответить «нет».
 
 
И вот одной осенней ночью
Чрез сад две тени пробрались,
Порвав плащи при этом в клочья,
К конюшне, где средь кобылиц
 

 
Лежал на сене шибко хмурый
Уставший за день паренек.
Между колес разбитой фуры
Он тихо спал без задних ног.
 
 
Лаванды аромат пикантный,
Такой нежданный средь коней,
Вернул его от сна обратно;
Пред ним стояла фея фей.
 
 
«Ну, вот, опять эти виденья! —
Подумал статный молодец, —
Сказались двое суток бденья! —
(Гнедой рождался жеребец).
 
 
От приведенья отмахнувшись,
Он тут же принялся опять,
Весьма блаженно улыбнувшись,
Откинувшись на сено, спать.
 
 
— Но-но, не спи! — сказала фея,
Пиная ножкой парня в бок, —
Очнись, невежда, поскорее,
Да, знаешь ли, у чьих Ты ног?
 
 
— Да, я не сплю! — почуяв тучи,
Он тут же на ноги вскочил.
От фуры дна довольно звучный
Удар в затылок получил.
 
 
Захохотала незнакомка,
Ее лицо скрыл капюшон.
Рубаху парень нервно комкал,
Он был действительно смешон.
 
 
Но скоро, совладав с собою,
Надулся и суровым стал,
Встряхнул лохматой головою —
Ворох соломинок упал.
 
 
Как колокольчик заливаясь,
Смеялась барышня пред ним.
Прием, оказанный ей, каюсь,
Был неформальным, но сухим.
 
 
Но, вот она остановилась
И, молча, подошла к нему;
Сердце его в груди забилось,
Кровь проломила б и стену.
 
 
— Ты знаешь ли, кто я такая? —
Ему на грудь ее рука
Легла, а кожа молодая
Была белее молока.
 
 
— Не надо так! — сказал конюший
И больно сжал ее ладонь, —
Я не могу быть Вам послушен, —
Он молвил, теребя супонь,
 
 
Что оказалась под рукою.
— Да это — бунт! Да, я Тебя! —
И с чувством топнула ногою.
— Не топайте, ведь кони спят!
 
 
— Ну, хорошо! — еле сдержавшись
Она сказала, — почему
Стоишь, на чары не поддавшись?!
Смотри, порвешь Ты тетиву
 
 
Терпенья женского и лучше
Тебе не жить! Ну, почему?!
— Люблю! — ответ держал конюший, —
Люблю в бреду и наяву!
 
 
Люблю одну, ей буду верен,
Кто бы мне что ни предлагал!
— И кто ж она? Ведь Ты уверен,
Что пред Тобой сейчас не та,
 
 
О ком Ты так упорно грезишь,
Высокомерно говоря,
Ты на рожон напрасно лезешь!
Тебе мешает голова?
 
 
— Как капли с нею Вы похожи:
Рука, фигура, гордый нрав
И цвет молочный нежной кожи,
Но чувствую, что Вы не та.
 
 
Пускай мне голова мешает,
И дерзок я в который раз,
Но мое сердце правду знает,
С Нею не спутает и Вас!
 
 
«Гроза» внезапно стороною
Прошла, сменился строгий тон,
И грациозною рукою
Фея стянула капюшон.
 
 
Пред ним стояла камеристка
Его царевны, он узнал.
Раздался звук глухого свиста —
Это девицу кто-то звал.
 
 
— Прощай, мальчишка гордый! —
Сказала, вздернув носик свой,
И прочь пошла походкой твердой,
Взгляд парня чувствуя спиной.
 
 
«Опять покоя не дают, —
Мелькнуло в голове его, —
Как пчелы над цветком снуют.
Терплю я муку для чего?»
 
 
Он не докончил эту мысль,
Как скрипнули ворота вдруг —
На улицу шмыгнула крыса,
В воротах — вопль, взмахи рук.
 
 
Конюший бросился на вопль
И чьё-то тело подхватил,
Оно как юный, стройный тополь
Упало, будто кто срубил.
 
 
«Ужель Она?!» — подумал Петер,
Так парня звали отродясь.
Он внёс в конюшню тело к свету
И замер, краскою зардясь.
 
 
Прожилки на прозрачных веках,
Открытый ротик, гибкий стан;
Румянец выступил на щеках.
Склонил бутончик наш тюльпан.
 
 
Склонилась маковка на грудь
Конюшему тотчас.
По телу — дрожь, в глазищах — муть,
И тьма застлала глаз.
 
 
Царевна первая очнулась
В объятьях мускулистых рук
И по началу улыбнулась,
Услышав ухом частый стук.
 
 
Потом синицей встрепенулась,
Толкнула парня кулачком
И тут же на стерню наткнулась
Прелестным девичьим бочком.
 
 
Заверещала щебетунья,
Тут Петр наш очнулся вдруг,
И взор, исполненный безумья,
Он вперил на оковы рук.
 
 
— Пусти немедленно, противный!
Пусти же, олух, дурень, дрянь! —
И возложила импульсивно
На щеку парня свою длань.
 
 
Желанье царственной особы
Исполнил Петер, торопясь,
Он выпустил из рук зазнобу,
Своей же смелости стыдясь.
 
 
Вскочила на ноги Катрин —
Царевна внешне и по духу, —
Что позволяешь, сукин сын!
Не постыжусь, ударю в ухо!
 
 
Потупив очи, отвечал
Ей Петер, запинаясь —
Прости, царевна, одичал!
Не повторится больше! Каюсь!
 
 
А нисходить до битья морд,
Негоже будущей царице.
Ударите — смолчу, хоть горд —
У самого в глазах — зарницы.
 
 
— Что ты такое вытворяешь?
Как держишься Ты предо мной?
Моего гнева Ты не знаешь?!
За дерзость платят головой!
 
 
Молчал, потупившись, наглец,
Ногой солому вороша.
За будущее чувство их сердец
Не дал бы мятого гроша.
 
 
Внезапно дева улыбнулась,
Конюшему взлохматив чуб,
И речь вдруг плавно потянулась
Из ее сладких юных губ:
 
 
— Ладно, прощу Тебя, негодник,
Дарую жизнь Тебе за то,
Что дал понять не раз сегодня,
Что постоянен, как никто!
 
 
Изволь ответить мне немедля,
В кого же этак Ты влюблен.
Ответить, и снимешь с себя петлю,
Избавишь мать от похорон!
 
 
Кольнул глаза ей взглядом Петер:
— Я сирота уже давно:
Унесена во тьму мать мором,
Отца в могилу унесло.
 
 
Что до любви? — открыть страшуся,
Немилость не хочу навлечь!
— Я вижу пред собою труса!
Простишься с тем, что выше плеч.
 
 
— Я трусом не был и не буду!
— Я жду! — нахмурилась она
И тут свершилось будто чудо:
Решил сказать он все сполна.
 
 
— Я… — Ну?! — Я кажется…
— Что кажется? Ну, что же, что?
— Да, как-то речь не вяжется.
Я, значит, вроде бы того…
 
 
Царевна прыснула: — Оратор!
Ты, стало быть, «того» у нас.
Ну-ну, не хмурься, гладиатор.
Давай-ка, с духом соберись тотчас.
 
 
Глаза зажмурил Петер сильно
И выпалил: — Я Вас люблю! —
Пот оросил лицо обильно.
— Я, кажется, немножко сплю,
 
 
И мне послышалось?! Да? Нет? —
Царевна явно замешалась, —
А ну-ка, повтори ответ!
Прошла у парня дрожь и вялость.
 
 
— Люблю как воздух, воду, землю,
Как все светила ночи, дня;
И зову сердца чутко внемля,
Умру за Вас, Вас в нем храня!
 
 
— Красиво сказано, но мало,
Скажи еще, скажи скорей!
Даю Тебе большие баллы,
Не слышала я ничего милей.
 
 
— Пускай немного, но от сердца, —
Нахмурясь, Петер так сказал
И пнул ногой копнушку сенца.
Сверкнули девичьи глаза:
 
 
Блеск гордости и превосходства,
И недоверия искры —
В глазах сверкали, — превосходство
И плюс к тому азарт игры.
 
 
— Ты юн, но смел и дерзок,
Холоп, но очень горделив,
И как другие — Ты не мерзок
Как двор и челядь — не спесив.
 
 
Ах, боже мой, как я устала
От знати, помпы и балов,
Среди которых я встречала
Не раз отпетых казанов.
 
 
Как надоело мне жеманство
Придворных фрейлин, даже слуг;
Великолепное убранство
Дворцов, отделка в вяз и бук.
 
 
Сколь раз я слышала признанья
В любви и преданности мне,
Но прежде моего сознанья
Они касались. По спине
 
 
От сладких слов дрожь не бежала,
И сердце глухо было к ним.
Ни разу душу не сжимало,
И не слезило глаз как дым…
 
 
Я правду говорю. Ты веришь?
— Разве сомненья могут быть!
Кто я? — холоп, прислуга, дервиш,
Готовый сразу услужить.
 
 
Ты — человек и Ты — мужчина!
Запомни раз и навсегда! —
Произносилось все картинно,
Но глаз заволокла слеза.
 
 
Достигло откровенье апогея:
Конюшего уже трясло,
Царевны голос тух, слабея,
Почти не слышно было слов.
 
 
Колени преклонил красавец,
Закрыл лицо руками вдруг —
Сокрыть пытался он багрянец,
И жгло лицо ладони рук.
 
 
Он кинул в пол мольбу: — Простите!
Даруйте жизнь, сказавши, что
Вам не противен. Не губите
Судьбы моей младой росток!
 
 
— Ну, что Ты, милый мой, опомнись,
Я не хочу Тебя губить!
Но так как у меня есть совесть,
Я не могу Тебя любить.
 
 
У Петера тряслися плечи,
Она вплотную подошла
К концу своей печальной речи,
И к себе парня привлекла.
 
 
Уткнулся он горячий, мокрый,
Ей в лоно, талию обняв,
И всхлипывал как агнец кроткий,
Она стояла, вся сияв.
 
 
Глаза блаженно закатила,
Откинула главу назад,
А юбка складками таила
Страстью горящие глаза.
 
 
Она сильней прижала к телу
Вихрастую главу его,
И цвет лица, внезапно белый,
Исчез под складкой плащевой.
 
 
Напряг наш Петер бицепс мощный,
От пола деву оторвал
И поцелуй блаженный, сочный
На теле девы задержал.
 
 
— О, Катарина, Ты — царица!
Я с потрохами Твой навек!
— Пусти, дурной, может открыться,
Войти ведь может человек!
 
 
— Плевать, люблю Тебя до гроба!
Себя не мыслю без тебя.
Прижалися к друг другу оба,
И вдруг услышали — свистят.
 
 
Свист неумелый, женский, тихий —
То камеристки позывной.
— Ну, вот и все! — вздохнув, трусиха
Сказала, встав на пол пятой, —
 
 
До скорого свиданья, милый,
В Тебе я друга обрела.
— И только-то?! — набухли жилы.
— Прости, не так сказала я.
 
 
— Я очень… — снова засвистели, —
Пора, потом договорим.
Любовь же доказать на деле
Попробуй, и будешь мной любим.
 
 
— Но как, скажи? — Потом, пора мне! —
И птицей выпорхнула в тьму,
Качнулось только пламя в лампе.
«Как доказать, я не пойму, —
 
 
Опешив, Петер долго думал, —
Но то, что нравлюсь ей-то факт».
И подождать решил разумно
До наступления утра.
 

 
Настало утро и другое
В конюшню затекло туманом.
Наш Петер не имел покоя,
Он думал: «Было все обманом!
 
 
Понять могу, она игралась
Со мною, глупым кобельком,
А может и не претворялась
Видел же нежность я мельком.
 
 
Во влажно взоре Катерины
И голос у нею дрожал.
Уж лучше б сдох на именины,
Чем дум терзающих кинжал
 
 
Ворочать в ране подсердечной.
О, господи, дай силы снесть
Даже о таинстве венечном
Ее с другим дурную весть!»
 
 
А Катарина в это время
О парне стала тосковать;
По временам давило темя,
Казалась хладною кровать.
 
 
Ведь раньше ей не приходилось
От жажды ласки изнывать,
И много снов теперь ей снилось
И нравилось ей повторять
 
 
Губами, треснувшими, имя
Того красавца-молодца,
Который мыслями своими
Проник до дна ее сердца.
 
 
И Катарина стала думать,
И стала девушка гадать,
Как, не наделав много шума,
Ей весточку ему подать.
 
 
Наш Петер ждал уже неделю.
Из рук валилось все и вся,
Пока в его холопью келью
Не проскочила бестия.
 
 
То камеристка прискакала
С огарком стеарина.
— Царевна весточку прислала!
«С любовью Катарина!» —
 
 
Красивый вензель увенчал
Надушенный листок.
И Петер медленно читал
(Метались стрелы строк):
 
 
«Мой молодой и нежный друг, —
Гласило то посланье, —
Я не могу держать средь слуг
Тебя — то наказанье,
 
 
Которого мне не снести,
И отпустить Тебя на волю
Желаю, Сокол мой, лети.
Тебе сурову долю
 
 
Судьба с рождения дала —
К Тебе неравнодушна,
Но Ты, верша свои дела,
Всегда был ей послушен.
 
 
Будь же теперь послушен мне.
Мою исполни блажь,
И будешь любым мне втройне.
Прошу Тебя, уважь!
 
 
Я много месяцев искала
Способного на подвиг
Ради меня. Искать устала,
Мечту упрятав в гробик.
 
 
Тебе уже я говорила,
Что ухажеров — пруд пруди.
Сначала было это мило,
Потом — тоска в груди,
 
 
Ведь каждый хочет одного:
Руки моей скорей,
А сделать что-то для того
Не могут — без идей.
 
 
Ты ж вверил мне свою судьбу,
Мне в руки жизнь отдал.
Признаюсь, я Тебя люблю!
Любовь царевны Ты украл.
 
 
Итак, мы любим и любимы.
О, сделай праздник для меня,
Мне кое-что необходимо.
Все дело в том, что яблоня
 
 
Есть в садике одном далеком,
На ней чудесные плоды:
Надкусишь — брызжут соком,
Златые косточки видны,
 
 
Настолько яблочки прозрачны,
Они к тому же не просты,
Воздействие их однозначно:
Даруют младости костры
 

 
В телесной оболочке бренной,
А также — власть над миром грез
И над людьми во всей вселенной.
Хочу, чтоб ты мне их принес.
 
 
Но знай, что сад тот охраняем
Цепными псами, ведьма там
Живет в холодном замке днями,
А ночью бродит по кустам
 
 
Колючей дикой розы красной,
Шипы которой смерть сулят,
А аромат такой опасный,
Что раз вдохнувшие не спят,
 
 
Но все на свете забывают:
Откуда, кто они, зачем
В сад ведьмы залезают;
Их разбивает праличем,
 
 
И пропадают безвозвратно.
Но Ты вернешься, знаю я,
С плодами к Катеньке обратно.
Их нежно в пазухе тая.
 
 
Да, Ты вернешься властелином
Моего сердца и души.
P. S. С любовью Катарина!
Не мешкай, Петер, поспеши!»
 
 
С обратной стороны листа
Был план дан очень точный
Как в ведьмин сад попасть,
И время суток — только ночью.
 
 
«Вот те на, блажная девка! —
Мысль вырвалась нечаянно, —
Ладно, силу, волю, сметку
Применить чрезвычайно
 
 
Чувствую, придется мне,
Чтобы выполнить заданье.
Я с любовью — как в броне,
А с удачей братанье
 
 
При рождении сбылось,
Так что можно попытаться,
Раз спокойно не жилось,
Смерти в морду улыбаться.
 
 
Зато счастлив после буду
С девой любою моей;
Яблок матери добуду
Моих будущих детей».
 
 
Сам себе сказал, так делай,
Слову будь хозяином,
Петер был парнишка смелый
И отчаянно влюблен…
 
 
Утром Петер взял котомку,
Снедь нехитрую сложил,
И письмо сложил — не скомкал,
Клочком этим дорожил.
 
 
Разрешил начальник парню
На недельку отлучиться.
Сдобрив речь площадной бранью,
Рек: «Счастливо возвратиться!»
 
 
И пошел по лужам Петер,
Только лишь вперед смотря.
Дул в лицо и в спину ветер,
Грела лишь любовь — броня.
 
 
Долго ль, кротко ли топал,
Но подошвы стер до дыр;
Снедь свою давно уж слопал
И невзгоды матом крыл.
Вот и лес, его опушка, —
Все по плану — три холма,
Между них бежит речушка.
Где-то здесь живет ведьма.
 

 
Вот он ров, ограда, замок,
И шумит сокрытый сад;
Слышен запах — чуден, сладок;
Караул стоит у врат.
 
 
Петер спрятался меж сосен,
Ждать решился тьмы ночной.
Был секрет довольно сносен.
Месяц выплыл лодочкой.
 
 
Стих дневной гул, щебет птичий,
Стрекотать и ухать в лес
Стал в ночи. В глазницы тычет
Бледный свет седых небес.
 
 
Петер бросился лисою
Через поле, рыбой — в ров.
Взмах — другой легкой рукою,
Близок мрачный ведьмин кров.
 
 
Стража врат не шелохнулась.
Петер — белкой на забор;
На цепи псы встрепенулись;
Петер тенью стек во двор.
 
 
Звон цепей раздался тут же,
Смертоносных пастей блеск.
Петера сковало стужей,
Он представил костный треск,
 
 
Лужи крови, псов урчанье
На растерзанных костях;
И пришло к нему отчаянье,
Обуял смертельный страх.
 
 
Он смотрел стеклянным взглядом
Прямо в очи грозным псам,
Те рычали уже рядом;
Брызнул снег по волосам
 
 
И… О, чудо! Твари медлят.
Взором сверлят парню зрак.
Петер чувствовал, что петлю
Не стянул на шее мрак.
 
 
Дуэль взглядов продолжалась
Всего несколько минут.
Псов хвосты меж лап зажались
И их взмахами секут.
 
 
Петер одержал победу.
Побежденных взор потух,
И подобный больных бреду
Вой раздался: жалок, глух.
 
 
Гремя доспехами, охрана
Псов кликала во тьме.
Прирученные псы спонтанно
Создали брешь в своей стене.
 
 
Загривки песиков похлопав,
Петер прошел — ни жив, ни мертв.
«Теперь за дело! Вот две тропы.
Неужто пронесло? Фу, черт!»
 
 
К охране кинулись собаки,