Читать книгу: «Совсем другие»

Мы не знаем наверняка, кто они такие – люди или что-то в человеческом обличье… На Земле слишком много нелюдей… У них может быть наука, демократия, религия, но это не люди. Это сверхсложные пищеварительные тракты…

Сатпрем (Бернар Анженже)

I

Маклаков громко, с размаху ладонью припечатал стол.

– Да как же я успокоюсь! Да из чашек с моей росписью весь Советский Союз пил!

– Ну, и дальше пить будет, если не все чашки побились!..

Не вздрогнув от удара гостя, – Айдаров, сидевший во главе зеркально-чёрного стола, на фоне большого плазменного экрана, шутливо развёл руками. Но старый художник не был расположен шутить. Ближе сошлись его лохматые седые брови. Склонившись к хозяину громадного кабинета, Маклаков сказал с нажимом:

– Сейчас, конечно, у нас все запуганы до предела. Народ запуган. Боятся потерять работу. Ну, и… и, в общем, считают, что вы…

Художник запнулся, остатки деликатности ещё не покинули его.

– Считают, что я бандит с большой дороги, – любезно подсказал Айдаров.

– Вот именно! – Маклакова вновь понесло; белая голова его, с кудрями до плеч, затряслась от ярости. – Но я-то вас не боюсь, поняли?! Зато знаю, чего боитесь вы… вы все – вот такие! Скандала! Любите втихаря всё обделывать… уголовники!

Задохнувшись, он прижал руку к груди. Не прекращая дружески улыбаться, Айдаров ждал. Некий намёк на улыбку держался и на лицах двоих крупных, серьёзных мужчин в рубахах и галстуках, то ли сотрудников, то ли телохранителей. Сидя у стола для совещаний в кабинете шефа, они держались подчёркнуто прямо.

– Поверьте, мне теперь вообще всё по фигу! Без моего фарфора мне незачем жить на свете. Я в любые двери достучусь, дойду до президента, до чёрта, до дьявола, – пусть попробуют меня не пустить! Вот сяду перед президентской администрацией и начну себе вены резать, – что, не будет скандала? Ещё какой будет, международный! Хвосты подожмёте, гоп-компания!..

– Господи ты, Боже мой! – с видом ангельского терпения сказал Айдаров. – И за что же это мне такое наказание? Что «фарфорку» вашу собираюсь закрыть? Ах, зверь-эксплуататор, акула капитализма! А то, что я всем пособия даю, кто там работал, – это как? А рабочие места на новом объекте? Думаете, мне там художники не потребуются?!

– Ну да, – чёрт-те что малевать на стенах, или лепить там херню всякую… – Маклаков брезгливо отмахнулся. – Спасибо вам в шапочку!..

– И скажете мне спасибо, – чуть побледнев, промолвил Айдаров. – Всем городом скажете, всей вашей дырой, которую я спасаю! Из которой делаю мировой центр!..

– Мировой центр… – Хмыкнув, художник помотал своей белой гривой. – А вы про такую штуку слыхали, любезный Мунир Латифович, – любимое дело? Слыхали про творчество? Вы способны понять, что люди хотят заниматься только тем, что они… хотят?! Художники – рисовать, портные – шить, столяры – создавать мебель? И что им не всё равно, за что получать бабки, даже о-очень большие? Помещается у вас в мозгах такое понимание жизни, или у вас вместо мозгов банкомат?..

С этими словами Маклаков ткнул пальцем в направлении лба собеседника.

Усмешка окончательно сползла с веснушчатого лица Айдарова. Странно шевельнулись уши, полуприкрытые рыжей шевелюрой. Мужчины тревожно заёрзали на своих кожаных креслах, а один из них, низколобый, с расплющенным носом и синими мешками под глазами, мрачно прогудел:

– Вот так, блин, пустишь человека, говоришь с ним по-человечески, а он, блин…

Маленький бледный Айдаров поднял руку, предупреждая дальнейшее. Он слушал.

– Я ведь не один пойду – искать правды… – Внешне успокоившись, Маклаков говорил теперь с тихой, хмурой угрозой. – Среди тех двухсот, которых вы выкинули с «фарфорки», – и тех, что со швейного, и с деревообделочного, и с метиза, – ей-Богу, найдётся десяток-другой ребят, которые…

– Стоп, стоп! – вполне овладев собой, с прежней улыбкой сказал Айдаров. – Я знаю, Фёдор Андреевич, что у вас в запасе ещё много приятных сюрпризов. Но давайте поставим вопрос иначе… – Он значительно поднял палец. – Будем считать это знаком свыше! Мы тоже должны остыть, а то сейчас наколем дров… Предлагаю вариант: мы оба подумаем, что можно сделать, чтобы, как сказал бы мой юрист, были удовлетворены обе стороны. Может быть, небольшая мастерская по производству фарфоровых сувениров – для продажи в нашем будущем объекте…

– Да какая к лешему мастерская, когда сотни людей… – взвился было снова Маклаков, но Айдаров резко выставил вперёд ладонь:

– Зав-тра. Всё завтра. Обещаю. Вам позвонят. Иначе… извините, мы больше не увидимся, и я буду действовать, как сочту нужным.

Художник явно хотел ещё что-то сказать, – но, вздохнув, сдержался.

Хозяин встал.

– Всего хорошего, Фёдор Андреевич! – Были поданы и пожаты руки. – Сослан, проводи и скажи там, чтобы выпустили.

– А что, могли бы и не выпустить?..

Мунир Латифович лишь добродушно хохотнул.

Поднявшись, второй мужчина, носатый, смуглый и бритоголовый, с грацией тигра на задних лапах подошёл к двери, отворил её и стал поджидать гостя.

Не в силах изменить правилам вежливости, Борис Анатольевич поклонился всем в комнате – и молча, сутулясь и пошаркивая, вышел. Сослан, без выражения на лице, последовал за ним…

Поскольку Айдаров соблаговолил принять Маклакова лишь в конце дня, художник оказался на улице перед самым закатом.

Всю свою долгую жизнь Фёдор Андреевич прожил в Краснолиманске, в одном и том же частном доме: сначала с родителями, потом с женой и детьми и, наконец, теперь, когда дети выросли и разъехались, жил с полупарализованной женой и её любимцами, курами, кроликами и котами. От бывшего двухэтажного детского сада (кстати, построенного «фарфоркой», когда в городе ещё рождалось много малышей), ныне занятого фирмой Айдарова «FART», Маклакову следовало пройти две улицы, Фабричную и Гоголя; сократив дорогу, наискось пересечь Комсомольский парк – и, перейдя проспект 50-летия Победы, углубиться в частный сектор. Этот путь мастер проделал бы и с завязанными глазами.

Солнце снижалось. За парком вовсю гремела музыка из маленького кафе «Под грушей», там гуляли свадьбу. Вечер был тёплый для конца сентября, народ курил и общался на улице – молодые нарядные девчата с раскрасневшимися щеками, хмельные парни. Большинство из них Фёдор Андреевич помнил в животах матерей, в колясках, со школьными ранцами за спиной. А ещё раньше, когда матери были школьницами, – тут и впрямь росла большая ничейная груша, и под ней торговал зелёный дощатый ларёк-наливайка. На исходе лета стакан дешёвого портвейна «три семёрки» можно было заесть жёлтой грушей, сорванной прямо с ветки…

Многие из ребят здоровались, отец жениха демонстративно поднял шляпу, а одна девица смущённо бросила и затоптала окурок. Порадовавшись тому, что в городе ещё вершатся свадьбы, художник подумал: пожалуй, его бы здесь охотно посадили за стол. Даже остановился было, – слюна набежала в рот при мысли о запотевшей рюмке водки под осетрину, – но, одолев минутный соблазн, зашагал дальше. Он долго отсутствовал, а Полине в любую минуту могла понадобиться помощь. Время застолий вне дома – прошло и, видимо, безвозвратно.

От кафе, от асфальтовой площадки перед ним тропа вела через настоящие заросли. Много лет подряд город ничего не хотел делать с незастроенной полосой вдоль проложенного в конце прошлого века проспекта. Здесь рождались стихийные свалки. Осень ещё не сбросила листвы с пыльных кустов; торчали засохшие зонты дудника, растопыривал иглы железный чертополох. Сквозь чащу, увешанную сором, прихотливо вилась дорожка. Уверенно вступил на неё Маклаков.

Лишь единожды зацепившись брюками за репейник, он благополучно достиг обочины. Асфальтовый, расчерченный белым простор открылся перед мастером. И тут его окликнули.

Двое молодых людей приближались к Фёдору Андреевичу по краю дорожного полотна. Вид у ребят был самый мирный, одежда заурядная, – один в джинсовом костюме, другой в белых штанах и куртке-кожанке; лица обычные, но незнакомые Маклакову. Немного странный вид, как и всему окрестному, придавал этим лицам вишнёво-красный свет заката.

Земляков художник не боялся. Хотя в городе, особенно начиная с девяностых годов, случались и уличные грабежи, и вещи похуже, – Фёдор Андреевич был уверен, что уж его-то ничто подобное не коснётся. В определённом смысле, он и город составляли единое целое. Посягнуть на мастера Маклакова было всё равно, что на главную краснолиманскую достопримечательность – ветхую церковь Бориса и Глеба. Мальчики, чьих бабушек он кружил на местной танцплощадке, вырастали не только врачами или почтальонами; иные шли в рэкет, а то и делали шаг в ещё густую тьму. Но никто из них пальцем бы не тронул корифея «фарфорки».

Однако эти двое были не местные. И, хотя обратились они к мастеру вполне вежливо, как то делают люди, желая спросить дорогу, – что-то нехорошо сжалось под рёбрами у Маклакова. Он почувствовал, как покрывается потом.

– Извините, уважаемый, – сказал полноватый, с залысинами, блондин в джинсовом. – Вы не подскажете, какая у вас тут статистика дорожных происшествий? Наездов, автокатастроф? Особенно – наездов автотранспорта на пешеходов?..

Кровь глухим тараном стукнула в череп Фёдора Андреевича, во рту пересохло. Он не знал, что ответить, как вообще отреагировать на вполне вежливый, без всякой издёвки заданный вопрос. Принять за шутку? Отослать за справкой в ГАИ, или как там теперь называется эта служба? Молча идти своей дорогой?..

Но двое, не дав времени на размышление, уже подошли вплотную. Один как бы невзначай перекрыл путь отступления по тропе, другой встал между Маклаковым и зарослями – чтобы художник не рванул напролом в кусты. Открытым для мастера остался только проспект – продолжение междугородного шоссе; по нему, обдавая рёвом и рвущимся ветром, проносились ничем не сдерживаемые машины.

– Интересно, – чуть шепелявя, сказал второй, щуплый, со взъерошенным чубом и нарочито наивными глазами, – интересно, что будет с человеком, которого ударит на полном ходу пятнадцатитонная фура с мясом?

– С мороженым мясом, – шутовски серьёзно уточнил блондин.

– Мясо внутри, мясо снаружи! – объявил, назидательно подняв палец, щуплый в кожанке.

– Он будет распят на радиаторе, как самая выразительная из автомобильных эмблем, – предположил джинсовый.

– Нет, ударом он будет отброшен, – уже с переломанными костями и сорванными с места внутренностями.

– А потом по нему проедутся колёса, колёса! – почти пропел радостный блондин и даже в ладоши хлопнул.

– Что вы… что вам от меня… – только и сумел выдавить из себя Маклаков.

Залитые сумрачным багрянцем, лица двоих изменились. У блондина вдруг страшно раздулось горло, слилось с подбородком; вздутие захватило щёки, и на вырастающем вперёд кожистом пузыре понеслись к мастеру губы, будто норовя прильнуть в чудовищном поцелуе. Щуплый же преобразился по-иному: вертикальная щель глубоко раздвоила его подбородок и рот, достигла носа; нижняя часть лица разомкнулась, точно щипцы, и стала двойным набором серповидных жвал. Над ними выкатились из орбит глаза, – свирепые, лишённые век и ресниц, – и тоже устремились к Маклакову, ибо сидели теперь на концах складчатых хоботков…

Кажется, и тела двоих претерпели некие жуткие изменения, – но мастер уже ничего не соображал, не осознавал… Блондин замотал своим лицом-пузырём, размером с большую дыню, издавая при том гнусавые звуки «бу-бу-бу»; щуплый защёлкал жвалами… Они не трогали Бориса Анатольевича, не прикасались к нему, – но дело было сделано. Ослепнув и оглохнув от ужаса, художник помчался через проспект, под прямым углом к налетавшему серебристому рефрижератору…

– А между прочим, я был прав, – вернув себе человеческий облик, сказал щуплый. – Их отбрасывает на дорогу, а потом…

– Ну, так с меня пиво, – пожал круглыми плечами блондин, и оба дружно отправились в кафе.

II

– Клянусь, за последние месяцы такое было не только со мной!

Она смотрела на Ильчишина тёмными, полными влаги глазами; она молча молила – «поверь мне, поверь!» – потерянная, перепуганная до последней степени женщина в дешёвом брючном костюме, по виду – кабинетный работник низшего звена. Волосы обесцвечены; нелепая, наскоро сделанная причёска похожа на гнездо. Журналист грешным делом подумал, что лишь испуг придаёт выразительность её заурядному лицу. По такому на улице скользнёшь взглядом и не запомнишь. Крохалёв бы сказал: самые трудные для розыска люди.

– Что значит – не только с вами? Да поставьте вы свою сумку, её тут никто не украдёт!..

Мария Волощук (так она представилась) не без труда оторвала от себя бежевую сумку из кожимита, кою безжалостно мяла, и взялась было за собственную кофточку. Тогда Ильчишин насильно уложил её руки к ней же на колени – и повторил свой вопрос:

– Что значит – не только с вами?

– Ну, это значит… в нашем кружке. В клубе второго автопарка. Там ещё двое такое рассказывали. Светка Эмурлаева, она в детской больнице медсестрой работает, и ещё старик этот, офицер бывший… Виталий, что ли… или Валерий? Ой, забыла уже со страху…

Ильчишин кивал, слушая. Перед ним на столе тихо жужжал диктофон. В редакционной комнате было тесно, как в чемодане; пахло пылью из набитых папками стеллажей. Мария сидела совсем близко; он чуял запах мятного спрея для рта. Приходилось газете, денег ради, рекламировать этот спрей с убийственным названием «Глистер»…

Кружок в клубе автопарка журналист знал. Людей вроде тех, что в него входили, его мать называла «пернатыми». (Покойница преподавала школьникам обществоведение и терпеть не могла мистики.) «Пернатые» были не совсем законченные психи, но и нормальными их считать не выпадало. Скорее, выражаясь медицински, – частично вменямые. Эти существа, порой добрейшие и беспомощные, порой злые и фанатичные, свято верили в любую чушь. И, мало того, со всей страстностью первохристиан жили своей верой. Их можно было убедить в том, что летающие тарелки рисуют круги на снегу в городских дворах, а спецслужбы управляют нашими мозгами с помощью невидимых лучей; что Гитлер отправлял экспедиции на Луну, что история славянства насчитывает двести тысяч лет, а на окраине Краснолиманска таскает из усадеб хозяйских кроликов неведомый зверь – чупакабра. А почесать языки обо всём этом и о многом другом «пернатые» собирались по субботам в шахматной гостиной означенного клуба, мощного здания с колоннами, некогда кипевшего весёлой жизнью, ныне же почти целиком розданного в аренду. Кто-нибудь один делал «научный» доклад, затем начинались прения… Нечаянный слушатель озирался, подумывая, не вызвать ли «скорую».

Однажды таким слушателем оказался Юрий Михайлович Ильчишин, тридцатилетний заведующий рубрикой (и единственный её сотрудник) газеты «Вечерний Краснолиманск». Газета держалась, главным образом, на рекламе, – но её владельцы сочли не лишним, для приманки покупателей, завести рубрику «Покрывало Изиды». Ведать ею, а стало быть, всеми тайнами Вселенной, был назначен бойко пишущий, достаточно эрудированный Ильчишин, по совместительству – судебный и криминальный хроникёр. Юрию звонили и писали, как спецу по запредельному и потустороннему. Теперь вот пришла в редакцию Мария Волощук.

– …Виталий… нет, Валерий, точно, – тема был совсем другая, об энергетике карт Таро, а он говорит: «Разрешите, говорит, сделать экстренное сообщение. Я, говорит, был за городом, в Малютине, на даче у своих детей, в смысле у сына с невесткой и внуками. У них машина, но я, говорит, решил прогуляться до станции электрички…»

Вот так-то, увязая в прямой речи своих персонажей и в обстоятельствах их личной жизни, – да так увязая, что Ильчишину пришлось пару раз не очень вежливо подогнать гостью, – Мария поведала кошмарный случай с Виталием-Валерием, а затем, не менее жуткий, с медсестрой Светой.

Вечерком, идя просёлком через сосновый бор, отставник замечтался, да и глуховат был, – а потому не сразу заметил нагонявший его джип. Лишь после гудка в самую спину отскочил-таки на обочину. И тут водитель, могучий, коротко стриженный, высунувшись в окно, сказал, что он думает о глухих старых пердунах и где помянутым пердунам давно пора лежать вместо того, чтобы разгуливать по лесу. Всё бы стерпел многоопытный старец, – пикнешь, так этот качок тут же тебя и закопает, и прикатает джипом, – но вдруг случилось оно. Смертельно страшное чудо. Насколько смог уразуметь Юрий из бесконечных Марииных «говорит», – ругаясь, водитель внезапно видоизменился, став чем-то вроде не то крокодила, не то дикого кабана с чёрной щетиной на башке. Виталию-Валерию почему-то особо запомнилась его грозно потрясавшая из окна жирная, волосатая рука. На ней остались прежними лишь массивные золотые перстни да сверкающие часы, – сама же конечность приобрела такой вид, что старик и вспоминать об этом не хотел. (Тут Мария изобразила своей рукой кривую, уродливо скрюченную лапу.)

Бог весть, чем бы кончилась та лесная встреча, – но Виталий-Валерий поспешил прервать её. Закричав дико, он напролом устремился прочь от дороги, от монстра-водителя, чей голос уже напоминал рычание целой своры псов. Бежал, не чувствуя, как сучья рвут одежду и кожу, пока не скатился в овраг, устеленный мёртвой хвоей. Там и отлежался бывший военный, и потихоньку пришёл в себя. Настала ночь: слава Богу, вблизи зажглись огни. То была АЗС возле шоссе.

Выходя голосовать, испытывал Виталий-Валерий двойственное чувство. Ему и ехать домой надо было, ноги уже не держали, задыхалось сердце, и – до обморока пугал каждый приближавшийся джип… По счастью, скоро его подобрала старая добрая «лада».

Со Светкой же из больницы подобная дрянь произошла на остановке автобуса. Было раннее утро; под навесом стояли двое, она – и прекрасно одетый, холёный мальчик лет пяти-шести. Видно было, что малец не в своей тарелке, – то ли потерялся, то ли сам сбежал от родителей и раскаивался теперь. («Говорит, – не может мальчик, так одетый, на автобусе ездить», – резюмировала Мария.) Светка подошла было к пацану со словами ободрения, хотела по голове погладить, – но тот столь жутко преобразился, что девушка потеряла сознание и очнулась, лишь когда её нахлестали по щекам прохожие. Малец пропал, ясное дело. Во что именно он превращался, Эмурлаева описывать отказывалась, даже начинала креститься.

– Слушайте, – резко сказал Юрий – и руки вскинул заграждающим жестом, чтобы прервать этот словесный поток. – Минуту!.. Я вам сейчас задам один вопрос. Я должен это спросить… Кто-нибудь из ваших… ну, старик этот или Светлана… они послетого были у психиатра? Ну, хотя бы у невропатолога? Медсестра, говорите… она к наркотикам имеет допуск, – так вы уверены, что…

– Светка точно нет, – быстро ответила Мария. – Какие там наркотики! Ну, по сто грамм иногда выпьем, по-бабьи… И всё. И больше ничего. А старик, он у доктора был. Пошёл первым делом, на следующий день.

– И… что?

– А ничего. Говорит, на свои годы вы здоровы, как бык.

Опустив глаза и вздохнув, Мария подавленно добавила:

– И я тоже была.

Ильчишин удивился:

– Так что, и вы… видели?

– Ёлки-палки! – хлопнула она себя по бёдрам. – Да с чего же я начала-то? С того, что сама чуть с ума не спрыгнула, – а потом уже узнала, на кружке-то, что и другие… Хорошо, что у меня нервы покрепче, чем у этих… не сбежала, без сознания не брякнулась. Да и продолжалось это секунд, может, пять, десять… Потом снова человек стал таким, как был. Я даже виду не подала, что что-то заметила.

– А во что этот человек…

– Кассирша в супермаркете, когда я подошла, – быстро сказала Мария. – Новая какая-то, я её раньше не видела. Нас с ней только двое было… на этой кассе. Размолвка вышла небольшая, из-за сдачи. Посчитала она мне неправильно. Я завелась, она тоже… и вдруг вижу, что зрачки у неё… знаете, как у козы? Полоска такая чёрная, вдоль глаза. (Она провела черту в воздухе.) И подбородок вот так вот…

Означенную часть лица охватив пальцами и затем отведя руку, показала женщина, как подбородок выползает далеко вперёд.

– Да ну её к чёрту! Ещё вспоминать такую гадость… Оставила ей сдачу, пусть подавится. И пошла к Аким Сидорычу, он там у Светки – психо-невро… А он… Ну, не помню я этих терминов, – но, в общем, говорит, здорова, как танк. Переутомилась, говорит, на работе. Я тебе, говорит, успокоительное выпишу, попей. На хрена мне это успокоительное! Я его и не купила…

– Почему?

– А мне объяснили, что к чему. Что я видела.

– Кто объяснил?

– На кружке, понятное дело. Мы, говорят, о них тут доклады делаем уже десять лет подряд, а ты не врубилась. Они это, они… На людей-то, на самом деле, непохожи. Только притворяются. А иногда, может, самоконтроль слабеет. Или ещё что… И вот, показывают свою внешность. Ненадолго. Какие они есть…

– Да ктоони, Маша?! Вы толком можете…

– Да Боже ж ты мой – сказала Мария, с сочувствием глядя на Ильчишина. – Инопланетяне, кто ж ещё! Пришельцы…

III

– …рабочие места для всего трудоспособного населения города!

Выкрикнув это в микрофон, Айдаров примолк, чтобы набрать воздуха, – а эхо от динамиков ещё перекатывало в углах зала первые слова фразы: «Я гарантирр… тирр…»

– Объект, создаваемый нами, практически позволит решить все ваши материальные проблемы. Это не просто торговый центр с рестораном, как некоторые тут до сих пор считают. Это, можно сказать, целый город в городе, со сложной инфраструктурой, с большим штатом. И суть его такова, что он обязательно привлечёт сюда поток туристов, как отечественных, так и иностранных.

Зал дворца спорта почти пустовал, хотя городские власти оповещали плотно, и через газеты, и расклейкой листовок, и по кабельному телеканалу: все на общественные слушания! Большинство краснолиманцев давно рукой махнуло на подобные мероприятия, – «всё равно сделают, что захотят». Потому из пятисот кресел была занята едва лишь сотня. Сидели пенсионеры, досужие старушки, вертелись и бубнили забежавшие убить время пацаны. Разве что передний ряд цвёл дорогими костюмами и начищенной обувью. Там расположился городской голова со свитой.

Договорив своё вступление, Мунир Латифович кивком велел включить экран. Свет погас. На трёхметровой «плазме» завертелась, будто облетаемая вертолётом, компьютерная анимация. Выглядела она внушительно: усечённая пирамида в широкой кайме пушисто-зелёных парков и бирюзовых прудов. Гигантская, в сравнении с автомобильчиками на стоянке, ступенчатая постройка была словно сработана из серебра, по рёбрам и в точках пересечения плоскостей сверкал-переливался свет. Вот мыслимая телекамера подлетела к одной из колоссальных граней, показала – на краю уступа – балкон-ресторан, полный нарядной публики, и внедрилась внутрь пирамиды. Открылся зал-перистиль: квадрат колонн, державших его расписной потолок, вздымался на высоту многих этажей. В плафоне наверху был писан пир счастливых олимпийцев с кубками, увитыми виноградом. А глубоко внизу кипела толпа вокруг диковинных устройств. То были прозрачные параллелепипеды, размером с легковую машину, и в толще их бродили и играли цветные огни.

– Подобные здания уже строятся во многих уголках мира, – сидя за своим столом сбоку от экрана, говорил Айдаров. – Есть некая, разработанная виднейшими физиками, – не скрою, с привлечением учителей фэн-шуй¹, – система размещения этих объектов. Так сказать, точек силы, фонтанов энергии, которые определяют всю жизнь планеты. Одна из точек, к нашему удивлению, пришлась на ваш город, извините, весьма мало известный за пределами кольцевой дороги… Главная часть пирамиды – Зал Счастья, и мы как раз в нём. Здесь идёт игра – игра вот за этими, условно говоря, столами, а на самом деле – сложнейшими кибернетическими устройствами. Мы их называем – фортунаторы, от имени богини удачи Фортуны…

Такой аппарат не похож ни на рулетку с её тупым и слепым колесом, ни, тем более, на «однорукого бандита». Там и там мускульное усилие того, кто запускает механизм, умножается на сопротивление шестерен, и в этом состоит вся случайность. Нет! Здесь тоже торжествует случайность, но она предельно индивидуализирована и, по сути, равняется нашей свободе, свободе в обществе частной инициативы, совершеннее которого история ничего не создавала и не создаст.

По сути, случайны зачатие и рождение каждого из нас, случайности управляют жизнью и подчас уносят её. Игра наследственных факторов определяет в нас всё, от цвета волос и глаз до любви к толстым женщинам или к чужим кошелькам… (Смешок в рядах.) Мы можем прийти на свет в семье богача или нищего, в центре Европы или в индийской деревушке, – это тоже случайность, и она формирует наш характер, род занятий, всё наше будущее. Если верить астрологам, на нас влияют созвездия; но рождение под тем или иным из них – также дело случая… Чем нас кормят и поят, чем мы дышим; рельеф и климат тех мест, где мы живём, степень нервных и физических нагрузок, – всё это ряд случайных обстоятельств, которые делают нас тем, что мы есть. В общем, ничего запланированного и целенаправленного в человеке нет. И вот эту нашу сущность, квинтэссенцию миллиона случайностей, мы можем вложить в предлагаемую игру. Честнее не бывает! Сама чистая, незамутнённая вероятность определяет, суждено ли вам выиграть…

Приблизимся… Видите, люди поочерёдно кладут руки на край стола? – Голос Айдарова стал вдохновенным; рассказчик даже приподнялся и пальцем стал показывать на экран. – Вот, в эти красивые перламутровые круги… При этом играющий становится на особую педаль и говорит несколько фраз – любых фраз. И всё! Звук голоса, вес тела, мускульное усилие приложенных рук, их электрохимические импульсы, даже состав пота, – всё это обращается в набор чисел, в программу действий фортунатора. Возникает сверхслучайность! И – стол может вам выбросить кредитку с такой суммой денег, которую вы не заработаете и за пятьсот лет. Или с такой суммой, которой хватит на чашку кофе. Может утешить подарком – куклой, игрушкой, бижутерией… Или – оставить всё, как есть. Это значит, что вы потеряли деньги, которые заплатили за право игры…

Переждав ропот, возникший в зале, хозяин «FART» а властно поднял руку.

– Но это – ваш добровольный выбор, господа! Ваш сознательный риск; повторюсь, но скажу – проявление вашей священной свободы!.. Государство не против, оно выдало нам лицензию на такой вид деятельности; желающим я потом могу показать документ…

Утомлённый своей тирадой, Мунир Латифович откинулся на спинку стула, платком утёр лоб и лицо. На «плазме» мнимая камера отъехала от мерцающих цветными огнями, похожих на блоки льда фортунаторов и вновь показала громадную, много выше городских домов, сияющую пирамиду. Лёгкое движение вверх, и на очередном ярусе обнаружился зимний сад, уголок буйного тропического леса с бассейном, где плескались нимфы в условных купальниках. Далее – открылась глазам площадь с фонтанами, обрамлённая рядами великолепных магазинов. Выше были расположены коридоры, холлы и номера пятизвёздочного отеля. Наконец, явилось кафе на плоской вершине, под разноцветными зонтами в виде лилий и роз… Все эти уровни соединялись лифтами-молниями в прозрачных трубах.

Экран погас, и зажёгся свет в зале.

В первом ряду, скрестив руки на груди и по-котовьи щурясь, благостно улыбался толстый длинноусый голова. Выждав необходимую паузу, он поднялся и прошествовал на сцену, где встал рядом со столом Айдарова и медленно, словно танкер в тесном порту, повернулся брюхом к публике.

За время выступления главы «FART» а часть людей из зала разбрелась. Первыми слиняли подростки, убедившись, что выступающий не колет хохмы, а на «плазме» нет ни стрельбы, ни погонь, ни постельных сцен. Затем, устав от мудрёной словесности, начали шаркать к выходу старички и старушки. Ни о какой «легитимности» общественных слушаний не могло быть и речи. Однако мэр, соблюдая хорошую мину, всё-таки сделал широкий жест, будто намереваясь обнять кучку оставшихся, и зычно – без микрофона – заявил:

– А теперь, господа, прошу высказываться! Сегодня мы, жители города Краснолиманска, должны принять, того-этого, историческое решение. Позволим ли мы господину Айдарову строить здесь (голова подглядел в бумажку) торгово-развлекательный комплекс закрытого акционерного общества «FART»? Он, понимаете (снова взгляд на шпаргалку), должен подарить новую жизнь нашему городу и сделать его международным туристским центром… Ну, кто первый? Можно с места…

Весело сказавши это, орлиным взглядом из-под бровей обвёл голова пустующие ряды («сейчас пара человек скажет какую-нибудь чепуху, и примем решение»). Но вдруг скривило мэра, будто закусил он целый лимон без сахара. Тот, кто поднялся первым, был ему хорошо знаком. И не с лучшей стороны.

С трудом удалось голове превратить судорожный оскал в приветливую улыбку («демократия, тудыть её!..»).

Внешность мужчины была самая заурядная: чёрный свитер с обвисшим воротом облегает тощую грудь, редкие пряди начёсаны на раннюю лысину; впалое лицо пожизненного бедняка. Такие, как он, спешат прокричать наболевшее, ибо верят в спасительную силу законов и в конечное торжество справедливости.

– Сарайкин, Пётр Максимович, инженер-строитель, – пронзительно сказал мужчина. – У меня пара слов к господину Айдарову.

Переглянувшись с мэром, Мунир Латифович дружелюбно кивнул.

– Вы знаете, – нервно жестикулируя, продолжил Сарайкин, – я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях относительно нашего города. Более того, готов поверить, что ваш проект принесёт нам… скажем, более высокий уровень жизни. И всё-таки… вам не кажется, что в этих… фортунаторах содержится нечто глубоко безнравственное? Извините, – дьявольское! – Инженер старался быть сдержанным, но на последнем слове буквально взвизгнул: – При строительстве означенной пирамиды будут буквально стёрты с лица земли фарфоровый завод, один из старейших в стране; деревообделочный комбинат, завод металлоизделий, швейная фабрика и дом быта. Ну, пусть это всё на ладан дышит, работает только под заказ или вообще растаскано арендаторами… но ведь ещё целы здания, коммуникации, и когда-нибудь мы могли бы оживить наши предприятия! Не всё же длиться бандитскому безвременью… (Мэр укоризненно покачал головой.) Мало того. Здесь, в вестибюле, выставлены планы объекта, я поинтересовался. Его периферия предполагает уничтожение половины Комсомольского парка, и именно той, где стараниями заслуженного учителя республики Феофила Никитича Возницына за сорок лет собран уникальный арборетум, настоящий ботанический сад!

Сарайкин снова сорвался на визг, – но ему быстро и чётко ответил в микрофон Айдаров:

– Про сад мы знаем. Господину Возницыну уже выделен новый участок в районе улицы Мира, куда и будет всё пересажено. Также были опасения насчёт близости вашей церкви Бориса и Глеба, – в связи с этим границы объекта изменены…

– Слушайте, Сарайкин! – не выдержал мэр. Он уже устал стоять, а второго стула рядом со стулом Айдарова никто не сообразил поставить. – Вот вы, того-этого, вечно мутите воду, это не в первый раз! Что ж мы, понимаете, дадим наш храм…

– Да всё вы дадите, лишь бы заплатили! – отмахнулся инженер. Глаза его горели, на щеках проступил лихорадочный румянец. – И уже дали, – давалки честные!.. Я, извините, всю жизнь в строительстве, – и знаю, какие коммуникации будут прокладываться рядом с церковью, насколько они опасны… Но сейчас не это главное. Люди! Ладно, – вы обеспечиваете рабочие места… Но какие? Крупье, официантов, вышибал, уборщиков в кабаках?! Сделаете из людей – холуев, рабов азарта, фарта вашего, трижды проклятого! Убиваете труд, насаждаете привычку к лёгкой наживе. Образование, опыт, трудолюбие, честность, – ничего уже не важно, только везуха… Ворьё сюда понаедет, на лёгкие деньги; жулики, мошенники, валютные проститутки! Сверхслучайность… Воистину, тут будетпирамида, гробница всего человеческого!