Читать книгу: «БИТВА БОГОВ»

КНИГА І

Мы словно пена морская…

Персы, и македоняне, и гордый Рим, охвативший весь мир своими железными когтями … Спроси у истории, куда девалась их необъятная власть? А я тебе скажу, что и до них, за тысячи веков, были великие государства, более сильные, гордые и культурные … Но жизнь, которая сильнее народов и древнее памятников, смела их со своего таинственного пути, не оставив от них ни следа, ни воспоминания.

Александр Куприн

ГЛАВА І

И воззрел Господь Бог на землю, и вот, она растлена: ибо всякая плоть извратила путь свой на земле.

Книга Бытия 6, 12

В саду своего дворца, под цветущими олеандрами, сидел на краю бассейна, свесив ноги в воду, поэт Нара. Теплый ветер, осыпавший воду темно розовыми лепестками, не мог пошевелить его седых волос, напомаженных и тщательно распределенных по лысине. Голый, с толстой ноздреватой спиной и могучей складкой на затылке, Нара внимательно следил за плаванием крошечных розовых парусов. Время от времени, не глядя, протягивал левую руку – и краснокожая рабыня, приседая, подавала стакан с ледяным питьем. Справа юная мулатка (фаворитка, холёный шелковистый зверек), стоя на коленях, держала поднос с кофейником, виноградом и наркотиком.

Два рослых негра стояли, скрестив руки на груди, по сторонам бассейна: в их обязанности входило сыпать лепестки и волновать воду, если утихнет ветер. Части хозяйского белья и костюма были доверены двум белянкам с севера, ждавшим поодаль, сидя на корточках. Прямо же за спиной Hapы красовался, перемигиваясь с рабынями, другой любимец, мальчик лет четырнадцати, порочно-красивый, подкрашенный: ювелирным веером отгонял он от господина мух, а вообще исполнял обязанности домашнего гонца.

Созерцая лепестки, Нара полностью отдавался легкой, рассеянной игре ума. Игра влекла его путаными тропами воспоминаний, расцвечивала дремлющее сознание внезапно вспыхивающими образами. Они гасли, и опять наступало причудливое дремотное блуждание, подобное погружению в сон. Вот уже седьмой день сидел он так над бассейном, поднимаясь только с вечерней прохладой; предыдущие вечера были заполнены диктовкой новой поэмы; нынешний, приближаясь, рождал тревогу, поскольку обещал быть пустым. Толстые прихотливые губы Нары, медленно разжавшись, прошептали лучшее из вчерашних восьмистиший. Стало холодно, словно исполнилась какая-то мера.

Распугивая грёзы, поднималась со дна души ясность, и это было так же больно, как бывает, когда не дают забыться после бессонной ночи. С раздражением отвел он глаза от розовых и золотых бликов.

В полной тишине шелестели облитые солнцем, буйно цветущие кусты, уютно перешёптывались над ним синие кроны пиний, и бронзовые статуи, точно ящерицы, выглядывали из кружевных папоротников.

Неслышно явился на другом краю бассейна стражник в кожаных шортах, с бляхой на голой груди, и доложил, преклонив колено, о прибытии высокородного Индры.

Грузный Нара вскочил с неожиданной лёгкостью, даже не прибегая к помощи рабов. Уже слышались на боковой дорожке быстрые, решительные шаги племянника. Поэт едва успел всунуть ноги в сандалии, набросить пушистое покрывало – пусть его стареющее тело не омрачает взор юноши.

Индра крепко обнял дядюшку, обдав горячим, юношески чистым дыханием и запахом драгоценных благовоний. Нара с наслаждением прижался к нежной щеке, затем слегка отстранив юношу, восхищенно осмотрел с головы до ног. Синеглазый, белозубый Индра, с крупным и горбатым, как положено Избранному, носом, с губами и щеками, крепкими, как яблоко, с плечами, чуть опущенными вперед от смущения их шириной и силой, затянутый в кожаную форму Гвардейской школы, стыдливо переминался на длинных мускулистых ногах.

– Какое счастье – видеть подобных тебе! – нараспев и немного в нос, как большинство интеллектуалов, заговорил Нара. – Скажи, сколько женщин уже перерезало себе вены из-за твоего легкомыслия?

Курсант усмехнулся чуть самодовольно.

– Сегодня ты вообще исключительно кстати. Мне не хватает вдохновения для новой поэмы; нужны какие-то новые, живые, сильные впечатления…

Обхватив Индру за плечи, хозяин повел его тенистыми полянами, где среди темной хвои громоздились замшелые глыбы камня и алели над петлявшим в траве ручьем душистые султаны огромных цветов. Негры отводили перед ними ветки, один из них вовремя лег в ручей, и спина его послужила мостиком. Стайка рабынь, крадучись, шла позади, а балованный мальчишка-гонец носился кругами, сверкая тёмной кожей на солнце, подобно расшалившемуся молодому псу.

– О чем поэма? – спросил курсант, незаметно высвобождаясь из рук Нары.

– Единый! Разве ты спросил бы: «О чем пахнут цветы?» Мифология, героика, прославление невест или куртизанок, – всё это годится разве что для выступлений на стадионе… Тончайшие переливы настроений умирают в объятиях чётко взятой темы, сюжет иссушает поэзию! Нет, я не обвиняю тебя в недостатке утонченности: даже к столь одарённым людям, как ты, она приходит с годами…

Индра недоуменно дернул плечами; хозяин же, зная, как болезненно реагируют юноши на всякое упоминание об их возрасте, поспешил переменить тему:

– Что нового в школе? Доволен ли тобой генерал? Ах, как часто грущу я о своей военной молодости… Ты ведь знаешь, что я был в гвардии Ордена на Тысяче Островов?

– Ещё бы, мне мама сто раз рассказывала… – Спохватившись, что фраза прозвучала не слишком почтительно, Индра добавил: – Это честь для всего нашего рода, дядюшка! А в школе все с ума посходили: скоро выпуск! И – знаешь – кажется, на торжестве будет… – Юноша красноречиво показал глазами вверх. – Генерал не говорит прямо, а темнит, как положено: «Возможно, что школе выпадет божественный жребий…».

– Вы счастливцы. Мне, видимо, так и не доведется услышать Его – на прошлом столетнем празднике я не был, а до следующего не доживу…

Индра не ответил. Курсанта порядком раздражало общество капризного, экзальтированного дядюшки – тем более, что приходилось подчиниться материнскому приказу и проявлять величайшую любезность. Он пошел быстрее, торопясь закончить визит.

Камни, сосны и папоротники отступили, открыв большой, весёлый солнечный луг с белыми шапками полевых лилий в низинах и мраморной ротондой на фоне леса. Лугом, вплотную к опушке рощи, из которой только что вышли дядя с племянником, вилась дорога, выложенная плитами ракушечника. На дороге присела, подобно кузнечику перед прыжком, изящная кремовая электромашина Индры с разнесенными на стебельках хрустальными глазами фар. Рядом ожидал раб. Узкоглазое мёртвое лицо его без шеи было посажено прямо на грудь, точно медный круглый щит. Корявые цепкие руки сдерживали на коротком ремне пляшущего зверя.

Неправдоподобно длинноногий, испещрённый, словно ожогами, ярко-чёрными мазками по жёлто-бархатной шкуре, беззвучно танцевал гепард. Увидев идущих, заворчал и прижал уши; чёрные глаза под выпуклым лбом были непроницаемы, лишены выражения, будто полированные самоцветы.

Нара схватил за локоть курсанта, слабея от восторга. Негры привычно поддержали его с боков.

– Матушка надеется развлечь тебя этим подарком, – небрежно сообщил курсант. – В придачу к нему раб, искусный служитель.

– Молчи, – прошептал Нара. – Неужели всё так просто? О, красота вечных категорий: молодость, жизнь, смерть… Стоит ли иссушать душу в бесплодном поиске, ради формальной новизны?

Выдержав с закрытыми глазами точную актерскую паузу, он совсем другим тоном обратился к Индре:

– Кажется, такие звери выведены специально для охоты и отменно быстроноги?

– Долго бежать не может, но вмиг догоняет мою машину на полном ходу.

Поэт ласково подозвал мальчика-гонца и, взяв за руку, не дал упасть на колени.

– Смотри, Индра: это тоже машина для бега, прекрасная живая машина, которая не уступит твоей, механической!

Апельсиново-рыжий, смуглый мальчик заворожённо раскрыл пухлые губы, любуясь золотой змеей на каске курсанта. Индра – сам атлет и ценитель красоты тела – обвел взглядом знатока не по-детски широкую, литую грудь гонца, его втянутый живот, крепкие ноги.

Мальчик, польщённый вниманием, кокетливо отвернулся. Рукой в перчатке Индра потрепал его за ухом:

– Шея чуть хрупковата, дядюшка, но это будет и бегун, и борец…

– Мальчик, беги по дороге, – весь во власти новой идеи, торопливо заговорил Нара. – Беги так быстро, как можешь… как только выдержишь! И не смей оглядываться.

Гонец горделиво повел подрисованными глазами, набрал воздуху – и вдруг сорвался с места, полетел, дробно топоча босыми пятками.

Не отрывая глаз от бегущего, Нара скупым жестом указал на ошейник зверя. Бровь курсанта презрительно вздёрнулась. Натасканный гепард поплыл длинными низкими прыжками, затем вдруг сжался в комок и поскакал с невообразимой скоростью, точно ураганом несло по дороге куст перекати-поля.

Мальчик нарушил приказ. Мальчик оглянулся, услышав зверя. И не успел даже испугаться.

Когда бесстрастный азиат оттащил гепарда, Нара, присев на корточки возле тела, пощупал перегрызенные шейные позвонки. Лицо его стало нежным, глаза увлажнились. Голосом, дрожащим от умиления, поэт сказал Индре:

– Ты подарил мне поэму!

– Я счастлив, дядюшка! – сказал курсант, считая, что любезностей на сегодня достаточно, коснулся края каски и ушел к машине. Замаранные кровью руки Нары избавили Индру от прощального объятия.

ГЛАВА II

Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу … И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего; ибо слава Божия осветила его…

Откровение святого Иоанна

После целого дня, проведённого на жаркой, грохочущей строительной площадке, Вирайе предстояло еще идти на званый вечер. Больше всего хотелось вымыться горячей цветочной водой и лечь спать – как он любил, не на постели, а на руках четырёх-пяти сильных рабов. Но Эанна обещал познакомить с какой-то сказочной приезжей красавицей, – и Вирайя, сцепив зубы, отправился в парильню. Как говаривал Эанна, это было единственное место, где раб мог безнаказанно намять бока господину. С болью в мышцах, с воспалённой кожей архитектор сиганул в ледяной бассейн. Потом его снова захватил в свои руки массажист и долго теребил, танцевал на спине Вирайи, втирал масла и ароматные спирты. Когда скрупулёзно выбритый и празднично причёсанный, с лакированными ногтями и слегка подкрашенным лицом Вирайя садился в машину, двор был уже освещен по ночному.

Спустившись по бульвару, где горели белые шары под гигантскими абажурами платанов и буков, машина круто свернула на набережную. Вирайя, любитель скорости, велел водителю выйти в крайний ряд. Теперь по левую руку широкой дугой развернулось гранитное набережное шоссе. Нижние этажи ступенчатых дворцов были освещены уличными фонарями, в глубине колоннад сверкали высокие узкие окна, но квадратные вершины рисовались силуэтами на фоне сплошного зарева центра. Справа – ветер трепал взъерошенные перья пальм. За пальмами мерно дышало море. Сквозь могучие вздохи прибоя слышались крики, смех, долетала оборванная музыкальная фраза. К морю выходили подземные галереи из центра – сплошные рестораны, роскошные термы и бордели для всех посвящённых. Там развлекались; веселье выплескивалось на площадки открытых кафе у самого прибоя, на палубы сияющих в ночи плавучих «морских дворцов».

Он миновал участок шоссе, где копошились в лучах прожекторов сотни голых, блестевших от пота рабов и двигались, хищно урча, строительные машины. Это место пришлось объезжать по специально проложенным мосткам. Здесь совсем недавно часть одетого камнем берега сползла в океан, подточенная землетрясением. По счастью, никто из свободных граждан не пострадал. Хуже было три года назад, когда прибрежные районы столицы захлестнул вал цунами…

Наконец, машина нырнула в гулкий туннель, и над головой замелькали овальные матовые плафоны. Эта часть пути была тяжела, Вирайя почти задыхался в густых испарениях мяса и гниющих овощей. Под каменными арками открывались поперечные коридоры с рельсами и рядами ворот, окованных белой жестью. Пришлось постоять перед спущенным шлагбаумом, пропуская грузовой поезд. Стальные, глухо громыхавшие вагоны были покрыты изморозью. В других коридорах составы стояли, гофрированные стенки вагонов были подняты и собраны, как шторы; толпы рабов выгружали ящики, несли над головами туши, катили бочки. Басисто гудели провода, орали надсмотрщики, поддерживая непрерывное оглушительное эхо. Мучная пыль садилась на указательные стрелы и светящиеся надписи, стояла туманом в слепом свете подземелья.

Здесь была изнанка столицы, горизонт централизованного распределения. Отсюда транспортёры разносили продукты по районным складам, куда приходили в известный день и час лица, имевшие благословение получать разрядный паек на семью, – как правило, старшие мужчины, сопровождаемые рабами-носильщиками.

По широкому винтовому пандусу, вокруг кирпичного круглого зернохранилища, машина Вирайи взобралась к верхнему горизонту города. У контрольного поста машину проводили взглядами часовые в голубых касках – Стража Внешнего Круга, к которому относился и сам Вирайя, адепт-строитель малого посвящения. Многоэтажный муравейник распределителя был накрыт круглой зелёной горой, уступами спадавшей к заливу; каждая терраса блестела кольцом канала. Радиальные проспекты многолучевой звездой расходились от вершины, увенчанной радужным ореолом Висячих Садов, столичного центра развлечений.

Машина неслась сквозь массу цветов, лиан и листьев, уютно подсвеченную огнями скрытых вилл. Вдруг по обочинам взмётывались, как волны, мраморные стены, – это проспект, опускаясь, прорубал край очередной кольцевой террасы.

Свернули на круговую дорогу. Рядом по каналу призраками двигались прогулочные лодки. Из глубины парка, покрывавшего гору, выплыл и развернулся празднично освещённый дом Эанны.

Вирайя порадовался обилию машин перед колоннадой входа – он любил являться после всех, в разгаре застолья, когда никого уже не надо ожидать.

Ужинали в главной комнате, под звёздным небом – потолок был снят. Гости привольно разлеглись на квадратном острове, в обрамлении замкнутого канала. Остров был уставлен низкими лакированными столиками с изящной посудой. Прозрачная вода, усыпанная лепестками, отражала тонкую аркаду, заменявшую стены. В глубине арок теплился красноватый полусвет: взгляд с трудом различал там белизну огромного букета, смутный блеск статуи… Все звуки сглаживались, сливаясь в единое приветливое журчание: струнная музыка и перезвон ложек, рокот разговора, смех и плеск воды, льющейся в канал.

Прислуживали похожие друг на друга белокурые северянки с исключительно нежной кожей, в высоких сандалиях и парчовых набедренных поясках, – хозяин умел подбирать рабов, пользуясь своим высоким рангом в системе распределения.

Вечера у Эанны, адепта-врачевателя среднего посвящения Внешнего Круга, намного уступали по роскоши и разгулу пиршествам в модных салонах куртизанок или художников; здесь не сходились любители кровавых развлечений. Сиживала небольшая постоянная группа друзей, мужчин и женщин, ценивших красоту и задушевность.

Сам Эанна, полный, лысеющий, смуглый, с выпуклыми тёмно-карими глазами под тяжёлым карнизом лба и бровей, громко сказал: «O!» – и поднял руку, не вставая.

Многие повторили его жест, зашумели, заулыбались, поворачиваясь к вошедшему. Две рабыни помогли Вирайе опуститься на подушки между хозяином и незнакомой женщиной – вероятно, той самой, приезжей. Врач не обманул: её внешность была, словно удар. Почти лишенное косметики, бледное впалое лицо с прозрачно-зелёными глазами до висков светилось, как фарфор, в раме вычурно уложенных, крупно вьющихся бронзовых волос. Сильное, царственно-рослое тело излучало странный неявный жар: женщина была слишком изысканной, чтобы опалять откровенно. Короткая узорная безрукавка со значком предварительного посвящения почти полностью оголяла грудь и живот, широкие белые брюки из плиссированной ткани раскинулись по ковру, как два лебединых крыла.

Одним уголком рта усмехнувшись восхищенному архитектору, она лениво положила руку на плечо Вирайи и коснулась его рта губами, пахнущими свежим сеном – сенной аромат входил в моду в Висячих Садах. Это было приветствие, не больше, – но двадцативосьмилетний адепт почувствовал, что волнуется непривычно и непозволительно. Эанна очень кстати вмешался, припечатав его руку своей тяжёлой мокрой ладонью:

– Вирайя истинный знаток – смотри, как много заметил он в одном твоем поцелуе, Аштор!

– Посвящённый Вирайя заметил мою любовь, – вяло уронила Аштор, опуская серебряные ресницы. – Если он знаток не только в теории, я рада буду увидеть его после ужина, – при согласии посвящённого Вирайи, конечно.

– Завидно! – крикнул один из гостей, жёлчный черноволосый скульптор Хассур. – При согласии, а? Каково лицемерие! Будто ты не видишь, что он цветёт, как мальчишка, ждущий лишения невинности!

– Вирайя сам талантлив и отлично чует чужой талант, – трезво объяснил Эанна.

– Не слушай их, мой бог, – все так же бесстрастно и вяло, по-модному проглатывая окончания слов, сказала Аштор. – Ты не талантлив, а гениален, и я люблю тебя давно. Я училась в Авалоне, в Академии Любви, выстроенной твоими руками. Твои колонны и зимние сады научили меня большему, чем все старые гетеры и отставные гимнасты. Когда живешь в таком доме, хочется быть совершенством. – Её холодные хризолитовые глаза истерически сузились – очевидно, она никогда в жизни не знала отказа своим желаниям. – Ты бог. Ты создал меня. Сегодня я принесу себя на твой алтарь.

– Может случиться наоборот, – еле вымолвил Вирайя, польщённый в тысячу раз больше, чем похвалами всей коллегии архитекторов. Ему вдруг нестерпимо захотелось рассказать этой женщине о заветном – о проекте чудо-города в старом альбоме…

– Ты ешь пока, бог, – рассудительно посоветовал Эанна, – а то потом Аштор останется недовольна тобой. Вот, между прочим, фазанье мясо, перемешанное с ветчиной под белым винным соусом. За рецептом ко мне приезжал повар иерофанта, наместника столицы…

Строго говоря, Вирайя был изрядно голоден, поскольку специально не пообедал дома, зная кулинарные склонности Эанны, – а потому смущённо улыбнулся гетере и приступил к еде. Врач сам налил ему любимого архитектором красного вина.

Жирный, одетый с безвкусной роскошью старик Ицлан – надзиратель пригородной зоны виноградников, адепт среднего посвящения, – прохрипел, оборачиваясь к Аштор, с бокалом в огромной, как подушка, лапе:

– К сожалению, дома, выстроенные посвящённым Вирайей, не на всех влияют положительно… Уж как хорош летний дворец моего соседа, Нары, а вот…

Судя по скорбной мимике старца, по тяжеловесному покачиванию головы, событие было печальным. Гости, ничего не спрашивая, разом бросили беспечную болтовню и возмущённо забормотали, дивясь неслыханному злодейству. Чуткий Вирайя разом уловил в этом возмущении нечто показное – точно каждый боялся, что остальные заподозрят его в недостаточном рвении. Только Эанна молчал, набычив голову с тугими кудряшками вокруг лысины. Тогда архитектор стал оправдываться, устыдившись своей неосведомлённости:

– Я живу затворником, посвящённые; я, как вы, может быть, знаете, занят сейчас дворцом Коллегий Внешнего Круга (не утерпел – покосился, как реагирует Аштор)… так устаю, что даже сводку новостей не всегда читаю.

– Это не похвально! – ответил надзиратель виноградников. – Впрочем, вина твоя невелика, поскольку сообщение появилось только в нынешней сводке… Одним словом, мой сосед Нара был вчера убит собственной рабыней. Убит в летнем дворце… твоей постройки, посвящённый Вирайя!

Снова общий гневный ропот. Только Эанна сказал, преспокойно отправляя в рот кусок мяса, который он до сих пор тщательно поливал несколькими соусами:

– Ты так говоришь, Ицлан, как будто Вирайя соучастник. Видишь, он даже побледнел…

– Да ну тебя, – отмахнулся Вирайя. – Действительно, страшное дело; может, сто лет такого не было…

– Страшное, – серьёзно ответил Эанна. – А какова причина убийства, интересуешься?

– Интересуюсь, – не подумав, сказал Вирайя. Тут же старый Ицлан воздел глаза к потолку, отвернулся и плюнул.

– Да, причина! – твёрдо повторил Эанна. – Хотя ты, Ицлан, считаешь кощунством говорить о чём-либо, кроме самого факта убийства, я все-таки скажу тебе и всем вам, друзья мои: достойный Нара затравил сына этой рабыни гепардом!

– Ну и что? – спросил Ицлан. – Значит, виноват был!

– Да не был он ни в чем виноват! Для развлечения своего затравил… – Врач отёр пот со лба, нехорошо усмехнулся. – Нет, чтобы радоваться, что её отпрыск повеселил хозяина, – взяла и раскроила ему череп какой-то статуэткой!..

– Напрасно ты смеёшься, – угрюмо упорствовал Ицлан. – Некстати!

– Отчего же, смеяться всегда кстати…

– Эанна! – крикнул надзиратель, багровея и приподымаясь на локте. Врач тоже приподнялся и заорал так, что рабыни испуганно замерли – кто с подносом, кто с кувшином:

– Я не смеюсь только над правом матери мстить за сына! Мстить подлецу и садисту, Ицлан!

Вирайя, хорошо знавший врача, почувствовал, что разгорается один из тех скандально-острых споров, которые так пугают и манят в доме Эанны. Какая жалость, что у Вирайи нет ещё таких твёрдых убеждений, как у Эанны или его умных друзей-противников!..

– Назови меня недостойным имени Избранного (ты уже не раз это делал), но я считаю, что, поскольку раб может испытывать те же чувства, что и мы с тобой, надо уважать в нем человека!

Вот это опаснее всего. Эанна не признает авторитетов, глумится над общепризнанными взглядами… Сколько раз давал себе слово Вирайя не бывать здесь – и снова ехал в салон, навстречу греховной сладости вольных споров.

Насколько было известно Вирайе, «вольнодумию» врача положила начало некая юношеская любовь к столь же юной рабыне… а может быть, просто первая влюблённость, но столь необычайно светлая, такая, о которой до конца дней сладко щемит сердце. И что-то ужасное случилось с этой девчонкой… что-то, в чем вынужден принять участие сам Эанна. Он так и не женился, хотя был лаком до женщин. Потом, как говорил сам Эанна, идею человеческого равенства укрепила в нем работа медика. «Внутри-то у всех одинаково… что у последнего раба, что у иерофанта… особенно после смерти. Все болеют, все жалуются; все, если больно, на тебя по-собачьи смотрят: помоги! Какие уж там посвящения…»

…– Конечно, «коротконосые» лишены нашей утончённости, но зато чувства у них ярче и сильнее.

Ицлан побагровел так, что стало страшно за него, и не смог сказать больше ни слова. Вмешалась маленькая, подвижная женщина с обезьяньим личиком под сиреневой чёлкой – жена инспектора колониальных распределителей, ныне пребывавшего у Ледяного Пояса:

– Не знаю, сильнее ли у них чувства, – но за своего сына, спаси его Единый, я бы любому перегрызла горло! Но ты, Эанна, должен быть последовательным. Если уж рабы – такие же люди, как мы, то почему не отпустишь на волю своих?

– Я думал об этом, Танит. Это наивно. Во-первых, никто не включит их в систему распределения. Если не моими, то чьими-нибудь рабами они станут. Во-вторых… они все-таки не совсем такие, как мы. Слишком велика дистанция.

Подозвав жестом одну из северянок, Эанна заставил её сесть рядом и обнял за плечи. Ловкая, прекрасно сложённая, эта крепкая курносая девчонка не слишком проигрывала даже в обществе красавицы Аштор. Пушистые ресницы были в страхе опущены, но из-под них то и дело стреляла чистейшая голубизна.

– Вот, – сказал врач. – Смотрите, какое чудо! Она родилась там, где никто и не слышал о нашей стране. Зато каждый ребенок из её племени знает, что несколько раз в год прилетает громадный дракон и уносит самых здоровых парней и девушек. Она перепугана раз и навсегда. Я долго отучал её дрожать перед любым механизмом. Будь я проклят, – она удирала от водослива в отхожем месте! Если я её отпущу, она заблудится на Парковой горе. Раб не может покинуть пределы Meтpополии – но даже если я уговорю пилота «дракона» отвезти её домой, она не сумеет показать, куда надо лететь. А здесь ей совсем не плохо. Во всяком случае, как бы я ни напился, я не заставлю её драться на ножах с другой такой же девчонкой… и не буду ломать ей пальцы щипцами для орехов, как любят в Висячих Садах!

– Кто говорит о крайностях? – немного успокоившись, запыхтел Ицлан. – Пусть я не считаю раба человеком, но наслаждаться его муками я тоже не стану. Я даже животных никогда не мучил… Не думай, что я оправдываю покойника Нару. Но согласись, что раб должен знать свое место, иначе завтра он подымет руку на Избранного по меньшему поводу, а послезавтра – из-за плохого настроения…

– Ты прав, – грустно сказал Эанна. – Такая уж система. И эту рабыню надо казнить… надо, ничего не поделаешь. Но я бы установил какую-нибудь ответственность и, для Избранных… хотя бы за чрезмерную жестокость! Караем же мы отца или мать, искалечивших свое дитя. А рабы – наши дети.

Он убрал руку с плеча скорчившейся девушки, и она неслышно ускользнула.

– Но почему же это так? – заговорил Хассур, блистая впалыми глазами и назидательно подняв костлявый палец. – Почему «коротконосые», существуя на свете столько же, сколько Избранные, не создали своей культуры, городов, машин? Разве это не говорит о врождённой неполноценности «коротконосых»? О том, что сам Единый установил неравенство рас, а значит, и рабство?

Из-под башенного лба Эанны словно выстрелы сверкнули; он окончательно сорвался и налетел на Хассура:

– У тебя достаточно высокое посвящение – читай хроники! Мы сами, сами делаем их неполноценными. Держим весь мир в невежестве и нищете – пусть плодится дешёвая рабочая сила! Ни одна машина не может быть вывезена за пределы Островов Избранных – кроме вооружения постов! Ни один раб, побывавший здесь! Священная необходимость? Нет! Страх обзавестись соперниками, вот что это!

Вирайя понял, что Эанна потерял контроль над собой и теперь наговорит такого, что не годилось бы слушать людям низших посвящений – например, Аштор. А ей хоть бы что – глаза горят вниманием и любопытством…

– Читай хроники, говорю тебе! – бушевал врач. – Знаешь, как возникали города и царства на великих реках, на Внутреннем Море, в Восточном океане? Воинственные, наивные, смелые… Где они теперь, а? Потомки уцелевших до сих пор бредят божьим гневом. Слыхал про Сестру Смерти? А они её видели…

– Эанна, – предостерегающе шепнул Вирайя, погладив его плечо.

– Всё это логично, – увернулся Хассур, – но ты, кажется, сомневаешься в справедливости воли Единого? Согласно ли это с учением Ордена?

И наступила тишина, нарушаемая только плеском воды. Эанна, кажется, сам испугался своих резких слов, их неожиданно грозного звучания.

– Об этом ты поспоришь со священниками, – хрипло ответил врач, наливая себе объёмный кубок вина. И тут Аштор гениально разрядила напряжение, грациозно подобрав ноги и протянув руку в ожидании опоры. Вирайя вскочил пунцовый, со слезами на глазах и неистово бьющимся сердцем. Все высокие материи разом вынесло из сознания. Аштор балетным движением перемахнула канал, подала руку архитектору и таким взглядом обвела гостей, словно вполне отчетливо сказала: «Советую всем заняться тем же…».

Танит с сиреневыми волосами, поймав беззвучный сигнал, засмеялась и крикнула:

– Вот кто мудрее всех нас! Браво, Аштор, – мы просто болтуны! Эанна, нет ли среди твоих полноценных рабов… красивого молодого мулата?

– Поищем, – улыбнулся, принимая игру, хозяин дома. – Ты сама проверишь его полноценность!

Ицлан добродушно похохатывал; только Хассур мрачно блестел глазами, отрывая виноградинки от грозди на блюде и бросая их обратно.

…Он догнал Аштор в самой глубине аркады, где лишь две-три свечи роняли тусклый свет на расстеленную шкуру мамонта.

Гетера стояла перед зеркалом, сбросив безрукавку и разглядывая свои круглые молочно-белые груди. Заслышав шаги Вирайи, не обернулась, только сказала:

– Надо бы загореть… Я слишком много сплю днём.

И медленно расстегнула широкий ремень, шитый золотом и бисером.

Вирайя сел на шкуру, испытывая чувство неловкости: эта победа казалась ему непропорционально большой, не соответствовавшей его усилиям… усилиям, которых не было вовсе.

Высоко подымая точёные ноги, она высвободила их из упавших брюк. Затем прилегла рядом, не прижимаясь, давая себя осмотреть. Ногтями поиграла с нагрудным знаком Вирайи:

– О чем ты думаешь? Ты какой-то грустный.

– Ты могла бы мучить раба? – спросил он; от её ответа, как ни странно, что-то зависело в предстоящем любовном сближении. Аштор спокойно ответила:

– Не бойся, не могла бы. Я никого не могу мучить, даже если меня об этом просят.

– Просят?

– Да, есть и такие.

Она придвинулась ближе, подтянула колено к животу и обхватила его руками.

– Может быть, ты недоволен, что я увела тебя из зала?

– Что ты!..

– Не знаю. Есть мужчины, которые любят всё делать на виду у гостей.

– Они неполноценные, – сказал Вирайя, и оба рассмеялись, припомнив сегодняшние разговоры.

Странно, – ему не хотелось бурных ласк. Эта женщина, такая царственно-прекрасная, вдруг показалась Вирайе нуждающейся в жалости и защите. Он нежно привлек её голову к себе на грудь. Она охотно пристроилась, вздохнула. Сказала:

– Вот ты какой, бог…

Он поднял голову, почуяв чье-то присутствие.

Под аркой, на берегу канала стоял и молча, внимательно смотрел на них человек, обтянутый чёрной кожей, с золотым крылатым диском на груди, в зеркальном шлеме. В левой руке у него был красно-белый полосатый жезл, на поясе висели плоский динамик с микрофоном и пистолетная кобура. Вестник Внутреннего Круга в полном облачении, торжественно-окаменелый.

Аштор, вскрикнув, отползла в угол и стала натягивать на себя край шкуры – только глаза блестели, как у загнанной кошки. Вирайя встал на ватных ногах, выпрямился.

– Именем священного Диска! Вирайя, сын Йимы, адепт малого посвящения Внешнего Круга?

– Я.

– Слава Единому, жизнь дающему, вечному.

– Слава Никем не рождённому, – ответили губы Вирайи.

– Посвящённый, следуй за мной.

Гости лежали, уткнувшись лицом в ковер. Валялись надкушенные фрукты, перевернутая посуда. Архитектор, проходя, подумал, как забавно торчит кверху зад Эанны, обтянутый домашним халатом.

ГЛАВА III

Прекрасно умереть – позорно рабствовать.

Публилий Сир

Тяжёлый, хмурый затылок. Затылок-груша, воспалённый, розовый, словно опухоль. Затылок, выразительный, как лицо – глубокая поперечная складка напоминает неумолимо сжатый рот.

Затылок выплывал из темноты, как мёртвое багровое солнце. И опять рука Сати хватала бронзового дельфина, и каждый палец чувствовал его объём и выпуклость. И край массивной подставки, словно в пирог с твёрдой коркой, проваливался в лысину.

Не было больше страха. А может быть, его вовсе не было? Убив, она стала сама, как мёртвая. Собрала в сумку свои нехитрые пожитки, надела обувь покрепче, закуталась в покрывало и ушла. Ни о чем не думая, никого не замечая, добралась по дороге до столицы. На КП её окликнули «голубые». Наверное, она производила впечатление помешанной – смеялась им в ответ, махала рукой. Пропустили с прибаутками, один даже сделал вид, что собирается залезть под юбку. Она побежала, солдаты хохотали.

Села отдохнуть в подвале пустого портового склада – и поняла, что дальше идти не сможет. Затылок приближался с неумолимостью поршня, седой и розовый, рождая нестерпимую тошноту. Она била его, проламывала корку пирога… зная, что сейчас опять появится багровый огонёк, вырастет, налетит, и все повторится сначала.

Ее трясла и корчила долгожданная рвота, когда со ступеней уставился слепой луч. Сати ползком попыталась выбраться из круга света, как из ловушки, но луч преследовал ее, пока не загнал в затхлый мокрый угол. Пожилой широколицый офицер в голубой каске присел на корточки рядом с ней и стал сипло, добродушно уговаривать.

– Ну, хватит, хватит… Это я понимаю, конечно, – шутка ли, убить Избранного! Хватит, кому говорю, Сати!..

Она немигающими глазами уставилась в лукавое морщинистое лицо со струйками пота из-под каски.

– Зверёк, ну, право слово, кролик! – умилялся офицер, обращаясь к напарнику, тому, что держал фонарь. – Просто не верится, что такая вот могла… Давай-ка посмотрим спинку, единственно для очистки совести.

Тренированный напарник мигом откинул покрывало, расстегнул пряжку на плече Сати, оголил и вплотную осветил татуировку. Офицер развел руками, вставая:

– Все правильно, голубушка. Владелец – Нара, сын Бхимы; дата и личный номер. Сами пойдем, красавица, или помочь?

Сати послушно встала.

Замыкая шествие, молодой долговязый напарник шумно поражался, хлопая себя по бедрам. Форма на нем сидела нелепо. Офицер посмеивался:

– Первый случай за двадцать лет, так что сделай дырочку в нагруднике, да края обмечи, чтобы не растрепались…

– Награждать не за что, – ворчал юнец, – велика доблесть воробья поймать, совестно!

Ничто не тревожило оцепенелого сознания Сати. Безропотно влезла в закрытую голубую машину, пропахшую табаком и блевотиной. Её стиснули с двух сторон плечами. С переднего сидения, отделённого решеткой, обернулся водитель и еще один стражник: смотрели, как на невиданного зверя.

Человеческое присутствие избавило Сати от налетающего затылка – осознав это, она благодарно прижалась к шершавому, с холодной металлической нашивкой плечу стражника. Кто-то захихикал, другой сказал: «Больная, что ли»? Блаженно улыбаясь, любовалась она озаренной прожекторами жизнью порта. Что-то чуждое людям, подобное жизни грозовых туч, виделось ей и в растопыренных, как пауки, кранах на пирсе, и в величавом движении огней внутреннего рейда. Над скопищем мелких судов полыхала трескучая звезда дуговой сварки: два раба, стоя в дощатой люльке, латали корму сухогруза.

Яркий, весенний свет звезды поманил Сати, и она машинально потянула пальцы к стеклу. Молодой стражник, словно кот подвешенную бумажку, легко поймал её руку и скрутил кисть. Она забилась от боли, визжа и дёргая свободной рукой. Давешний розовый, седой поршень налетел и ударил, взорвался.

– Легче, всё-таки, мясник! – проворчал офицер, укладывая безжизненную голову Сати на спинку сидения. – Куда она от тебя денется?

– А, ладно, всё равно ей крышка, – беспечно ответил напарник, сжимая и разжимая кулак в перчатке.

…Она схватила бронзового дельфина и взмахнула им над желтой фарфоровой лысиной, но хозяин успел обернуться. Густо напудренное, ноздреватое, как гриб-трутовик, лицо Нары оскалилось мелкими гнилыми зубами и вдруг – укусило Сати выше локтя…

Рванувшись, она разлепила веки. Шприц был уже отнят, уколотое место протирал ваткой бритоголовый мужчина в стёганом жилете на голое тело. У него были медлительные слоновьи движения и глаза, словно подёрнутые паутиной.

Сати ещё не разбирала отдельных предметов в комнате: позолота, хрусталь и зеркала окутывали её блестящим туманом. Постепенно внимание сосредоточилось на человеке, сидевшем за столом напротив. Это был офицер Стражи Внешнего Круга, видимо, в очень высоких чинах, с раззолоченной грудью и бриллиантовым знаком посвящения на шейной цепи. Перед ним в свете настольной лампы лежало содержимое её сумки. Но офицер смотрел не на вещи и не на рабыню, а всё время вбок, на того, кто сидел в стороне от стола.

Человек, которого пожирал глазами высокопоставленный стражник, производил уютное и несколько забавное впечатление. Полный, русый, краснощекий бородач, он по-мальчишески обхватил ногами спинку стула и положил подбородок на сцеплённые пальцы рук. Увидев, что женщина пришла в себя, обрадованно поднял брови:

– О! Вот мы и очнулись! – пальцы его двигались в такт словам, постукивали по спинке стула. – Дайте-ка ей выпить для бодрости…

Офицер стражи почтительно усмехнулся. Бритоголовый подал на подносе стакан с мутно-коричневатой жидкостью.

– Не бойся, не отрава, выпей до дна!

Горьковатый, пахнущий весенними почками напиток оказался волшебным. Оцепенение, подавленность, остатки тошноты исчезли мгновенно; даже посиневшая рука как-то сразу сделалась гибкой и почти перестала болеть. Сати приободрилась. Если бы хотели убить, то убили бы сразу – по крайней мере, не старались бы привести в чувство. А может быть, хотят устроить публичную казнь? Но важный бородатый господин смотрит так участливо, весело. Какая у него странная, удивительная одежда! Черная рубашка, переливчатая, словно галочьи перья, с широким блестящим поясом; на цепи из квадратных звеньев – золотой крылатый диск. Похоже на облачение храмового священника и вместе с тем – на военную форму.

– Совсем девочка… Неужели у тебя был такой взрослый сын?

Сочувствует! Слёзы навернулись на глаза, впервые за два безумных дня. Забери меня отсюда, ну что тебе стоит, ведь ты сильнее всех этих страшных людей в голубой коже, я вижу, что сильнее!

Он встал и легонько взъерошил её огненно-рыжую голову. А когда заплаканное лицо робко поднялось к нему – сказал стражнику:

– Нет, какая чувствительность, генерал! Она мне определённо пригодится.

– Дело твоё, Священный, – ответил тот, кого назвали генералом.

– Что ты умеешь делать, Сати? Сиди, сиди…

– Шить рубашки, господин, вышивать, готовить пищу, печь пироги, – радостно заторопилась она, решив, что бородатый хочет взять её в дом.

– И это всё?

(Ему мало? Спаси меня Единый, – не возьмёт!)

– Я не знаю, господин… Вообще, я сильная, могу работать в саду, как мужчина. Обучена любви лучше, чем молоденькие!

Он презрительно фыркнул:

– Нет, Сати, меня интересует другое. Умеешь ли ты делать что-нибудь особенное… то, чего никто не может?

Она только всхлипнула – и опустила глаза.

– А это – твоя работа? – нетерпеливо спросил он, резким жестом поднося на ладони филигранную серебряную серёжку с круглым глазком бирюзы.

– Моя, господин. Мне давали монеты, я их расплавляла и делала. Для жены управляющего, для дочери старшего надсмотрщика. Браслетики тоже делала, и колечки сетчатые, как носят в городе.

– Браслетики, – передразнил, расплываясь в улыбке, бородач. – Ах, ты, птица рыжая! – И бросил сережку на стол, к другим вещам Сати. – Собирай свое гнездо, поехали.

– Священный доволен? – хмуро спросил генерал, вставая. У него были красивые седые волосы и смолисто-чёрные брови. На Сати он так ни разу и не посмотрел.

– Ага! – закивал бородач. – Это славно, что я к тебе зашёл, а? – Он ткнул пальцем генерала в живот. – Ну, не стоит на меня обижаться. Отправить ко мне – всё равно, что… В конце концов, формальности нетрудно соблюсти. Если вам так уж нужна жертва, мало ли рыжих! Устройте публичный спектакль и успокойтесь.

А Сати складывала свои вещи в сумку и недоумевала: почему пустая забава, умение плести побрякушки из серебряной нити показалась господину важнее всех прочих ее способностей?

…На следующий вечер стадион Висячих Садов был полон. Возле Стены Очищения сбилось не менее пятисот рабов – вся дворня убитого Нары: краснокожие, чёрные, жёлтые голые люди, облитые, как глазурью, обильным потом. Банщики, повара, садовники, горничные, механики бассейна, негры-носильщики, мальчишки-спинтрии. Все.

По обычаю, зрителям предоставлялась возможность убивать самостоятельно, как им было угодно. Одни стреляли или швыряли камни в толпу под Стеной, другие выволакивали отдельного раба или рабыню, гоняли по полю, тешились. Танит, жена инспектора распределителей, избрала старика – ночного сторожа и долго кромсала его маникюрными ножницами. Когда перебили всех рабов, радиорупоры объявили главный номер программы: стражники Внешнего Круга облили нефтью и подожгли посреди поля рыжеволосую женщину, убийцу своего хозяина.

ГЛАВА ІV

Жрецы были средоточием, душой всей общественной жизни, они установили непреложные законы для временной и вечной жизни народа.

Георг Шустер

Вирайя выжал полную скорость, следуя за красными огнями передней машины; в затылок ему упирались лучи замыкающей. Машины Внутреннего Круга, приземистые, желтоглазые и бесшумные, походили на бегущих чёрных котов. Перед въездом на Храмовый Мост разошлись половины бронированных ворот, салютовали часовые в зеркальных касках. Глубоко внизу лежал край залива, отороченный грязной пеной. На дальнем конце моста громоздился Храм. Он вырастал в небе ступенчатой горой, скупо отмеченный несколькими огнями.

Большинство горожан, удостоенные лишь предварительного посвящения, необходимого для получения рабов и пайка в распределителе, вообще не могло появляться на этом мосту. Вирайя, адепт малого посвящения и член Коллегии архитекторов, проходил мост не чаще двух-трех раз в году за наставлениями главы Коллегии. Храм управлял столицей. В нем пребывал невидимый для глаз смертных иерофант, наместник великого города.

Ребёнком Вирайе посчастливилось попасть на Столетний праздник – когда столицу посетил Тот, Кого мог видеть только иерофант. Запомнились глубокие, как канавы, каннелюры на чудовищных стволах колонн; насыщенный благовониями дымный полумрак, спёртое дыхание толпы, зеленоватые блики гигантского диска на алтаре. Затем вспышка ослепительного света; отец, падающий на колени вместе с тысячами людей, отцовская рука, прикрывающая глаза Вирайи. Наконец, когда сердце готово разорваться, – первые, многократно усиленные слова божества…

Передняя машина заиграла хвостовыми огнями, приказывая тормозить. Надвинулись, как утесы, два пилона, словно гранитный портал раскрыл руки для объятий. Вирайя остановил машину, вылез, запер дверцу. Придется ли отпереть? Влажный океанский ветер вливался в устье каменных громад. Вестники хлопнули дверцами машин, встали по обе стороны, рослые, как деревья.

Подобно двери на хорошо смазанных петлях, повернулся в основании пилона блок размером с вагон. Архитектору отчаянно захотелось оглянуться на сверкающую набережную, до отказа заполнить лёгкие свежим солёным воздухом. Не посмел. Шагнул в темноту и пошёл, вытянув перед собой руки. Чуть вздрогнул пол под ногами, когда вернулся на место гранитный блок. Вздрогнув ещё сильнее, пол поехал в сторону.

Цветные пятна множились, дробились, плясали в глазах Вирайи: мозг не терпел полной темноты. Пол, с лязгом наткнувшись на что-то, нажал снизу так резко, что ноги согнулись в коленях, и помчался вверх. Долго ли поднимался Вирайя? Он не смог бы сказать. Но сознание уже отказывалось работать, а язык – молиться.

Раскрылось внезапно звёздное небо, и под свежим, ветреным его куполом предстала, словно паря среди светил, квадратная шахматная площадь, – красные и белые плиты, – окаймленная цепью алых огней. Пол-подъёмник стал одной из красных плит. Жезл вестника легонько толкнул Вирайю в спину, посылая вперед.

Площадь, венчавшая Храм, служила подножием «чёрной стреле», летательной машине, с телом поджарым и хищным, как у молодой акулы, с золотыми дисками на треугольных плавниках. Архитектора посадили в кабину, и Вестник за штурвалом, не оглядываясь, опустил стеклянный колпак.

Так вот оно что! Значит, его ждут не в столичном Храме?

Значит… Вирайя пустил в ход все остатки своей силы, чтобы не потерять сознание от нового, ужасного открытия.

Проснувшись, машина забормотала что-то угрожающее человеку, разбудившему её. Глухой рокот превратился в громовое рычание. Но человек не отставал, и «стрела», закатившись трескучим свистом, стала всё сильнее дрожать всеми сочленениями.

В неприметный, почти равный смерти миг шахматная площадь провалилась в темноту, грудь стиснул жёсткий обруч, и сверла вонзились в уши.

Выпуклым полированным щитом величаво наклонился океан, заваленный ватой туч у верхнего края, окаймленный белым огнём столицы – у нижнего. Ночь была светлой и холодной.

На севере, там, где тучи, лежал Чёрный Остров.

Рабы посвящения не имели, для них не работал распределитель.

Посвящённые Внешнего Круга, вплоть до адептов высшего посвящения (каковыми были главы профессиональных коллегий), пожизненно пользовались строго определёнными, отвечавшими их рангам яствами и домами, предметами роскоши и транспортными машинами. Внешний Круг, насчитывавший миллионы адептов, подчинялся немноголюдному Внутреннему, или Чёрному Ордену: Орден творил суд и расправу, владел энергией, флотом и ключами от распределителей. Это были адепты, знавшие все тайны Избранных.

Внутренний Круг подчинялся Чёрному Острову. Никто не знает ни единого человека, побывавшего на Острове, и никто не смеет даже в мыслях перенестись туда, потому что Внутренний Круг может прочесть мысль и покарать за нее.

Остров вершит судьбу Земли и всей Вселенной. Там – Ложа Бессмертных и обиталище земной ипостаси Единого, Диска, Никем не рождённого. Там изготовляются машины, мирные и военные, ткущие полотно и пашущие землю. Оттуда взлетают «чёрные стрелы», бороздящие небо над всем миром, и выходят чёрные, украшенные крылатым диском, корабли. Кроме обитателей Острова, никто не смеет под страхом смерти построить машину или электростанцию.

Преступно даже самое лёгкое сомнение в целесообразности воли Круга. Поэтому Вирайю мучил теперь только один вопрос: окажется ли он достойным неслыханной чести, сможет ли всеми своими силами, самой жизнью стать полезным священному Ордену?

Его душа была выстроена, как у любого избранного. Страшным грехом, за которым неизбежно последует кара, казалась теперь вольная болтовня у Эанны; сам же врач виделся проклятым и обречённым, живущим на свете лишь по великому милосердию Круга.

Может быть, Священные ждут, чтобы грешник созрел и упал сам, как плод?..

Вися между небом и океаном, копался полуоглохший Вирайя в своей памяти, выуживая самые затаённые сомнения и поступки; каялся, готовил душу к неведомому подвигу. Словно ядовитого гада, топтал щемящую сладость Аштор….

Вдруг свёрла в ушах заработали злее прежнего. Затрепетав, машина разразилась надрывным сухим кашлем и рухнула вниз. Сердце застучало где-то в горле, кровь толчком затопила глаза.

Архитектор чуть было не вцепился в кожаные плечи летчика, но тут же перепугался еще больше, подумав, что, может быть, спасовал перед первым и легчайшим испытанием Круга. Выровнявшись, машина не переставала дрожать и скоро сорвалась ещё глубже, словно скакала по чудовищным ступеням.

Громадой белых разбухших башен, зыбью грязных сугробов и провалов навалилось облачное поле. Охватило, растекалось мокрым волокнистым туманом – и опрокинутые башни повисли над головой.

Внизу прибой, словно стая свирепых белогривых львов, врывался в теснины скал.

На миг открылся Вирайе огненный чертёж острова с двойным пунктиром улиц, тускло-багровыми полыхающими пятнами, стеклянным отблеском крыш. Ударил, ослепляя, прожектор, за ним другой. Лучи двинулись, намертво держа машину в перекрестии. Лётчик что-то кричал, долетали отрывочные слова:

– Высота восемь… даю левый… скорость ветра?.. приём…

…Раздетый донага, с металлическими браслетами на руках и ногах, висел на стальной стене Вирайя. Ни окон, ни дверей, ни предметов не было в зеркально блестящей камере, только масса бесконечно уменьшающихся отражений распятого.

Язык его опух, глотка стала сухой и жёсткой, словно кора, но он не чувствовал жажды. Изнуренное тело давно обвисло на магнитных браслетах, твердые края врезались в руки – он не ощущал ни усталости, ни боли.

В одеревенелом «Я» Вирайи бодрствовал один участок сознания: он ловил беспощадные, острые вопросы, врывавшиеся извне, но обманчиво подобные собственным мыслям.

«Отвечай правду, только правду!»

Невообразимая боль, подобная ожогу, распарывает изнутри все тело, выгибает его дугой.

«Вот так ты будешь наказан за каждую ложь. Как ты представляешь себе Единого?»

– Его нельзя представить… Это разумное, творящее начало Вселенной, оно разлито во всём.

«А Священный Диск, а человеческая ипостась? Они что, вторичны по отношению к творческому началу?»

– Нет, не вторичны… Они воплощают различные свойства Единого. Диск – Солнце, источник всей живой жизни, а человеческое лицо воплощает организацию, власть разума над материей…

«Троякая ересь! Ты отрицаешь, что каждая из ипостасей несёт все, без исключения свойства Единого. Ты наделяешь человеческое начало организационной, то есть служебной ролью по отношению к творящему. Наконец, ты считаешь, что творения Единого нуждаются в организации!..»

Еще вопросы, ловушки, софизмы. Чужой саркастический смешок, жутко звучащий на фоне собственных мыслей. Отвлеченные, каверзные темы, глухие джунгли теологии, поединок с гениальным мастером провокационного допроса. Иногда вмешивается другой голос, подсказывает ответы. Нельзя повторять подсказки, за это – боль. Иногда кто-то начинает молить допрашивающего о пощаде – от имени самого Вирайи. Может быть, это действительно он сам? Трудно понять. Голоса сталкиваются под черепом.

Много раз его возвращали от бреда к ясности, и «основной» голос издевательски спрашивал:

«Так на чем мы остановились?»

Много раз, помимо его воли, вспыхивал бешеный гнев на мучителей. Мгновенно следовал особенно жестокий удар боли, и голос бесновался, страшными оскорблениями осыпал Вирайю, разгоняя благодетельный обморок; и тысячи отражений распятого корчились на стенах, делали непристойные жесты, плевали и мочились на него. Он чувствовал себя обгаженным; его веки слиплись, текло с волос.

«Убей меня!» – крикнул Вирайя. Свет погас. Срываясь со стены, он почувствовал удар морского вала. Холодная масса воды с грохотом подмяла его, завертела и понесла в глубину. Из последних сил отбившись от волны, прорвал он водяной пласт; но не успел даже рот раскрыть для вдоха, как закипел в глухой тьме высокий белый гребень. Удар. Крутая горечь хлынула в рот и в ноздри, обожгла горло, лёгкие. Полумертвый адепт, влекомый валом, с размаху плюхнулся… на низкую кушетку.

Мучительно извергнув воду из желудка, приподнялся на дрожащих руках. Расплывчатое пятно розового света сжалось и стало настольной лампой под шёлковым абажуром. Кружок света лежал на полированном столе, прикрытом кружевной скатертью. Как много здесь розового – диван с высокой, уютно изогнутой спинкой, пухлые сиденья золочёных стульев, цветы настенного вьюнка. Маленькое розовое отражение лампы в стекле книжного шкафа. Даже коричнево-седая шкура пещерного медведя, лежащая на полу, приобретает в таком окружении телесный, живой оттенок. Это Вирайя заметил ещё в детстве, когда перебирал длинную шерсть. Да, конечно, – как он сразу не узнал рабочую комнату покойницы-матери? Мать встает из глубокого кресла, худая, гладко причёсанная, строгая, в полосатой домашней накидке с широкими рукавами. Откладывает клубок с воткнутыми спицами. Сейчас ему попадет за то, что он залил пол водой…

– Прости меня, мама! – шепчет, съёжившись, Вирайя. Её горячие руки скользят по его плечам, легонько перебирают пальцами завитки волос на затылке. Внезапно сжав щеки архитектора, она насильно подымает его голову. На исхудалом, как в дни последней болезни, тёмном лице матери блуждает виноватая улыбка, ввалившиеся глаза смотрят нежно и жадно.

– Что ты, что ты, мама, это же я!..

Она прижимается высохшими, раскалёнными губами к его рту. Шепчет страстные слова. То, что она делает, нестерпимо для живого человека. Зажмурившись, Вирайя отшвыривает ее от себя.

…Смех. Дурашливый и звонкий, словно сотня серебряных бубенцов разлетелась по полу. В изножье кушетки сидит, накинув на голое тело материнскую полосатую накидку, хохочущая Аштор. Волосы, гладко стянутые к затылку и собранные скромным узлом, как у почтенной матери семейства, придают гетере извращенное бесовское очарование.

– Испугался меня, дурачок? За кого же ты меня принял?

Смеясь, она пластичным движением сбрасывает накидку и придвигается к Вирайе. Он порывисто обнимает Аштор, прячет голову на ее благоухающей груди.

– Стоило бы, стоило бы наказать тебя, дружок, – зачем ты оттолкнул меня, разве я такая страшная? Вот такая, да?

Давясь от смеха, она хмурит брови, морщит нос и рычит, оскалившись. Это выходит у неё столь забавно, что архитектор, забыв обо всех своих болях и страхах, веселится от души. Аштор рычит очень натурально, и на губах у неё выступает пена.

– Ну хватит, хватит, уморишь! Ну?! Да что с тобой?

Она становится белее меловой стены. Страшно горят глаза. Челюсти Аштор вытягиваются вперёд, уши отползают к затылку, и губы, вздёрнувшись, вдруг обнажают лезвия бурых клыков.

Короткий бросок тела. Схватив Вирайю за плечи, она вцепляется ему в горло…

…– Встань, Вирайя, сын Йимы, посвящённый Внутреннего Круга!

Он очнулся, словно, как в юности, спал под соснами на морском берегу, – бодрый, освежённый, слегка голодный, с радостным ощущением здорового отдохнувшего тела. Сквозь стеклянный потолок водопадом лилось солнце на светлый мрамор стен, на рощицу пальм и орхидей вокруг бассейна. Вирайя лежал за низким черно-лаковым столом, перед фруктами, сыром и графинами, оплетенными золотой сетью. Сотрапезниками оказались двое мужчин, одетых в иссиня-черные костюмы, переливчатые, как перья галки, с крылатыми дисками на груди. Такая же одежда, невесомая, не стесняющая движений, была на нем самом, только без диска.

Один из мужчин, полноватый, русый, румяный, белозубый, с круглой выхоленной бородой и озорными глазами, никак не мог удержать свои пальцы в покое: они, как самостоятельные живые существа, переставляли посуду, крошили хлеб, барабанили по краю стола. Другой, морщинистый и бритый брюнет с длинной прядью на лбу, степенно жевал передними зубами. Вилка и нож казались зубочистками в его костлявых длиннопалых ручищах.

Осознав смысл разбудивших его слов, Вирайя соскочил с ложа и вытянулся, ожидая новых испытаний. Но брюнет замычал на него с полным ртом и замахал, призывая лечь обратно. А русобородый, налив и пододвинув архитектору бокал, сказал беспечно:

– Вообще, ты отвыкай от стойки смирно, брат Священный. Она тебе больше не понадобится. Пей, ешь, веселись, – кончились твои муки. И не смотри на нас, как «коротконосый» на телефон – мы настоящие, ни во что не превратимся. Меня зовут Трита, а вот его – Равана. Вечером тебя официально посвятим, навесим лепёшку на ворот…

– Ну, веселиться особенно нечего, – хмуро возразил Равана. – Тебя, брат, приняли в Круг по причинам, можно сказать, трагическим, и с великой спешкой. Мы с Тритой когда-то выдержали полный набор испытаний – многолетний, не чета твоим…

– Ладно тебе пугать, – закричал русобородый. – Видишь, парень и так едва живой! А ты чего ждешь, Священный? Мы ведь тоже пищу телесную потребляем, для поддерживания бренной оболочки.

– Сейчас, – почтительно ответил Вирайя. Чёрные одежды с дисками по привычке леденили душу, мешали соображать и действовать. Кроме того, трудно было перейти от двадцатидневного сидения в одиночной бетонной камере, от хаоса чувств и мыслей, вызванного страшными испытаниями последнего дня – к непринуждённому разговору, которого явно от него ждали. Не помогло даже чудодейственное средство, подарившее странную, лихорадочную бодрость.

– Так я… член Внутреннего Круга, Священные?

– Братья! – заорал Трита, хватив по столу кулаком так, что расплескалось налитое вино, а чопорный Равана сердито отвернулся. – Я тебя заставлю сожрать все эти сливы с косточками, если ты сейчас же не расцелуешь меня и не назовешь братом!

– Хорошо, брат! – робко улыбнулся архитектор.

Возликовав, Трита облапил его, дохнул винным запахом и вымазал лицо жирными губами. Освободившись, Вирайя снова спросил, стараясь говорить непринужденно и твердо:

– А что за причины такие… трагические… и почему вдруг спешка?

– Слушай, – сказал Равана, видимо, склонный к наставлениям. – Ты как думаешь, почему мы приняли тебя в Орден? За красивые глаза?

…Он думал об этом день за днём, чуть ли не целую луну подряд, сидя в пустой камере, лишённый звуков, видевший свет, лишь когда открывалось окошко в стене и пневмолифт подавал пищу. Он догадывался, что предстоит посвящение, и перебирал грехи за всю свою жизнь, свято веря, что кто-то слушает его мысли. Но не мог, даже против желания, не вспомнить всё то, что считал своими победами и заслугами. Как ни верти, выходило, что Орден мог заинтересоваться только его архитектурными работами.

– Точно, – сказал Равана, хотя Вирайя не раскрыл рта. – Ты угадал, парень, но, однако, подробности расскажу тебе не я… Орден нашел, что ты – лучший архитектор страны.

– А всё лучшее должно быть у нас! – подхватил Трита. – Ты думаешь, это уже обед? Ничего подобного. Это только лёгкая закуска. Обедать будешь у меня, поскольку мы празднуем твое посвящение. Встанешь из-за стола как раз к вечерней церемонии…

ГЛАВА V

Изучив в полную меру своих способностей Шастры, или науки, развитые учеными прошлого на благо человечества, я хочу рассказать о науке воздухоплавания, которая являет собой сущность Вед, и которая способна принести человечеству пользу и радость, а также помочь перемещаться в небе…

Махариши Бхарадваджа

Здесь голубые звезды всходили, не дожидаясь окончания заката, и по-хозяйски располагались среди оранжево-розовых, как перья фламинго, разбросанных веером облаков. Здесь был край непуганых фламинго. Мельтеша мириадами тонких ног, изгибая бесчисленные шеи, розовой каймой обнимали они озеро. Если приходила опасность, – огненная туча взмывала, оглушительно поливая землю пометом. Помет наслаивался и твердел столетиями, как коралловый риф. По весне подкрадывались из лесу маленькие большеухие лисички, ползли к свежеотложенным яйцам. Часовые казнили воришек ударами кривого клюва.

Край был безнадёжно дикий. За пальмами приозёрной равнины, за лиловыми малярийными лесами высоко висели призраки горных вершин. На закате коричневые малорослые люди выпрягали буйволов из деревянного ярма и вели к озеру, называя ласковыми словами. Фламинго не боялись ни людей, ни буйволов. Огромные быки часами лежали в воде среди птиц, и мелкая летучая братия пировала у них на спине, добивая клещей, пока буйвол не перекатывлся с грохотом на другой бок…

Коричневые люди, сухие, как кость, одетые лишь в свою кожу, царапали острым суком красную землю, сеяли ячмень. Хилые пузатые ребятишки с косичкой на бритой голове, заплетённой кольцом против злого духа, приносили воду им в корзинах, обмазанных глиной. После захода солнца садились на корточки возле землянок, крытых пальмовым листом, жевали известь, завернутую в листья, сплёвывали красной пеной. Женщины перекликались резкими павлиньими голосами. Оживляясь к ночи, лес начинал озорничать: то издавал глухой шум, то приносил далёкие леденящие вопли. В деревне до рассвета горели костры.

Удивительно: птицы издали отличают белых людей от коричневых и начинают тревожиться. Вот и сейчас – подозрительно смотрят, боком сбившись в кучу. Индре показалось это обидным, и он пугнул птиц, пустив в их сторону плоский камешек по воде. Камень запрыгал, оставив длинную цепь расходящихся кругов, фламинго шарахнулись. «Вот так», – самодовольно сказал Индра и начал раздеваться.

Озеро лежало зеркалом в тишине. Горели окна двухэтажного здания поста, и начисто лишенный слуха младший офицер Варуна начинал ежевечернюю борьбу с губной гармошкой. Индра прижал кобурой сброшенную одежду, сделал несколько вдохов и выдохов диафрагмой; тренированный живот, проваливаясь, чуть ли не прилипал к спине.

Качнувшись, раздробились горящие небесные перья. Прохладная вода зашипела пузырьками вокруг горячего тела. Окунувшись с головой, он лег на спину, раскинув руки. Варуна четвёртый вечер подряд с нечеловеческим упорством подбирал мелодию модной песенки Висячих Садов. Единый! Не приснились ли Индре и Висячие Сады, и вечно сияющая столица, и вся его чудо-родина посреди тёплого океана, ухоженная и благоухающая, как один сплошной розарий? Всего одна луна; три десятка душных, изнурительных ночей; тридцать дней на дымящемся от солнца плацу или в дощатой радиорубке со священными текстами на стенах; тридцать пьяных вечеров в однообразном до тошноты, дико горланящем песни офицерском собрании. И вся предыдущая жизнь перечёркнута напрочь, даже сны «оттуда» снятся всё реже.

Прожитые дни он отмечал ножом на коре многоствольного баньяна. Собственно, двухгодичный испытательный срок перед вручением зеркальной каски только начинался, и лесенка зарубок Индры выглядела убого рядом со стволом, изрезанным до верхушки предшественником-стажёром. Он сочувствовал служакам-армейцам, обреченным до старости торчать в первобытной глуши.

Сколько таких постов разбросала по свету Страна Избранных, вечно нуждающаяся в притоке свежей рабочей силы! Короткую перемену в рутинной жизни, желанную разминку приносит только приказ, принятый по радио. Его встречают радостными воплями и стрельбой. Воины Внешнего Круга нахлобучивают на похмельные головы каски со змеёй и весело отправляются в деревню. Постреливая в воздух, отбирают нужное количество молодых мужчин, девушек или детей. Назавтpa подходит к берегу черный транспорт или – если пост далеко от моря – садится воздушный грузовик, раскрывая ворота на хвосте. Корабли увозят пригнанных рабов, и опять – до нового приказа – в цветущих устьях рек, над морским мелководьем, среди ковыльных степей у края вечных льдов дремлют армейские посты Внешнего Круга. Иногда – в последние годы довольно часто – туземцы собирают войско и нападают на посты. Их давят транспортёры и танки, в упор косят пулемёты. Порою ловким и беспощадным дикарям удастся вырезать под покровом ночи воинское соединение, поджечь дом поста, забросить факел в бензобак одной из машин… Да, нелёгкие годы. Но даже если кругом спокойно, армия не отдыхает. Она занимается пересечением технической самодеятельности среди «коротконосых», то есть всех, кто не входит в священную расу. Это называется «восстановлением равновесия».

Рейды по «восстановлению равновесия», в отличие от вылазок за рабами, происходят по инициативе поста, а причиной чаще всего бывает сигнал деревенского осведомителя. При всем глубочайшем понимании Индрой задач и обязанностей Избранного, первый такой рейд произвел на него гнетущее впечатление – стажёр даже ночь спал хуже, чем обычно.

С начальником поста Рудрой и солдатом-фотографом они приехали на маленьком вездеходе в дальнюю деревушку. Солдат с нескольких точек заснял наивное деревянное сооружение – колесо с черпаками, набиравшими воду из озера. Снимки отсылались в штаб сектора. Изобретатель – благостный, весь какой-то выцветший старичок с реденькой бородкой и рёбрами наподобие стиральной тары всё время кланялся, сложив ладони у переносицы. Двое местных силачей, пожелтев от страха, лихорадочно крутили колесо. Вода с весёлым плеском рушилась в узкий канал, разделявший зеленое ячменное поле. Больше кругом ни души – крестьяне не смеют даже выглядывать из хижин…

Фотограф кивнул начальнику поста и отошёл в сторону, пряча аппарат в кожаный кофр. В то время как стажёр тщательно обливал колесо бензином из канистры, Рудра, сохраняя выражение снисходительной брезгливости, поднял пистолет и методически всадил две пули в кланяющегося старика. Подойдя, третьей пулей он пробил голову упавшего – такой выстрел назывался контрольным. Затем Рудра вернулся в вездеход – правил он самолично – и испытующе смотрел, как Индра щёлкает зажигалкой. Руки молодого человека дрожали, особенно когда он подносил пламя к колесу…

– Грубеешь тут, как последняя скотина, – брюзжал Рудра на обратном пути, заметив бледность и молчание стажёра. – Вот погоди, потянешь годик нашу лямку, притерпишься! Ещё и рад будешь размять ручки…

…Всё-таки, сознание собственных привилегий было самым большим утешением для Индры в лишенном комфорта, отупляющем быте. К нему, единственному на десятки постов адепту Внутреннего Круга, – если не считать прилетавших пилотов, – даже командующий сектором относился отечески. Свои завидовали по-доброму, грубо баловали Индру. В подвыпитии любили расспрашивать о гвардейской школе. Он стремился вести себя попроще, охотно и много рассказывая. При любых привилегиях, малейшая заносчивость обрекла бы Индру на публичное одиночество до конца срока. Опухшие от пьянства, бронзовокожие, истрёпанные лихорадкой служаки теснились в спальне вокруг стажера, снова и снова смакуя подробности выпускной церемонии. Юноше не хватало слов, яркость воспоминаний ослепляла.

…Какая светлая, невиданная синева царила в тот день над столицей! Как славно блестели вымытые за ночь плиты улиц, наполненных ароматом цветочных гирлянд! По сторонам каменных проходов Священного Стадиона колыхались полотнища, сплетённые из живых роз. В пышной центральной арке, под колоннами алтаря, ветер чуть колебал углы белого атласного штандарта с пурпурным крылатым диском. Под стать цветам и знаменам, сплошной круглой стеной пестрели и шевелились пышные женские платья, яркие плащи мужчин; маленькими слепящими взрывами отмечало солнце чью-то диадему, пряжку на воротнике, эфес парадной сабли. Пустовали только два сектора по сторонам Алтаря, их отделяли от публики цепи зеркальных шлемов.

Там, наверху, в тесноте, в слитном гуле тысяч голосов, вспыхивает женский смех, заливаются голоса разносчиков фруктового сока со льдом. Здесь, на пустом красно-белом шахматном поле, в безмолвии стоят под солнцем чёткие квадраты выпускников Гвардейской Школы.

Левофланговый Индра, сын Аддада, мужественно терпит пот, текущий в глаза из-под каски. Все его мышцы скованы привычным, давно выработанным столбняком. Замерли также легкие движения души: с надменным оцепенением человеко-статуи сливается уверенность в том, что им любуются прекрасные зрительницы.

Но вот, словно пузырь из глубины стоячих вод, медлительно всплывает басисто-звонкий удар. Испуганно замирают беспечные трибуны – зато по рядам выпускников прокатывается дрожь, вполголоса честит кого-то наставник, и товарищ справа нервно толкает Индру локтем. Курсант сдерживает дыхание долго-долго, пока не приходит второй удар. Кажется, что тяжелый, густой звук ползет сразу со всех сторон, а вернее – рождается, как сон, в его собственной голове…

…Третий гром прикатил скорее, четвёртый навалился вплотную на третий. Глуховато, чаще, громче. Сотрясалось поле, словно у самой земли появилось отчаянное, торопливое сердце, готовое задохнуться в предвестии… Чего? Гибели или головокружительного взлета?

Из высоких, как ущелья, проходов трепетно выступали, ставя одну ступню впереди другой, колонны чёрных священников. Они держали золотые знаки на шестах, увитых цветами. Пройдя с четырех сторон среди кожано-стальных гвардейских квадратов, священники разом преклонили одно колено; закачались, блестя, змеи, кусающие свой хвост, диски, трёхглазые головы. На край шахматной пустыни вышел иерофант Внутреннего Круга в алом плаще до пят – наместник города. Воздел руки и лицо. Задёргалась седая борода.

Тогда лихорадочный грохот сменился коротким серебряным криком храмовых труб – и, подобно целой горе, рухнула над стадионом тишина.

Чувствуя, как дрожат колени, судорога сводит пальцы, сжимающие оружие у груди, прислушивался Индра к нарастающему жужжанию моторов. Общий вздох объял чашу. Люди лицом вперёд головами валились со скамей, накрывали головы одеждой.

Сердито треща, вынырнула из-за плоской крыши Алтаря подкова толстых чёрных стрекоз с золотым диском на брюхе, за ними – огромная машина, белая и пурпурная, под прозрачными зонтиками двух винтов…

Облегченно и благоговейно Индра коснулся коленями мраморной плиты; склонил голову, опершись на приклад. Слушал, как садятся рычащие стрекозы, – вихрь сбоку хлестал по лицу, – как, чихая, останавливаются винты. Снова прокричали трубы, и священники стройно спели гимн. И, помедлив, заговорил над стадионом молодой, чуть косноязычный мужской голос, растягивая гласные и спотыкаясь неожиданными паузами в середине слова. Ленивый голос человека, привыкшего к тому, что в любом случае – каждое слово его, чёткое или невнятное, будут судорожно ловить, повторять, истолковывать…

«О чем Он говорил?» – так и светилось в глазах солдат, когда Индра в своем рассказе доходил до этого места. Спросить не смели – вдруг непосвящённым нельзя этого слышать? Действительно, кое-что в речи Диска было понятно только человеку, близкому, подобно Индре, к первым тайнам Внутреннего Круга, – но общее содержание не выходило за рамки обычной имперской пропаганды. Всё благополучие и могущество Страны Избранных зиждилось на её крайней изоляции; строжайшая монополия Ордена на знания и производственные секреты поддерживалась суровой религией. Гвардия Единого, из которой отбирался также Корпус Вестников, предназначалась для того, чтобы поддерживать неизменным статус теократии, прекращать любую утечку священных знаний, карать всех, кто посягнет на тысячелетнюю систему государства-храма…

…Вода сомкнулась над глазами, хлынула в ноздри. Захлебнувшись, Индра с кашлем перевернулся со спины на живот, саженками поплыл прочь от берега. Решив, что неутомимость Варуны равняется только его музыкальной бездарности, нырнул вглубь. А когда вернулся из теплой, как парное молоко, темноты, – гармошка уже молчала. Вместо неуклюжих визгливых нот над озером дрожал, как тонкая паутина, звук медного гонга, и фонарь мигал на радиомачте.

Мигом вылетев на берег, Индра запрыгал на одной ноге, стал натягивать на мокрое тело шорты. Слава Единому, кажется, приказ! Будучи не слишком набожным, – вернее, живя только будничными заботами, – он всё же решил, что недаром вспомнил только что о встрече с живым богом. Ах, если бы Единый был милосердным до конца и позволил не только развлечься, но показать товарищам гвардейскую выучку!

В прихожей поста дежурный солдат доложил, что принято распоряжение командующего: встретить до полуночи и проводить грузовой караван Внутреннего Круга. Здесь при любой заминке могла стать значительной именно роль стажёра гвардии. Приосанившись, Индра вступил в столовую.

Древесно-тёмный высохший Панду, слуга-туземец с лемурьими глазами, – лучший осведомитель, – сновал, разливая вино. Офицеры, подвыпив, галдели все разом: белобрысый курносый мальчуган Варуна с вечно растерянной физиономией; заросший железной щетиной угрюмый замначпоста Дэва, по прозвищу Волк, и бледный тонкогубый Матали, водитель бронетранспортера, – кожа Матали никогда не загорала. Рудра – старый, толстый, грубыми складками на лице схожий с носорогом – нетерпеливо стукнул по столу и стал распределять обязанности. (Говорили, что происки недругов лишили старика блестящей должности в метрополии). Морщились, мычали недовольно, когда Рудра послал переодеваться в парадную форму – даже мысль о душном кожаном футляре с побрякушками в такую ночь была нестерпимой. Застегивая воротники и ремни шлемов, бранились безадресно или поносили солдатскую жизнь. Упрекать Круг, даже молча, никому не приходило в голову. Прикидывали только, в меру фантазии, что за странный груз может везти караван в эти забытые богом земли.

…После полуночи над озером взмыли тучи орущих фламинго. Метались до рассвета, осыпая перьями и пометом воду, нахмурившийся лес, мертвые от страха деревни. Надрывный гул и свист волнами докатывался до манговых зарослей большой реки. Единственной посадочной площадки оказалось недостаточно, солдаты жгли многовёрстную цепь костров. Впервые от сотворения мира прокалённая неистовым солнцем, поросшая жёсткой ржавой травой равнина принимала целое стадо грузовых воздушных кораблей. Первым распахав девственную землю, почти до леса докатился пузатый заправщик, полный топлива. Раскинув чёрные крылья, сопя турбинами, подруливали к нему прибывающие грузовики.

Индра и Варуна, ослепнув от прожекторов, оглохнув и охрипнув, подгоняли солдат, тянущих шланги к бакам. Экипажи не открывали люки – никто не выходил, только падали с крыла, как удавы, жаждущие шланги. Грузовик, заправившись, ревел сыто и глухо, разворачивался (солдаты едва успевали отбежать из-под сопел) и уходил, покачивая боками, на взлет. Красные и белые огни, мигая, исчезали в направлении северных гор. До рассвета проводили около сотни машин.

По изрытому полю, не щурясь на бешеный мечущийся свет, бесшумным пауком бегал с кувшинами темного ледяного пива коричневый Панду.

ГЛАВА VI

Спеша через долину, люди услыхали такой оглушительный удар грома, что, пораженные упали на землю. Поднявшись, они с удивлением увидели, что гигантский эвкалипт вырван из земли и несется по воздуху… Постепенно дерево скрылось из виду, и только четыре сверкающих огненных глаза видели люди.

Австралийская легенда

Ночью после величавой, богато обставленной церемонии посвящения с Вирайей говорил огромный, тучный старик в пурпурном плаще – тот самый, что под звуки труб и хора навесил ему цепь с золотым диском. Старик был иерофантом – членом Ложи Бессмертных, совета всемогущих, всезнающих правителей Внутреннего Круга. В ложе председательствовал сам Единый.

Беседовали, как равные, сидя в креслах, обшитых белым бархатом. Белым была задрапирована вся маленькая комната, включая пол и потолок; среди фестонов пылали два-три букета алых роз. Старик сидел, дружески улыбаясь; перед ним горел матовый светильник на низкой подставке. Вирайя жадно рассматривал залысую, шишковатую голову иерофанта, его старчески разбухший нос, изрытые щеки, свисавшие по бокам ноздреватого подбородка. Эти глубоко посаженные, водянистые глазки под жирной складкой бровей – неужели они чуть ли не каждый день видят живого бога? Детский суеверный трепет пронизывал Вирайю, он сидел напряженно прямо на краешке кресла, сложив руки, как прилежный школьник. Близилось разрешение загадки: почему двадцативосьмилетнему архитектору оказана неслыханная честь, которой до глубокой старости добиваются тысячи адептов Внешнего Круга, а удостаиваются лишь единицы, да и те зачастую по причинам, скрытым от смертных?..

Явно угадав мысли новичка иерофант ласково сказал:

– Мы храним немало тайн, об этом ты догадываешься.

– Да, Бессмертный.

– Так. Поэтому ты не должен удивляться, что бы ни услышал от меня. Даже если это будет превосходить всякое воображение. Вернее, привычный тебе предел воображения.

– Я готов, Бессмертный.

Вирайя готов был поклясться, что старик не сделал ни единого движения, не произнес ни звука, – и, тем не менее, занавес открылся, пропуская раба с подносом. Он принес два стакана с питьём, в котором плавал лед, и большой пакет из грубой чёрной бумаги.

Прихлебнув напиток, иерофант стал вынимать из пакета странные фотоснимки. На них было изображено звёздное небо. Среди россыпи мелких огней от снимка к снимку вырастал белый яркий диск. На последних фотографиях стала видна истинная форма небесного тела. Голый каменный шар, изрытый ужасными язвами, круглыми воронками. Вид его был чудовищен, словно в пространстве летел череп с остатками присохшей кожи. Вокруг главного камня висел рой больших и мелких глыб, отбрасывая тени на поверхность шара.

– Вот, на сегодняшний день, наша главная тайна, – бесцветно сказал старик. – Ты пей, пока лёд не растаял, а то будет невкусно… Думал когда-нибудь о причинах событий во Вселенной?

– Думал, Бессмертный.

– И что же надумал?

Вирайя поёжился – не новое ли испытание? – и осторожно ответил:

– Всё в воле Единого.

– Так-то оно так, да воля его нам не всегда понятна… Одно мы знаем точно: Вселенная заведена изначально, как некий механизм, тут мы ничего изменить не можем. Но хорошо, что это именно так, – иначе воцарился бы хаос…

Вирайя вспотел до корней волос, понимая, что старик подбирается к главному. Но иерофант надолго умолк. Дыхание с бульканьем, словно разрывая упругие пленки, пробивалось из глубин его расплывшегося тела. Наконец, он выдавил:

– Нас всех… ждёт большое испытание. Страшное. – Ткнул пальцем в фотоснимки. – Вот этот рой небесных камней… он скоро столкнется с Землёй. Самый маленький из них – ростом с гору. А главный камень в поперечнике не меньше, чем Восточный океан…

Иерофант рассказывал, часто переводя дыхание и останавливаясь, чем доводил Вирайю чуть не до обморока. По данным обсерватории Чёрного Острова, одна из планет сбилась со своего вечного круга и теперь, словно камень из пращи, догоняет Землю. Гигантское ядро должно пролететь совсем рядом, а сопровождающий рой глыб – спутников планеты – неминуемо посыплется на Землю. Встреча состоится через год с небольшим. Её последствия нетрудно представить. Если повезёт – Земля «отделается» землетрясениями, яростью вулканов, океанскими потопом, может быть – смещением оси вращения и, значит, полярной ночью над цветущими странами. Не повезёт – род человеческий будет стёрт, как полевые вредители, обрызганные ядохимикатами. Архипелаг Блаженных почти не имеет шансов уцелеть – под ним и так часто колеблется земля, летописи говорят о гибели многих больших островов.

Не будь старик таким дряхлым и буднично-спокойным, почти безразличным ко всему, о чем он говорил, не прихлёбывай он свое питье с неаппетитным чмоканьем, – меньше бы подействовали на Вирайю жуткие откровения. Без привычных театральных эффектов Ордена, доверительно говорила с новичком сама голая правда.

– Ныне Круг озабочен строительством крепких убежищ, где можно с удобствами разместить Избранных, и припасы для них, и необходимые машины, и рабов. – Иерофант положил на колено Вирайи мягкую отёчную руку, покрытую разбухшими синими сосудами. – Именем Диска, даровавшего тебе редкий талант архитектора, Орден избрал тебя для подвига. В толще гор Юго-Востока создашь главное убежище, священную твердыню.

Упираясь руками в подлокотники, старик с огромным усилием поднялся: багряный плащ его, развернувшись, сверкнул волшебными крыльями. Вирайя вскочил, как на пружине: голова сладко закружилась, ноги обмякли… Выдержал, стоял, слушал.

– Завтра тебя повезут на место. Времени мало, однако тебе предназначено справиться. Имей в виду: такой ответственности, какую отныне несёшь ты, не знал ни один человек со времён воплощения Диска и создания Ордена. Вся сила Чёрного Острова – твоя. Ты получишь право карать и миловать всех, кто будет строить. По окончании работ будешь принят в Ложу Бессмертных.

Беззвучно раздвинув драпировку, явился раболепный Вестник в чёрной коже и зеркальной каске. Преклонив колено, поднял над головой красно-белый жезл. Старик отмахнулся от него, не оборачиваясь, и Вестник вылетел спиной вперед. Иерофант сказал – кожа у глаз взялась дряблыми морщинками:

– Зовут, Вирайя. Ты должен присутствовать, это как раз… к нашему разговору. Скоро встретимся в горах, в твоём убежище… Иди, сынок!

Но не подал руки для поцелуя, как при встрече, а слегка обнял и похлопал по спине.

На лестнице встретили два раболепных Вестника. Вирайя вспомнил, каким громовержцем явился их собрат в дом Эанны, как надменно молчали конвоиры, провожавшие к «чёрной стреле» и в Дом испытаний. Теперь один из Вестников зашагал впереди, высоко подняв жезл, а другой слетел вниз, распахнул бронзовые двери и с перестуком каблуков вытянулся, пропуская…

Открыв жучиные лакированные надкрылья, распахнула сияющее, сиреневым шёлком выстеганное чрево огромная машина. Машина мощно и бережно понесла Вирайю в глубине мягчайшего сидения; в ней можно было бы разместить ещё двадцать человек.

За стеклом в яркой, как синее солнце, рассветной лазури уплывал дворец Ложи Бессмертных – пирамидальный город под облака, оскаленный по каждому ярусу рядами контрфорсов. Слепая ночь застоялась между опорами, медленно стекая с уступа на уступ. Ночь сползала с квадратных башен, венчавших дворец, а сверху теснил её веселый золотисто-розовый свет. Мелькали по сторонам дороги корявые миндальные деревья, бронзовые колпаки фонарей: здания громоздились, постепенно скрывая дворец, но Вирайя, выворачивая шею, все смотрел, как черными тускнеющими языками стекают вниз остатки ночи.

…Он спрыгнул на мокрую, ровно подстриженную траву. Пала роса, а с нею – ломкий пронзительный холод. Уловив движения плеч Вирайи, водитель-гвардеец ловко накинул на них суконный плащ. От соседней машины подошел в развалку русобородый Трита, дружелюбно обнял за плечи:

– Смотри в оба, брат, – чего не поймёшь, спросишь…

Трита был уже полностью понятен. Перед посвящением пришлось пообедать в его покоях. Изыск и количество блюд превосходило всякое воображение, обед занял полдня, однако – удивительное дело! – не оставил ни тяжести, ни сонливости. Вино, выпитое без меры, лишь слегка взбодрило. За столом хозяин распространялся о подробностях своих отношений с женщинами и мальчиками, обнаруживая такое знание темы и обилие материала, что, очевидно, его любовный опыт длился не менее сотни лет. Время от времени Трита прерывал откровения, чтобы лукаво намекнуть на необычную миссию Вирайи, на его ослепительное будущее, а также обещал показать своё, столь же загадочное «хозяйство». Буйство плоти претило душе Вирайи, объятой мистическим трепетом, поэтому Священный заработал его подсознательную неприязнь, странно переплетенную с полным доверием: с любыми вопросами и сомнениями новичок обратился бы только к сластолюбцу и чревоугоднику Трите. Теперь, в поле, архитектор признательно кивнул и улыбнулся, но в разговор не вступил.

Грифельно-серые дороги, насыпи рельсовых путей петляли среди травы. От светло-стеклянного моря на восходе, из окутанной туманом многоэтажной, многобашенной глубины острова со всех сторон дороги сползались к одной точке, скручивались в тугой узел. Там, в середине степи, взъерошенной низовым ветром, высился чудовищный фаллический символ, круглый белый обелиск в пурпурной шапке, ещё одетый строительными лесами. У подножья фаллоса копошились люди, плыли грузовики и цистерны, подобные желтым гусеницам.

Басисто фыркая, подкатывали машины Священных. Равана явился, помахивая мощным биноклем на ремне. Постепенно собралось не меньше сотни членов Круга. Стояли отдельными кучками, чёрные и стройные, как муравьи – все с громадными носами, все немолодые; много седых, но ни одного сутулого или обрюзгшего. Женщины смеялись уверенно, негромко, оголяя белоснежные зубы. Их одежда отличалась от мужской только чуть более кокетливым покроем, волосы были высоко взбиты и причудливо уложены. Лица – лилейно-белые, надменно-снисходительные, без морщин. Вирайя и раньше успел заметить упругую походку Священных, тихий, полный достоинства разговор, гордые белозубые улыбки, величавые жесты рук и повороты голов – но здесь, в массовом тираже, всё это заставило как нельзя острее чувствовать собственное несовершенство. Несмотря на вчерашнее посвящение, на все заверения старика, на царские почести – лежала между Вирайей и этими полубогами незримая, непроницаемая граница.

Впрочем, полубоги не чуждались новичка, здоровались и заговаривали с ним, как ни в чем не бывало, – без высокомерия, без фальшивого панибратства, которое бы ранило чувствительного Вирайю сильнее, чем любое высокомерие. Именно так – незатейливо и легко – вел себя с первых минут Трита. Кто стоит столь высоко, может не обременять себя атрибутами величия.

Одна из женщин шутливо допытывалась, не устал ни Вирайя, не хочется ли ему спать. Она была вчера за обедом у Триты – высокая, бледная, с волосами светлого золота, с крупным гибким телом львицы. Звали её Савитри. Он честно ответил, что сам поражается своей бодрости. Кошмарный день последних испытаний; обед, почти непосильный для нормального человека; затем посвящение, встреча с иерофантом и, наконец, это непонятное собрание в рассветной степи – такая нагрузка в течение суток, без малейшей передышки, свалила бы с ног даже здорового негра-гладиатора, не говоря об изнеженном адепте. Савитри смеялась озорно и дружелюбно, её сахарные зубы размочаливали травинку. Вирайю всё больше смущала кожа женщин. Конечно, ни одной из них не дашь больше тридцати – но эти сияющие беломраморно-гладкие шеи, эти лбы без признаков естественных морщин, эти фарфоровые руки не могли принадлежать живым людям, даже очень молодым. Живой человек никогда не выглядит, как изделие ювелира.

Смутно, мельком почуял Вирайя, что дивная молодость Священных и его собственная необъяснимая бодрость имеют один корень. Полон волшебства Чёрный Остров. Может быть, Савитри действительно тридцать лет, но не исключено, что и триста.

Трита, не дождавшись вопросов, стал объяснять сам, захлебываясь многословием. Оказалось, что красно-белый обелиск – вовсе не первобытный символ плодородия, изображения которого иногда откапывали в стране, а великая летательная машина, Копьё Единого. У Копья есть глаза, уши и другие органы чувств. Долетев, оно станет кружиться вокруг мёртвой планеты и сообщать Кругу всё, что узнает.

Вирайя кивал, не сводя глаз с обелиска. В бледнеющей синеве лопнули по вертикали стальные леса и медленно разошлись в разные стороны. Говор и смех Священных оборвались всеобщим шиканьем, многие прильнули к биноклям. Золотом вспыхнуло море, и горизонт обозначился широкой раскалённой полосой.

Тогда вся равнина содрогнулась и загудела, точно чугунная сковородка. Вирайя знал, как ворчат и скрежещут машины, стряхивая железное оцепенение под рукой человека – но так мог вздохнуть только вулкан.

Белый плотный дым лениво выплеснулся из-под обелиска и ручьями потек снизу вверх по круглым бокам. Грязно-белое облако разбухло на перекрёстке дорог и рельсов, озаряясь изнутри рыжим огнем.

Рвануло горячим ветром. В туче кто-то поперхнулся, и вдруг – словно там терзали и мучили гигантское живое чудовище – возник, нарастая до боли в ушах, долгий режущий вопль. Красная оскальпированная голова выползла из дыма; ускользая из рук мучителей, скрывавшихся в дыму, обелиск поднимался все выше. Крик звенел теперь торжеством. Закружилась клочьями, растаяла, сгинула туча. Вместе с первыми лучами солнца возносилось к зениту Копьё Единого, выбрасывая книзу ослепительный факел в фиолетовом ореоле.

Поминутно стирая слезы, следил Вирайя, пока машина не обратилась к нему четырьмя соплами из глубин бледного неба, подобно пламенному кресту. А потом крест сжался в стремительно уменьшающуюся белую звезду, и скоро он уже не мог отыскать её в свете неба, хотя и напрягал до боли глаза.

Тогда Вирайя шагнул было к своей машине. Но все Священные стояли, словно ожидая чего-то, и Трита сделал Вирайе быстрый предостерегающий знак рукой.

Все оставались на местах, пока с отдалённого края поля не отъехала длинная красно-белая машина в сопровождении целой колонны чёрных. Только тогда водители включили двигатели…

Наконец, он остался один. Прилёг на кушетку в самой маленькой и скромной комнате отведённого ему дворца. Здесь были собраны вещи Вирайи, доставленные по воздуху из столицы. Настольная лампа матери под розовым шёлковым абажуром, кресло с круглыми полированными площадками на подлокотниках – для бокалов и пепельниц, выцветшие олени и папоротники на гобеленах… Многое напоминало о детстве, о рано умерших родителях. На пороге великого житейского перелома он по-новому, пристально разглядывал милые сердцу предметы. Не эту ли почернелую серебряную лягушку, курильницу благовоний – он однажды набил порохом и поджёг? Незадолго до того они всей семьей ездили к родичам в Авалос – город вечного праздника, где маленький Вирайя был ошеломлен золотыми драконами, изрыгавшими из пасти фейерверк. Вернувшись домой, он добыл немного пороху из охотничьей комнаты отца, и бедная мирная лягушка с блеском сыграла навязанную ей роль. Струя огня была выплюнута прямо на корешки книг в стеллаже. Случившийся рядом раб погасил очаг пожара руками. Вирайя выслушал строгое отцовское внушение, раба – хранителя охотничьей комнаты – отправили бить руду, прочие домашние рабы по традиции получили порцию плетей, включая того, с обожженными руками.

Мальчик долго думал вечером, не решаясь спросить разгневанного отца, – за что же выпороли скандинава, остановившего пожар? И догадался-таки, к собственной гордости: если бы раб не бросился гасить, то, вероятно, составил бы компанию хранителю охотничьей комнаты…

Отец Вирайи старался жить, как все Избранные: был строг с рабами, усердно посещал храмовые церемонии, участвовал в «очищающих» праздниках – кровавых оргиях на стадионе. Он очень заботился о том, чтобы ничем не выделяться из массы, и тому же учил единственного сына. Он даже напивался, чтобы быть похожим на других, хотя его воротило от спиртного, и погиб, разбившись спьяну на машине, а мать после этого быстро угасла в какой-то жуткой, непонятной врачам нервной горячке. Избранные умирали либо в глубочайшей старости, либо от несчастных случаев: медицина Архипелага давно ликвидировала все болезнетворные бактерии. Но была еще эта горячка, словно организм перегревался от внутреннего потрясения; с ней бороться так и не научились. Часто она поражала самых благополучных, ведущих размеренный образ жизни…

Вирайе было десять лет, когда умер отец, и двенадцать, когда ушла мать: он вырос на реках безвольной тетки и поэтому стал более инициативным и самостоятельным, чем хотели бы его родители.

Одиночество и вседозволенность научили его сомневаться.

…Вряд ли суровые адепты, обучавшие Вирайю архитектуре и прочим искусствам, одобрили бы фантазию, появившуюся у него в последний год учебы. Тайно, скрываясь от всех, чертил Вирайя в альбоме с плюшевой зелёной обложкой контуры невиданного на Земле города, города счастливых людей. Без обязательного пирамидального главного храма, без многоярусной системы с пышными, тяжелыми дворцами адептов высших посвящений наверху и жалкими ячейками нижних горизонтов, где при складах и узлах коммуникаций живут городские рабы, – город этот каждому рождённому предоставлял светлую, просторную квартиру, каждым нескольким семьям – сад с бассейном и игровыми площадками для детей, каждой сотне – чудесные залы для собраний и совместных застолий; тем, кто горит творчеством – целые кварталы мастерских, лабораторий… Были здесь цирки, театры, гимнастические арены – Вирайя любовно рисовал их акварелью, тонкой кистью на плотных сероватых страницах. Город напоминал удивительный многолепестковый лотос: все предприятия – в толстом «стебле», уходящем вглубь земли; почти полная автоматизация; над сердцевиной лотоса – Дворец Мудрости, средоточие интеллекта, гения, памяти… такой должна быть Власть.

Вирайя сам боялся зелёного альбома. Но вот он – лежит здесь, на столе, среди бумаг, карандашей, чертежных инструментов. Заглядывал ли в него кто-нибудь? И если заглядывал, то какие сделал выводы?..

…Старые любимые вещи окружили Вирайю, призывая забыться и отдохнуть до завтрашнего утра. Но ложиться не хотелось. Жила в сознании и теле некая лихорадочная, морозная бодрость, и мысли множились с бредовой быстротой и ясностью.

Он испугался. Может быть, после посвящения человек перерождается? Неужели такова участь Священного – служение без отдыха и сна, годами, десятилетиями, а то и сотнями лет? Участь бога, невыносимая для обычного человеческого существа. Он боится – значит, недостоин быть среди богов?! Но ведь испытания-то он выдержал! Хотя – Равана говорил что-то о большой спешке, о сокращенной программе… Нет, Круг не ошибается. Вероятно, такова реакция всех новичков.

Несмотря на многолетнюю дружбу с Эанной, больше всего боялся Вирайя сомнений, с юных лет непрошено гнездившихся в его душе. Чтобы избавиться от них, он решительно нажал кнопку звонка.

Явился из-за шторы чёрный Вестник с жезлом и молча склонил голову.

– Я хочу спать, – сказал Вирайя. – Понятно? Сделай что-нибудь, чтобы я уснул.

Вестник приложил руку к груди и исчез. Вирайя испытал миг неприятного волнения. Пошёл исполнять приказ – или докладывать о неслыханной выходке новичка?..

Маленький лакированный аппарат на круглом столике в углу издал мелодичный гудок и замигал огоньками. Вирайя подошёл, снял трубку.

– Слышишь, брат, – сказал голос Триты, слегка приглушённый шипением помех. – Если хочешь поспать, прикажи подать снотворного. А то мы вчера тебя так обработали, что трое суток не уснёшь.

– Спасибо, брат, я уже послал Вестника, – отвечал архитектор, испытывая нечто вроде приступа нежности. – Спасибо, дорогой, что ты обо мне заботишься.

– А то как же, – сказал Трита. – Мы тут заботимся о новых братьях. Иначе туго придётся. Вместе жить, вместе помирать.

Сердце Вирайи сжалось.

– Помирать?

– Ну да. Если это ядро каменное прямо в нас… понимаешь? Никакие убежища не спасут. Даже твои…

– Единый не допустит гибели своего Ордена, – привычно вымолвил Вирайя. И тут же отчетливо понял, что сказал банальную и глупую фразу. Здесь, на Чёрном Острове, можно было не прибегать к формулам, годным для Внешнего Круга.

– Правильно, – ответил Трита. – Не допустит. Ну, спокойной тебе ночи. – И повесил трубку.

Явился раб, посланный Вестником, с высоким стаканом пенистой жидкости на блюдце. Согнувшись чуть ли не до полу, подал и ждал. Питье было довольно горьким, пахло лимоном.

Отослав раба, Вирайя улегся поудобнее, закрыл глаза. Ждать пришлось недолго. Медленно разошлась по телу истома, отяжелели веки, – исполнялось желание. Могуч святой Орден, отбросивший человеческие слабости! Вот смешано время суток, и можно бодрствовать или отдыхать, когда угодно…

На миг Вирайе стало невыразимо приятно от сознания, что он теперь – член Ордена, Священный, что к его услугам все богатства распределителя, безграничная роскошь, подобострастная забота всей Империи. Впереди – сладкая, блестящая жизнь. Он властен над жизнью и смертью миллионов посвященных Внешнего Круга: он может остановить любого прохожего и приказать ему покончить с собой, и ему безропотно подчинятся, потому что воля Внутреннего Круга неисповедима. Благословенное каменное ядро! Единый позаботился, да…

Чья это красно-белая машина отъехала первой с поля? Все ожидали с таким напряжением, пока она не достигнет шоссе…

Гасли острые мысли. Сладкая дрема растворила границы тела, в уютном всеобъемлющем тепле нежилось угасающее сознание. Толпами явились зрению пёстрые предвестники сна – лица, фигуры, предметы и виды, непостижимым образом перемешанные с обрывками фраз, сказанных и выкрикнутых различными голосами. Освободившись от жесткой связи событий, видения на все лады варьировали пережитое. Как основная музыкальная тема, сквозил в их гротескном рисунке бело-фиолетовый свет факела.

Факел… «Копье Единого»! Что-то очень важное, связанное с ним, пробивалось сквозь цветистую муть полусна.

Попытка Вирайи бороться с наступающей ясностью только ускорила её победу. Увяло зыбкое очарование, путь к блаженству был грубо прерван, и оформилась беспощадная мысль – венец всех его неистребимых сомнений.

Круг всесилен. Кругу покорны пространство и время. Зачем же нужны Кругу добавочные сведения о планете, летящей навстречу? Зачем нужны гигантские убежища? Разве нельзя отклонить удар? Как вообще смог Единый подвергнуть риску Орден, Страну Избранных, весь род человеческий? Или есть пределы и его власти?

Но тогда… все традиционные представления о божестве и Круге…

Кто смотрел из красно-белой машины на взлет «Копья»? Кто?!

Ужас объял Вирайю – ужас, доселе не испытанный, больший, чем в часы мучений, когда висел он нагишом на магнитных браслетах. Обливаясь холодным потом, архитектор зарылся в подушки и стал неистово молиться, ожидая жестокой кары.

Выпитая жидкость продолжала действовать. Скоро сон сморил Вирайю. Ему снилась Аштор.

ГЛАВА VII

В первый год из той части Персидского залива, что примыкает к Вавилону, появилось животное, наделенное разумом, и оно называлось Музаром Оанном. Все тело у животного было как у рыбы, а пониже головы у него была другая.

Вавилонский жрец Берос

Налаженный механизм теократии работал без перебоев. Чиновники Внешнего Круга привычным порядком вели строительство и учёт, сплетали сложную сеть централизованного распределения. Их собратья, посвящённые в духовный сан, безмятежно учительствовали, врачевали и правили ежедневные ритуалы молений Единому: в конце концов, не только покой в стране, но и равновесие Вселенной зависели от того, насколько скрупулёзно будет соблюдаться Избранными каждая деталь обряда.

Но покой и равновесие всё-таки пошатнулись. Невообразимая секретность, которой окружал Чёрный Остров каждое свое слово и каждое дело, не помешало просочиться жутким слухам; более того, искажённые жесткими фильтрами, эти слухи приняли самый причудливый характер. Стрезва привычно молчали; но, уединившись в дружеском застолье, перешептывались о каких-то грядущих человеческих жертвоприношениях по примеру древних. Некоторые лица духовного звания обвиняли Избранных в неверии и гордыне, предсказывали близкий гнев бога и Острова.

Новости были сладко-захватывающими, как рассказы о призраках перед сном. Их передавали дальше, любовно изукрасив леденящими душу подробностями.

Ещё больше радости приносили застольным вещунам вполне достоверные сведения о том, что на верфях метрополии в страшной спешке строятся чудовищно-огромные транспортные суда: их шпангоуты были хорошо видны с моря и с улиц портовых городов.

Кстати, именно с моря, то есть с борта рыболовецких и распределительных судов, проникли в метрополию подробности внезапно начатых, лихорадочных работ на горных массивах Земли: туда согнали, кажется, всех наличных рабов и строили что-то грандиозное. Во всяком случае, мирные сейнеры и рудовозы часто уворачивались в открытом море от внезапно появлявшихся эскадр чёрных кораблей с крылатым диском на носу; и даже окончательно пьяные горожане поднимали головы на ночных улицах, следя, как с надрывным ревом уплывают в сторону огни грузовых «змеев». Орден что-то перетаскивал через весь мир, волок по морю и по воздуху целую бездну таинственных грузов.

Несмотря на постоянный страх перед всеведением Ордена, было так принято намекать за столом на свою причастность к «компетентным источникам» и «высшим тайнам»…

В тот роковой для Империи год, нуждаясь в спокойной рабочей обстановке и понимая, что открытые репрессии лишь усилят смуту среди избалованных, мнительных Избранных и вызовут сокрушительную панику на Архипелаге, Внутренний Круг постарался отвлечь внимание народа. Собственно, Орден занимался этим уже тысячу лет, стараясь совместить в своих подданных крайнюю религиозность с привычкой разряжать угнетенные желания и чувства в «очистительных» кровавых оргиях; но теперь Священные превзошли себя, изыскивая русла-отводы для нарастающего волнения. В Висячих садах столицы был устроен многодневный праздник, причем кольцевые каналы текли вином, в рощах разыгрывались массовые эротические действа с участием детей и животных, а напоследок сошлись на стадионе две армии гладиаторов, вооруженные топорами, гранатами и огнемётами. Раненых, по обыкновению, добивали сами зрители. Объявлялись лотереи с розыгрышем драгоценных призов из орденского распределителя. Даты из мифологической и государственной истории отмечались с неслыханной пышностью; фейерверки, подобные полярным сияниям, не гасли ночами над Архипелагом.

Впрочем, солдат любого из колониальных постов, этот несчастнейший среди Избранных, теперь истреблял за день куда больше спиртного и наркотиков, чем участник столичного шабаша – так чрезмерно вырос труд ловца рабов. Не успевали погрузить одну партию, как снова сигналил штаб сектора и сваливался на голову брюхатый «змей», жадно распахивая ворота под хвостом: «Гони!» Туземцы сжигали свои дома, целыми племенами бежали в леса, в непроходимые горы. На берегах Внутреннего моря появился какой-то энергичный вождь «коротконосых», за считанные дни собрал огромную армию. Дрались отчаянно; несмотря на пулеметы, разгромили десятки постов, взяли в осаду штаб сектора. Отчаянно храбрые копьеносцы и лучники, одетые в шкуры, гибли тысячами; но на их место стекались новые, столь же яростные толпы.

Начальник сектора запросил разрешения выпустить Сестру Смерти – но Круг ответил, что достаточно будет напалма, и потребовал еще рабов.

При всём при том – не всех удавалось успокоить фейерверками или напалмом.

…Ветер над берегом плыл равномерно, без порывов, но высота прибоя не была постоянной. Косо накатывалась мелкая кружевная волна по щиколотку; следующая хлюпалась тяжелее, взвихряя песок. Волны росли, пока не приходил настоящий вал, хищно изгибая гребень и далеко распластываясь по песку. Затем цикл повторялся.

Он тщетно пытался сосчитать, какой по счету вал самый большой. Ничего не получалось – прибой баюкал, крепло сонное оцепенение. В порядке протеста он резко поднял голову и сел, скрестив ноги, лицом к зелёному морю. И тут же спросил себя: «Зачем я это сделал?»

Отныне безразлично – лежать или сидеть, спать или бодрствовать, быть трезвым или пьяным. Он, Эанна, слит навеки с этим песком; он будет дышать этим песком, жевать его, вытряхивать из постели – пока его пепел не зароют в этот песок, накалённый свирепым солнцем. Впрочем, весьма возможно, что пепел утопят в болоте. Что тут ещё есть, кроме песка и болот? Под выбеленным небом – язвы от морского ветра на раскрасневшейся каменной гряде, цепкие наждачно-серые кусты. За скалами – сизый пояс тростников, редкие пальмы с пожухлыми перьями листьев. Он будет еще много лет жить среди тростников, над мутным рукавом великой реки – одной из двух, орошающих эту жаркую зловонную страну. Он будет до седых волос заниматься нехитрыми солдатскими болячками: прижигать чирьи на ягодицах, сводить экзему или накачивать тёплой водой каптенармуса, отметившего получение канистры спирта для чистки пулемётов. Станет привычным круг примитивных мыслей, рожденных неторопливым, скотским бытом; недаром собственные гладко выбритые щеки уже кажутся чем-то вроде вызова всему посту…

Повинуясь горестно-ироничному порыву, он стал читать одно из своих изящных и печальных стихотворений, написанных в форме «шестилепестковой розы». Не дочитав, засмеялся. Забавный и пустой набор звуков. Скоро он будет, подобно каптенармусу, нагревать флягу со спиртом в песке: приспособление ускоряется, да …

Круг мыслей и забот.

Его собственный «внутренний круг».

Да, Эанна давно чувствовал, что ходит по лезвию, – но первой жертвой оказался почему-то Вирайя, невиннейший из невинных. Где он теперь, гениальное взрослое дитя? Когда Вестники забирали кого-нибудь, даже ближайшие друзья старались десятой дорогой обходить его дом. Эанна, наоборот, немедленно навестил старую, до смерти перепуганную тётку архитектора и узнал, что Вестники вывезли почти всю обстановку из кабинета Вирайи, все его чертежи, записи, инструменты и даже любимые безделушки. Вероятно, Круг пытался создать Вирайе привычную рабочую обстановку – но где? Не в одной ли из своих полулегендарных «пещер», магических сверхизоляторов?

Уж теперь-то Эанна наверняка ничего не узнает. Когда Ицлан, это старое, покрытое грубым салом животное, вползавшее в его салон по праву друга покойного отца, – когда Ицлан, подхватив бордельные слухи, стал сетовать на падение нравов и предрекать близкую кару тем, кто пропускает ежедневные обряды в районном храме, молодой врач не сумел смолчать. Было порядком выпито; к тому же Аштор, резвясь в комнатном канале, голая и облепленная мокрыми цветами, явно ждала молодецкого ответа нудному старику.

– Твой Диск, право, не так уж божественно мудр, если сначала сам развращает наши нравы, а потом нас же собирается карать… Кому сейчас до ранних богослужений, если у всей столицы трещит голова с похмелья? – И, увидев, как сразу взмок и глиняно посерел Ицлан, как ужас выдавил его тусклые глаза из орбит, врач не удержался, чтобы не добить святошу последней фразой: – Может быть, Орден сам боится нас – и потому старается напугать…

Тут Аштор, скорее полная страха перед Орденом, чем верующая, стала отчаянно бранить хозяина, прикрыв руками грудь. Гостей как ветром вынесло, Ицлан едва успел послать «проклятие дому сему». Когда на рассвете подъехала и заурчала под балконом мощная машина, Эанна даже не усомнился – чья…

«В память о заслугах рода врачевателей», предков Эанны, ему не пробили иглой затылок; его не сделали государственным рабом. Что ж, слава милосердному Диску! Тридцать озверелых пьяниц армейского поста № 56 сектора Междуречья получили столичного врача…

…Конечно, лучше бы лежать вот так целый день. Но с тех пор, как чёрный катер с крылатым диском на корме, высоко взбив воду, разворачивался прочь от мертвого берега, а Эанна катался по берегу, срывая ногти и грызя песок, – с тех пор у ссыльного появились некоторые обязанности. Например, сейчас Эанне надлежало исполнять то, ради чего он приехал на берег моря – то есть, собирать водоросли, из которых он варил лечебную похлебку для замначпоста, получившего тепловой удар. Затем следовало явиться на хоздвор поста и проверить санитарное состояние продуктов, доставленных туземцами: рыбы, фиников, пахты и сыра. Если к тому времени вернется патруль – осмотреть привезённые экземпляры и написать заключение о рабочей пригодности каждого. Разумеется, и эта работа станет ему привычной; но уж как он удерживался от рвоты в служебном помещении в первый день, когда двоих парней с грыжей и одну девицу с расширением сосудов на ногах, признанных неподходящими для строительных работ, быстренько отвели в тростники, пристрелили и оставили наглым местным шакалам.

Потом будет обед с обязательной программой острот из серии «приятного аппетита», явно адресованных ему, как интеллигенту и новичку. После обеда его почти наверняка вызовет в свой грязный «кабинет» начальник поста, вконец опустившийся старший офицер Урука, и начнет умственную беседу. Урука сделает это по трем причинам: во-первых, потому что считает себя интеллектуалом и рад распустить хвост перед столичным жителем; во-вторых, он поставлен надзирать за Эанной и доносить обо всех его словах и поступках, что на практике выливается в частые и глупые провокации; наконец, у лакомого офицера есть надежда склонить новичка ко грешному сожительству. Разговор предстоит идиотский, многословный, с повторами, путаницей и конечным выводом Уруки о том, что, как ни верти, все в мире связанно некой общей гармошкой, и даже то, что нам неприятно, для чего-нибудь да полезно. Договорившись до этого, начальник будет хлестать спирт с консервированным лимонным соком, жирно смеяться, а при возможности щупать колени Эанны; и врач, также приняв спирта с соком, станет представлять, как было бы хорошо и полезно для мировой гармонии отвести Уруку в тростники, где ждут падали шакалы, и там пристрелить… Но рано или поздно пытка кончится, и можно будет, ввиду близкого вечера, пойти прямо к каптенармусу и там вконец набраться. Тем более что Урука, при всей своей мерзости, хорошо понимает, что такое – суровое похмелье в жаркий день, и потому наутро позволит «лекарю» снова взять пескоход, акваланг и прокатиться за водорослями…

Беспощадным рывком поднялся Эанна, так, что закружилась еще не полностью проветренная «со вчерашнего» голова, и стал натягивать гидрокостюм. Резина была жесткой, скользкой, он осыпал её бранью. Наконец, застегнув ремни баллонов, тронулся к морю. Вода, приветливо зашипев, взвихрилась вокруг колен, насыщенная весёлыми пузырьками и песчинками. Эанна стремился поскорее спрятаться в ней, уйти в прохладный жёлто-зелёный мир.

Мелководье оборвалось крутым, в тёмных зарослях, склоном; врач открыл вентили, подсосал воздух через мундштук и с наслаждением ухнул в глубину. Его руки, мертвенно-белые, с целой россыпью жемчужных пузырьков в волосках, погрузились в гущу мохнатых лент и мелко-лапчатых жирных листьев. Он запел бы, если бы позволил мундштук. Огромные белые камни черепами выглядывали из коричневого змеящегося сумрака, вокруг них мгновенно перестраивались и бросались врассыпную от человека рыбьи стайки.

Он уже почти набил резиновую сумку растениями, когда в сизом солнечном тумане из-за камней метнулась вверх большая тень. Эанна поднял голову. То был юный ныряльщик-туземец, худой, с большими подошвами узловатых тонких ног. Над ним висело днище тростниковой лодки. Ныряльщик схватился за её борт и исчез так быстро, словно его выдернули.

Эанна подплыл ближе и увидел на белых ноздреватых глыбах разбросанные раковины мидий, за которыми нырял этот парень; увидел его плетёную кошелку и грубый нож, явно сделанный из напильника. Нож, конечно, был сокровищем парня, и обронил его хозяин с перепугу, завидев маску и ласты Эанны. Может быть, мальчишка стянул напильник из слесарной мастерской, когда приносил на пост свои раковины. Такой риск следовало вознаградить, и врач решительно поднялся на поверхность.

Он вынырнул рядом с тростниковой лодкой, широкой, как диван, и сразу содрал маску. Мокрый паренек сидел на корме и держался двумя руками за колено, а из-под его пальцев струилась кровь; ещё три человека столпились вокруг и что-то все разом говорили. Юнец внимательно, с детским недоумением рассматривал рану и поэтому не сразу заметил белое божество из моря. Другие оказались более расторопными и привычно уткнулись лицами в дно, выбросив руки перед головой. Двое мужчин и женщина, в юбках из луба, с позвонками, торчащими на высохших спинах, как зубцы по хребту крокодила. Паренек замешкался с раненой ногой, стараясь последовать их примеру, и Эанна сразу понял, что не он напугал ныряльщика, а то, что нанесло мальчику эту глубокую рану.

Тогда врач бросил в лодку нож, раковины и кошелку и сам полез через борт. Плетёное суденышко оказалось прочным и устойчивым, оно почти не покачнулось под грузным телом Избранного. Эанна нетерпеливо задрал подбородки обеих мужчин и сказал, мало надеясь на понимание:

– Грести. Берег. Ясно?

Неожиданно оказавшись понятливыми, низкорослые круглоголовые мужчины бросились к низким валикам «бортов», цепкими корявыми руками схватили весла, которыми они работали без уключин, и широкий «диван» заскользил к берегу. Эанна заставил раненого лечь на спину, а затем на руках вынес его на песок. Там сорвал мешавшие баллоны и бросил их рядом. Парнишка дрожал, как в ознобе, у него были почти круглые синие глаза и толстые беспомощные губы. Собственные рабы никогда не смотрели на Эанну с такой смесью ужаса и мистического восторга.

…Синие глаза были у маленькой Арти. Удивлённые синие глаза и светлые волосы, лёгкие, как летучая паутинка ранней осени. И они все свободное время проводили вместе: болтали, целовались, ели сласти, которые Эанна таскал из буфета в столовой, забирались в самые укромные уголки сада и там сидели часами молча, крепко обнявшись, как будто предчувствуя ужасное будущее. Солнце шевелилось на траве; зелено было и тихо, как наяву не бывает… Он уже смутно помнит, как все случилось. Северный приморский городок-курорт, терраса на высоких колоннах, удушливо-сладкий, тошнотворный запах магнолий. Жёлтые пористые плиты колеблются под ногами, словно вода, и расступаются. Он падает…

О землетрясении почему-то не успели предупредить, молчала большая сирена сейсмослужбы – такие установлены во всех городах Архипелага. Перелом ребер, трещина в бедренной кости, от поясницы до плеча содрана кожа… Разумеется, его выходили. Столичные врачи постарались для единственного сына начальника транспортной службы, адепта высшего посвящения. У молодого раба взяли кости… И белую кожу для пересадки взяли у девочки-рабыни… Очень отличался по цвету пересаженный кусок, потом граница стерлась. Арти умерла от кровопотери. Закрылись синие глаза…

…Может быть, от вечного чувства вины он и стал мыслить не как другие. Свободно, трезво, опасно и… сделался врачевателем…

– Лежи спокойно, дурак. У меня с похмелья нет аппетита на детей.

«Коротконосый» закрыл глаза тонкими, птичьими веками и отвернулся.

– Э, да ты, я вижу, сообразительный, – приговаривал Эанна, осматривая тонкую, как тростинка ногу, – кто это тебя так, а?

Но вопросы он задавал исключительно для того, чтобы поговорить. Под коленом алело полукружие глубоких ранок – свежий укус водяной змеи. Врача охватила злость на кретинов-взрослых, не сумевших уберечь мальчишку: он пинками поднял всех троих, так и не сменивших позу поклонения, и показал мужчинам жестами, что надо прижать к земле ноги и руки раненого. Женщина робко пыталась заголосить, но Эанна сказал:

– Разве ты мать? Сама ты змея хорошая, а не мать. – И показал кулак.

Потом на миг задумался – а мужчины, словно окостенев, прижимали укушенного к земле. Никаких медикаментов с собой не было. До поста паренёк не доживет, да и не решился бы ссыльный врач доставить туда туземца в качестве пациента. Приходилось действовать на месте, надеясь на профессионализм и везение.

Не обращая внимания на сдавленные стоны матери, он стянул ногу мальчика ремнем, отстегнутым от баллонов. Затем, протерев нож спиртом из фляги, стремительно распорол укушенное место. Мальчик завыл по-щенячьи, задёргался; женщина бегала вокруг, нещадно кусая то кулак, то запястье. Мужчины хотя и держали, но злобно переглядывались, на их старообразных лицах выступил крупный пот. Эанна понимал, что вся троица считает себя присутствующей при какой-то священной пытке, и только ужас перед белыми богами удерживает родственников паренька от нападения на врача…

Эанна тщательно отсосал кровь, сплюнул и прополоскал рот спиртом. Остаток жидкости он вылил на рану. Оставалось только забинтовать ногу, и он сделал это, оторвав кусок собственной майки.

Потом он разрешил мужчинам встать и отойти: но они истолковали жест врача в удобном для себя смысле и ударились бежать к лодке, темные и проворные, как жуки. Эанна понял, что мать и он могут остаться без плавсредства, и грозным окриком остановил беглецов.

Затем он довольно долго сидел на горячем песке, время от времени тревожа оперированную ногу движениями специального массажа. Паренька больше не бил озноб, он лежал с закрытыми глазами и дышал ровно, как во сне: опухоль не появлялась.

А напротив Эанны, столичного гурмана, эстета, адепта среднего посвящения – сидела, поджав под себя одну ногу и выставив другую, серая полуголая женщина, костлявая, как летучая мышь и терпеливая, как ворон; женщина с жидкими грязными волосами и длинными сосками пустых свисающих грудей. Тысяча лет жизни в уютных комнатах, с великолепно сервированными завтраками и обедами, с ароматной пеной, наполняющей ванну – тысяча лет лежала между ними. Страх, вера в чудо, рабское ожидание делали живым изъеденное болячками и ветром, преждевременно сморщенное лицо женщины. И Эанна, выждав положенное время, употребил для её сына заветное знание Избранных: прикоснулся подушечками пальцев к вискам раненого и влил в него силу встать, ходить и не помнить о болезни.

Тогда мальчик распахнул синие фарфоровые глаза и доверчиво посмотрел на белого бога. А врач помог ему подняться. И мужчины, сидевшие на корточках возле лодки, вскрикнули и повалились лицом вниз.

– Не пускай одного нырять, курица ты, – сказал Эанна. – А, да что с тобой говорить!

– Уму, – вдруг торопливо и отчетливо сказала женщина, ударяя себя в грудь. – Уму. – Она хотела, чтобы добрый бог запомнил ее имя, хотела начинать каждую молитву словами «Это я, Уму, ты меня помнишь…» Но она не знала имени божества, и потому протянула руку в строну его резиновой груди, и тут же отдёрнула.

Но врач понял и засмеялся.

– Что ж, представимся. – Ткнул себя в грудь. – Я – Эанна.

– Анана, – сказала женщина, пытаясь повторить. – Нана.

– Э-а-н-н-а!

– Эа-а…

Эанна махнул рукой и побрел к пескоходу. Конечно, он не стеснялся дикарей, но сейчас почему-то не хотелось стягивать при них гидрокостюм.

– Проваливайте! Ну! – крикнул он, взгромождаясь в обшарпанный, под брезентовым верхом маленький пескоход и включая двигатель. Те повиновались, мигом оттолкнули лодку от берега, и женщина бережно помогла сыну перелезть через борт.

«Всю жизнь будет таскать тряпку на ране», – беззлобно подумал врач, почему-то испытывая ощущение веселья и глубокого удовлетворения.

ГЛАВА VIII

Если бы мы стали перечислять всё, что получается от смешения различных пород, наш перечень изумил бы читателя.

Бузург ибн Шахрияр

Утренний ветер налетел с вершин, он принёс собой холод огромного пустого пространства и свежесть снега, на который миллионы лет не ступала ничья нога. Ветер с вершин леденит тело, но возвышает душу: приходит великое умиротворение, созерцательный покой, словно ты уже причастен к вечности. Когда дует ветер с вершин, слабеет душевная боль, жизнь лишается нервозности, – и даже если Аштор куксится в постели, вспоминая Висячие Сады, достаточно вытащить её через порог, чтобы первый порыв ветра сделал женщину серьезной и проникновенно-нежной.

Впрочем, Аштор при этом не перестаёт сознавать, как она безупречно хороша: в пушистых северных мехах до пят, с пышным цветком бронзовых волос на высоком стебле шеи, среди суровых глыб. Плотнее закутавшись, она останавливается на гребне гигантского склона. Вниз уходит щетина серых, жестких, раздетых ветрами кустов. За кустами – озеро, не озеро? В котловине, почти правильно круглой, разлиты серовато-синие облака. Тени гор лежат на них. Дальний край котловины, почти чёрные провалы между скалами. А за ними, дальше и выше всего, что можно себе представить, в разрежённой вышине, громоздятся чудовищные белые пики. Они кажутся чуждыми всякой жизни; они живы сами – жизнью потусторонней, чуждой животному и растению, словно за гранью смерти начинается вечная ледяная молодость.

Солнце вскарабкается выше – холодный, ослепительный космический круг. Таким его никогда не видят жители низин. Ледники зарозовеют, провалы за облачным озером станут сиреневыми, и обнаженный камень ближних гор, потеряв мистическую синеву, обретет шершавую сизо-коричневую шкуру. Тогда, может быть, медленно закипят в котловине облака, двинутся по кругу, и в разводьях между плывущими массами откроется глубина.

Оттуда, снизу, от цветущих речных долин, поднимется дневной ветер. Он чувственно-тёплый, пахнет пряностями и быстро теряет силу в суровом мире высот. Он заставляет Аштор кокетничать, зябко ёжиться и говорить, что судьбе подруги лучшего архитектора Империи она бы предпочла виллу и садик у моря.

Утро совершенно, а дневной ветер иногда воскрешает цепкие, тошнотворные воспоминания.

…О этот едкий, приторный, рвотный запах бетонных подземелий Черного Острова! Запах, словно чья-то пятерня, лезущая в горло; иногда приходиться незаметно щипать своё запястье или прикусить язык, чтобы выдержать. Почему он, как мальчишка, отказался от предложения Триты пройти какую-то «блокировку»? Совестно было обнаружить слабость – а как же, ты ведь Священный, всесильный член Круга, будущий иерофант! Мальчишка…

«Хозяйство» Триты – это не только очаровательные, зеленые, шелестящие поля, где каждый колосок обернут бумажной одеждой; не только виноградники, где под странную музыку из репродукторов на столбах, подобную дождю и крикам птиц, зреют огромные грозди. Не только ряды великолепных плодовых деревьев, со звонким гудением пчёл и радугами оросительных фонтанов. Там рабы усердно подвязывают отягощённые ветки, зачем-то бинтуют и надрезают гладкую кору, и румяный Трита, проходя в благоуханной тени, громко хрустит упругим яблоком.

Над главной «кухней» – земля, бетон и сталь. Секреты передаются от учителей к ученикам, скрепляются магическими клятвами. Здесь лепят мясо, сращивают кости, ткут нервную ткань. Отсюда вышли в свое время сверхбыстроногие кошко-собаки – гепарды, предназначенные для охоты, спортивных состязаний и ловли рабов. Ещё раньше, когда у Архипелага Блаженных были могучие враги, из подвалов Острова был выпущен гибридный грызун-диверсант с бешеным аппетитом и фантастической плодовитостью, позднее названный домовой крысой. Этот серый голохвостый зверек лучше огня истреблял запасы хлеба, и расправиться с его миллиардными стаями было практически невозможно.

Вирайя видел, как дрожат и бьются в тёплых бульонах, за прозрачными стенками человеческие и звериные зародыши. В тысячекратном увеличении смотрел, как растягивается, приобретая тонкую «талию», яйцеклетка; как лопается мутная капля ядра. Скользкая плоть клетки раздавалась, впуская тончайший хоботок шприца. Игла твердого алого цвета рылась в ядре, кромсая цепочки молекул.

Словно после мучительного горячечного сна, Вирайя вспоминал только яркие, бессвязные обрывки впечатлений, а в промежутках – слепую борьбу с тошнотой…

Бронированная дверь уходит в паз; выкатывают тележку, а на ней, запрокинувшись, – голая девочка-подросток, от пупка до колен залитая кровью. Трита, похохатывая, в солёных выражениях рассказывает историю одной Священной, вот уже лет шестьдесят поддерживающей свою страстность за счет таких девочек.

Новая напасть: по коридору тянет горелым мясом. Откуда бы? Все двери одинаковы: матовая зеленоватая сталь, овальные приваренные номерки – чёрное на белом. С номера 1637 бороздами сцарапана краска. Неужели чьи-то ногти?

…В длинном плоском аквариуме – бурые, разбухшие, складчатые медузы. Медузы срослись тысячами белых нитей. В их тела воткнуты трубки и провода, покрытые россыпью пузырьков. Мутная жидкость в аквариуме иногда начинает бурлить.

– Объединённые возможности нескольких человеческих мозгов, – объясняет Трита. – Заставляем всю эту массу клеток решать одну задачу. Например, математическую. Имей это в виду при расчётах убежища…

Минута просветления. Сводчатый зал, беспощадно залитый светом прожекторов. Вирайе показалось немного обидным, что рабыни в клетчатых фартуках и таких же шапочках на бритых головах, сидящие за металлическими столами, не валятся на пол при появлении Священных, но он тут же мысленно пристыдил себя за спесь. Рабыни копошатся руками в фарфоровых мисочках, распутывая клубки тонких белесых червей. По словам Триты, они плетут и сшивают нервы и сосуды для ожерелья мозгов. Чтобы увеличить чувствительность, у рабынь срезана кожа на кончиках пальцев.

Вирайя невольно косится на розовые, холёные, вечно движущиеся пальцы Триты. Сейчас они теребят переливчатый орденский пояс.

…Лицо.

Неожиданно осмысленное, большеглазое и большеротое лицо молодой рабыни. Её изувеченные пальцы привычно выдергивают волокна из осклизлой путаницы нервов – но карие глаза, влажные и горячие, обращены к Вирайе, и губы вздрагивают… Сумасшедшая. Попади он, Вирайя, в положение этой женщины, разве он смог бы на что-то надеяться?

И внезапно ответил сам себе: да, смог бы.

А может быть, сюда просто не заходит никто, кроме надсмотрщиков, и приход новых людей – это волнующее событие?

Нет.

Глаза остальных рабынь потуплены, бескровные лица под шапочками одинаковы, как слепки одной скульптуры. Но кто же ты, женщина, сохранившая живую душу даже там, где сама жизнь расчленена и выпотрошена? Женщина, похожая на меня – достаточно безумная, чтобы отвергнуть счастье отупения и держаться одной надеждой!..

…Так было полгода назад. Но не подул ещё дневной ветер, и Вирайя ни о чём не вспоминает. Прохлада, покой и синева облачного озера. Аштор смотрит вглубь плато, отворачивается от котловины.

– Кажется, стало больше самолётов?

– Да. Ночью привезли части большой алмазной фрезы, теперь работа в центральном стволе пойдет быстрее.

– Ну и крепко же я спала сегодня! Раньше ночные посадки всегда меня будили.

– Горный воздух всем на пользу, – назидательно произносит Вирайя, хотя сам не может похвастаться крепким сном. Даже после орденского снотворного…

– Предпочитаю морской, и вообще без самолётов.

Плато было открыто лишь с одной стороны – оттуда, где находился сборной дом Вирайи. Равнину подковой сжимала скальная стена, эскарпами и бастионами уходившая к поднебесным ледникам. Короткая передышка после ночной смены – не для людей, для техники! Скоро под стеной застрекочут автофрезы, бульдозеры, камнедробилки, чихнут дымом первые взрывы. Отделка плато заканчивается. Аэродром уже готов полностью, и на нем китовыми тушами покоится не менее полусотни «змеев». Те, что прибыли перед рассветом, глянцево-черны; простоявшие ночь – подёрнуты седым инеем.

Возле сборного дома диспетчерской, с локатором и порослью антенн на гофрированной крыше – стадо грузовиков и цистерн. Намётанный глаз Вирайи замечает отсутствие тяжёлых многоколесных платформ. Значит, детали огромной фрезы погружены и отвезены к месту еще затемно.

Ребячливо прыгнув с камня на камень, Аштор споткнулась и чуть не вывихнула лодыжку. Однако Вирайя успел подхватить подругу, за что и был вознагражден морозным поцелуем.

Будто дождавшись этого, ожило скопище унылых, крытых толем бараков на правом краю плато. Звеня комариным криком, посыпались из дверей тёмные фигурки, бешено пронеслась среди них машина надсмотрщика, и люди стали строиться в колонны.

Некоторые отряды были составлены из рабов чуть ли не вдвое ниже нормального роста. Аштор знала, что это вовсе не дети, а смышлёный карликовый народ, весьма ценимый Избранными. Вирайя, как член Круга, был осведомлён, что пигмеи выведены всё в той же подземной кухне Острова специально для рудничных и иных работ, где предпочтителен малый рост…

Аштор присела, изящно вытянув и скрестив ноги в меховых сапожках. На плато уже фыркали, скрежетали, плевались отдохнувшие машины, начиная сгрызать последние неровности скал. В центре подковы, в стене зияли четыре жерла, четыре тоннеля в подземный город, озарённые изнутри рассеянным светом ламп и вспышками сварки. В три тоннеля вливались колонны свежих рабов, а из крайнего правого выползала по дороге, петлявшей впритык под скалами, медлительная муравьиная цепочка окончивших смену.

Аштор пригласила Вирайю сесть рядом с ней на валун, проследила, чтобы друг подложил под себя полы шубы. Внезапно зажала ему ладонями глаза:

– Сказать, о чём ты сейчас думаешь?

– О чём? – вздохнув, спросил Вирайя, хотя не сомневался, что Аштор угадала. Нахлынул первый порыв дневного ветра, унося душевное равновесие.

– О том, что из горы сегодня вышло очень мало рабов.

– То есть раза в три меньше, чем вошло вчера! – страдальчески воскликнул Вирайя, оторвав ладони Аштор от лица и взглянув ей прямо в глаза. Она бывала растроганной и гордой в такие моменты; она не сомневалась, что только с ней адепт ордена позволяет себе быть откровенным и беспомощным. Аштор упивалась тем, что она, неизмеримо уступая другу в интеллекте и знаниях, в то же время крепче, опытнее, взрослее Вирайи – одновременно любовница, старшая сестра и мать.

Уткнув лицо друга в длинный мех на своём плече, она сказала:

– Ну, чем ты можешь помочь? Если они будут работать меньше и не так надрываться – не успеют закончить к сроку.

– Да, я ничем не могу им помочь, – глухо пробормотал Вирайя. Освободив голову, опять стал смотреть в сторону тоннелей. Вслед за цепочкой обессиленных людей потащились грузовики с высокими бортами. – Недавно я понял, что вся моя сила – призрак, мираж! Тем более, что я – трус. Я мог бы построить больницу, заботиться о безопасности их труда. Мог бы приказать надсмотрщикам быть более человечными…

– Так в чём же дело? Ради Единого, сделай всё это и успокойся! Ты знаешь, меня волнуют не столько рабы, сколько твоё состояние.

– Я трус, – упрямо повторил Вирайя. – Если я сделаю это, Орден ничего не возразит, даже поддержит, ведь им некем заменить меня до конца строительства. А потом, когда убежище будет готово… Ведь я даже не прошёл все испытания, я только формально Священный – чего им со мной стесняться?

– Что ж, – значит, вина с тебя снимается!

– Нет! – крикнул Вирайя, и слабый крик его растаял, не родив эхо, в разрежённом просторе. – Может быть, я погибну потом, но спасу сотни… сотни… – Он задохнулся, слезы выступили на глазах. – Если бы не эта стройка, я бы всю жизнь был, как спящий! Видишь эти грузовики? Там навалены мёртвые и раненые… вместе… как дрова!

– Прошу тебя, хватит! – зашептала Аштор, обнимая друга обеими руками за шею. – Разве ты не понимаешь, что все равно… ни одного строителя убежища не оставят в живых? Что даже мне – Избранной – не разрешат улететь отсюда, если я захочу? Но я не захочу, будь уверен.

– Конечно, – сказал он, потупясь. – Я не только трус, но и самый настоящий подлец. Я только тогда подумал, что искалечил тебе жизнь, когда ты вышла из самолёта.

– Искалечил бы, – уточнила Аштор, соскакивая с камня, и становясь на одно колено перед Вирайей – Искалечил бы, если бы я тебя не любила.

– Но я же этого не знал! Просто воспользовался своей властью и потребовал, чтобы привезли тебя. Как последний развращенный негодяй, как…

– Довольно самоистязаний. Я сегодня с тобой слишком серьезна, это тебе во вред… – Она решительно встала и рывком подняла с валуна Вирайю. – Во что бы то ни стало, ты понял? Во что бы то ни стало нам надо выжить, и убраться отсюда, и жить свободно! – Хризолитовые глаза Аштор истерически сузились, совсем как тогда, в первый вечер у Эанны, но она быстро овладела собой. – Надеюсь, что и после катастрофы останется где-нибудь уютный морской берег…

– Останется, – сказал Вирайя, краем глаза уловив какое-то новое движение у скал. – О, платформы возвращаются! Значит, сборка фрезы закончена…

– Поезжай, – насмешливо сморщила нос Аштор. – Тебе же не терпится.

Они поцеловались. Потом Вирайя достал из-под шубы радиопередатчик, повешенный на шею, и стал вызывать вездеход.

ГЛАВА ІХ

Арджуна, Арджуна, того божественного оружья,

Что в сердце твоем пребывает,

Время приспело, Пандава!

Индийский эпос «Махабхарата»

Послеполуденные часы – раскалённое сердце суток. Высушенная пыль на площадке под баньяном легка, словно пудра; мелкие птицы, сражаясь за обгрызенную лепешку, подняли красноватое облако, и оно не торопится оседать.

Пусто. Глубоки тени конусов-хижин. Следами босых ног и коровьих копыт истоптана пыль до самих джунглей. Солнце выпило воду из колоды для скота, и некому налить свежей, словно деревню поразила чума. Испуганно вспорхнули птицы – из лесу надвигается слитный рокочущий шум, прерываемый треском гибнущей поросли. Похоже, что бежит, часто дыша, взбесившийся слон. Вот уже совсем близко мелькает его лоснящаяся туша. Громко лопаются обросшие бородами сухих корней, узловатые лианы.

Облепленный паутиной и листьями, выкатился на площадку под баньяном бронетранспортер. Отчаянная сине-оранжевая птаха метнулась наперерез, из-под самого рубчатого колеса умыкнула спорный огрызок лепешки. Бронетранспортер встал, но ещё некоторое время пыхтел, булькая и сотрясаясь. В тишине ударил бортовой люк, и вылез, пошатываясь, бледный, мокрый от пота Индра. Расстегнутая чёрная рубаха болталась на его похудевшем, подсохшем теле; подобно большинству Избранных, стажер страдал в тропиках от солнечных ожогов и не раздевался даже в сильную жару. Обалдев от духоты в машине, последнюю часть пути Индра думал только о том, что кондиционер бессилен и надо попросить в штабе округа баллоны со сжатым воздухом. Образ серебристой капли, испаряющийся живительным холодом, стал так болезненно ощутим, что стажер не выдержал и тут же, в машине вылил на себя ведро воды. Зная уживчивый нрав стажера, солдаты отпустили серию ядрёных шуточек. Зато механик-водитель Матали, подскочив от брызг, чуть не уткнул носом машину в могучее дерево и непочтительно назвал Индру капризной бабой.

Шумно вывалившись вслед за командиром, опытные загонщики тут же поняли, что деревня покинута. Матали ногой опрокинул колоду для скота и сказал:

– Значит, поедем в Заозёрную: давно мы их не трясли!

– Так Панду же оттуда родом, – заметил один из солдат. До сих пор он шлялся по деревне, отдирая от бамбуковых каркасов звонкие, хрупкие пальмовые листья, словно надеялся найти спрятавшихся жителей.

– Ну и что? – пожал плечами механик-водитель. – Его семью не тронем.

Индра невольно заглянул внутрь хижины, похожей на оборванный полураскрытый зонтик. Разглядывая жалкий ворох тряпья и циновок, грубые горшки, вылепленные без помощи гончарного круга, он в очередной раз подумал: как бы ни лютовали загонщики рабов, всё-таки вдали от метрополии дает трещины стена между Избранными и «коротконосыми». Вот уже и любимчики появились: тот же Панду, коричневый слуга, восемнадцать лет подтирающий блевотину в столовой поста. Впрочем, стажеру такое положение казалось не слишком тревожным. Ведь в любом случае Избранные остались Избранными, то есть самыми умными, одарёнными и храбрыми существами на Земле. Кроме того, Индра сам симпатизировал Панду.

Крестьянам сбегать от ловцов рабочей силы никак не полагалось, следовало их наказать. Согласно уставу, стажёр первым плеснул из канистры на ближайшую хижину, поднёс зажигалку… Когда запылала деревня, все опять погрузились в осточертевшую душную машину, обтёрли от пота подголовники сидений. Заскрежетал разбуженный двигатель, нехотя тронулись восемь пыльных колес.

К озеру, за которым стояла большая деревня, тащились по дну песчаного русла. В сезон дождей здесь бушевал поток, волоча вырванные деревья, а сейчас только неуловимая вода миража, блестящая фольгой, катилась перед транспортёром, обнажая раскалённый песок. Потому-то не смог зоркий Матали увидеть тонкую фигурку на дне русла. Схлынул фронт ложной воды, и взглядам явился голый, тощий, курчавый подросток с непомерными провалами глазниц, преградивший путь бронированному ящеру. Стоя на коленях, он молитвенно сложил руки ладонями у подбородка. Зажившие шрамы на коже были ярки, словно коричневая краска сцарапана с белого гипса. Прямоугольная тень машины накрыла юношу и замерла.

Матали открыл свой маленький люк перед штурвалом, высунулся и заорал:

– Эй, Арджуна, что ты здесь потерял, ослиная задница? Раздавлю!

Наверное, он понял только собственное – уникальное для существа низшей расы, гордое имя из хрестоматийных героев Страны Избранных, полководцев в Войне Света и Тьмы. Панду, отец юноши, в свое время был жестоко бит Рудрой за то, что осмелился так назвать ребенка. Но Арджуна, часто прибегавший на пост помогать отцу, оказался весёлым, ласковым, смышлёным пареньком; его громадные глаза так нежно и восторженно смотрели на белых демонов, что смягчился даже суровый начальник поста. Сам отец нескольких детей, по которым он отчетливо тосковал целый год, от отпуска до отпуска, Рудра то пугал мальчонку пистолетом: «Пу! Пу!» – и смеялся до упаду, когда Арджуна, рыдая, валился ему в ноги, то учил песенкам, то закармливал шоколадом…

Выслушав донесение Матали, как обычно, украшенное непристойной руганью, Индра сам выглянул в передний люк. Ерзая коленями по кирпичному песку, «коротконосый» весь так и рвался к транспортеру, прыгали сложенные ладони.

– У него кровь на шее, – сказал, присмотревшись, Матали. – Дело нечисто, парень что-то хочет нам сказать.

Громыхнули люки. Арджуну обступили, он затравленно завертелся на месте. Индра присел перед ним на корточки и спросил как можно мягче:

– Ну, так чего же ты хочешь?

Лицо, удивительно одухотворенное для получеловека-туземца. Точёный раскрыленный нос, высокие дуги бровей, а под ними – дикие, скорбные глаза, иссиня-чёрные вблизи, как грозовая ночь. Если заглянуть в них, остальные черты мгновенно расплываются, исчезают, словно весь Арджуна – это только пара глаз. И, тем не менее, у него глаза ребенка. Как приковала их свернувшаяся змея с хвостом во рту – золотой значок стажёра! Индра внезапно вспомнил юного раба, которого затравил гепардом покойный дядюшка…

Э, да у него действительно распорота шея! Может быть, большим, как кинжал, шипом кустарника? Есть такие в джунглях…

– Да говори же, Арджуна, не бойся!

Нет, он слишком утончён от природы, чтобы вырасти послушным и добродетельным. Интересно, как выглядела его мать, родившая пятерых сыновей и умершая совсем юной? Рот прекрасно очерчен, однако нижняя губа немного толще верхней – примета жестокого сластолюбца. Неужели с несчастной туземкой порезвился от скуки какой-нибудь Избранный? В метрополии порча Священной Расы стоила бы жизни и женщине, и ее любовнику, а сын попал бы в государственные рабы. Но здесь закон не столь зорок…

Солдаты нетерпеливо заворчали. Индра прервал их жестом. Наконец-то взгляды туземца и стажёра встретились. Дрогнули, разомкнулись губы, красиво опушенные нарождающимися усиками; Арджуна энергично замахал рукой в сторону озера:

– Не иди! Не иди! Деревня – там!..

Исчерпав запас подходящих к теме слов Избранных, Арджуна вдруг наклонился и начал быстро, как зверёк, рыть яму песке. Вырыв, он перекрыл её несколькими тут же собранными прутиками. А затем показал, как что-то подползает к яме, ломает настил и – о ужас! – проваливается.

– Т-ррр-ттт… – лепетал Арджуна, возможно, пытаясь воспроизвести шум двигателя.

И вдруг вспомнил самое главное, самое нужное слово:

– Деревня – убивать!

– Ах, ты, дерьмо коротконосое! – закричал, хлопая себя по бедрам, Матали. – Чтобы в нашем родном секторе, да чтоб вас…

Высказавшись, Арджуна упал на лицо и длинными шоколадными пальцами закрыл голову. Вероятно, он не сумел скрыть от сородичей, что бежит предупредить белых демонов. Его пытались задержать, ранили… Раз не удалось, – значит, Заозёрная теперь тоже пуста, жители прячутся в чаще. В случае покушения туземцев на Избранного, – а тем более на целую группу, устав предписывает действия, «по возможности поучительные для всего сектора». Это значит – полное уничтожение десятков деревень, ковровая бомбардировка леса. С другой стороны, – Индре, стажёру Внутреннего Круга, известно, что Ордену, как никогда, нужны рабы. Десятки, сотни тысяч рабов. Что же делать?

Разве что командующий сектором вразумит: у него посвящение на две ступени выше, чем у Индры.

Стажёр крепко потёр ладонью лоб и сказал радисту:

– Соедини меня со штабом сектора, будем докладывать.

– А Рудре?

– Это орденское дело, – отрезал Индра.

Возбуждённые солдаты полезли в машину, обмениваясь кровожадными предсказаниями. Индра ласково потрепал Арджуну по подбородку и вдруг приказал – неожиданно для самого себя:

– Парня взять с собой. Рану промыть спиртом.