Читать книгу: «Начало русской истории»

Эпохи. Средние века. Исследования

© Богданов А.П., 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Предисловие
Познаваемость истории

Первой причиной трудности познания реальной истории является нежелание большого количества людей ее познавать. Это легко понять и простить, ведь и нам с вами зачастую легче и приятнее верить, чем набивать синяки и шишки о реальность, познавая правду. К тому же, узнав истину, вы, вероятно, не сможете ею поделиться, так как встретите ожесточенное неприятие ваших взглядов коллегами и обществом.

Мифология имеет преимущество перед научной историей потому, что не требует размышлений; она легко воспроизводима и привычна. Ученый историк Анатоль Франс, сменив профессию и став писателем, смеялся в этой связи над старыми коллегами: «Историки переписывают друг друга. Таким способом они избавляют себя от лишнего труда и от обвинений в самонадеянности. Следуйте их примеру, не будьте оригинальны. Оригинально мыслящий историк вызывает всеобщее недоверие, презрение и отвращение». «Ведь если вы выскажете новую точку зрения, – с сочувствием поясняет он, – какую-нибудь оригинальную мысль, если изобразите людей и обстоятельства в каком-нибудь неожиданном свете, вы приведете читателя в удивление. А читатель не любит удивляться. В истории он ищет только вздора, издавна ему известного. Пытаясь чему-нибудь научить читателя, вы лишь обидите и рассердите его. Не пробуйте его просвещать, он завопит, что вы оскорбляете его верования».

Действительно, каждый шаг в исследовании реальной истории, истории живых и мыслящих людей, это не только борьба с историческим материалом, но и опровержение стереотипов, ставших для множества людей предметом веры. Кроме того, реальное представление о жизни какого-либо старинного общества получить нелегко. Исторический синтез, подразумевающий научный энциклопедизм, вышел из моды с углублением наших исследований в разных областях знаний. Объединить области гуманитарных наук, – например, источниковедение письменных памятников, изучение фольклора и археологию, – очень трудно.

Еще труднее представить читателю ясный и впечатляющий образ времени, соответствующий новым знаниям. Столь яркий, чтобы он мог сравниться с выработанным столетием научным, учебным и художественным мифом. Например, мой выдающийся коллега Сергей Алексеев создал потрясающе глубокие, основанные на синтезе разных наук книги о ранней истории славян и Руси. Ход его острой мысли на каждой странице вполне можно понять. Но общая картина не складывается в голове у читателя (в том числе у меня) настолько четко и ярко, чтобы совершенно вытеснить миф. Тем более что все мы понимаем: смена комфортных заблуждений на более точное, требующее немалых умственных усилий знание о начале Руси, ничего не изменит в нашей жизни.

Возможно, проблема моего высокоученого друга в том, что он спорит с научными концепциями, не заботясь о том, чтобы показать читателю ту картину мира, которую они подразумевают. В моей книге предложен другой подход. В центре внимания – само содержание мифов и реальные картины мира Древней Руси, какие позволяет реконструировать научное исследование. С видением Алексеева они совпадают не во всех деталях, но это лишь взгляд на одно и то же с разных сторон, с разных дорог, идущих в одном направлении, к правде русской истории.

Бывает, что и всех традиционных методов исторического исследования для понимания прошлого недостаточно. Многие вопросы истории требуют экспериментов, мысленных и (или)практических. А побочным эффектом такого комплексного исследования часто становятся совершенно новые сцены истории. Причем наступление сегодня идет на те мифы, что давно живут в школьных учебниках и стали предметом веры, закрепленным в литературе и искусстве.

Необходимость понимания

Простой пример: картина Ледового побоища 1242 г., в которой крестоносцы «свиньей» атакуют стоящее на месте пешее ополчение Великого Новгорода, а отважные дружинники Александра Невского окружают их, атакуют с тыла, разбивают и преследуют, пока тяжелые, закованные в сталь тевтонские рыцари не проваливаются под лед Чудского озера. Что в этой картинке из школьного учебника, знаменитого кинофильма и множества романов не так? Всё!

Летописеведы – ученые, изучающие русские летописи, давно выяснили, что под лед на озере никто не проваливался. Нет такого ни в написанной по горячим следам событий Новгородской Первой летописи, ни в чуть более поздней немецкой Рифмованной хронике. Немногие спасшиеся немцы и бесчисленная (потому что немецких прислужников никто не считал) эстонская чудь в источниках семь верст драпают по льду озера, пытаясь унести ноги от русской конной дружины. Убегают они, естественно, на конях – источники просто не упоминают того, что в их время было очевидным. Какой пеший сможет хоть полверсты пробежать от конного? Однако столетие спустя составитель Софийской летописи в Новгороде, «украшая» статьи Новгородской летописи, вспомнил, как за несколько лет до Ледового побоища тевтоны, разбитые отцом Александра, в бегстве провалились под лед речки Омовжи, и перенес этот яркий сюжет на Чудское озеро.

Это действительно старое открытие летописеведов, четко запрещающее крестоносцам тонуть во время Ледового побоища, должно было, прежде всего, заставить одуматься археологов. Какие остатки оружия 1242 г. можно искать на дне Чудского озера, если оно тогда стоило «как крыло от самолета»? Вооружение конного воина тогда превышало по цене современный внедорожник. Даже сломанный меч давал ценную своим редким качеством сталь, а топоры, наконечники копий и стрелы были живыми деньгами. Просто представьте себе ровное белое пространство, заполненное «хаммерами» и «тиграми», усыпанное оружием, на которое все махнули рукой, не говоря уже о том, чтобы похоронить павших. Не собрать все ценное на льду победители не могли, а оставшиеся мелочи, вплоть до одежды, обуви и пряжек, окрестная чудь должна была подчистую растащить. Лишь случайно не найденное в те дни могло ждать археологов на дне озера. Это они и получили, выражая крайнее недовольство скудостью находок.

Другой вывод из открытия летописеведов был не столь очевиден, но намного более важен. Провалившиеся под лед рыцари и избежавшие потопления русские служили в сознании историков и общества ярким доказательством технологического превосходства Запада над Русью. Тяжелые рыцари выступали против намного легче вооруженной княжеской дружины. Рыцарское вооружение предназначалось для передового в то время способа ведения боя: таранного удара копьем на полном скаку.

Как же Александр мог этих закованных в сталь монстров победить? Правильно, хитростью, как шведов на Неве двумя годами раньше. Тогда ведь он, согласно почти современному событиям Житию Александра Невского, напал на их лагерь и корабли нежданно, «в шестом часу дня». Непонятно тут, как шведский король (уж не важно, кто это) успел вооружиться, чтобы сразиться с князем в конной сшибке, и отчего это Александр пробил копьем шлем крестоносца, а швед русские доспехи не пробил. Но это не главное. Русские обязаны были брать врага хитростью, потому что их оружие было легче, и все тут! Если бы историки вспомнили, что на Руси в то время часы дня считали с рассвета, то даже ранний рассвет 15 июля 1240 г. плюс пять часов дал бы им верную картину событий. Невская битва началась после того, как шведы проснулись, оправились, позавтракали и вооружились. Русские, будучи в меньшем числе, атаковали врага открыто, по рыцарским правилам дружины, и сражались до вечера, не разгромив, но морально сломив крестоносцев. Неожиданное нападение, даже с учетом серьезных потерь, просто не заставило бы врага уйти.

Попытки летописеведов что-то объяснить коллегам и обществу шли параллельно с обобщениями находок, сделанными археологами. Выдающийся археолог, знаток оружия Анатолий Кирпичников еще на рубеже 1960–1970‑х гг. издал серию капитальных монографий, проследив развитие вооружения, которое было у русского дружинника с X до XIV в. Оказалось, что русское оружие и, соответственно, способы ведения боя развивались в полном стадиальном соответствии с эволюцией военного дела к югу, в Великой Степи и империи ромеев, и к западу от Руси. При этом русское оружие совершенствовалось быстрее, чем западное, вероятно, благодаря сочетанию достижений Запада и Востока. Ко временам Александра Невского русский дружинник носил уже более тяжелые и прочные доспехи, чем западный рыцарь. Даже длинных шпор со звездочками, предназначенных для управления защищенным броней конем, на Руси найдено больше, чем на Западе.

В XXI в. в дело вмешались исторические реконструкторы во главе с моим другом Петром Васиным, на себе проверившие, как именно работает оружие дружины и рыцарского отряда. Оказалось, что Кирпичников был абсолютно прав: русский комплекс вооружения XIII в. предназначался для того же способа ведения боя, что и рыцарский – для таранного удара копьем на полном скаку. Эффективных способов защиты от него у пехоты в то время нигде в Европе не было. Пешие воины более чем на столетие покинули поля битв. Те доспехи дружинников, которые восстановлены археологами, пехотинец просто на себе не унесет. И, главное, никакого стояния на месте под ударом крестоносцев на Чудском озере быть не могло. Воины, не атаковавшие врага на полном галопе, были заранее мертвы.

Во времена Сталина исторические реконструкторы с такими выводами рисковали бы поехать в солнечный Магадан. Ведь переходящая из учебника в учебник «схема Ледового побоища» появилась в результате убеждения, что Александр Невский опирался на «силу народных масс», выступая не командиром профессионального войска, защитником и третейским судьей Великого Новгорода, каковым являлся князь, но своего рода народным вождем, духовным предком вождя народов. Сегодня нам это не грозит, но «новгородское ополчение» в общественном сознании все еще остается пешим и все так же ждет, когда его сметет с поля рыцарская «свинья».

Клин с командиром и наиболее тяжело вооруженными рыцарями на острое, в первом ряду, предназначался, как выяснили западные историки, вовсе не для «разрезания» строя противника. Конники в атаке, нанеся и понеся потери, все равно пролетали сквозь строй друг друга, перестраивались и атаковали вновь на полном скаку. Идея окружения отсутствовала, разве что следовало сохранять себе пространство для разгона. «Свиньей» рыцари атаковали лучников, своими телами в броне защищая от стрел скачущих следом сержантов и кнехтов. И – какое удивление – в тевтонской Рифмованной хронике описан целый полк русских лучников, которые отбили первый натиск крестоносцев, заставив их отойти и перестроиться в клин.

Русский сложный рекурсивный (выгнутый, «как у Ивана-царевича») лук был процентов на 30 эффективнее длинного лука, с помощью которого англичане 104 года спустя положат французских рыцарей в битве при Креси. Но главное, это дорогое и требующее огромного умения оружие создавалось для конников и принадлежало конной дружине. Когда крестоносцы, по словам летописца, «прошиблись свиньей сквозь полк» раздавшихся на стороны стрелков, атаковавших скакавшую позади немцев чудь, началась реальная «сеча великая»: дружина Александра, стоявшая у берега озера, столкнулась на полном скаку в рыцарями. Вот после этого, пролетев сквозь строй друг друга, русские получили свободу маневра на глади озера, не обращая внимания на трусливую подневольную чудь, а немцы такую свободу утратили, хотя некоторое место для разгона все же имели, иначе ломать копья они бы не могли (попробуйте это сделать, не вложив в удар скорость и 500 кг веса коня, – не получится). Но в обратную сторону они уже пробиться не сумели.

«И была сеча жестокая, – пишет лично знакомый с Александром автор его Жития, – и стоял треск от ломающихся копий и лязг от ударов мечей, и казалось, что двинулось замерзшее озеро и не было видно льда, ибо покрылось оно кровью». Немцам, которые не пробились сквозь дружину и потому спаслись, из-за русских спин «был слышен звон мечей и видно, как рассекались шлемы».

Немецкие шлемы были преимущественно из железа, тогда как русские пускали на них дорогую сталь, благодаря чему шлемы дружинников, по словам Рифмованной хроники, «излучали свет». На практике это означало, что немецкий шлем можно было пробить копьем и прорубить мечом, а тяжелый русский шлем – нет. Русские имели поверх кольчуг степной по происхождению пластинчатый доспех, немцы – еще нет; они наденут второй доспех и даже второй шлем, топхельм, только по итогам подобных битв. И будут таскать на себе эти перегруженные ведра, пока не научатся делать хорошую и доступную по цене сталь.

Совместная работа представителей разных исторических дисциплин с практиками-реконструкторами дала нам не просто ясную картину Ледового побоища, но и новое представление о жизни в Древней Руси, где князь с его дружиной профессиональных воинов и пожизненно присягнувшими ему в верности чиновниками-холопами, вовсе не восточный хан или западный суверен, законодатель и владыка над своими подданными. Он со всей военно-административной прослойкой служит русскому обществу и исполняет его законы, основанные на традиции и модернизируемые только по соглашению между социальными силами. Хорошо или плохо служит князь – решает общество, которое может указать ему на дверь, если оно сильно, или убить, если мирские силы недостаточно убедительны. Правда, общество это совсем не «гражданское», хотя и населяет города. Ведь новгородское ополчение, которое участвует в Ледовом побоище, – это профессиональные конные дружины «золотых поясов», бояр и промышленников, – в западных терминах, городского нобилитета. Он на Руси имеет намного больше власти, чем на Западе и на Востоке.

Картина ясная, моя книга «Александр Невский» переиздается чуть ли не раз в год не первое десятилетие, но историки, как и предсказывал Анатоль Франц, не спешат отказаться от «вздора, издавна известного» читателям и кинозрителям. Вместо этого среди коллег стало модным демонстрировать миру дремучее невежество, рассуждая о ничтожности победы Александра Невского над якобы малой кучкой крестоносцев. Действительно, немецкий хронист счел поражение на Чудском озере тяжелым, но не катастрофичным, в господин Великий Новгород после битвы заключил с немцами мир «без аннексий и контрибуций», удовлетворившись извинениями за вторжение на Русь.

Для нас точный счет потерь просто уточняет картину тогдашнего мира. Согласно Рифмованной хронике, в самоубийственную атаку «свиньей» (по русской летописи) бросился «отряд», т. е. «баньер» крестоносцев – это хоругвь идеально (но никогда не реально) в 35 рыцарей с сержантами и кнехтами, всего 400–500 всадников. Из них «двадцать братьев осталось убитыми и шестеро попали в плен». Это точно соответствует цифрам погибших и пленных немцев в Новгородской Первой летописи: «пало чуди без числа, а немец 400, а иных 50 руками взяли и привели в Новгород», – итого 450 воинов чистых потерь. Немцы считали только рыцарей: 20 убито, шесть в плену. Соотношение рыцарей и кнехтов понятно: в плен простых солдат в те времена всегда брали с меньшей охотой, чем рыцарей. Поэтому из 400 убитых немцев рыцарей было всего 20, а из 50 немцев в плену оказалось шесть рыцарей.

А как же бесчисленные крики и стоны историков и публицистов о том, что де немецкая хроника опровергает лживые цифры русской летописи? Это недомыслие, друзья мои, и я говорю так, чтобы подчеркнуть печальный факт: многие из пишущих о разнице русских и немецких цифр потерь на Чудском озере не сознательные лгуны, а хуже того, безграмотны, они сами не знают элементарных вещей. Историческая наука настолько чудесная вещь, что в ней надо быть знатоком даже для того, чтобы солгать. Дело в том, что Софийская Первая летопись, где число побиенных Алексанлром немцев увеличено на 100 (до 500), а все 50 взятых в плен превращены в «мужей нарочитых, мужей сильных, воевод», т. е. рыцарей, была создана в этой части путем переработки Новгородской Первой летописи не ранее 1418 г. Открыв предисловие к ее изданию в Полном собрании русских летописей, желающие могли бы узнать, каким переработкам подвергался летописный материал с 1260‑х гг., когда Ледовое побоище было описано со слов свидетелей события, при жизни Александра Невского и без противоречий с немецкой хроникой. Но для этого книгу надо открыть…

Итак, 450 крестоносцев были потеряны. Но при этом заметной части тевтонских братьев и всем рыцарям-крестоносцам Юрьевского епископа удалось спастись: первые сражались недостаточно пылко, чтобы попасть в котел, вторые улизнули с поля боя всем составом, не сделав попытки сражаться. Всего выехало на лед 600–900 крестоносцев, не считая толп чуди. В том числе более 50 рыцарей.

Если им противостояло сильно превосходящее число русских, как сетует немецкий хронист, пусть вдвое или даже втрое – это 1200–1800 высокопрофессиональных, закованных в броню бойцов. Конечно, это не 14 500 ратников, которых отец Александра с собратьями согнали на междоусобную битву при Липице в 1216 г., набрав толпы ополченцев даже из крестьян. Но времена изменились: простым горожанам крестьянам уже нечего было делать на поле боя. Пример чуди, включавшей знать отсталых племен и ее дружинников, это отлично показал. Новая эпоха требовала новых профессионалов.

Потеря 450 воинов, в том числе 26 рыцарей, это много или мало? Сравнительно с ужасной для ордена сечей 1241 г. при Лигнице, где погибли шесть братьев, три рыцаря-послушника и 500 солдат – много. Сравнительно с битвой при Шяуляе, где отважный язычник Миндовг, «как женщин», перерезал в болотах 39 рыцарей, – мало. Миндовг истребил две трети, Александр положил и пленил лишь половину ордена. Но с учетом русских потерь, у новгородцев нулевых (среди воинов, достойных упоминания), это была блестящая победа Александра, ярко показавшего Западу превосходство русского оружия.

Охота на неорганизованных язычников кончилась, сказал святой князь крестоносцам на понятном им языке меча. Вы вышли к границе, защищаемой не уступающими вам профессионалами, стоящими под знаменем Святого креста.

Запад не опережал Русь, даже разгромленную монголо-татарским нашествием, в технологиях, социальной организации и культуре, отраженной в военном деле. Именно этот факт, нами точно установленный, и не вписывается в «добрую старую» картину Ледового побоища. И именно стойкость подобных заблуждений в обществе историков и граждан создает сильное впечатление, что российская история представляет собой собрание непреодолимых мифов.

Мифы действительно присутствуют, и их немало. Особенно это касается раннего периода русской истории, сравнительно слабо освященного источниками, и новейшей истории, весьма политизированной. Однако невозможность их преодолеть вызывает сильные сомнения. На мой взгляд, модные рассуждения о непознаваемости истории Древней Руси в большинстве случаев связаны с непониманием качества источников и инструментов современной науки. Об этом надо сказать несколько слов.

Научный инструментарий

История – это наука. Следовательно, полученная историками система знаний развивается, меняя наши представления о прошлом. Это происходит то постепенно, то рывками, сопровождающими крупные открытия. Для историков, которые творят открытия, такие перемены составляют если не смысл их работы, состоящей в углублении наших знаний, то ее приятнейшее следствие. Почти всех остальных, а это подавляющее большинство читателей, серьезные перемены взглядов на историю раздражают. При отсутствии внутренней установки на развитие науки, на ее обновление нормальная релятивность системы научных взглядов создает ощущение их эфемерности.

В последнее время в обществе – в том числе благодаря снижению качества школьного образования – стало популярным мнение, что выяснить реальные исторические, в том числе и особенно – историко-культурные обстоятельства жизни Древней Руси, нельзя в принципе, из-за недостатков источников, и субъективно, по злой воле историков, которые веками усердно сочиняют историю как хотят.

Действительно, историю, начиная с первой летописи, пишут субъекты, следовательно, она субъективна. Как и математика, замечу я на это, целиком созданная и развиваемая субъектами. Но в точных науках, возразят мне, есть системы проверки истинности, включая эксперимент, и есть материальный субстрат! То же самое есть и в истории, объект которой представляет более сложную систему, чем те, с которыми в естественных науках производится формализация и осуществим эксперимент.

Пробойная сила стрелы, выпущенной из древнерусского сложного лука, с каленым стальным наконечником, пронзающей два слоя кольчуги, а с наконечником из незакаленного железа – не пробивающей ее, устанавливается экспериментально. Так же как любая истина в ньютоновской механике. Действия древнерусской дружины в целом закономерны, объяснимы, предсказуемы и воспроизводимы (с учетом техники безопасности). А поведение более сложных общественных систем, хотя и может быть понято учеными и доказательно объяснено читателю, все более напоминает квантовую физику с ее принципом неопределенности. При этом чаще всего общественная система еще более сложна, а научное описание ее функционирования (в отличие от отдельных элементов и связей) не более доступно для «приземленного разума», чем принцип квантово-волнового дуализма. Последний можно понять, если вы понимаете и признаете созданный для его описания математический аппарат. В противном случае вся квантовая физика будет для вас мистикой и фантастикой. (Она и есть для меня, гуманитария, мистика и фантастика, просто я принимаю на веру заявления квантовых физиков, что они сами понимают, о чем говорят.) Так же и в истории, понимание сложных общественно-культурных систем невозможно без признания значимости и достоверности большого пути умственных усилий, проделанных поколениями ученых.

Но атом, вспомнит читатель школьный курс, для элементов коего сформулирован принцип неопределенности, существует здесь и сейчас, а объекта истории здесь нет. Некоторые даже сомневаются, что этот объект в определенное нами время существовал. И я мог бы, вслед за Бором и Гейзенбергом, усомниться в реальности пары «сейчас» и «здесь», например, для электрона. Но даже в ньютоновских понятиях история вполне материальна. Следы, которые оставляет деятельность человека, столь же реальны, как следы, по которым мы в действительности изучаем физические явления. Не забывайте, что ни один физик не держал в руках электрон, но фиксировал след электрона. И прочность стали определяется по глубине следа от погруженного в нее шарика определенной твердости.

Достоинства и соблазны археологии

В истории самое наглядное, хотя отнюдь не самое простое, представление о следах реальной жизни людей дает археология. Изучаемые ею предметы настолько материальны и очезримы, что вводят нас в сильный соблазн думать, что они сами по себе составляют кирпичики, из которых построено знание. Взял в руки древнерусский боевой топор – и сразу перенесся в жизнь державшего его в руках воина.

Археология представляется профанам более простой и достоверной наукой, чем, например, изучение летописей, потому что имеет дело с предметами, которые непосредственно изготовили и использовали наши предки. А предмет – это вам не мысль, он не изменился и за тысячелетие. Он постоянен и прочен, как кирпич, тем более что часто он и есть кирпич.

Увы, я должен профанов огорчить. Собирательство предметов, при всей его увлекательности, не есть суть метода археологов. Смысл их работы состоит в установлении связей между предметами для восстановления, насколько это возможно в данный момент, материальной культуры мысленно реконструируемого общества, которое нередко и имени своего не имеет, именуясь «археологической культурой». Да, значительную часть времени археологи проводят в поле, на раскопках и почти столько же – за описанием выявленного ими предметного мира. Но 99 % археологии как науки есть плод мысли, основанной на изучении комплексов этих предметов и их окружения, с обязательным и постоянным представлением о том, сколь малой частью предметного мира древности мы сегодня владеем.

Сам предмет, например древнерусский боевой топор, обретает в археологии смысл именно как связанная с материальным объектом мысль ученого. Именно археолог благодаря бесчисленным сравнениям установил, что этим легким, в несколько сот граммов, куском железа с наваренной на скошенной кромке острой полоской стали рубили отнюдь не дрова. Что узкое ушко для тонкого древка означает: перед нами – оружие одного удара, приходящего в цель острым углом закаленного острия, т. е. удара для пробития доспехов, а не рассечения незащищенной плоти. Это (опуская несколько этапов развития мысли) топор закованного в доспехи конника для стремительной и скоротечной схватки. Это оружие профессионального воина, за которым стоит великолепный мастер-кузнец, создавший высокотехнологичное и дешевое расходное орудие войны. Наконец, этот типичный боевой топор представляет культуру страны, находящейся в центре торговых, экономических и культурных связей Европы и Азии, Запада и Востока, Великой степи и мира земледельцев.

Все эти знания, как вы понимаете, имеют мало смысла, если мы не смогли связать топор с конкретным обществом определенного времени. Представьте себе, в какую ошибку могли бы впасть археологи, поднявшие с раскопок на Бородинском поле палаш французского кирасира, кремневое ружье русского гренадера, гусеницу немецкого танка и автомат ППШ. Но такие предметы невозможно спутать по их происхождению, скажете вы. Ну отчего же, – отвечу я со здоровым научным цинизмом, – для ученых нет ничего невозможного.

Понять, что археология – это умственная конструкция (как и любая другая наука), поможет яркая история о «мечах викингов». Вся эпоха викингов с VIII до XI в. прошла под знаком характернейшего по форме длинного и широкого меча, очень плоского и с характерной гардой, плотно зажимавшей с двух сторон кулак. Меч этот пришел в Европу одновременно с началом буйных набегов скандинавских морских разбойников и исчез, сменившись иной формой меча, по завершении эпохи викингов (когда королевами скандинавских стран стали русские дамы и масштабные разбои прекратились). Основная часть «мечей викингов» была найдена, в превосходной сохранности, в Скандинавии, затем, не столь целыми – на Руси и южном, в основном славянском берегу Балтики, в меньшей мере – во всех странах, которые посещали ватаги морских разбойников.

Изучив окружавшие эти «мечи викингов» предметы, археологи отнесли их к скандинавской культуре, ярко выраженной и в особых орнаментах, разнообразие которых не вызвало подозрений. Богатство оружия, украшений и бытового погребального инвентаря было максимальным в Скандинавии, следом за которой шли погребения воинов-купцов на речных торговых путях Древней Руси. Археология давала очевидный вывод: Древнерусское государство было создано воинами-скандинавами, к которым присоединились славяне, как и описано в легенде о призвании варягов, изложенной в древнейшей, как полагали, русской летописи: «Повести временных лет».

Когда оружиеведы установили, что все клинки «мечей викингов» по всей Европе произведены по единой технологии в одном месте и имеют клейма строго определенных мастерских, это никого не шокировало. Но локализация мастерских, изготовивших более 90 % мечей, на Нижнем Рейне (в районе современной Голландии) заставила задуматься. Именно эти удаленные от моря болотистые и не слишком плодородные места упорно завоевывали в VIII в. франки Карла Великого, викинги же туда не добрались, ограничиваясь позже грабежами на побережье. Форма клинков и гард этих мечей восходила к более древней культуре Северо-Западной Европы (VI–VIII вв.). А в формате «мечей викингов» только отделка части гард, найденных в основном в Скандинавии, оказалась скандинавской.

Итак, после упорных изысканий «мечи викингов» оказались мечами воинов Карла Великого, каролингами. Сохранились они в основном в Скандинавии благодаря на редкость удачному сочетанию местного погребального обряда: трупоположения с инвентарем и свойства местных почв консервировать закопанные предметы. На Руси и в славянской Прибалтике (которая простиралась в те времена от Немана до Эльбы и основания полуострова Ютландия) господствовал обряд трупосожжения с некоторым инвентарем (в основном поломанным для перехода в иной мир), поэтому мечи в курганах встречаются. Но сохранились они намного хуже: огонь и свойство почв тому причиной. А в собственно каролингских землях христианство отрицало захоронения с инвентарем, так что мечей там почти нет.

Хотя картина создания Русского государства викингами многих вполне устраивала, а «антинорманисты» (по старому и неверному именованию викингов норманнами) в археологии не преуспевали, ученые постепенно разобрались, какие предметы в захоронениях и городищах действительно связаны со Скандинавией, а какие относятся к культурам иных народов. Например, единственный найденный в Скандинавии ламеллярный (пластинчатый) доспех оказался чисто степным, завезенным неведомым купцом через Русь. Подавляющее число дивно красивых бляшек, усыпавших воинские пояса и сумочки воинов, погребенных в курганах, также принадлежали культуре Степи (их называли «венгерскими», потому что большая часть находок с такими орнаментами была сделана в Венгрии).

Выяснилось, что наличие дорогого, привезенного «из-за моря» меча в захоронении на Руси говорит лишь о высоком статусе и богатстве погребенного. (Хотя богато отделанная степная сабля встречалась в еще более роскошных захоронениях.) Господствующий погребальный обряд был славянским. Предметное сопровождение покойных воинов-купцов, в которых мы и видим древних русов, было в основном восточнославянским, с сильным влиянием западных и южных славян, отчасти степным и финно-угорским, но примерно на 5 % и чисто скандинавским. Проще говоря, славяне-русы не избегали иметь в своих рядах представителей иных народов и использовали предметы разных культур.

О том же говорят нам и вариации погребального обряда. Господствовало славянское трупосожжение, которое настолько повлияло на скандинавов, что те постепенно, через острова Балтики до торгового центра Сигтуны, стали его перенимать, все чаще сжигая своих покойников в ладье, вместо того чтобы закопать с ладьей. К счастью для археологов, обряд этот всю Скандинавию не захватил, но влияние путешественников на Русь и с Руси показал явно. Такое смешение культур проявлялось во множестве мелких деталей. Например, характерные скандинавские застежки-фибулы в форме «черепашек» попадали в земли позднейшего Великого Новгорода, претерпевали изменения в орнаменте и в таком виде вновь оказывались в Скандинавии. Похожие обмены видны и между разными ветвями славян, и с представителями Степи.

Вместо простой, но неверной концепции «пришествия варягов» в археологии сложилась новая картина образования Древней Руси, где сравнительно недавно, двумя волнами пришедшие на земли балтов и финно-угров славяне интегрируют местные народы, привлекают удальцов со всего света от Венгрии и Болгарии до Волжской Булгарии и Скандинавии, не забывая алан и степняков Верхнего Дона, и постепенно устанавливают русскую власть над важнейшим узлом мировых торговых путей, предварительно эти пути открыв и освоив.

Но значит ли это, что все стало понятным, что новых открытий не будет? Конечно же, нет. Имеющаяся у нас картина слишком обща, чтобы быть удовлетворительной? Это как взгляд на карту с огромной высоты, когда невозможно разглядеть множество ценных деталей и важных взаимодействий.

Такое положение лучше объяснить примером. Современные исторические реконструкторы героической эпохи образования Древнерусского государства полагают достоверным воссоздание образа купца-воина только по конкретному захоронению. Это, конечно же, нелепо: в каждом захоронении недостает множества предметов, чтобы воин выглядел «как живой». Мы не знаем не только того, насколько погребальный инвентарь соответствовал жизни (судя по его неполноте, не слишком соответствовал), но и насколько «своим», обычным был данный воин-купец в его отряде.

Науке еще предстоит выявить внутренние особенности, своеобразие и развитие каждого из огромных курганных комплексов в бассейнах Ладоги и Волги, Оки, Днепра и Верхнего Дона, разобраться, в чем сходствовали и чем различались создавшие их сообщества людей, которых мы называем русами. Археология накопила громадный массив данных, которые постепенно, но неуклонно осмысляются. Результат этой умственной работы и есть археологическое знание.

На сегодняшний день археологами фрагментарно исследовано множество городов и более мелких поселений Древней Руси, поднят и обобщен обширный материал, позволяющий судить о племенных различиях, общих чертах и развитии материальной культуры Руси VIII–XIII вв. Датировки находок временами вызывают горячие споры ученых. Но речь идет вовсе не о беспочвенных предположениях и не об ошибках на многие века, как лгут современные скептики. В реконструкциях каждой археологической культуры, большинство которых достоверно связаны с известными по летописям племенными союзами, опорными точками являются комплексы предметов из слоев, датированных с точностью до десятилетий с помощью радиоуглеродного и(или) дендрохронологического анализа. Тот и другой методы отличаются сегодня большой точностью, а споры ученых, будоражащие умы скептиков, возникают в основном из-за новых находок, поддающихся датированию: так, например, недавно Рюриково городище в Великом Новгороде удревнилось до начала IX в., что вызвало в ученых кругах приятное волнение, но никак не сенсацию.

Не всегда археологам везет так, как с раскопками в самом Великом Новгороде, где почва сохранила органику, в том числе последовательно наложенные друг на друга слои деревянных мостовых. Достаточно часто необходимой для датировки органики или точно датированных находок в раскопе нет вообще. Но найденный комплекс предметов, как правило, локализуется достаточно четко, в сравнении с большими датированными комплексами и с учетом предметов более позднего времени из верхних слоев раскопа. Самое страшное бедствие – отдельные вещи, искусственно вырванные из археологической среды нелегальными «чёрными» копателями. Их можно датировать и связать с определенным обществом лишь предположительно, по сходству с точно датированными и локализованными предметами жизни и быта наших предков. То есть они работают на пользу науки гораздо меньше, чем могли бы при научном изъятии из определенного места, слоя и комплекса предметов.

Достижения археологической науки обобщены в доступных для понимания любителей истории Трудах Института археологии РАН, в монографиях и сборниках статей, издаваемых также сотрудниками Государственного исторического музея, МГУ и других крупных центров археологии. Этим работам мои друзья, исторические реконструкторы, нередко ставят в упрек слишком большой, на их взгляд, уровень обобщения. Например, по стилю украшений из серебра и реже золота археологи приводят таблицы примеров по векам, а орнаменты рассматривают в масштабе Древней Руси в целом.

Это говорит лишь о том, что ученые, в отличие от любителей, прекрасно понимают фрагментарность материала, доступного нам для изучения сегодня, сравнительно с реальной жизнью Древней Руси и возможностями дальнейших находок. Ведь исторические части большинства древних городов, включая знаменитейшие – Великий Новгород и Старую Ладогу – раскопаны лишь частично. Примерно 4500 курганов крупнейшего Гнездовского комплекса захоронений древнерусских воинов на правом берегу Днепра у Смоленска исследованы в меньшей части. Это не вина археологов и не недостаток финансирования (которое всегда заставляет желать лучшего). История археологии с XIX в. до сего дня показывает, что научные методы развиваются очень заметно, и совершенно необходимо оставлять потомкам возможность применить новые подходы к археологическим комплексам, изучаемым сегодня.

Своей релятивностью археология, при неизменности, зримости и весомости изучаемых ею материальных предметов, подобна любой другой науке. Главное, что научные взгляды на жизнь Древней Руси, в том числе военную и политическую – казалось бы, сферу историков – развиваются археологами доказательно, постоянно и эффективно. Поэтому и я в этой книге, говоря о том, что понятно хорошо, уклонюсь от опрометчивых суждений о том, что еще не доказано, и заключений по вопросам, где коллеги увлеченно спорят, счастливо находя все новые и новые данные и ожидая еще больших успехов в будущем.

Проблемы и возможности письменных источников

При всей симпатии к археологии нужно признать, что значительную часть представлений о жизни Древней Руси дают нам письменные источники. Без них, в частности, история осталась бы безличной, мы не знали бы ни имен героев, ни названий городов и племен. Простой пример: Золотаревское городище в Пензенской области. Это был большой и крепкий русский город, разрушенный нашествием монголо-татар, но неотмеченный в летописях и потому совершенно безымянный. Пример говорит нам и о значении письменных источников, и об ограничениях в их использовании. Далеко не все написанное было на самом деле описано пером – отнюдь не все, что происходило. Вместе с письменными источниками мы рассмотрим тут и фольклор. Он составляет особую область знаний, требующую специальных методов. Но и фольклор, как древнерусские летописи, доступен нам только в форме текстов, записанных в разные времена, в том числе первыми летописцами.

Относительно написанного предками в моде три заблуждения: 1) что до принятия христианства и кириллической письменности у нас существовала богатая литература, якобы истребленная христианами; 2) что имеющиеся письменные источники не позволяют судить о Древней Руси, поскольку почти все сохранившиеся рукописи относятся уже к московскому периоду истории России; 3) что тексты письменных источников можно использовать, просто читая конкретный памятник, например, летопись. Развеять эти заблуждения трудно, потому что их адепты отвергают научный подход к письменным источникам так же, как склонны видеть в археологии собрание предметов вместо действия научной мысли. Но я попробую сделать это простыми словами.

Все рассуждения о существовании какой-то злонамеренно скрытой от нас проторусской или древнеславянской письменной истории и литературы основаны или на подделках типа «Велесовой книги», или на чистом вымысле. До появления кириллицы и глаголицы восточные славяне, так же как западные и южные, были бесписьменны. Устные предания в виде древних сказок и эпоса у нас сохранились, если верить академику Б.А. Рыбакову, с глубокой древности. Однако былины больше характеризуют жизнь X–XII вв., когда уже появились летописи, в свою очередь содержащие сюжеты былин.

Такую картину мы наблюдаем у всех славян, а также германцев и кельтов. У последних запись древних сказаний (но отнюдь не истории) началась уже в Средние века. Датские сказания Саксон Грамматик стал собирать в ходе работы над своей хроникой после того, как на Руси была написана «Повесть временных лет». Сказания северных скандинавов в начале XIII в. начал записывать и придавать им исторический вид исландец Снорри Стурлусон – и не от хорошей жизни, потому что даже сравнительно продвинутые шведы стали писать хроники более чем через 100 лет после русских, а норвежцы еще позже.

До них, в начале XII в., составитель «Повести временных лет» тоже старался найти древние предания восточных славян – и отчасти, как увидим, нашел, хотя и очень мало. И это несмотря на то, что традиции язычества были в его время еще весьма сильны! Языческих богов христиане во всех странах низвергали, но о борьбе с преданиями не было и речи.

Другое дело, что все хронисты, и наши летописцы в том числе, работали в пользу определенных правящих династий. Области действия русских князей, не относящихся к династии Рюриковичей, нам удается выявить, несмотря на фигуры умолчания и попытки летописцев продлить правление восхваляемой ими династии в более древние времена. За исключением сказания Начальной летописи XI в. о перевозчике, а в «Повести временных лет» уже о князе Кие с его братьями и сестрой, возможно, уходящего вглубь веков, все эти князья не Рюрикова рода определенно действовали в IX–X вв.

Разумеется, племенные правители были у славян на Восточноевропейской равнине и ранее, со времен их расселения. Видимо, о князьях восточных славян, воевавших в III в. с готами, писал в VI в. готско-византийский историк Иордан, но на Руси предания такой седой старины не сохранились. Составитель «Повести временных лет» нашел и использовал фрагмент предания о нашествии авар и борьбе с ними славян в VII в. Некоторые древние предания довольно смело выделил из сказок и былин академик Б.А. Рыбаков.

Этим «скрытая история восточных славян» исчерпывается. И сочинять ее вместо анализа реальных данных, приведенных в письменных источниках, не имеет иного смысла, кроме ублажения любителей сказок. Но здесь у современных нам сказочников имеются серьезнейшие соперники. Западнославянские авторы XVI в. и русские XVII в. сочинили настолько яркие сказания о древнейшей истории славян, превосходящих древностью и славой все иные народы мира, что соревноваться с ними почти невозможно. Просто переиздавай Повести о потомках Ноя, Мосохе или Словене и Русе, и счастье любителей исторической фантастики будет полным.

Для любителей древней мифологии существуют более ранние источники. Память славян, в том числе наших предков, поселившихся на Восточно-Европейской равнине, действительно восходила к временам великого расселения индоевропейских народов на рубеже III и II тыс. до н. э. В народных сказаниях, как предполагают историки, смутно отразились даже элементы более ранней эпохи охотников и собирателей каменного века. И первые ученые книжники, писавшие в XI в. с помощью изобретенной св. Кириллом в IX в. письменности о происхождении славян и образовании Русского государства, имели представления о том, что происходило до крещения Руси св. Владимиром в конце X в. Из старинных преданий в первые летописи попали сведения о расселении, этническом и культурном родстве славян, состоянии их крупных объединений в V–IX вв., языческой вере и обычаях восточных союзов племен (например, «игрищах» между селами, на которых выбирали себе суженых). Будучи умными, глубоко мыслящими людьми, летописцы излагали эти сведения в связи со своей исторической концепцией, как сегодня поступаем и мы.

Предания об племенных союзах и городах, построенных восточными славянами вместе с финно-угорами, об их контроле над водным путем между Черным и Балтийским морями помещены в летописи в связи с легендами об образовании Древнерусского государства призванной «из-за моря» династией Рюриковичей. Этот необходимейший, с точки зрения летописца, процесс был мотивирован сравнением с появлением государственности у западных и южных славян, раздорами внутри племен Восточно-Европейской равнины, их грабежом хазарами с юго-востока и скандинавами с северо-запада, возможностью в результате объединения занять достойное место экономического и политического партнера Византии.

Необходимым завершением складывания Русского государства христиане-летописцы считали «завоевание» у Византии Владимиром Святым православной веры вместе с политическим признанием великого княжения на Руси. Следствием «просвещения» верой было в глазах летописцев просвещение Руси книжными знаниями, особенно в эпоху Ярослава Мудрого: этот процесс, начатый «преложением» (переводом) книг с греческого на славянский язык (на Балканах), рассмотрен в летописях параллельно с процессом образования Русского государства.

Понимая концепцию ранних летописцев, мы осознаем, как они отбирали факты, и читаем их «фигуры умолчания». Проще говоря, понимаем, какую часть реальной истории предлагают нам сохранившиеся тексты. Однако скептики предлагают вам не доверять самим этим текстам. Насколько обоснованы их сомнения?

Правда, что древнерусское летописание, включенные в него акты (например, договоры руси с греками) и отдельные договоры, законодательные памятники («Русская правда», Псковская судная грамота и др.), даже житийная литература (начиная с Киево-Печерского патерика) сохранились в более поздних манускриптах, написанных начиная с XIV в., т. е. уже не в Древней Руси. Лишь немногие литературные памятники, как Изборник Святослава 1073 г., дошли до нас в оригинальных рукописях. Но надо ли в связи с этим впадать в отчаяние и агностицизм?!

Такова общая судьба рукописной книжности, сохранявшейся благодаря постоянной, век за веком переписке. Вся античная литература, в том числе историческая, дошла до нас в средневековых списках, бытовавших в мусульманских странах, Западной Европе, Византии и на Руси. Раннесредневековые литературные памятники и хроники Западной и Северной Европы также сохранились отнюдь не в автографах, в том числе знаменитый «Круг Земной» Снорри Стурлусона. Ни у кого, однако, не вызывает желания отказаться от использования «Истории» Геродота, сочинений Тацита, «Бертинских анналов» или «Деяний саксов» на основании того, что они дошли до нас в поздних рукописях или в составе других средневековых хроник.

Дело в том, что специальная научная дисциплина – текстология – позволяет по общим для всей рукописной книжности правилам выяснять соотношение списков и редакций текста, реконструировать его историю (т. е. последовательность изменений) и в итоге получать научное представление о первоначальном тексте. Сделана эта весьма трудоемкая, но необходимая работа и для древнерусского летописания. В некоторых вопросах летописеведы расходятся, и моя задача – сообщить читателю о существовании этих проблем. Но в целом обстоятельства создания древнерусских исторических памятников и их соотношение с последующей рукописной традицией сегодня ясны.

Именно эта ясность не позволяет ни историку, ни любителю истории протянуть руку и, взяв с полки, например, Софийскую Первую летопись XV в., прочесть красочное описание Ледового побоища и указать на «противоречие» этого описания Рифмованной хронике Ливонии конца XIII в. (сохранилась в списках XIV и XV вв.), где масштабы битвы скромнее и сюжета потопления рыцарей подо льдом нет. Хотите вы или нет, а придется обратиться к Новгородской Первой летописи, переписанной в 1260‑х и 1330‑х гг., и использовать ее первоначальный текст, написанный близко к событию.

В этой книге вы увидите много «творческих доработок» раннего текста поздним летописцем, которые попали в школьные учебники и стали каноном описания событий. Они-то и дают основания для обличения скептиками позднего характера русской летописной традиции. Однако что именно скептики отвергают? Достоверность самих летописей или некритическое использование историками поздних переработок ранних летописей, текст которых научно реконструирован летописеведами и доступен для каждого читателя? Существование исторических легенд о ранних веках истории государства, сформированных у нас так же, как в других странах, или возможность научного анализа реального материала, из которого позже сложились эти легенды?

Предисловия и комментарии к научным изданиям русских летописей – к сожалению, пока не всех, но всех интересующих нас в этой книге – служат практической цели. Чтобы читатель, например, понимал, что красочное описание сожжения княгиней Ольгой в 945 г. столицы племени древлян Искоростеня в «Повести временных лет» – это добавление автора начала XII в., переделывавшего Начальную летопись XI в., основанную на Древнейшем сказании конца X в., где никакого поджога с помощью голубей нет, а поход Ольги завершился не всеобщим разорением, но миром с древлянами.

В комментариях, благодаря усилиям летописеведов, выделены и добавки в текст предшествующих летописей, возможно, восходящие к добытым старинным редактором источникам, и найденные им красивые сказки и былины (о белгородском киселе, о богатыре Никите Кожемяке и т. п.). Приводятся в критических изданиях и сопоставления сведений летописи с иными сохранившимися источниками: русскими и иностранными, письменными и археологическими. Даже не будучи искушенным ученым, читатель получает возможность оценить достоверность интересных ему исторических сведений или просто наслаждаться чтением летописи как памятника древнерусской литературы.

Летописи – это яркие литературные и публицистические произведения. Школьные воспоминания о том, что летописцы якобы «без гнева и пристрастия» описывали события год за годом, отбирая и отображая их с похвальной объктивностью, следует с доброй и ироничной улыбкой забыть. В этой книге будет немало страниц, посвященных страсти, с какой летописцы всеми силами и средствами старались обосновать свою концепцию истории Древней Руси.

То же самое мы видим в современной литературе, например, о войне 1812 г., революции 1917 г. или Великой Отечественной войне. Можем ли мы на основании этих новых, непременно концептуальных исследований, судить о реальных событиях? Несомненно, можем. Если мы понимаем концепцию автора и тенденцию его изложения, особенно сопоставляя сочинения авторов с разными точками зрения. То же касается древнерусских летописей и житий, которые развивают друг друга, сталкиваются между собой или, напротив, с похвальным усердием обличают всех, чужих и своих власть имущих (и средства дающих), когда те угрожают самому ценному – единству Руси.

Объективизированная форма повременных записей недолго скрывала от ученых собственный взгляд автора на события, оценку их причин и участников в зависимости от исторической концепции, политического заказа и местных пристрастий. Уже в древнейшем летописании столкнулись претензии на первенство между Новгородом и Киевом, а по мере усиления раздробленности Руси летописцы все ярче выражали точку зрения своего «стольного града».

Но не утратили силу общие идеи, которые позволяли книжникам объединять разные летописи в монументальные общерусские произведения – своды. Они включают помимо летописных статей массу вписанных по годам литературных произведений: Жития канонизированных в XI в. княгини Ольги и князя Владимира, князей Бориса и Глеба и других русских святых, церковные (например, о начале Киево-Печерского монастыря) и светские повести (о начале Русской земли, о полянах, о восстании 1068 г. в Киеве, об ослеплении князя Василька и др.).

В текст органично вписывались и документы вроде древних договоров Руси с Византией и народные сказания. Хотя составляли своды чаще всего ученые монахи, увлекательный и остроумный рассказ был ориентирован на читателя и еще более широкого слушателя. Читали летописные своды князья династии Рюриковичей, которых летописцы прославляли, не забывая наставлять оставить ссоры и служить Русской земле: сочинения Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха даже вошли в летопись. Читали бояре и дружинники, зажиточные горожане и просвещенные деятели церкви.

Сама тенденция летописей, которая, как мы увидим в этой книге в деталях, мешает нам достоверно оценить многие описанные в них события, очень ценна для понимания того, что важнее событий – самосознания обитателей Русской земли, и определения, кто был земле хозяином. Не могу не отметить, что основная концепция древнерусских летописей близка и понятна современному русскому читателю. Она соответствует нашему историческому сознанию в большей мере, чем жалкие попытки современных нам фантастов ее оспорить.

При прикосновении к древнерусским текстам модное представление о том, что принятие христианства в конце X в. означало войну с народной традицией, разлетается в прах. Русь для древнерусских книжников первична, принятое от греков православие и пришедшая с ним из Византии и от южных славян книжность – лишь вторая по значению ценность, смысл которой состоит в развитии и украшении Руси.

«Слово о законе и благодати» первого русского митрополита Илариона, обращенное с этой мыслью к Ярославу Мудрому в середине XI в., стало краеугольным камнем русского православия и национальной исторической концепции. Эта концепция соединила христианство, которое русские приняли позже многих народов, и династическую легенду «призванных» князей с гордостью за Русскую землю и верой в ее великую миссию.

Выступив со «Словом» в храме Софии Киевской, Иларион с помощью авторитета Священного Писания доказал, что для новой веры потребны новые люди: они превзойдут старые народы в служении Богу, который не зря «спас и в разум истинный привел» россиян. Предрекая русскому народу еще более великую миссию, митрополит восславил Владимира – наследника великих князей, которые «не в худой и не в неведомой земле владычествовали, но в Русской, которая ведома и слышима во все концы земли».

Не греки крестили Русь, но славный Владимир, не уступающий равноапостольному императору Константину Великому. «Только от благого помысла и остроумия» принял христианство могучий князь, открыв новую страницу истории, на которой русские являются «новыми людьми», избранным Богом народом.

Прославленный летописцами наравне с Владимиром Святым и даже более него, Ярослав Мудрый с полным правом бросил вызов церковному господству Византии, поставив в митрополиты русского священника Илариона вместо греческих монахов, проводивших политику приобщения варваров к империи. Ярослав в корне изменил эту ситуацию, когда при его поддержке Антоний Любечанин положил начало русскому монашеству.

В основанном Антонием Киево-Печерском монастыре в начале XII в. была создана «Повесть временных лет» – свод летописей до 1110 г., ставший основой почти всех последующих сводов. Составитель «Повести» (большинство ученых полагают, что это был монах Нестор, написавший Житие Феодосия Печерского) дополнил начальную летопись сведениями о разных народах из славянского перевода византийской Хроники Георгия Амартола, указав место славян и русских среди потомков Ноя и описав славный византийский поход русских князей Аскольда и Дира, невзирая на то, что они не были Рюриковичами.

Славянский источник дал ему основание изложить библейские события от Сотворения мира, а перевод жития Василия Нового – сведения о походе на Царьград князя Игоря. В рассказе об одолевшем Византию Вещем Олеге монах-летописец припомнил даже предсказавшего его смерть языческого волхва. Летопись славила русских князей и воинов, совершавших лихие набеги на христианскую империю, скорбя о поражениях язычников и превознося правоту сражавшего «греков» Святослава не меньше, чем хитроумие его крещеной матери Ольги, поставившей на место заносчивого императора.

Святослав, воитель за языческую Русь, с любовью описан как воплощение воинской славы: «Не посрамим земли Русские, но ляжем костьми, мертвые бо срама не имам!» – восклицает он, сражаясь хоть и в бесполезном для Руси походе, но исключительно с внешними врагами. Составитель «Повести» с гордостью привел заключенные в результате походов Олега и Игоря договоры Руси с Византией, жития построившей государство Ольги и успешно воевавшего с греками Владимира, только что канонизированных русским духовенством.

Взгляд на историю с позиции единого Русского государства породил резкое осуждение в летописях князей, вступавших в союз с иноземцами в раздиравших Русь усобицах. Уже «Повесть», доработанная в 1116 г. игуменом киевского Выдубицкого монастыря Сильвестром, с огромной убедительностью (фактами страшных разорений при усобицах и блистательных побед при единстве) мотивировала призыв к князьям жить между собой в мире и вместе защищать страну от врагов так, как будто она не разделена на множество самостоятельных, даже враждебных княжеств.

Осуждение княжеской идеи, что «это мое, и это тоже мое», утверждение единства Руси во враждебном мире, странно звучали в условиях реального разделения страны, в феодальной Европе, когда русские князья часто ощущали себя «братьями» между собой не более чем с половецкими ханами, польскими герцогами и венгерскими королями. Призыв лучше погибнуть, как святые Борис и Глеб, чем сразиться за власть с соперниками, выглядел совсем утопично.

Тем не менее летописцы, при усиления раздробленности занимавшие все более частные политические позиции в описании современных событий, упорно хранили общее ядро русской истории, переписывая в начале своих текстов «Повесть временных лет» и продолжавшие ее своды. «Зачем губим Русскую землю?» – звучал вопрос в Лаврентьевской летописи (рукопись 1377 г.), включившей после «Повести» Владимиро-Суздальское летописание XII–XIII вв., и в Ипатьевской летописи (список XV в.), где «Повесть» продолжили летописи Киевская (XII в.) и Галицко-Волынская (XIII в.). Замечательной особенностью последней, столетия продолжавшейся лихими галицкими воинами и гражданами, было огромное внимание к людям, их характерам и драмам. Здесь мы видим любовь, которая может заставить князя бросить престол, здесь помещен рассказ о половецком певце, воскликнувшем, получив с родины траву евшан: «Да луче есть на своей земле костьми лечи, нели на чюже славну быти!»

Реальную жизнь людей на Руси раскрывали и другие летописи и вошедшие в историю литературные памятники. Крупнейшим летописным центром был Великий Новгород, прославленный Новгородскими I–V, Софийскими Первой и Второй, Карамзинской и другими летописями: на самом деле это огромные летописные своды. В издревле вольном городе летописи писали при дворе архиепископа, в Юрьевом монастыре; в церкви Святого Якова на Добрыниной улице трудились летописцы священник Герман Воята и пономарь Тимофей (он написал также «Лобковский пролог» – сборник сказаний и житий). Полагают, что древнейшую новгородскую летопись заказал посадник Остромир, для которого было написано и знаменитое красотой Остромирово Евангелие (рукопись середины XI в.).

Лаконичное по форме и чрезвычайно детальное по политико-экономическому содержанию, новгородское летописание хотя и учитывало другие русские летописи, но до XVII в. велось особняком, с позиции граждан, считавших свой город самым древним и славным «отцом» Руси, а на знаменах писавших не сакраментальное «С нами Бог», но свое: «Кто на Бога и Великий Новгород!»

Сравнение летописания крупнейшей в мире средневековой республики с летописями великих княжений, где князья также, но на более-менее постоянной основе служили городам, приводит к любопытному выводу. Новгородцы более критично описывают повседневно наблюдаемые ими плоды народовластия, чем «княжеские» летописцы. Для граждан древней республики «воля народа» далеко не идеалистична. Это результат борьбы различных группировок «золотых поясов», которых иногда жестоко поправляют, изгоняют и даже убивают обиженные ими «черные люди».

А для прокняжеских летописцев выступления народа против воли князей временами выглядят преступными, но… именно народ неизменно прав, отстаивая единство Руси против княжеских усобиц и внешних врагов. Народ в княжеских летописях – понятие идеальное. Ему, в рамках городского населения, приписаны свойства хозяина Русской земли, сменяемыми правителями которой являются князья. Народ всех княжеств и земель сознает себя русским, понимает смысл единства и губительность разделения. То есть именно народу ученые книжники обоснованно приписывают национально-государственную идею, которая прекрасно отражена также и в устном эпосе.

Основными заказчиками летописей в Чернигове, Ростове, Переяславле-Южном и Переславле-Залесском, Смоленске и Новгороде-Северском были князья и воеводы. Писали их монахи и священнослужители, нарочитые мужи, иногда сами бояре, не чуждые литературного вкуса. Имея собственные корыстные интересы, они тем не менее ощущали себя частью русского народа и со всенародных позиций эти свои интересы обличали!

В дружинной среде было создано «Слово о полку Игореве» – одна из величайших героических поэм рыцарских времен. «Поучение Владимира Мономаха» раскрывает взгляд на мир с престола княжеского, а «Слово» или «Моление Даниила Заточника» – с позиции человека служилого, который из ссылки объяснял князю: «храброго быстро добудешь, а умный дорог!»

Сарказм Даниила, явившего своей судьбой традиционную русскую ситуацию «горя от ума», был весьма популярен у читателей. От Заточника доставалось всем, включая монахов с их видениями и чудесами: «Скажешь, княже – постригись в чернецы. Так я не видел мертвеца, ездящего на свинье, ни черта на бабе, не едал смоквы от дубов». Подобной бесовщины много было даже в Киево-Печерском патерике: важнейшем сборнике древнерусских историй о монахах. Не вошедшее в него Житие Авраамия Смоленского рассказывает, как обличение плохих пастырей навлекло на попа страшный гнев: Авраамия требовали заточить, «к стене пригвоздить и сжечь», чуть ли не «живьем сожрать». Но к «малым и великим, рабам и свободным» проповедовал не только смоленский священник.

Кирилл, епископ Туровский, призывал к состраданию зависимым людям, а митрополит Климент Смолятич насмехался над жадностью епископов, копящих дома, села и угодья. Климент был мудр не только в богословии – его упрекали за цитирование Гомера, Аристотеля и Платона. Монашеское звание, избавляя от повседневных забот, давало наилучшую возможность читать и писать книги. Недаром Житие Евфросинии Полоцкой повествует, как княжна, постригшись в монахини, «начала писать книги своими руками и полученное за них раздавала нуждающимся».

Древнерусские авторы считали книги высочайшей ценностью. Немалое место среди книг занимали переводы. Это были части Библии, византийские жития святых, хроники Георгия Амартола и Иоанна Малалы, летописец патриарха Никифора. Переведены были собрания-изборники исторических и философских сочинений, рыцарские романы и отечественные «хождения», древнейшее из которых описывает поход игумена Даниила в Иерусалим при короле Болдуине.

Связанное с переводами и интересом к человеку развитие литературного языка выразилось и в появлении официальных определений. Во Владимиро-Суздальской летописи князь Всеволод Большое Гнездо «милосерд», сын его Константин – «разумен». Киевляне, убившие в 1147 г. князя Игоря Ольговича за описанные в летописи реальные обиды, все равно – «беззаконные и несмысленные». Безумие феодальных войн побуждало чаще ссылаться на высшую волю: «Наводит Бог по гневу своему иноплеменников на землю… усобная же брань бывает от соблазнения дьявольского». Однако здравомыслие обычно побеждало, и летописцы считали долгом найти земные причины событий: «Выгнали ростовцы и суздальцы Леона епископа, потому что умножил церковь, грабя попов».

Летописные своды Ростова Великого, Владимира и Переславля-Залесского дошли до нас в составе Радзивилловской летописи (ее список XV в. включает 600 миниатюр), начатой с «Повести временных лет» и доведенной до 1206 г. Летописец Переславля-Суздальского (в списке XV в.), доведенный до 1214 г., ярко окрашен в местный колорит, подобно псковскому летописанию XIII–XV вв.

В памятниках, где общерусские сведения менее лаконичны (в связи с более широкими запросами местных властей), все больше воздается хвала могучим, удачливым и щедрым к воинам князьям, побеждавшим в усобицах. В середине XIII в. эти князья подвели своих хвалителей до крайности.

Слово о погибели Русской земли, оплакивавшее некогда могучую «светло светлую и украсно украшенную землю Русскую» после поражения на Калке (1223), осталось неуслышанным. В описании Батыева разорения (1236–1240) летописцы могли без крайнего стыда вспоминать только о сложивших головы рязанских и владимирских князьях: остальные попросту разбежались со своими дружинами, оставив народ сражаться и погибать при защите русских городов.

Памятником того времени стала повесть об Александре Невском, написанная по его смерти (1263) и позже переработанная в Житие. Князь, благоразумно пошедший служить татарам, по крайней мере, славно бился с крестоносцами. Галицкий летописец пытался гордиться храбрым князем Даниилом, принявшим королевский венец от католиков, но не дождавшимся от них помощи и сломленным Ордой. Героями сопротивления стали несгибаемые жители Козельска и люди рязанца Евпатия Коловрата: их подвиги, воспетые в народной песне, только в XIV в. были записаны в «Повести о разорении Рязани Батыем».

Русские митрополиты аккуратно собирали ханские ярлыки на свои владения, князья за них убивали друг друга в Орде и вели татар на Русь грабить соперников; летописание замерло; выжившие книжники собирали и переписывали уцелевшие рукописи. Лишь написанное предками о единстве Русской земли и великой миссии ее народа давало людям возможность мечтать.

Именно в XV в., когда общерусское летописание существовало только в древней части, в новых записях разбиваясь на прославление войн своих князей с «чужими», в народе складывался цикл былин о легендарных богатырях Красное Солнышко Владимира. Неудивительно, что сочетавший образы Владимира Святого и Владимира Мономаха князь часто выступал в былинах растяпой, доводившим Русь до крайности, из которой ее спасали герои из простого народа.

Так, что любопытно, случалось и в древние времена, которые описывали летописи. Именно личная инициатива защитников родной земли стала – даже по официальному Московскому летописному своду XV в. – причиной освобождения Руси от ордынского ига. Для нас это уже другая история, хотя подчеркнуть идейное значение исторических сочинений и сказаний о Древней Руси немаловажно.

Письменные памятники становятся для нас источниками только при понимании истории их текста, обстоятельств создания и мотивов создателей. Это относится не только к летописям, но и к актам. Мы может пользоваться «Русской правдой» и «Псковской судной грамотой» только потому, что ученые точно установили, когда, кем и с какой целью в них были помещены конкретные статьи законов. Для понимания смысла договоров необходимо изучить их формуляр: особенности изложения, принятые в данном виде документов.

Точно так же учеными проведена работа с иностранными источниками, повествовательными и актовыми, например, трактатами византийских императоров, касающимися Руси, сравнение с которыми крайне важно для установления истины, даже в том случае, когда источники чрезвычайно тенденциозны.

Ярким примером является рассказ Галицкой летописи о поездке великого князя Даниила Галицкого на поклон к Батыю в 1250 г. Преисполненный отвращения к татарам и их обычаям, князь, согласно летописи, всячески демонстрирует это; даже чествуемый Батыем, он – согласно летописцу – ощущал, что «злее зла честь татарская»!

Текст явно отсылает нас к гибели в Орде святого князя Михаила Черниговского в 1246 г., представленной в летописи и Житии как восстание против языческих обычаев татар, и подчеркивает, что Даниил был в Орде впервые. Это странно, учитывая, что к тому времени в Орду уже съездили все, даже не особо видные русские князья, не испытавшие утеснений в вере со стороны религиозно терпимых татар.

Тайну гибели Михаила, главного политического и военного соперника Даниила, раскрывают Анналы Бёртонского монастыря (Стаффордшир, Англия), сохранившие протокол обсуждения вопроса о татарах на Лионском церковном соборе 1245 г. На соборе присланный Михаилом киевский митрополит Петр призывал к объединению сил Европы для отражения нашествия Орды. Вместо этого собор принял решение о крестовом походе против собственного императора, собиравшего силы против Орды, а папский легат Карпини был послан договориться с татарами.

Из секретного доклада Карпини о его миссии мы знаем, что Даниил, на которого папа сделал ставку в продвижении католицизма на Русь, в 1246 г., во время казни Михаила, ездил к Батыю, в то время как его брат Василек усердно опекал папское посольство. Получив сведения о враждебных действиях посланца Михаила на Лионском соборе, хан казнил его. А Карпини в своем отчете предложил возложить ответственность за эту смерть на второго соперника Даниила, великого князя Ярослава Всеволодовича.

Владимиро-суздальский князь Ярослав был отравлен в столице монгольской империи Каракоруме, где в этот момент также энергично действовал папский легат. Затем папа потребовал от его сына Александра Невского изменить православию на том основании, что Ярослав, умирая чуть ли не на руках Карпини, якобы принял католичество.

Отчет легата переполнен ложью, но его детальные бытовые сведения о сотрудничестве с галицкими князьями выглядят достоверно. Если Александр отправил папского посла восвояси, а новой волне крестоносцев дал отпор, то Даниил принял от папы и веру, и королевскую корону, погубив Западную Русь в интересах католической Европы. Попытка Галицкого летописца спасти своего великого князя хотя бы от обвинения в смерти Михаила Черниговского – понятна и простительна. Он переврал факты и даже даты, спасаясь от стыда.

Сведения иностранцев о Древней Руси не всегда явно тенденциозны политически, но непременно отражают наряду с непосредственными наблюдениями присущие их собственной культуре стереотипы. Так, арабский путешественник, лично видевший, как любимая женщина умершего знатного руса долго прощается с его товарищами, переходя из шатра в шатер и выпивая, смело утверждает, что дама вступала со всеми ними в половую связь.

По его культурной традиции такое свободное общение с мужчинами, с которыми женщина совершила долгий и горестно завершающийся поход, не могло означать ничего иного! И сама мысль о том, что женщина, добровольно собирающаяся убить себя и отправиться в загробный мир вместе с мужем – не рабыня, которую нужно охранять от соблазнов и оберегать от всяких контактов, не могла прийти автору в голову.

Византийцам такое поведение русских женщин казалось необычным, но доступным для понимания. Но их традиция, раз связав варваров-славян с долблеными лодками, заставляла самого императора именовать русские мореходные ладьи «моноксилами» (однодеревками), даже если они вмещали 40 воинов и большой груз.

Моя книга, описывая на основе анализа источников обстоятельства жизни Древней Руси, имеет целью показать не только события, но и то, что было у русских людей в головах. Наиболее ярко и в то же время туманно это представлено в древнерусской литературе.

Мы не знаем, за редкими исключениями прямых ссылок и реминисценций, какие произведения и насколько повлияли на того или иного человека и даже на определенный социум. Но имеем уникальную возможность лично погрузиться в мир читателя Древней Руси XI–XIII вв. благодаря огромной работе Института мировой литературы РАН (Пушкинского Дома), опубликовавшего уникальную Библиотеку литературы Древней Руси¹. Это подлинно научное издание, имеющее все пояснения, необходимые для понимания текста, и понятный современному человеку перевод. Отсылаю вас к нему, понимая, что смогу передать в этой книге лишь малую часть идейных и художественных богатств, на которых основано величие русской культуры.

О чем эта книга

Исследование рождения, становления и жизни Древней Руси, которое мы с вами проведем, вытекает из состояния наших знаний исторических источников. Разговор пойдет о том, что мы можем выяснить и понять, а не о том, что нам просто хотелось бы знать. Последовательной, без больших белых пятен, истории древних русов и Древнерусского государства до Крещения Руси и даже до просвещения ее Ярославом Мудрым у нас просто нет. Нет настолько, что элементарный вопрос, какие князья правили русскими княжествами в X в. – имеет ответ приблизительный и неполный, включая не только имена князей, но и состав княжеств. Итак, книга рассказывает о том, что и, главное, как мы можем о Древней Руси выяснить.

Но, скажет просвещенный читатель, именно эту задачу ставил в 1110‑х гг. составитель Повести временных лет, который определил для нас начало Руси с условного 852 г. (реально 860), когда на исторической авансцене появились русы, до времен Владимира Мономаха (1053–1125). Монах Киево-Печерского монастыря провел серьезнейшее исследование источников и установил, что хотя все народы, включая славян, происходят от сыновей Ноя, наши предки впервые явили себя миру как русы в походе на Царьград в середине VIII в. Описание этих первых 358 лет в «Повести временных лет» (с прибавкой трех лет, до 1113 г., в редакции Сильвестра) и стало классическим началом русской истории.

Разумеется, историки, утверждая свои концепции, делили это время и так, и эдак, а вместе с археологами предложили гипотезы, откуда русы взялись. Последнее интересно и нам. Понимая, что воины, повергнувшие в трепет столицу великой Империи ромеев, не родились в одночасье, мы углубимся во тьму времен на век-другой, отдавая себе отчет в предположительности отнесения разнообразных археологических материалов к «народу Рос», именуемому так в письменных источниках лишь с 830‑х гг.

Период, охваченный Повестью временных лет, стал классическим в русском восприятии начала родной истории. Эта «Повесть» открывала почти все последующие летописные своды, а по ее завершении летописи «расползались» по отдельным княжествам и землям. И именно «Повесть» заложила прочнейший фундамент нашего понимания, «откуда есть пошла Русская земля».

Со временем ученые поняли, что более ранняя, 1070‑х гг., Начальная летопись, сохранившаяся в новгородских сводах, чуть ли не во всем противоречит Повести, прямо с года «начала Русской земли» (654/55 вместо 852/53). А объединяет их, давая общий текст, Древнейшее сказание конца X в. Но на общественное сознание такие открытия повлияли минимально. Даты, события, характеры героев родной истории и обстоятельства и жизни мы продолжаем воспринимать сквозь призму Повести временных лет. Пытаясь разобраться в источниках и лучше понять наших предков, мы обязаны вносить изменения и дополнения в величественную картину начала Руси, нарисованную в Повести. Иначе читатель просто не поймет, о чем идет речь.

«Повесть временных лет», упоминая множество племен, народов и стран, рассказывала о людях, которые уверенно полагали себя русскими. И здесь мы следуем за древним летописцем, сосредоточив внимание на личностях, характерах, особенностях культуры и обстоятельствах жизни русских людей в начале их исторического пути. Источники показывают, что они, если и отличались от нас, то все же остаются нам близкими и понятными. Правда, для этого понимания нам придется основательно погрузиться в источниковедение.

Следование за источниками определило и другое важное свойство этой книги. Она представляет собой не изложение исторической концепции автора, но совместное с читателем исследование, в ходе которого у него должно сложиться собственное мнение. Вы прочтете не упорное доказательство того, что автор всегда прав, а познакомитесь с научным осмыслением источников, которое всегда и неизбежно подразумевает поиски и сомнения. Мы будем отталкиваться от легенд, проявляя к ним должное уважение, а также от исторических и культурных концепций авторов письменных источников, без представления о которых просто нельзя понять текст. И при этом будем всегда держать в уме, что достигнутая нами доля понимания вовсе не истина в последней инстанции, таких в любой науке просто нет.

Первая часть книги посвящена разбору легенд о древнерусских «князьях-разбойниках», как великий русский историк С.М. Соловьёв метко окрестил первых Рюриковичей. Здесь нам необходимо разобраться, какими и почему их постарались представить составители трех последовательных по времени исторических источников: Древнейшего сказания дружинников конца X в., записанного примерно в 1030‑х гг., Начального летописного свода 1073–1093 гг. и «Повести временных лет» начала XII в. Сравнение и понимание исторических концепций их авторов показывает нам, в определенном приближении, какие именно взгляды на зарождение Древней Руси выражены в этих хрестоматийных текстах. Мы рассмотрим эти взгляды в контексте археологических знаний, а также представлений о русах, их князьях и самой Руси в иностранных источниках.

Итак, что это были за истории о варягах и русах, о Рюрике, Вещем Олеге, Игоре Старом и иже с ними? Что они нам говорят о создателях этих историй и о самой истории? Почему мы не слишком удовлетворены той исторической канвой, которую предложили нам, споря друг с другом, древние авторы? Какие коррективы на современном уровне знаний мы можем в эту канву внести? Какие, кстати сказать, углубления этих легенд, из предложенных нам коллегами-историками, наиболее захватывающи и интересны? Прочтя все это, вы поймете мое ощущение неудовлетворенности сложившейся исторической картиной, при всем уважении к таланту древних и новейших авторов и восхищении яркостью созданных ими образов.

Вторая часть книги позволяет разрешить часть этих сомнений и получить более целостную картину общества древних русов, собравших-таки Древнерусское государство из славянских и финно-угорских племен. Героиня здесь – княгиня Ольга, рассказ о которой в Древнейшем сказании, Начальном своде и «Повести временных лет» един, не считая небольших украшений. Здесь мы не будем отвлекаться на разбор противоречий основных русских источников, а в зарубежных имеем прямые сведения об «игемоне и архонтиссе», королеве Руси.

Но чтобы рассказать о великой княгине Ольге, святой и равноапостольной основательнице Русского государства, нам мало восхищения ее образом древних сказителей, летописцев и зарубежных монархов. Мы с вами вместе постараемся, привлекая все возможные источники, проникнуть в реальную жизнь сильной женщины, которая, в одиночку защищая своего сына, объединила буйных воинов-купцов русов и сильные, своевольные племена славян на огромном пространстве Восточной Европы.

В этой части книги вы узнаете, каким сегодня представляется нам общество русов, уже выделившееся из племен славян в яркую и многонациональную группу, и как они взаимодействовали со славянами, финно-уграми и их соседями. Здесь не обойтись без экскурса в вековые споры норманистов и антинорманистов – актеров одного спектакля, поддерживавших и укреплявших крайние, а следовательно, ложные, концепции друг друга. Обычаи, нравы, внешний вид и взаимодействия славян и русов – не просто фон, на котором действует премудрая княгиня Ольга. Это – сама жизнь, которую она сумела направить в сторону государственного, а затем и культурного, идейного единства. Без реальной жизни Древней Руси нет понимания Ольги, как без устремлений и деяний Ольги нет созданной ею единой Руси.

Героическая история Древнерусского государства от Ольги до великого князя Владимира Мономаха известна читателю сравнительно достоверным и непротиворечивым изложением событий в летописании. В фольклоре это времена былинные, в которых сказители много столетий видели светлый контраст печальным временам раздробленности и слабости Руси, ее покорности завоевателям и угнетателям последующих времен. Если политическая хроника событий после Ольги более или менее ясна, то реалии жизни князей и дружинников героической эпохи требуют от нас серьезного погружения в письменные, археологические и фольклорные материалы.

Исследование источников последней трети X – первой трети XII в., к которому я приглашаю читателя в третьей части книги, помогает представить себе и в какой-то степени понять людей, которые в фольклоре сделались богатырями. И вполне заслуженно. Задачи, которые они ставили перед собой и решали даже в сравнительно спокойные мирные времена, могли представляться невероятно трудными и грандиозными последующим поколениям. Уже великий князь Святослав Игоревич, сын Ольги, поднял планку должного для русского воина так высоко, что мы до сих пор, убеждаясь в справедливости описаний его деяний, замираем в восхищении. Владимир Святой, Ярослав Мудрый и их потомок Владимир Мономах жили настолько интенсивно, действовали с такой самоотдачей и чувством долга перед Русью, что чудо-богатыри Александра Суворова на их фоне выглядят вполне обычными, соответствующими норме князей и дружинников.

Чем же и как жили те представители Древней Руси, о которых писали летописи и складывали песни сказители? Войны и непрерывные походы, законы и порядки, нравственные ценности и социальные статусы, новая, христианская, и старая вера, романтические приключения и семейная жизнь, наконец, матримониальные связи наших князей со всей Европой от Степи и Кавказа до Атлантики – вот темы, которые мы с вами попробуем выяснить по источникам в завершающей части книги.

Почему все это важно сегодня не только для узкой группы профессиональных историков, но и для каждого любознательного читателя, станет для вас совершенно ясно из текста книги. Люди Древней Руси, заслуженно ставшие легендарными, это яркий начальный этап складывания характера нашего народа. Они, в сказаниях и реальности, показывают нам, каким был, есть и будет русский человек. Они формировали национальное самосознание, отличавшее именно их от других земных племен.

Люди Древней Руси вовсе не были ангелами и сами не полагали себя лучше других народов. Но они первыми начали применять к себе те требования, которые сформировали великий русский народ и создали из самых разных племен единое Русское государство. Изучая их, мы исследуем сами себя. И между прочим, отчетливо видим собственные недостатки, часто приводившие нашу страну к страшным бедствиям.

Это достаточное основание, чтобы внимательно прочитать книгу. Хотя я и не тратил слов на извлечение морали из установленных немалым трудом исторических фактов. Одно из наших с вами исторически сложившихся свойств – нелюбовь к нравоучениям. Читайте и делайте выводы сами.

Часть первая
Изначальная Русь

История – это не только набор фактов, как нередко принято считать. Это прежде всего понимание наших предков, их мотивов и побуждений, реальных обстоятельств их жизни. Ранний период нашей истории в IX–X веках, о котором мы знаем меньше всего, задает ученому и читателю очень интересные загадки. Разгадывая их, мы и приходим к пониманию людей Древней Руси, которое хотели обрести. Заодно мы учимся понимать историю – не как твердо установленную истину, не как публицистику, которую каждое десятилетие переписывают заново, но как текущие результаты непрекращающегося научного поиска. Историческая наука, создаваемая трудами многих поколений ученых, опирающихся на достижения мысли предшественников, – интереснейшая вещь сама по себе. Она основана на правилах и аргументах и требует от каждого читателя самостоятельно решать классический вопрос: «Что есть истина?»

Легенды о первых князьях

Начало истории каждого древнего государства легендарно. В том числе начало истории Древней Руси. И подход отечественных историков к этим легендам вполне обычен. Они уверяют, что князь Рюрик, Beщий Олег, Игорь Старый и его вдова княгиня Ольга – исторические, существовавшие на самом деле фигуры. Но используют источники о них так, как будто пересказывают миф. Похожая ситуация существует и в других странах. Например, кому придет в голову, перечитывая «Легенды и мифы Древней Греции» Куна, вспоминать римских авторов начала нашей эры, которые по крупицам собирали и на свой вкус компоновали мифы древних греков? Или авторов эпохи Возрождения, которые придали этим сложенным из крупиц «древнегреческим легендам» внятную литературную форму? Если эта форма настолько хороша, что не хочется вспоминать о клочках гимнов и обрывках текстов о богах и героях, дошедших в 10‑томном «Описании Эллады» Павсания (II век) или толкованиях Анджело Амброджини (XV век), из которых доступное нам повествование было заимствовано, а затем талантливо сложено?!

Наши «легенды и мифы Древней Руси» вошли в историю и литературу в гораздо более четкой форме, отлитой уже в XII веке. То есть не спустя тысячелетие, а всего через 150–200 лет после загадочных событий, связанных с рождением Русского государства. Это всем известная со школьной скамьи «Повесть временных лет» – летопись, лежащая в основе большей части русских летописных сводов. С XII до XV века она составляла начало почти каждой летописной книги, где бы ни продолжали ее писать: в Киеве, Владимире, Суздале, Переяславле-Залесском, Галиче-Волынском или ином городе, кроме Великого Новгорода.

Историки справедливо отвергают рассуждения о том, что раз наши летописи в основной массе сохранились в списках XV–XVI веков, то их рассказы о древних событиях сомнительны. Ученые начали сравнивать летописи между собой еще в XVII веке. И в XIX веке поняли, что «Повесть временных лет», ведущая рассказ с древности до начала XII века, не подвергалась в летописных сводах заметным изменениям. Летописи составлялись, редактировались, компилировались и переписывались много веков, но их начальное ядро в виде «Повести временных лет» сохранялось неизменным.

Создание этого великого памятника нашей истории и литературы вполне определенно датируется началом XII века. Историки надежно установили источники этого крупного летописного свода и спорят лишь о том, составил его монах Нестор или иной обитатель Киево-Печерского монастыря. Поскольку особых изменений в тексте «Повести временных лет» нет, это произведение обычно цитируют не по сводному тексту, а по одному из лучших списков. Такими списками являются рукописи Лаврентьевской летописи 1377 года и Ипатьевской летописи 1420‑х годов².

Рассказы «Повести временных лет» о создании Русского государства варягом Рюриком, призванным славянами и финно-уграми «из-за моря» княжить в Новгород в 862 году, его родичем Вещим Олегом и сыном Игорем, занявшими Киев и объединившими племена на водном пути «из варяг в греки», описаны в школьных учебниках как факты несомненные.

Конечно, ученые понимают, что имеют дело с легендами. Эти рассказы никак не подтверждены другими источниками, например, иностранными. Более того, они им противоречат. Имен первых русских князей иностранцы попросту не знали. Сведения «Повести временных лет» о набегах русов³ на владения Византии подтверждаются греческими источниками лишь в одном случае: когда летописный рассказ о набеге двухсот русских кораблей в 866 году прямо заимствован из греческой Хроники Амартола, переведенной на славянский язык в XI веке и бытовавшей в Древней Руси. При этом византийцы не заметили даже особо ярко описанного в «Повести временных лет» победоносного похода Вещего Олега на Царьград в 907 году.

Несправедливость: грозные походы и пограничные набеги болгар византийские хронисты тех лет фиксируют, а наших русов, посуху ходящих вокруг их столицы на ладьях под парусами, не замечают! Вещий Олег лично прибивает на врата Царьграда свой щит, а греки ни имени его не знают, ни о самом существовании героя не подозревают. Император, согласно «Повести временных лет», платит Олегу огромную дань, а обычно скаредные греки, ворчливо описывая свои непростые отношения с разными варварскими «архонтами» (князьями), об этом убытке не скорбят – его просто не помнят! И даже о заключении ими в 911 году торгового договора с русами, текст которого приведен в «Повести временных лет» и радует нас до сих пор, не подозревают…

Легенда о первых Рюриковичах, лежащая в основе хрестоматийных представлений о победоносном рождении русской государственности, вполне могла бы такие «нестыковки» пережить. Мало ли о чем не пишут иностранцы! Может, греки не хотели упоминать о своем поражении (хотя обычно потери и пережитые страхи описывают). Или не желали умножать славу русских князей, в которых некоторую опасность все-таки видели. Легендарное начало истории каждого государства на то и легендарно, чтобы верить в него с гордостью, отринув сомнения.

И мы бы с вами поверили. Но, к великому сожалению, историки знают, что кроме «Повести временных лет» о тех же героях и событиях по-иному повествует другой русский источник – Начальная летопись, созданная примерно на полвека раньше «Повести временных лет». Начальная летопись писалась в 1073–1074 годах, вероятно, Никоном Великим, монахом, а затем игуменом (1078–1088) того самого Киево-Печерского монастыря, в котором позже трудился летописец Нестор или иной монах, составивший «Повесть временных лет».

Текст Начальной летописи наилучшим образом отразился в летописных сводах Великого Новгорода – в Новгородской Первой⁴ и последующих летописях. Древнейший ее список датируется 1330‑ми годами и является самым старым из списков русских летописей (он на полвека старше Лаврентьевской летописи)⁵. Печаль состоит в том, что легенда о первых русских князьях, переданная Начальной летописью, постоянно противоречит легенде, рассказанной в «Повести временных лет». Например, победоносный поход Олега на Царырад (с хождением на ладьях посуху, прибиванием щита и взятием дани на команды русских кораблей) датирован в Начальной летописи не 907‑м, а 922 годом и описан без упоминания о князе Игоре. В обоих источниках подвиги совершает Вещий Олег, но в «Повести временных лет» число русских ладей умножено по сравнению с Начальной летописью со 100 до 2 тысяч, а воинов – с 4 тысяч до 80 тысяч. И таких противоречий в основе нашей легенды множество.

Разумеется, у историков, давно обнаруживших столь разные версии легенды о первых русских князьях, возникало желание списать противоречия на старинное противостояние столичного града Киева и исконно вольнолюбивого Господина Великого Новгорода. Действительно, в новгородском летописании Начальная летопись имеет различные местные добавления, подчеркивающие значение родного города с самых древних времен. Но из естественного желания спасти более стройную и красивую версию легенды, изложенную в «Повести временных лет», ничего не вышло. Потому что было доказано: составитель «Повести» переделывал и дополнял именно Начальную летопись, написанную именно в его монастыре… Более того, творец «Повести временных лет» намеренно удревнял и приукрашивал события истории первых князей Рюриковичей, попутно объясняя читателю, как и зачем он это делает.

В итоге мы имеем два рассказа о первых русских правителях, не соответствующие сведениям соседей и почти во всем противоречащие друг другу. Учитывая легендарность обоих рассказов, в популярной историографии принято излагать события ранней русской истории только в красивой и стройной версии «Повести временных лет». В ней и кораблей у русов больше, и воинство внушительнее, и подвиги первых Рюриковичей – самые ранние.

В Начальной летописи вообще нет даты призвания из-за моря Рюрика. Дату эту придумал путем умозаключений составитель «Повести временных лет». Вот и будем считать «рождением русской государственности» указанный в «Повести» 862 год. Правда, согласно тем же летописям, в Киеве во главе объединения славянских племен правили в то время князья Аскольд и Дир. Именно они, согласно «Повести», возглавили страшный, но в итоге (из-за бури) неудачный поход русов на Царьград в 866 году. Но ведь в летописях даты начала правления этих более «главных» (киевских, а не новгородских) князей нет – так что оставим в учебниках истории 862 год.

Это не слишком справедливо. Греческие и латинские источники сообщают нам о сокрушительном походе русов на Царырад еще в 860 году. То была действительно великая – и первая хорошо описанная в источниках – победа русского оружия. Чтобы атаковать крупнейший город того времени на 360 кораблях, осаждать его и безжалостно разграбить окрестности столицы сильнейшей империи, наших воинов кто-то должен был объединить. Ни морским разбойникам-варягам, ни отдельным славянским племенам мероприятие такого масштаба было не под силу. Сравните: в летописях в 866 году Аскольд и Дир ворвались в гавань Царьграда на двухстах кораблях. В 922 году Вещий Олег, коварно убивший Аскольда и Дира, а затем много лет объединявший славянские племена вокруг Киева, взял с греков дань, по Начальной летописи, на команды ста кораблей (на каждом по 40 мужей). То есть количество атакующих русских кораблей по мере прихода к власти Рюриковичей сокращается: вначале их было 360 (по иноземным источникам) или 200 (по греческой хронике и нашим летописям), а Рюриковичи в первый поход собрали лишь 100.

Составитель «Повести временных лет» этот намек на более успешных объединителей Руси до Вещего Олега понял. Взяв описание похода Олега на Царьград из Начальной летописи, он перенес его с 922 в 907 год, добавил в текст имя Игоря Рюриковича, оставленного Олегом княжить в Киеве, а цифру 100 исправил, написав несусветное число в 2000 кораблей (то есть просто умножил число ладей Аскольда и Дира на 10). И историки это приняли, молчаливо согласившись, что имена и даты начала правления первых русских князей все равно в точности неизвестны, а явление Рюрика на севере Руси в 862 году удобно для упоминания в учебниках. Не говоря уже о том, что Романовы, правившие во время написания фундаментальной истории России H.М. Карамзиным и С.М. Соловьёвым, полагали себя наследниками Рюриковичей по родству с ними через царицу Анастасию Романовну Захарьину-Юрьеву…

Нам с вами необходимо учитывать оба легендарных рассказа летописей. Иначе невозможно рассказать всю правду о князьях-разбойниках и основательнице Русского государства святой равноапостольной княгине Ольге. Ведь именно с момента смерти ее непутевого мужа Игоря Рюриковича и начала ее княжения все русские летописи вдруг забывают о вариативности легенд и точно согласуются между собой. Древнейшее русское историческое сказание, на котором они основаны, просто открывало княгиней историю Руси. Ее как историческую, а вовсе не легендарную личность прекрасно видели иностранные современники. И какие! Император ромеев Константин Багрянородный лично описал ее прием в своем дворце в Константинополе, а хронист первого германского императора Оттона I знал ее как королеву.

Легенды о первых князьях важно проанализировать, чтобы понять ход мысли древних русских книжников, от которых пошла наша оригинальная (а не переводная) литература. Это необходимо и для практического понимания событий. Иначе, если верить «Повести временных лет», княгине Ольге придется рожать единственного сына Святослава через 39 лет после выхода замуж за Игоря, выждав момент, когда ей исполнилось 50, а мужу 60 лет… В раннем Средневековье это возраст не просто глубокой старости, а дряхлости. Возраст не рожать детей, а нянчить правнуков! Не восстановив реальную хронологию событий и не зная изначальной ситуации на Руси, трудно понять, что Ольга сделала для нашего государства. Почему древние рассказчики – суровые воины и монахи – ценили эту женщину (сами себе удивляясь) выше правителей-мужчин?! И почему именно с нее вели повествование об истории Руси?

Вы видите теперь, что мы вынуждены отделить легенды от реальности. И во второй главе этой книги начнем рассказ с того, что представляла собой Русь весенним днем 945 года, когда молодая княгиня, нянчившая четырехлетнего сына Святослава, внезапно и страшно вынуждена была взять на себя заботы о судьбе Русского государства, еще не вполне родившегося, но уже поставленного на край гибели. Это был бы вполне закономерный шаг: все начинают рассказ о княгине Ольге со страшной мести племени древлян за смерть ее мужа Игоря. И мы об этом расскажем. Но сначала совершим шаг необычный, а в популярной книге – уникальный. Мы познакомимся с основой основ понимания всех древнерусских письменных источников: с наукой текстологией и ее специальной частью – летописеведением.

Наука эта сложна и трудоемка. Путь к пониманию только первых двух летописей занял у специалистов без малого сто лет. Но нам важно понять лишь ее основы и, главное, выводы профессиональных текстологов-летописеведов, которые, в отличие от наших летописей, как раз прекрасно согласуются. И рисуют картину, которая заметно отличается от школьного курса истории Древней Руси. Только не пытайтесь рассказывать реальную историю экзаменаторам! Что следует рассказывать, я вам сейчас кратко изложу.

Рюрик и Рюриковичи

Общеизвестная легенда о рождении Древней Руси звучит так. В 862 году варяг Рюрик был призван новгородцами и их союзниками из-за моря и постепенно утвердил свою власть на севере Руси. В 882 году его воевода Вещий Олег с дружиной пришел из Новгорода в Киев. Он обманом убил киевских князей Аскольда и Дира и занял их престол. За 33 года своего правления Олег объединил значительную часть восточных славян под властью князя в Киеве и его наместников в других городах. С объединенным войском он совершил поход на Царьград, взял с империи ромеев дань и заключил выгодный торговый договор.

Племена платили киевскому князю дань, получая взамен защиту, возможность обогатиться за счет военной добычи и выгодной заморской торговли. Миссия мудрого военного вождя этим исчерпывалась. Для строительства Древнерусской державы требовался государственный деятель. Им-то и стала княгиня Ольга, которую поздние летописцы считают праправнучкой легендарного новгородского правителя Гостомысла. Не от стремления к власти сделалась Ольга устроительницей государства, а вследствие слабости мужа своего Игоря.

С младенчества князь Игорь Рюрикович воспитывался его старшим родичем Вещим Олегом. В 903 году, как только Игорь стал взрослым, Олег женил его на псковитянке Ольге и стал посылать вместо себя собирать с племен дань. Когда в 907 году Олег ходил с большим войском на Царьград, Игорь оставался править за него в Киеве. Но как только вещего князя не стало, гордые древляне взбунтовались, отказавшись платить дань тому, кто всю жизнь «ходил по Олеге», был лишь тенью великого вождя. В 914 году Игорь воевал с древлянами, вновь покорил их и обложил данью больше прежней. И затем больше четверти века ничего значительного не совершил, только помирился с появившимися в Степи кочевниками-печенегами.

В 941 году Игорь решил отличиться: повел на Царьград 10 тысяч ладей. Не дойдя до места, воины Игоря бросились грабить берега. Тут они были разбиты византийскими воеводами, а в море их ладьи сжег огнеметными машинами греческий флот. Вернувшись из бесславного похода, Игорь вновь стал собирать воинство, усердно приглашая варягов и печенегов. В 944 году все они двинулись морем и сушей на Византию. Только добрались до Дуная – встретили послов от императора с дарами. Игорь стал советоваться с воинами, но каков князь – такова и дружина. «Зачем биться и еще, чего доброго, помирать, – сказали участники совета, – коли можно без боя взять золото, серебро и шелка!» Взяли дань и пошли восвояси.

Греки поняли, что Игоря бояться нечего. Они подтвердили старый Олегов договор о мире и торговле 911 года, но с обидными для купцов Русской земли ограничениями. В особенности византийцы не хотели, чтобы русские закреплялись на южных землях. В Константинополе и даже в устье Днепра им по договору зимовать не разрешалось. А князь Игорь обещал не трогать греческие владения в Крыму и даже оберегать их от дунайских болгар.

Не особо храбрый, князь Игорь был еще и ленив. Он сидел себе в Киеве, в то время как его воеводы и воины подчиненных племен промышляли на свой страх и риск. Одни вместе с воеводой Свенельдом три года осаждали Пересечен, главный город славянского племени уличей, и покорили это племя. Другие целыми ватагами уходили в Византию и воевали под императорскими знаменами в Италии. Третьи по Волге выходили в Каспийское море, промышляя по берегам его до самого Азербайджана: где торговали, а где и воевали. «Народ этот мужественный, – писал арабский историк о росах, взявших в 943 году богатый город Бердаа, – телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства».

Остававшаяся с князем в Киеве дружина в конце концов возмутилась: воины княжьих наместников на славу оделись и вооружились, а те, кто служит самому Игорю, чуть не голыми ходят!⁶ Пришлось князю в 945 году самому вести дружину за данью к древлянам. На обратном пути Игорю показалось, что добычи мало. Отпустил он дружину домой, а сам с малым числом воинов вернулся, «желая большего имения». «Да этот жадный волк всех нас задерет!» – решили древляне. Во главе с князем Малом они взялись за оружие и перебили грабителей, а самого Игоря предали лютой казни.

Киев и объединенная вокруг него Русь остались без власти. Только вдова Игоря Ольга сидела в своем каменном загородном дворце под Киевом, окруженная слугами, с малолетним сыном Святославом. Дальнейший текст летописи ясно говорит нам, насколько мал был в то время будущий великий воин. В следующем, 946 году он начал сражение с древлянами, бросив легкое метательное копье-сулицу в сторону врага. «И когда сошлись оба войска для схватки, – рассказывает нам «Повесть временных лет», – Святослав бросил копьем в древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав еще ребенок⁷. И сказали Свенельд и Асмуд: «Князь уже начал; последуем, дружина, за князем»⁸.

Свенельд – удачливый воевода князя Игоря, воины которого, к возмущению княжеской дружины, в успешных походах на соседей «изоделись оружием и портами». Асмуд – «дядька», то есть воспитатель маленького Святослава. По традиции мальчика отдавали с женской половины дома на воспитание дядьке и торжественно сажали на коня в пять лет. К двенадцати годам мальчик считался полноценным воином – это мы хорошо знаем по жизни последующих князей, которые в этом возрасте уже командовали в боевых походах и даже женились.

Сомнительно, чтобы Святослав, будущий «пардус» – леопард – полей сражений, настолько отставал в развитии, чтобы не суметь бросить копье, если ему в 946 году было больше пяти лет и если его воинское обучение шло уже какое-то время. Ведь сулица – самое легкое оружие из арсенала того времени. Ее с самого начала учебы давали в руки мальчишке.

Скорее можно предположить, что мать поспешила отдать ребенка в руки дядьки, чтобы показать, что он уже входит в пору мужества, что именно он – законный наследник власти своего отца. Ведь древляне, сразу после смерти Игоря поспешившие прислать к вдове Игоря послов с приглашением выйти замуж за их князя Мала, в Святославе наследника русского княжения не видели. Согласно «Повести временных лет», «сказали древляне: “Вот убили мы князя русского; возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала и Святослава возьмем и сделаем ему, что захотим”».

Очевидно, что в 945 году, за год до неудачного броска сулицы, со Святославом нечего было считаться: он еще не сел на коня, не был препоясан воинским поясом и, оставаясь на женской половине дома, не мог считаться наследником власти отца. Его можно было «взять» в придачу к Ольге как несмышленого ребенка. Несложно высчитать, что забеременеть единственным сыном княгиня должна была – если она не преувеличила возраст Святослава, отдавая его дядьке – в 940 году. То есть когда шел 37‑й год после ее свадьбы с Игорем в 903 году…

Учитывая мотивированную женской природой традицию выдавать девушек замуж после тринадцати лет, подсчитаем возраст княгини к моменту начала беременности: 50 лет. Возраст, даже сегодня почтенный и крайне опасный для родов. А в те времена, как уже говорилось выше, это был возраст глубокой старости как для мужчин, так и для женщин. Рассуждения о том, что Ольгу могли выдать замуж номинально, по каким-то политическим соображениям, совсем маленькой девочкой, ситуацию не спасают. Даже если бы ей исполнился год и на свадьбе ее несли в пеленках, к 940 году ей было бы уже 38: беременеть и рожать в Средние века поздновато… Особенно от престарелого мужа. Согласно «Повести временных лет», в 882 году, когда Вещий Олег явился в Киев, он «показал Игоря: “А это сын Рюрика”». Пусть даже Игорю исполнился тогда всего один или два года (не будем увеличивать его возраст) – тогда в 940 году он заставил Ольгу забеременеть, будучи сам 60‑летним.

Понятно, что с нашими официальными датами что-то не так… Что принятый в школьном курсе (по датам «Повести временных лет») год свадьбы Ольги – 903‑й и год смерти ее мужа, когда у нее остался на руках маленький сын – 945‑й не согласуются. Монаха-летописца начала XII века женские проблемы княгини не трогали. Не волновали они и великих историков XIX века H.М. Карамзина, М.П. Погодина, С.М. Соловьёва, В.О. Ключевского и др. Ибо в официальной историографии любое «не может быть!» отступает перед ясными датами источника.

И для нас нестыковка дат – вовсе не аргумент для пересмотра датировок летописи. Пустословные (ученые говорят в таких случаях – «спекулятивные») рассуждения, модные в публицистике, не принимаются во внимание академической наукой. Взыгравший в нас при взгляде на эти даты здравый смысл лишь подталкивает к более тщательному изучению текста источника. И мы, как вы вскоре убедитесь, преуспеем! Наука победит и поставит все на свои места.

Летописи

Великие историки XIX века, начиная с H.М. Карамзина и С.М. Соловьёва, писали о деятельности первых русских князей исключительно по «Повести временных лет»⁹ (и нескольким плохо согласующимся с ней иностранным текстам). Составленная как минимум через 168 лет после начала «устроения» Руси Ольгой, она сообщала, разумеется, сведения легендарные (ведь записей с датами на Руси в X веке не велось). Почти все они имели яркие признаки устной передачи. Но когда эти устные сказания были созданы и когда записаны?

Одно дело – рассказы участников событий, их свидетелей или хотя бы современников. Другое – их поэтическое описание в сказках, былинах и бывальщинах. Устная традиция, как мы знаем, может быть очень точной и устойчивой. Например – исландские саги, прекрасно передававшие устные сведения о великом множестве реальных героев с детализацией их поступков и даже передачей прямой речи. Записывать их начали в XIII веке, а в рассказах шла речь о событиях даже X века – причем со множеством деталей. Такое возможно в замкнутом обществе, где круг действующих лиц ограничен, а рассказ ведется в среде их родичей и потомков. Бытовали ли столь точные рассказы на Руси? Этого, изучая «Повесть временных лет», нельзя было сказать.

Историки лишь предполагали, что в среде княжеских воинов-дружинников какие-то рассказы передавались подобно сагам. Но какие именно и подобно каким сагам? В более многолюдном обществе древней Скандинавии королевские саги были далеко не так точны, как исландские (при родстве их создателей по крови, языку и культуре). Они были переполнены фантастическими сюжетами и служили политическим целям менявшихся правителей.

«Повесть временных лет» не менее явно служила династии Рюриковичей, вплоть до того, что лишь в исключительных случаях упоминала их соперников во власти из других родов. Это рвение прославлять династию было даже чрезмерным в начале XII века, когда потомки легендарного Рюрика (кем бы он ни был) правили уже во всех крупных городах Руси. Правда, и здесь нужно уточнение: во всех городах, упоминаемых в летописи. Археологи с большим удивлением обнаруживают довольно многолюдные города-крепости, вроде Сурского городища в Пензенской области, с большим для Древней Руси населением в 10 тысяч человек, которые в летописи не упоминаются вообще! Не упоминаются летописцами и многочисленные русские князья не Рюрикова рода, кроме тех, кого Рюриковичам «пришлось» убить: киевские князья Аскольд и Дир, полоцкий князь Рогволод. О существовании других мы знаем по приведенным в «Повести временных лет» договорам Руси с Империей ромеев, восточным и западным источникам.

По политической ангажированности «Повесть временных лет» не уступает королевским сагам. Она, пожалуй, превосходит их настолько же, насколько в политическом и культурном плане Древняя Русь опережала Скандинавию. Там и первые хроники возникли на сто лет позже, чем Начальная летопись на Руси, на рубеже XII–XIII веков (в Дании), и даже на 250 лет позже «Повести временных лет» (в XIV веке в Швеции). Но понимать тенденциозность летописца – одно, а исследовать эту тенденцию – совсем другое. Для этого необходимо знать историю текста летописи, видеть вносимые в нее изменения.

Этой возможности великие историки, во многом сформировавшие наше представление о «начале Руси», не имели. Они знали об отличиях ранних новгородских летописей от «Повести временных лет». Но отбрасывали их, полагая новгородские тексты сокращенными и искаженными, – ведь в них действительно меньше точных дат, а ряд событий и имен сравнительно с «Повестью» меняется местами. Эти изменения мы далее рассмотрим – ведь до нашего времени остаются историки, полагающие, будто новгородские летописи, а не составитель «Повести», искажали сведения о реальных событиях.

Однако в конце XIX века выдающийся филолог академик А.А. Шахматов установил, что именно с помощью новгородских летописей можно понять раннее развитие русского летописания. Полностью сопоставив и научно издав сравнение текстов Новгородской Первой летописи и всех известных на то время древнерусских летописных сводов, Шахматов доказал, что «Повести временных лет» предшествовали более древние летописные тексты. Он точно определил множество источников «Повести» и Новгородской летописи, но самое важное – восстановил текст Начальной летописи конца XI века¹⁰, – главного источника, с которым работал в начале XII века летописец Нестор (или иной монах-составитель «Повести временных лет»)¹¹.

Метод Шахматова трудоемок. Он состоит в пословном, даже побуквенном сравнении всех списков одного произведения с целью выяснить их взаимодействие во времени и понять, какой список от какого (прямо или через несохранившиеся рукописи) произошел. Характер изменений говорит о том, что перед нами список (копия, конечно же содержащая ошибки и исправления); или сознательно переделанная, содержащая смысловые поправки редакция; или случайно накопивший множество изменений извод одного памятника.

Шахматов доказал, что только досконально изучив историю текста каждой летописи, можно сопоставлять между собой сами памятники, которые тоже происходили друг от друга. Груда манускриптов превратилась в результате его работы в могучее древо русского летописания, с корнями, стволом, большими и малыми ветвями. Главное, что вместо набора разных сведений в разных рукописях перед учеными предстала колоссальная творческая история летописания с XI до XVI век! История, позволяющая четко доказать, что и как изменяли и дополняли, редактировали и переписывали заново многие поколения вдумчивых летописцев.

В результате открытий Шахматова стало возможным понять, что именно летописцы разных времен и земель Руси хотели видеть в прошлом, что их не устраивало и что они по-иному описывали. В то же время стало невозможным взять фрагмент какой-нибудь летописи и процитировать, не отвечая себе на вопрос, кто, когда, по каким источникам и с какой целью эти слова написал, как они соотносятся со всей богатейшей летописной традицией.

Так родилась новая наука – текстология, а вместе с ней ее особое направление – летописеведение. Именно оно стало главной темой работ крупнейших историков и филологов России в XX веке. Понятно, что любой труд, не опирающийся на достижения летописеведов, не мог внести ничего нового и существенного в понимание нашей древнейшей политической истории, в которой летопись остается главным и часто единственным источником.

Это не значит, что историки, не готовые положить годы труда на исследование истории текста летописей, прекратили писать. Напротив, они писали, печатали и в наши дни продолжают заниматься подобным «творчеством» весьма активно. Это означает лишь, что старания их после опубликования работ Шахматова в научном плане ничего не стоят. Историческая наука, сохраняя свое общее название, разделилась в изучении Древней Руси на собственно научные исследования и наукообразные рассуждения «на тему».

В политически сложных условиях середины XX века, когда почти все крупнейшие историки и филологи подвергались разнообразным гонениям или попросту «сидели», летописеведение стало своего рода нишей, надежно защищенной от профанов своей трудоемкостью. Неудивительно, что летописеведы, публикуя результаты своих трудов, не спешили объяснять менее ученым коллегам, какие перемены их выводы вносят в наше понимание истории Древней Руси. А эти «необъявленные» перемены были радикальными.

Сравнение Начальной летописи с «Повестью временных лет» показало, что значительная часть дат, которые удивили нас, была внесена в текст между концом XI и началом XII века. В Начальной летописи их было еще очень мало. Составитель «Повести» не только датировал, но решительно «удревнял» события, задавшись целью заполнить период истории Руси при неизвестных нам (а может быть, и ему) правителях бурной деятельностью династии Рюриковичей. Значительную часть дат Нестор или другой монах Киево-Печерского монастыря не брал из источников, а вычислял, применяясь к событиям в Византии, или же просто сочинял, руководствуясь своими соображениями о том, как должна выглядеть русская история.

Но уже Начальная летопись, как и «Повесть временных лет», отнюдь не была простым изложением событий и легенд «без гнева и пристрастия». Вообще, объективизированная форма изложения – в таком-то году произошло то-то – не должна вводить читателя в заблуждение. Летописание всегда отражало бурление страстей, идеологических и конкретно-политических. Все его погодные статьи глубоко эмоциональны, все сведения служили определенным целям летописца – просто по прошествии столетий мы не всегда понимаем эти цели.

Составивший Начальную летопись Никон Великий с 1060‑х годов до самой своей смерти в 1088 году был крупной политической фигурой в Киевской Руси. Некоторые даже полагают, что основатель и игумен Киево-Печерского монастыря, еще до 1058 года поселившийся вместе с первым русским монахом-отшельником Антонием в пещере на берегу Днепра, неподалеку от стен Киева, был не кем иным, как самим митрополитом Иларионом!

Священник церкви в княжеском селе Берестове Иларион прославился благочестием, отказом от земных благ, глубокой книжной ученостью и талантом оратора. Он был единомышленником великого князя Ярослава Мудрого (1019–1054), который уже в 1030‑х годах задался целью просвещения Руси путем строительства школ, перевода и переписки греческих книг, создания библиотек. Сподвижник великого князя Иларион – согласно «Повести временных лет», «муж благ, книжен и постник» – был первым помощником Ярослава в деле просвещения Руси. В 1051 году Иларион, возглавлявший клир любимой великим князем резиденции в Берестове, был, вопреки традиции, поставлен митрополитом всея Руси. До этого со времен правления Владимира Святого (980–1015), крестившего Русь в 988 году, русскими митрополитами были исключительно греки, поставленные константинопольскими патриархами. Ярослав произвел настоящий переворот, поставив на Руси митрополита решением собора русских епископов.

В Софии Киевской, главном соборном храме Руси, Иларион при вступлении на святой престол произнес речь, которая стала фундаментом национальной исторической концепции. Обращаясь к великому князю Ярославу, новый митрополит прославил его отца, «нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих победами и силою и ныне поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Руской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли!» Не греки крестили Русь, заявил новый митрополит, но «славный, рожденный от славных, благородный – от благородных, князь наш Владимир».

«Слово о законе и благодати» митрополита Илариона соединило принятое от Византии христианство и военные подвиги первых русских князей с гордостью за Русскую землю и верой в ее великую миссию. Крестив Русь, Владимир Святой и продолжатель его дела, просветитель Ярослав Мудрый открыли новую страницу мировой истории, на которой русские являются избранным Богом народом¹².

После смерти Ярослава в 1054 году Иларион сходит с политической авансцены – уже на следующий год в Начальной летописи упоминается новый митрополит Ефрем: грек, поставленный в Константинополе, как было прежде и как будет на Руси еще долго. А вскоре в Киево-Печерском патерике – сборнике рассказов о святых отцах первого на Руси монастыря, упоминается «черноризец Ларион», который был «книгам хитр писати» и работал над ними в келье основателя монастыря Феодосия «по вся дни и нощи».

Действительно ли митрополит Иларион окончил свои дни простым черноризцем в Киево-Печерском монастыре, мы не знаем. Историк и летописевед М.Д. Присёлков предположил, что именно Иларион принял в монастыре схиму под именем Никона, которого позже монах и автор житий Нестор назовет Великим. В Житии Феодосия Печерского Нестор расскажет, как Никон (в прямой аналогии с «черноризцем Ларионом») все время оставался в келье и писал книги, а Феодосий, сидя рядом, прял нити, необходимые для их переплета.

Однако образ смиренного книжника Никона, который, как установил А.А. Шахматов, создал Начальную летопись в Киево-Печерском монастыре к 1073 году, при сравнении источников получается не столь уж мирным. Он довольно часто оказывался в центре политических страстей. В 1060 и 1061 годах Никон вопреки воле великого князя Изяслава постриг в монахи двух его приближенных. От гнева Изяслава книжник вынужден был бежать из Киева в Тмутаракань, где основал новый монастырь. В 1068 году он смог вернуться в родную обитель, где поучал братию не словесно, как игумен Феодосий, но «от книг читая». Однако в Киеве наступила усобица, Изяслав был изгнан князьями Всеволодом и Святославом – и не такой уж тихий книжник Никон вновь оказался в далекой Тмутаракани. Вернулся он оттуда в 1077 году и на следующий год возглавил Печерский монастырь, где и умер в почете и уважении братии и властей столицы.

Никон Великий

Начальная летопись (если совсем точно – летописный свод) Никона была сочинением остро-политическим, причем события в Киеве описаны в ней с позиции очевидца в годы, когда автор был в столице. А в годы изгнания он писал как очевидец о случившемся в Тмутаракани. Уже приступая к рассказу «о начале Русской земли и о князьях, как и откуда были», Никон просит тех, кто внимает его летописи, извлечь из рассказанной истории правильные уроки, беречь единство Русской земли и отказаться от пагубных раздоров, не ссориться, а вместе защищать Русь от внешних врагов.

«Молю вас, стадо Христово, – призывал Никон, – с любовью преклоните уши ваши разумно: каковы были древние князья и мужи их, и как собирали Рускую землю и иные страны покоряли себе. Те ведь князья не собирали много имения, ни творимых вир, ни продаж (надуманных штрафов. – А. Б.) не возлагали на людей, но если была правая вира, ту брали, давая дружине на оружие. А дружина их кормилась, воюя иные страны, и сражаясь, и говоря: “Братья, потрудимся за своего князя и за Рускую землю!”… Они не возлагали на своих жен золотых обручей, – продолжает обличать современные ему нравы летописец, – но ходили их жены в серебряных; и расплодили Рускую землю».

Не то нынче, гневно писал Никон во вступлении к своему труду, когда «за ненасытность нашу навел Бог на нас поганых, уж и скот наш, и села наши и имения у них, а мы своих злых дел не оставим! Ведь пишется: “Богатство, неправедно собираемое, развеется!” И еще: “собирает, а неведомо кому собирает это”… Братья мои возлюбленные, – призывал Никон слушателей летописи, – отречемся от ненасытности своей!»¹³

Итак, летопись изначально – не сухое изложение событий, как принято считать, а нравственный урок. Все, что пишет летописец, призвано побуждать читателя и слушателя (а Никон обращался именно к слушателям, ибо грамотных в стране было мало и книги читались публично) одуматься и не губить собственную страну. Для современников то, что мы нередко принимаем за сухое изложение событий, звучало как злободневный политический памфлет, в котором каждая рассказанная история была и положительным примером, и упреком современным Никону властям. Увы, эта злободневность в летописании будет сохраняться и позже – ведь князья не перестанут губить Русь своей жадностью и раздорами, а их бояре и дружинники – грабежами и бесчестным судом…

Продолживший Начальную летопись в 1093–1095 годах игумен Иоанн еще более заострил обличения властей, которые из-за жадности и ссор допустили страшное половецкое нашествие в 1093 году. Летописец в обстановке размолвки монашеской братии с великим князем Святополком Изяславичем особенно сурово обличал князей, пренебрегающих заслуженной старшей дружиной. Прекратить грабить свой народ, отказаться от усобиц, всем вместе защищать страну от разорения – таков был призыв смиренных монахов, составителей Начальной летописи.

Именно исходя из целей составителей летописи, людей умных и патриотичных, мы должны понимать ее содержание. Никон Великий начал свой рассказ с легендарных князей древнего Киева. Как великие города Рим, Антиохия и Александрия приняли названия по именам своих основателей, пишет он, «так же и в нашей стране назван был город великих князей по имени Кия», старшего из братьев, основателей Киева.

Когда это было, летописец второй половины XI века не знал. События IX века относились для него к седой незапамятной старине. Историки до сих пор не могут понять, почему Никон Великий поместил статью о Кие и его братьях под 854 годом, озаглавив ее: «Начало земли Русской». Поселение на месте Киева прослеживается археологами в более древние времена. Академик Б.А. Рыбаков, например, полагал, что Кий, его братья Щек и Хорив и сестра Лыбедь могли жить и строить Киев в V или VI веках. Но историческое видение Никона не простиралось глубже середины IX века – и то потому, что он читал о тех временах в русском переводе греческой Хроники Амартола. «В те же времена, – пишет он, когда возник Киев и вокруг него от Кия, Щека, Хорива и сестры их Лыбеди пошло племя полян, в Греции правили царь Михаил и его мать Ирина, – которая проповедует поклонение иконам в первую неделю поста». При них «пришла русь на Царьград на кораблях, без числа кораблей, а на двухстах, войдя в Суд (гавань Константинополя. – А. Б.), много зла сотворили грекам и избиение великое христианам».

Это было самое раннее упоминание народа русь («рос»), которое летописец смог найти в греческой хронике. К тому же упоминание героическое, к которому хотелось привязать легенду об основании Киева и формировании родного летописцу племени полян. По первому упоминанию народа русь Никон и запомнил рассказ продолжателя византийской Хроники Георгия Амартола о царствовании императора Михаила III (842–867), вступившего на престол младенцем. Правила за него мать Феодора (815–867), восстановившая в империи почитание икон после времен господства иконоборцев. Никон, писавший явно по памяти, спутал ее с другой императрицей, Ириной (ок. 752–803), самодержавно правившей в Константинополе в 797–802 годах. Именно она добилась восстановления иконопочитания на Втором Никейском соборе, а позже была канонизирована как святая (память 9 августа). Ирина тоже правила за своего сына. Она так же, как Феодора, добилась успехов в борьбе с арабами и болгарами; сходным был и конец их правления: обеих заточили в монастырь, где великие императрицы скончались.

Перепутать имена выдающихся женщин было легко. Но эта легкость говорит нам о том, что Никон Великий при написании летописи не держал перед собой рукопись Хроники Георгия Амартола, продолженной с 842 до 948 года Симеоном Логофетом. Хроника не была для него недоступной. Ее рукопись имелась если не в Киево-Печерском монастыре, то в княжеской библиотеке в Софии Киевской. Еще до конца XI века Хроника была переведена на русский язык (и сохранилась во множестве списков). Никон мог бы уточнить по ней не только имя императрицы, но и более важную деталь – год первого упоминания русов в греческих текстах.

Упоминание было связано с набегом варваров на территорию империи. Вспоминая написанное в Хронике, Никон рассказал, что в момент набега император Михаил не растерялся. «Цесарь же с патриархом Фотием мольбу творил в церкви Святой Богородицы Влахернской всю ночь. После ризу святой Богородицы вынеся, в море край омочил. И хотя во время то тишина была, встала буря и потопила корабли руские, и извергла их на берег, и (русы. – А. Б.) восвояси возвратились».

Описанное здесь чудо Богородицы Влахернской 18 июня 860 года¹⁴, спасшей Царьград от первого нашествия русов, было затем весьма популярно на Руси – как церковный праздник и иконописный сюжет. На самом деле, согласно двум проповедям (гомилиям) константинопольского патриарха Фотия, созданным во время и сразу после событий, императора в столице не было – он, взяв часть гарнизона, ушел в военный поход в Азию. В войне против арабов были заняты вся армия и флот. Столица осталась без защиты перед лицом внезапно налетевших русов. Греки могли лишь молиться о спасении. Тогда риза Пресвятой Богородицы и была обнесена вокруг города по стенам столицы. Это не вызвало бури, но русы вдруг по своей воле ушли, унося богатую добычу, зато перестав разорять окрестности Царьграда и греческие острова.

«Ибо как только облачение Девы обошло стены, – писал Фотий, – варвары, отказавшись от осады, снялись с лагеря, и мы были искуплены от предстоящего плена и удостоились нежданного спасения… Неожиданным оказалось нашествие врагов – нечаянным явилось и отступление их». Русские воины, признавал Фотий, ушли восвояси исключительно по собственной воле. «О, как же все тогда расстроилось, – пишет он, – и город едва, так сказать, не был поднят на копье! Когда легко было взять его, а жителям невозможно защищаться, то очевидно, от воли неприятеля зависело – пострадать ему (Константинополю. – А. Б.) или не пострадать… Спасение города находилось в руках врагов, и сохранение его зависело от их великодушия… город не взят по их милости, и присоединенное к страданию бесславие от этого великодушия усиливает болезненное чувство пленения»¹⁵.

Болезненное чувство, испытанное патриархом и его паствой, требовало излечения. Вполне естественно было связать необъяснимый уход варваров-русов с действием пламенной молитвы православных жителей Царьграда и обнесением по его стенам ризы Пресвятой Богородицы. «Народ с севера», «народ от краев земли», по терминологии Фотия, по воле Всевышнего отказался разорять город, хотя и не был поражен Божьим гневом в виде бури.

Это подтверждает Иоанн Дьякон, автор «Венецианской хроники» X–XI веков, спутавший русов середины IX века с норманнами, свирепствовавшими на Средиземном море с начала X века: «В это время народ норманнов на трехстах шестидесяти кораблях осмелился приблизиться к Константинополю. Но так как они никоим образом не могли нанести ущерб неприступному городу, они дерзко опустошили окрестности, перебив там большое количество народу, и так с триумфом возвратились восвояси».

В послании императору Михаилу от 28 сентября 865 года римский папа Николай I не без удовлетворения напоминал, что язычники, недавно разграбившие Константинополь, ушли, «избежав всякой мести». В византийском «Жизнеописании императора Василия» народ русов в контексте событий 860‑х годов был назван «неодолимым». В написанном к началу X века Житии патриарха Игнатия, находившегося в 860 году в ссылке на одном из подвергшихся нападению греческих островов, также изобличается «народ рос», разграбивший города и монастыри, причем это святотатство не было наказано.

«В это время, – обличал варваров автор Жития Игнатия, – запятнанный убийством более чем кто-либо из скифов, народ, называемый рос, по Эвксинскому понту придя… (в Мраморное море. – А. Б.) и разорив все селения, все монастыри, теперь уж совершал набеги на находящиеся вблизи Константинополя острова, грабя все сосуды и сокровища, а захватив людей, всех их убивал. Кроме того, в варварском порыве учинив набеги на патриаршие монастыри, они в гневе захватывали всё, что ни находили, и, схватив там двадцать два благороднейших жителя, на одной корме корабля всех перерубили секирами»¹⁶.

В Житии Георгия Амастридского победоносное нашествие варваров, разоривших южное побережье Черного моря, начиная с Пропонтиды (Мраморного моря у Константинополя), описано особенно красочно. «Было нашествие варваров, росов, – сетовал греческий автор, – народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они – этот губительный и на деле, и по имени народ, – начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигнул наконец и до отечества святого (Георгия, епископа Амастридского. – А. Б.), посекая нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но против всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их [языческие] алтари, беззаконные возлияния и жертвы… Убийство девиц, мужей и жен; и не было никого помогающего, никого, готового противостоять»¹⁷.

Ученые спорят, к какому именно нашествию варваров-русов относится это красочное описание. В любом случае для их набега характерны свирепость, победоносность и безнаказанность. Только небесное заступничество могло спасти и Царьград, и гроб святого епископа Георгия от разорения язычниками. Автор Жития вставил в текст яркую сцену, как у русов, пытавшихся вскрыть могилу святого, отнялись руки. Только почтив христианского Бога, варвары исцелились. А их предводитель, пораженный чудом, не только увел своих воинов, но и отпустил пленных!

Древние авторы прекрасно сознавали, что историческая реальность преходяща, а красивая легенда – вечна. Уже в X веке византийские хронисты были убеждены, что в 860 году император Михаил успел вернуться в столицу, помолился с патриархом Фотием и опустил край ризы Богоматери в море, а поднявшаяся буря разметала корабли русов, заставив остатки их бежать. Так рассказывал, продолжая Хронику Георгия Амартола, Иоанн Скилица. Именно его текст, ошибочно датирующий поход русов на Царьград 866 годом, был известен Никону Великому.

Ошибочную (какая ирония) дату набега, приведенную в рукописи Хроники Амартола, ранний русский летописец не привел. Она была ему просто не нужна. Не назвал он и неизвестных грекам предводителей победоносного черноморского похода. Печерский монах просто описал набег как событие, происходившее во времена братьев Кия, Щека и Хорива, в царствование Михаила. А затем продолжил: «По прошествии времени братья эти скончались». В это время, продолжил он свой рассказ, жившие вокруг Киева поляне были «обижаемы древлянами» (соседним славянским племенем, о котором летописец не считает нужным ничего пояснять) «и иными соседями». Среди этих соседей особенно отличились хазары.

Найдя полян, «на горах этих сидевших в лесах», кочевники, основавшие в Северном Причерноморье и Прикаспии огромный Хазарский каганат (650–969), сказали им: «Платите нам дань». Так Никон Великий подошел к замечательной притче, которую хотел поведать в назидание слушателям. Поляне якобы вместо обычной дани мехами «дали от дыма меч». Хазарские послы показали меч своему князю и старейшинам. «И сказали старцы хазарские: “Не добра дань, князь; мы доискались этого оружием, (заточенным) с одной стороны, то есть саблями, а этих же оружие обоюдоостро, то есть мечи; эти будут и с нас дань брать, и с иных стран”». Так и случилось, заключил Никон: «владеют ведь хазарами князья русские и до сего дня».

В конце XI века, при жизни Никона, остатки хазарских племен, живших в Крыму, действительно платили дань русским князьям. А в IX веке и в первой половине XI века мало кто из соседей мог отказаться платить дань могучему каганату. Даже митрополит Иларион в середине XI века, желая возвеличить русского князя, именовал его каганом, вспоминая былое могущество хазар, которые в прошлом столетии брали дань с многих племен восточных славян. Этим историческая достоверность притчи исчерпывается.

Мечей на Руси в IX веке не производили – они и в следующем столетии были исключительным для местных кузнецов изделием. Мечи IX–X веков, обнаруженные в Северной Европе и на Руси, имеют клинки, произведенные мастерами Нижнего Рейна, как правило, с четко выбитыми латинскими буквами клеймами знаменитых мастерских. Два ранних меча с русскими клеймами («Людота коваль» и «Слав») относятся к XI веку, ко временам Ярослава Мудрого. На Руси IX–X веков мечи найдены как отдельно, так и в захоронениях богатых и знатных русских воинов (самой разной этнической принадлежности, судя по составу остальных предметов). Гораздо больше мечей было найдено в Скандинавии, что дало повод полагать, будто мечи попадали на Русь оттуда вместе с завоевателями-викингами. Однако в настоящее время выяснилось, что скандинавы не произвели в своих кузницах ни одного из найденных у них или на Руси мечей. Их изобилие в находках объясняется одним: в Скандинавии господствовал погребальный обряд трупоположения с ценными предметами, благодаря чему оружие, украшения и утварь покойного сохранялись. А на Руси славяне предпочитали трупосожжение, обычно превращавшее погребальные предметы в маловразумительные обломки.

Высокотехнологичные германские мечи IX–XI веков, которыми пользовалась военная знать от Ирландии до Руси, были великолепным по тем временам оружием. Таким дорогим, что дать его в дань «с дыма» – то есть с очага одной семьи – было совершенно невозможно. И с деревни невозможно тоже. Но даже если Никон имел в виду один меч, переданный кагану и его советникам от всего племени полян, то описанная в летописи реакция хазар на эту дань все равно не исторична.

Степная сабля была более прогрессивным оружием, чем меч, который она, в конце концов, вытеснила. Длинные узкие сабли, производившиеся в Хазарском каганате, отличались блестящим качеством стали, прекрасной ее обработкой и закалкой. Сабли были внушительным свидетельством высокой технологии металлообработки, позволявшей сочетать твердость длинного клинка с гибкостью. Они давали хазарским всадникам преимущество в бою с любым противником. Недаром в X веке на Руси сабли, в том числе русского производства, оказывались в самых богатых захоронениях: сабля отражала еще более высокий статус воина, нежели драгоценный, но чаще встречающийся меч¹⁸.

Летописец показал свою начитанность, перелицевав древнюю притчу о «говорящей» дани в лестном для Древней Руси духе. И он, и его слушатели в глубине души понимали, что поляне и другие племена платили хазарам потому, что не могли им сопротивляться. Все знали, что по мечу с «дыма» никто бы не дал – цена меча в XI веке снизилась, но все равно была очень высока. Однако легенда о хитроумии, гордости и историческом предвидении предков понравилась их потомкам и осталась в летописании на века.

Варяги и Русь

«Но мы к прежнему возвратимся», – пишет Никон Великий, давая понять, что отвлек внимание читателя притчей. «И после сих, братьев тех (Кия и др. – А. Б.), пришли два варяга и нареклись князьями, одному было имя Аскольд, а другому Дир. И княжили в Киеве, и владели поля(на)ми, и воевали с древлянами и уличами».

Читателю и слушателю летописи не надо было объяснять, что варяги – это морские разбойники Балтийского моря, частью скандинавы (даны, шведы и норвежцы), частью воинственные западные славяне (бодричи, лютичи, поморяне и др.), населявшие южный берег Балтийского моря от Дании до Литвы (где единых государств не было) и массами приходившие на земли будущего Великого Новгорода. Какие именно варяги явились в Киев, неведомо. Имя Аскольд предположительно связывают со скандинавским именем Haskuldr или Höskuldr, имени Дир аналогов не найдено. Все упоминаемые в летописании варяги были воинами (хотя мы знаем, что они умели и любили торговать). Воины же в те времена представляли собой касту, имевшую мало общего с национальностью. Варягов отличали особенности принятого на Балтике вооружения (часто более примитивного, чем у дружинников, живших в Европе южнее), у них была своя тактика и особые обычаи. Они то промышляли разбоем и торговлей, то нанимались на службу разным государям, то объединяли свои корабли в большие флоты для успешного грабежа берегов Европы. А временами основывали собственные пиратские республики, подобные позднейшей Запорожской Сечи.

Древляне и уличи представляли собой сильные союзы славянских племен, занимавшие земли к северо-западу и юго-западу от киевских полян, по Припяти и Южному Бугу. Не очень понятно, почему древляне «и иные соседи» могли, как рассказывает летописец, «обижать» живших в среднем течении Днепра полян. Те тоже представляли собой довольно крупный союз славянских племен, явно не уступавший древлянам и уличам. Вероятно, эти оценки летописца должны были показать киевлянам его времени смысл и значение установления власти князей. Были Кий, Щек и Хорив – полян не «обижали». Появились Аскольд и Дир – защитили полян от древлян и уличей.

Концепция образования государства та же, что мы излагаем в школьных учебниках по сей день! Помимо защиты от внешнего врага государство, как мы полагаем сегодня, давало племенам возможность преодолеть усобицы, сделав князя своим третейским судьей. Никон считал точно так же. Точнее – мы считаем так, как предложил в XI веке Никон Великий. Есть о чем задуматься.

Никон развил мысль о судебной роли князей на примере северных племен Руси. «Во времена же Кия, Щека и Хорива новгородские люди, называемые словене, и кривичи, и меря – словене свою волость имели, а кривичи свою, а меря свою, каждый своим родом владея, а чудь своим родом», – совершенно справедливо пишет летописец. Археологи вполне ясно различают эти большие племенные союзы славянских и финно-угорских племен, тесно связанных между собой совместным владением важными водными путями.

Новгородские словене владели обширной озерной территорией на севере. Границами их земель служили волоки – участки, где суда приходилось тащить по суше, – между внутренней системой рек и озер (выводящей в Балтику) и водными системами Волги, Днепра, Западной и Северной Двины. Именно новгородцам открывались пути к освоению северо-востока (населенного финно-уграми – заволочской чудью), к свободному путешествию по воде на восток, юг и запад, в земли, уже занятые союзными и родственными племенами.

Пройдя по древнерусским водным путям из Новгорода на восток, мы переволоклись бы в речку Медведицу – приток Волги – и остановились в одном из новгородских форпостов на Волжской водной системе с характерными названиями: Торжок, Волок Ламский, Бежецк. Эти торговые места, перевалочные пункты, были издавна пограничными и спорными между новгородцами и жителями Верхней Волги, главным образом – мерей. Сильное финно-угорское племя меря, быстро вошедшее в орбиту славянской цивилизации, справедливо рассматривалось летописцем как одно из племен, составивших основу Древнерусского государства.

Главным городом мери был Ростов Великий на озере Неро, связанном небольшой речкой с Волгой. Чуть выше по течению в Волгу впадала река Шексна, текущая из новгородского Белого озера, вокруг которого тесно сплетались интересы словен и мери. Ведь оттуда, через переволоки, открывался путь в Онежское и Ладожское озера, а из последнего Нева вела в Финский залив. На север от Белоозера лежал по реке Онеге путь в Белое море, а по Сухоне – в Северную Двину и Вычегду, по которой нетрудно было достичь уже бассейна реки Печоры на востоке, в землях коми. Финно-угорский народ коми населял весь будущий Русский Север, от Норвегии на западе до Урала и Западной Сибири на востоке.

На юго-западе с владениями Новгорода была тесно связана земля большого славянского союза племен кривичей. Их владения охватывали верховья Волги, Днепра и Западной Двины, систему Чудского и Псковского озер. Кривичи тяготели к трем городам на трех водных системах: у Чудского озера – к Изборску (позже Пскову), на Западной Двине – к Полоцку, а у истоков Днепра – к Смоленску. Истоки Волги и Западной Двины сходились в земле кривичей. Правда, плыть по Двине в Балтийское море пришлось бы отчасти через земли воинственной литвы и жмуди. Легче было бы подняться волжским притоком Твердой на север, перейти через волок в Мсту и сплавиться в Ильмень. Реки Мста и Тверда служили рубежами кривичей со словенами-новгородцами и мерей-ростовцами. Вывезти на Балтику то, что ввезено или произведено в бескрайних владениях кривичей, можно было и через многочисленные финно-угорские племена чуди в низовьях Чудской водной системы. Новгородцы, осторожно распространявшие здесь свое влияние, не могли ссориться с кривичами.

Только средневековые западные авторы полагали, что «из варяг в греки» лежит сплошной водный путь. На самом деле между словенской рекой Ловатью и Верхним Днепром, где кривичи благоразумно построили град Смоленск, приходилось идти волоком до Двины и лишь затем переволакивать суда в Днепр. Миновать Западную Двину было нельзя. Вот почему стоявший на ней Полоцк, а затем и днепровский Смоленск стали такими важными городами при создании Древнерусского государства. Но и до его появления, до объединения славянских и финно-угорских племен под одной властью, эти союзы племен ставили города весьма мудро именно в ключевых пунктах торговых путей.

В этом и был смысл древнерусского города – торгового, а затем и ремесленного центра для бескрайней сельской округи, состоящей из мало зависимых от города и друг от друга селений. Их сравнительно немногочисленное население к тому же перемещалось на новое место раз в несколько лет из-за истощения почв. В городах не было жизненной необходимости, но в них могли уходить излишне активные для сельской жизни люди. Относительная мобильность всего населения, периодически сжигавшего свои дома, уносившего все свое с собой и раскорчевывавшего леса под новые поля, делало жизнь отъезжего торговца, воина и странствующего ремесленника не такой уж необычной. За несколько веков упорного освоения славянами Восточной Европы наиболее удобные водные пути были изучены этими странниками настолько хорошо, что первые князья уже ничего нового не могли внести.

Для Никона Великого, желавшего рассказать еще одну притчу о роли князей в создании Древней Руси, особенно важным был северный узел взаимосвязей ильменских словен, ростовской мери, прибалтийской чуди и северных, изборско-псковских кривичей. Все они, по словам летописца, «дань давали варягам, от мужа по белой веверице (скорее всего, беличьей шкурке. – А. Б.)». Мало того, эти варяги, приходя в их земли, «насилие творили словенам, кривичам, и мери, и чуди».

Легенды об этих пиратских набегах IX века не сохранились у варягов из западных славян, фольклор которых до нас просто не дошел¹⁹. Зато отразились, пусть в расплывчатом виде, в скандинавской «Саге об Олафе Святом», записанной Снорри Стурлусоном в XIII веке, на столетие позже «Повести временных лет». Там якобы один из шведских законоговорителей в 1018 году сказал, будто «Торгнир, мой дед по отцу, помнил Эйрика Эмундарсона, конунга Упсалы (850–880. – А. Б.), и говорил о нем, что, пока он мог, он каждое лето предпринимал поход из своей страны и ходил в различные страны и покорил Финнланд и Кирьялаланд, Эйстланд и Курланд и много земель в Аустрленд», то есть в Восточных землях, как скандинавы обычно называли земли вдоль Волжского и Днепровского торговых путей, Аустрвегра. «И можно видеть те земляные укрепления и другие великие постройки, которые он возвел, – продолжал оратор. А если ты хочешь вернуть под свою власть те государства в Аустрвегре, которыми там владели твои родичи и предки, – заметил он шведскому конунгу, – тогда мы все хотим в этом следовать за тобой!»²⁰

Разумеется, исландский законоговоритель и одновременно приближенный норвежского короля Снорри Стурлусон (1178–1241) отражал в саге устремления более позднего, преимущественно своего времени. Конунг Олаф Святой, к которому обращена в саге эта пламенная речь, в 1018 году мог воспользоваться раздором между сыновьями его почившего в 1015 году покровителя Владимира Святого, чтобы завоевать какие-то земли на Руси, но не сделал такой попытки. А в 1230‑х годах, особенно после Батыева разорения, множество скандинавских воинов мечтало о богатых русских землях и о пролегающих по ним торговых путях. Но уже в 1240 году меч Александра Невского пресек эти мечтания в Невской битве, а с норвежским королем князь заключил затем мирный договор…

Снорри Стурлусон, почивший через год после победы Александра, при жизни был заинтересован в том, чтобы с помощью действительного, приукрашенного или выдуманного исторического примера призывать шведов к походу на восток, в земли разрозненной и разгромленной монголами Руси. Снорри ободрял шведов не напрасно. Когда их флот вошел в Неву, Новгород не поддержал Александра, дружина его была малочисленна. Но к воинам князя присоединились ратники из Старой Ладоги и ижоряне – союзные финно-угры. Завоеватели в итоге получили по заслугам. Александр, на всем скаку поразив предводителя шведов копьем в лоб, через забрало, привел мысли завоевателя в должный порядок²¹. Шведы ушли несолоно хлебавши. Они и позже не оставляли попыток двинуться по Аустрвегру, каждый раз получая от Александра сокрушительный отпор.

Очевидной целью шведских поползновений, которые поддерживал Снорри Стурлусон, была Старая Ладога. Крепость на реке Волхов близ Ладожского озера в случае ее захвата шведами блокировала водный путь из Великого Новгорода на Балтику и открывала шведам вожделенный путь с Балтики по Волге к молочным рекам и кисельным берегам Мазендарана – южного берега Каспия, где веками проходил Великий шелковый путь. Вслед за Снорри Стурлусоном некоторые ученые полагают, что первоначальные укрепления Старой Ладоги и ряда других городищ на севере Руси могли быть построены именно скандинавскими викингами в IX веке. То есть как раз тогда, когда, по словам Никона Великого, местные славяне и финно-угры платили дань варягам и подвергались насилиям с их стороны.

Если, спросит читатель современной исторической публицистики, древнерусские города, Ладога, Изборск и, наконец, сам Господин Великий Новгород, были основаны пришельцами-скандинавами, то кто платил им дань? Неужели словене, кривичи и карелы, не построившие своих городов и скрывавшиеся в лесах? Кто-нибудь вообще представляет, как брать дань с вооруженных рыболовов, охотников и бортников, для которых в этих районах земледелие и огородничество было вспомогательным занятием, а все имущество и инструменты легко переносились на спине?

Разобраться, кто что построил, кто где жил и что за насилие тут творилось, помогает археологическая наука. Норманисты, приписывающие формирование Древней Руси скандинавам, и антинорманисты, отрицающие их влияние в ранней истории Руси, равно не правы. Скандинавы, причем не дикие викинги, бывшие и на родине изгоями общества, а вполне добропорядочные люди с семьями, на прибалтийском участке речных торговых путей не просто появлялись – временами они там оседло жили. Но приписать им основание городов и открытие великих торговых путей по Волге «из варяг в персы» и по Днепру «из варяг в греки» нельзя. По самой простой причине: то и другое было построено и открыто до викингов. А вот пиратские налеты, грабеж и уничтожение городов – были.

Освоение востока Европы, заселенного прежде балтами и финно-уграми, было связано с достаточно бурными переселенческими движениями славянских племен, причем не только восточных, но западных и южных, имеющих свои археологические «маркеры». Именно западные славяне, заселявшие южный берег Балтийского моря, в середине VIII века прошли из Финского залива по реке Неве в «озеро великое Нево», позже названное Ладожским. Другие исследователи полагают, что эти славяне шли из Центральной Европы вдоль рек. В любом случае их целью было восстановление и расширение международного обмена товарами, нарушенного для Европы Великим переселением народов, а затем войнами Арабского халифата. С запада, от Рейна, эту цель настойчиво преследовали соседи славян – франки. На юге в этом была заинтересована Византия, на юго-востоке – Хазарский каганат, а далее – все народы вдоль Великого шелкового пути.

Мы не знаем точных мотивов славян, пришедших и мирно поселившихся среди местных племен на реке Волхов, но стремительность, с которой славянские поселенцы в основанной ими Старой Ладоге включились в международные торговые связи, говорит сама за себя. Норманистам ничего не стоит безответственно называть этих славян «скандинавами», причем со ссылками на «археологические исследования», поэтому процитирую А.Н. Кирпичникова – живого классика древнерусской археологии, десятилетиями ведущего раскопки Старой Ладоги:

«Ладога возникла в балто-финской и саамской среде… Новыми археологическими исследованиями Ладоги впервые установлена дендрохронологическая дата ее основания – 750‑е гг. (древнейший из найденных спил датирован 753 годом. – А. Б.). По сравнению с известной летописной датой 862 г. история Ладоги, таким образом, удревнилась не менее чем на 100 лет. Это, впрочем, не предел. С учетом недатированного прединно-угрматерикового слоя, вскрытого на Земляном городище, дата возникновения поселения в низовьях р. Волхов в ходе дальнейших поисков может передвинуться на 740‑е гг. Однако уже установленная дата – 750‑е гг. – примечательна в нескольких отношениях. Во-первых, она фиксирует становление в низовьях Волхова нового поселения, во‑вторых, имеет отношение к началу, по крайней мере, в этом месте Восточной Европы, международных торговых операций, и в‑третьих, – уточняет время появления в невско-ладожском регионе славянских поселенцев. До сих пор время расселения славян в лесной полосе будущей северной Руси не имело твердых хронологических вех и определялось гадательно»²².

Если этот научный текст сложен для понимания людей, целиком погруженных в выискивание скандинавских корней Руси, приведу цитату из популярной статьи Кирпичникова: «Ладога явилась воплощением “балтийской идеи” славянских племен, стремившихся… свободно торговать с Северной и Западной Европой. В своем стремлении достичь Балтийского моря славянские племена расселялись вдоль рек, служивших в те времена основными торговыми и транспортными артериями, строили на их берегах укрепленные поселения. Примерно в последней четверти VII – первой половине VIII века они достигли Южного Приладоинноугржья. Здесь, в низовьях реки Волхов, практически на стыке морских и речных путей, славяне основали Ладожское городище»²³.

Археологические раскопки, по словам их многолетнего руководителя, показали, что Ладога «может считаться центром концентрации торгово-производственной деятельности высшего для своего времени уровня. Действительно, оценивая Ладогу 750–850 гг., можно констатировать, что по времени своего возникновения и темпам развития она являлась одним из передовых мест тогдашнего быстро менявшегося мира. Примечательно, что подъем Ладоги по времени опередил эпоху викингов. Поселение в низовьях р. Волхов в тот период становится международным портом и важнейшим пунктом местной и транзитной торговли и само выступает в роли организатора торговли на водных путях»²⁴.

Эпоха викингов – время лихого грабежа морских и речных берегов Европы и Африки скандинавскими и балтийскими (не будем «отмазывать» славян от подобных пиратских рейдов) морскими разбойниками – условно началась в 789 году и продолжалась до 1066 года. К моменту, когда викинги в первый раз «отметились» набегом на Англию, Ладога уже в полной мере включилась в международную торговлю по Волге, Днепру, Балтийскому и Северному морям. Восемь кладов и отдельных арабских монет, принадлежавших ладожанам (славянам и финно-уграм), содержали серебро чеканки 699/700–786 годов. Два клада содержат арабские дирхемы 808 и 847 годов. Пометы, нацарапанные на монетах клада начала IX века в Ижорской земле (по Невскому водному пути от Ладоги на Балтику), рассказывают нам о путешествии серебра из арабского мира через Кавказ и Хазарию на Балтику. Есть на них и скандинавские руны, и имя владельца на греческом – «Захариас». Найдены на Руси также византийские и западноевропейские монеты.

На Западе торговым партнером Ладоги была Франкская держава. Из входившей в нее с 734 года земли фризов на берегу Северного моря, у устья Рейна, где производились и знаменитые на всю Европу мечи, в Ладогу везли также красивые сосуды и резные гребни (они были популярным товаром и в Англии). Судя по посуде, у Ладоги были прочные связи в землях поморских славян, часть которых селилась на реке Волхов. Торговый путь вдоль южного берега Балтийского моря проходил через города финских, балтских и славянских племен: Гробиню, Ануоле, Коуп, Трусо, Волин, Менцлин, Ральсвик на острове Рюген и Рерик в Висмарском заливе. В каждом из них, как и в Ладоге, среди населения было много пришельцев. Таким же пестрым этническим составом отличались исстари богатые торговые поселения на острове Готланд, датский город Хедебю в основании полуострова Ютландия и Бирка в Швеции. Торговый центр Хедебю развился после 808 года, когда датский король разорил его славянского конкурента, город Рерик, переселив тамошнее население в свои владения. Шведская Бирка как торговый центр существовала в 800–975 годах, принимая славян так же, как Ладога принимала скандинавов.

Поток серебра, которым арабы платили русским купцам в Багдаде и которым те расплачивались в устье Волги, а иногда и в самой Ладоге, буквально устлал кладами весь Волжский и Волго-Донской путь. Арабское серебро, найденное в Старой Ладоге уже в слоях 750‑х годов, спустя полвека достигло Готланда и Швеции. Затем в IX–X веках арабское серебро, прежде всего из Средней Азии (центральной части Великого шелкового пути), заполонило Балтийский бассейн. Но распределялось оно неравномерно. На Готланде, через который купцы нередко шли из Ладоги в Дорестадт в стране фризов и обратно, найдено 80 тысяч арабских монет (всего в его кладах, с западноевропейскими, до 140 тысяч монет), в материковой Швеции – 10 тысяч, в Дании 5 тысяч, а в Норвегии 400 штук. Вольный полиэтничный торговый Готланд и много позже имел свой гостиный двор в Великом Новгороде…

В свою очередь, преимущественно славянское население Старой Ладоги включало множество пришельцев: южнобалтийских славян и фризов, скандинавов, народов Хазарского каганата и арабского мира. Естественно, жили тут люди из местных племен финно-угров и союзных ильменским словенам племен смоленских и полоцких кривичей. «Этими же чертами наделена и ее материальная культура, полиэтничная по своему облику, – констатировал Кирпичников, призвав в то же время не увлекаться этим разнообразием отдельных артефактов на фоне всей массы находок. – При всем разноязычии основная часть населения имела определенный этнический адрес. Это отметил еще древнерусский летописец, который назвал Ладогу городом словен». Точно так же полиэтничный Дорестадт был городом фризов, Хедебю – данов, Бирка и Висбю на Готланде – шведов, а Константинополь – греков.

«Экономика Ладоги, – пишет Кирпичников, – во многом строилась на торговых операциях и сборе даней с окрестного финноязычного населения. Отношения с этим населением стимулировали развитие в Ладоге бронзолитейного, стеклодельного, костерезного, деревообрабатывающего и судостроительного ремесел. Здесь скапливалась пушнина, полученная с окрестных земель в обмен, например, на украшения (застежки, бусы, гребни), оружие, ткани, посуду и некоторую бытовую утварь (топоры)». Городу славян, ставших известными по летописям как ильменские словене, изначально было чем торговать на открытой ими северной ветви «Великого шелкового пути».

Такую же картину мы наблюдаем в возникшем почти одновременно (около 780 года) Полоцке, в земле союзных словенам кривичей. Дата установлена по остаткам обгоревшей древесины первых построек и подтверждена серебряными арабскими дирхемами, отчеканенными не позже 818 года и попавшими в город в 820–840‑е годы²⁵.

На рубеже VII–VIII веков в районе Чудского озера, на пути с Балтики на юг, на границе кривичей с чудью (южными эстами) был основан Изборск. И здесь мы видим сходное развитие ремесел, следы богатой международной торговли с арабским миром и Византией, клады монет, стеклянные бусы, предметы в основном славянского быта с примесью скандинавских, эстских и летго-литовских вещей ближайших торговых партнеров кривичей, часть которых жила в городе²⁶.

Сходным выглядит по археологии и Рюриково городище в истоке реки Волхов. Будущая резиденция русских князей возникла в начале следующего, IX века недалеко от возведенного позже Новгорода. Среди обнаруженных там кладов есть и арабские дирхемы IX века, и серебряные динарии императора Василия I (867–886), и более ранние византийские бронзовые монеты императора Феофила (829–842) – того самого, кто, как мы увидим позже, отправил шведов, представившихся послами Руси, к императору франков. Во второй половине IX века в Рюрикове городище действительно жили отдельные воины и несколько семей из Скандинавии, причем очень состоятельных – их украшения и утварь богаче обычных находок в Швеции. Наиболее массовый археологический материал свидетельствует о славянском – в том числе западнославянском – населении городища. Горожане лепили керамику, ковали железо и лили бронзу, изготавливали характерное для славян оружие, резали кость. Ювелиры умели делать фольгу и тончайшие нити из золота. Кроме торговли и ремесла жители Рюрикова городища занимались сельским хозяйством, рыболовством, охотой и промыслами, но при этом в значительном большинстве были воинами²⁷.

В эпоху викингов северные славянские города вынуждены были укрепляться. Это был общеевропейский процесс для торговых городов, служивших лакомой добычей и для скандинавских викингов, и для разноплеменных варягов из славянских земель Южной Балтики. Впрочем, упорно строившиеся укрепления далеко не всех спасали. На Земляном городище Старой Ладоги археологи обнаружили горизонт Е2, датированный 842–855 годами. Постройки этого слоя погибли в тотальном пожаре. Город был разорен. Но кем? Норманисты, убежденные в том, что Старая Ладога была основана и населена викингами, выдвинули две противоположные и равно необоснованные версии. Согласно одной, город основали скандинавы, но в 760‑х годах захватили славяне, а в середине IX века вновь с боем заняли скандинавы. Согласно другой, скандинавскую Ладогу в горизонте Е2 сожгли славяне и финно-угры – то ли в борьбе со скандинавами, когда «изгнали варягов за море», то ли в ходе последовавшего за этим междоусобия. Увы, для этих романтических конструкций подтверждения археологическим материалом нет.

Кирпичников, которого равно трудно заподозрить в норманизме или антинорманизме, видит реальное объяснение в обычном для того времени набеге викингов, о котором рассказывает Житие святого Ансгария, написанное учеником и преемником этого немецкого епископа Римбертом после смерти святого в 865 году (до собственной кончины Римберта в 888 году). Согласно Житию, шведский конунг Анунд, «будучи изгнан из своего королевства, жил изгнанником у данов. Желая снова захватить свое королевство, он стал искать у них помощи, обещая, что, если они последуют за ним, они смогут получить много даров. Он предлагал им… город Бирку, ибо в нем было много богатых купцов, изобилие всяческого добра и много ценного имущества. Итак, он обещал, что поведет их к этому городу, где без большого ущерба для войска они извлекут необходимую им выгоду. Даны, будучи привлечены обещанными дарами и жаждая захватить богатства, наполнили готовыми к бою людьми и отправили ему в помощь двадцать один корабль. Он же имел одиннадцать своих кораблей». Датские викинги разграбили предместья Бирки, а Анунд получил от ее жителей выкуп в 100 фунтов серебра и решил сохранить город. Для этого он убедил данов отправиться грабить некий отделенный город в земле славян. Викинги «прямым путем поспешили к указанному городу. Напав на ничего не подозревавших и безмятежных жителей, они с помощью оружия внезапно захватили этот город и, взяв в нем добычу и много богатств, возвратились к себе»²⁸.

Руководитель раскопок Старой Ладоги справедливо полагает, что этим отдаленным городом не может быть ни славный Волин в земле лютичей, название которого Римберт хорошо знал, ни едва зародившийся Новгород, к которому морские корабли не могли пройти из-за порогов на Волхове. Зато к описанию прекрасно подходит сожженная в это время Ладога.

«Если в нашем сопоставлении есть доля истины, – пишет Кирпичников, – то можно предположить, что именно в 852 г. после разграбления Ладоги славянофинская племенная конфедерация была, может быть, впервые обложена варяжской данью и возникла коллизия, которая в дальнейшем привела к призванию заморских правителей. Основание же самого межплеменного объединения, скорее всего, относится ко времени более раннему, чем 852 г. При рассмотрении Ладоги в качестве столицы федерации северных племен получают объяснение многие обстоятельства ее активного формирования в докняжеский период. Не случайно, что первый династ Северной Руси – Рюрик (которого в свете датского похода 852 г. не так уж фантастично считать историческим лицом Рориинно-угрком – ютландцем по происхождению) именно Ладогу избрал своим “стольным городом”. Этим он продолжил уже установившуюся местную традицию»²⁹.

Итак, слова летописи о «насилии», которое творили славянам и финно-уграм пришлые варяги, археологически подтвердились. Конечно, силы больших союзов племен и варяжских шаек были неравны; вопрос, как всегда на Руси, был только в единстве. «И встали словене, и кривичи, и меря, и чудь на варягов, – продолжает рассказ Никон Великий, – и изгнали их за море, и начали владеть сами собой, и города ставить».

Укрепленные города, по данным археологов, действительно были не слишком характерны для славян и их союзников, которые свои поселения ограждать не стремились. Однако в IX веке города-крепости появляются. Необходимость вооружаться для самозащиты: на юге – от хазар, на севере – от варягов, имела печальные последствия, уже упоминавшиеся летописцем ранее. По необходимости взяв в руки оружие, выдвинув вождей и укрепив их дружины, племена стали враждовать между собой: ведь их вождям-князьям и воинам-дружинникам требовалось постоянное занятие. Как на юге поляне воевали с древлянами и уличами, так и на севере племена «стали сами на себя воевать, и была между ними рать великая и усобица, и встали город на город (вспомним, что город – это крепость, обитель воинов, а не только купцов. – А. Б.), и не было у них правды».

Племенам, построившим города и выделившим из своей среды воинов для их защиты, понадобился третейский судья, способный решать их конфликты миром. «И сказали себе, – пишет Никон Великий, – князя поищем, который бы владел нами и урядил нас по праву». Право – существовавшие у союзов славянских и финно-угорских племен законы и обычаи. Прежде всего – священный обычай самоуправления; в греческих источниках о славянах именуемый народоправством.

Нарушение обычаев и вмешательство в самоуправление не допускалось. Даже после принятия славянами Древней Руси христианства ни у одного, самого властолюбивого князя не возникало мысли навязывать русскую веру и обычаи своим подданным финно-уграм, например, ижорянам, карелам или финнам. К ним власти не посылали ни миссионеров, ни судей, ибо первый письменный закон для славянских племен Руси – «Русская правда» – был правдой русских, а церковные книги переводились на их язык. Принятие православия даже знатью иноязычных племен Руси было делом сугубо добровольным. Финно-угорские подданные могли служить в славянских городах и занимать там высокие посты (даже командующего войском), но у себя дома они были в своем праве и своей вере. Точно так же покушение князей на древнее право славянских подданных нередко приводило к тому, что народ собирал общее собрание-вече и «указывал князю путь». А если князь не исправлялся или не покидал княжение, он, несмотря на защиту дружины, мог серьезно пострадать.

Итак, запомним, что, по мнению Никона Великого, князь был нужен нашим северным племенам для установления между ними «правды», но чтобы он при этом «рядил по праву». С такой светлой мыслью представители народов и племен «пошли за море к варягам и сказали: “Земля наша велика и обильна, а порядка у нас нет, да пойдете к нам княжить и владеть нами”». По этому призыву «избрались три брата с родами своими, и взяли с собой дружину многую и предивную, и пришли к Новгороду. И сел старший в Новгороде – имя ему Рюрик, а другой сел в Белоозере – Синеус, а третий в Изборске – имя ему Трувор. И от тех варягов, находников тех, прозвалась Русь, и от тех слывет Руская земля, и до нынешнего дня (написано в конце XI века. – А. Б.) есть новгородские люди от рода варяжского».

Кто такой Рюрик?

По этому вопросу в исторической литературе было выдвинуто множество гипотез, экстравагантность которых намного превосходит их обоснованность. Мне импонирует мнение Кирпичникова, который назвал самым вероятным кандидатом Рёрика Ютландского. Тот был лихим датским конунгом – предводителем шайки буйных викингов на службе у королей франков.

Происходил он, видимо, из рода Скёльдунгов, правившего в торговом центре датских викингов – Хедебю. Неудивительно, что много лет успешно участвовавший в королевских распрях франков Рёрик особо интересовался торговыми городами на северном участке Великого шелкового пути.

После изгнания из Ютландии он, отхватив за службу франкам земли во Фризии, установил свою власть над важнейшим центром международной торговли – Дорестадтом (841–873). И… атаковал его конкурента Хедебю, энергично защищая Дорестадт (но не другие торговые города на Рейне) от датчан. Временно установив контроль еще и над южной частью родной Ютландии (включая Хедебю), Рёрик практически стал монополистом на западной части торгового пути. По словам датского хрониста XII–XIII веков Саксона Грамматика, шведы и курши (прибалтийское племя, жившее на землях современной Латвии) должны были платить ему «ежегодную дань». Походов в их земли Рёрик не совершал, так что речь идет явно о торговом грабеже. В пользу этой мысли говорит и возмущение множества южнобалтийских славян разных племен. Выбрав себе походного короля, они присоединились к атаке куршей и шведов на Рёрика, но все вместе были разбиты в морском сражении. Этим Рёрик заставил и славян платить себе дань, написал датчанин три столетия спустя.

Знаменитейшая личность IX века, чья биография переполнена приключениями и подвигами, исчезает со страниц источников в 873 году, а в 882 году бывшие владения Рёрика во Фризии переходят к другому датчанину. Это не совпадает с датой призвания Рюрика в «Повести временных лет» в 862 году. Но мы с вами видели, что даты летописца начала XIII века в высшей мере условны. Рёрик, на старости лет потеряв боевой задор, за который его и держали для охраны морских границ франкские короли, вполне мог перебраться на другой конец того же торгового пути, в Старую Ладогу, где, согласно Кирпичникову, за 30 лет до этого пошалили датчане. Не исключено, что летописные «варяги» в лице данов сотворили насилие один раз, а дань им приходилось платить через поборы на принадлежавшем Рёрику конце торгового пути.

Пригласить столь выдающегося человека для защиты своих интересов нашим союзам племен было вполне разумно. Тем более что он уже 40 лет выполнял аналогичные функции в хорошо знакомой славянам богатой и высокоразвитой Фризии: со своим войском и флотом защищал землю и судил ее подданных. Увы, никаких подтверждений столь красивой версии происхождения легендарного Рюрика нет. Просто она наиболее романтична.

Кирпичников, повторив давно ходящую по литературе версию о Рёрике-Рюрике, совершил, с точки зрения антинорманистов, страшное преступление: ведь Рюрик обязан быть исключительно славянской крови! Это или Рарог (Рариг) – некто по прозвищу Сокол из западнославянского воинственного племени бодриинно-угрчей (ободритов), также именовавшихся «ререгами». Или князь из вагров-поморян или пруссов (которых еще М.В. Ломоносов сгоряча счел не балтами, а славянами). Этот Рюрик, сын погибшего в бою с датчанами Готлиба, младшего брата вождя бодричей, в 840 году отправился княжить в Новгород вместе с братьями Сиваром и Трувором, согласно генеалогической легенде Мекленбургской династии, которая и в XVIII веке любила подчеркнуть свои славянские корни. Если верить поздним русским летописям, Рюрик был сыном неведомого варяжского князя и дочки легендарного старейшины восточных славян Гостомысла. Соответственно, «род его», с которым он пришел на Русь, был славянским.

Энергия, с которой историки веками спорят о происхождении князя Рюрика, тем более поразительна, что сам рассказ о призвании трех братьев на Русь легендарен и явно восходит к мифу о трех братьях-прародителях, распространенному у многих европейских народов, начиная с трех сыновей Таргитая – прародителя скифов, и продолжая до бесконечности (достаточно вспомнить Кия, Щека и Хорива).

Сам легендарный Рюрик вряд ли мог сесть на престол в Новгороде, в середине IX века представлявшем собой ряд славянских сельских поселений. И уж точно не мог посадить своего брата Синеуса у племени вепсов в Белоозере, построенном только в X веке. Отождествление Синеуса со скандинавским именем Сигнют и Трувора с Торвардом тоже хромает на обе ноги. По-славянски Синеус хотя бы звучит понятно (ср. Белоус), а Трувор – привычно, но по смыслу загадочно. В этой связи возникла версия, что братьев Рюрика не существовало вовсе, а летописец неправильно понял скандинавскую легенду о приходе князя со «своим родом» (sine bus) и «верной дружиной» (thru varing).

Легенду о Рюрике спасает чтение «Повести временных лет» по Ипатьевскому и Радзивилловскому летописным сводам. Там сказано, что Рюрик первоначально сел в Старой Ладоге и лишь затем перебрался в Новгород. Кирпичников, продвигая идею о Ладоге как первой столице Руси, отметил, что «начиная с воинно-угркняжения Рюрика и вплоть до конца X века в источниках нет указаний о каких-либо норманских нападениях на Ладогу». Но Ладога так и не стала столицей, несмотря на стремление Рюрика распространить его власть на значительную часть севера Руси.

Согласно чтению «Повести временных лет» по Ипатьевской летописи, на которое опираются сторонники «первой столицы Ладоги», при призвании князей Рюрик с братьями, «взяв с собою всю русь», «пришли к словеном вначале (“первее”), и построили (“срубили”) город Ладогу». Это указание на строительство города, который уже стоял (после разорения середины IX века Ладога была вскоре отстроена), явно ошибочно. Его толкуют в том смысле, что Рюрик построил новые укрепления. Допустим. Но три брата с родом и дружиной, призванные жителями защищать их владения от набегов, сидели только в Ладоге, Изборске и какой-то усадьбе в земле веси на Белоозере. Из Ладоги власть Рюрика никуда не распространялась.

Ипатьевская летопись оправдывает легенду Никона Великого и «Повести временных лет» о призвании варягов, согласно которой Рюрик, придя из-за моря, сразу же сел в Новгороде (которого в 862 году еще не было), замечанием, что Новгород был построен Рюриком. Она уточняет, что через два года Синеус и Трувор умерли, «и принял Рюрик власть всю один, и пришел к Ильменю, и cрубил город над Волховом, и прозвал его Новгород, и сел тут княжить, и раздавал мужам своим волости и (приказывал) города рубить – тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. И по тем городам варяги суть пришельцы (“находники”), а первые наследники в Новегороде словене, в Полоцке кривичи, (в) Ростове меряне, (в) Белоозере весь, (в) Муроме мурома, и теми всеми обладал Рюрик»³⁰.

Выделенного уточнения нет в большинстве списков «Повести временных лет», кроме Ипатьевского и Радзивилловского. Начальный свод не упоминает о распространении власти Рюрика из Новгорода на Полоцк, Ростов и Муром, а большинство списков «Повести временных лет» не содержит указания на строительство городов: там Рюрик, изначально сев в Новгороде, просто «стал раздавать мужам своим города», в которых варяги оказались пришельцами по отношению к коренным жителям. Настолько незначительными, замечу, что в Ростове, Муроме и древнем Полоцке, где пришельцы могли разве что обновить укрепления, следов мужей Рюрика не найдено.

Нет их и в Старой Ладоге, которая не может считаться «первой столицей Руси» – ведь указание, что Рюрик первоначально сел в ней, связано с уточнением, что власть свою князь начал распространять только из построенного им Новгорода. Мы знаем, что Новгорода летописный Рюрик не строил. Не основал он и Рюриково городище близ Новгорода – будущую резиденцию новгородских князей, призывавшихся и изгонявшихся гражданами Новгородской республики. Город был построен позже, а Городище – гораздо раньше появления Рюрика.

В самой Ладоге единственным, что Кирпичников счел следом мужей Рюрика, оказалась группа курганов в урочище Плакун, датированная по остаткам дерева в одном из них 850–900 годами. По курганам этих северных пришельцев, констатировал Кирпичников, можно судить, что они «не отличались особым богатством и знатностью». То есть это не могли быть воины Рёрика Ютландского – удачливого вождя, предположительно прибывшего на Русь из богатейшей Фризии. Это были, насколько можно судить по погребальному инвентарю, скандинавы, не сумевшие нажить богатств и в Старой Ладоге.

Удивительно, как историков смущают условные даты поздней русской летописи. Даже Кирпичников, описывая каменные укрепления Ладоги, построенные в конце IX века, относит их ко временам не Рюрика, а Олега Вещего, который в 882 году «нача городы стаинно-угрвити». Между тем Рёрик Фрисландский мог прибыть на Русь как раз около 882 года, когда его владения на западе перешли к другому герцогу. И было бы разумно предположить, что именно этот специалист по обороне от викингов способен был поставить первую на Руси каменную крепость. Впрочем, романтичное отождествление Рюрика с престарелым героем войн на Западе такое же гадательное, как и сама легенда о прародителе русских князей.

По Начальной летописи Рюрик вообще ничего не сделал, кроме того, что породил непутевого сына Игоря, у которого, на счастье, оказался «мудрый и храбрый» воевода Олег. Его сидение в Ладоге можно уподобить сидению здесь же в начале XI века Ронгвальда, когда Ярослав Мудрый дал Ладогу в лен своей жене Ингигерд, дочери шведского конунга Олафа Шётконунга. Ронгвальд, а после его смерти в 1030 году его сын Эйлив по договору управляли Ладожской округой, собирали здесь дань и содержали наемный отряд для защиты земли от набегов викингов и финнов. В скандинавской саге так и сказано: «…ту землю взял Эйлив ярл, у него тоже было много норвежцев, и он давал им жалование по договору; это ярлство давалось для того, чтобы ярл тот защищал землю конунга (Ярослава Мудрого. – А. Б.) от язычников».

Понятно желание составителя «Повести временных лет» придать Рюрику большее значение, распространив его власть на Полоцк, Ростов и Муром, но никаких подтверждений этим прибавкам к тексту Начального свода нет. Понятно и желание позднейшего редактора, благодаря которому в Ипатьевском и Радзивилловском списках «Повести» Рюрику и его мужам приписано строительство Новгорода, Полоцка, Ростова и Белоозера. Правда, Полоцк к этому времени давно стоял, а самые ранние датированные сооружения Новгорода и Белоозера относятся только к X веку. Ростов же существовал с VIII века как неукрепленный племенной центр племени меря; самые ранние городские постройки княжеского периода датированы временем княгини Ольги (дендрохронологическая дата – 963 год).

Никакого государства Рюрик вместе с его дружиной и «родом» не основывал. Предпосылки для создания государства сложились позже, благодаря деятельности Вещего Олега, а создано оно было, как увидим далее, только княгиней Ольгой. Все значение Рюрика состояло в том, что позднее утвердилась традиция делить княжескую власть на Руси исключительно между его потомками. Именно эту традицию настойчиво утверждали летописцы. Именно поэтому они связали с Рюриком и его варягами само название народа русь. При этом сами летописцы не слишком ясно понимали, что же такое Русь, производя это название от русских князей, сидевших в Киеве, и никак не связывая его с варягами, которых четко отличали от руси.

«Мы от рода русского»

Солидное исследование вопроса, как именно древнерусские летописцы представляли себе Русь, провел академик М.Н. Тихомиров³¹. С тех пор оно было многократно повторено и дополнено, но суть ответа осталась прежней: Русью летописи неизменно считали Киевскую землю, а также те или иные земли, на которые распространялась власть киевских князей. Я приведу свою подборку летописных указаний на смысл этого понятия, постаравшись сделать ее более логичной и понятной, чем это удалось предшественникам. А главное – приведу летописные указания на Русь без пропусков, чтобы показать, как один и тот же летописец толковал это понятие по-разному.

В Начальной летописи Никон Великий связал «начало Руской земли» с основанием Киева тремя братьями и началом племени полян (845 год)³². Сразу затем он рассказал по греческому источнику, как «русь» атаковала Царьград. Это было еще до кончины Кия, Щека и Хорива, пришествия на полян хазар, княжения Аскольда и Дира в Киеве и призвания северными племенами варягов. Затем, желая подчеркнуть значение Рюрика и его братьев, он заметил, что «от тех варягов, пришельцев тех, прозвалась русь, и от тех слывет Руская земля». Впрочем, вскоре он уточнил, что не только от варягов. Когда Олег с Игорем захватили Киев, «сел Игорь, княжа в Киеве, и были у него мужи варяги, словене³³, и с тех пор прочие прозвались русью». Воинов «русь» Игорь послал в 920 году на Царьград, но патрикий Феофан «огненными устройствами пожег корабли руские и возвратилась русь восвояси». В статье 921 года состав русского войска перечислен подробно: «варяги, поляне, словене, кривичи». В статье о походе на Царьград в 922 году русь и словене получают от греков паруса из разных материй, то есть подчеркнуто, что ильменские словене – не русь.

Казнив Игоря в 945 году, древляне говорят: «вот убили князя руского». В 955 году в Царьграде «Ольга, княгиня руская», приняла крещение от патриарха, который сказал ей: «Благословенна ты среди жен руских». В 968 году «пришли печенеги на Рускую землю» и осадили Ольгу с внуками в Киеве. В 969 году Святослав счел, что «середина земли его» на Дунае, куда сходятся все богатства от греков, венгров и чехов, «а из Руси же меха, и воск, и мед, и челядь». В 977 году Ярополк Святославич, убив брата Олега, князя древлянского, «посадил посадников в Новгороде и владел один на Руси».

В 981 году «пошел Владимир к ляхам и взял города их: Перемышль, Червень и иные города, которые теперь под Русью». В 988 году, насильно отдавая свою сестру в жены князю Владимиру Святославичу, византийские братья-императоры говорят ей, согласно летописи: «Может, тобой как-нибудь Бог обратит Рускую землю в покаяние… видишь ведь, сколько русь сотворила грекам зла». Когда Владимир крестился и стал отбирать детей, чтобы учить их книгам, «сбылось пророчество на Руской земле», что «услышат глухие слова книжные». В 989 году «крестился Владимир и вся земля Руская, и поставил в Киеве митрополита, а в Новгороде архиепископа, а по иным городам епископов». Здесь Новгородская земля не отделена от Руси.

В 1015 году «печенеги прошли на Русь», и князь Борис выступил против них из Киева. В 1047 году Ярослав Мудрый освободил из польского плена «800 человек руси полоненных». В 1054 году «преставился великий князь руский Ярослав». В 1060 году эсты атаковали Псков, «и вышли против них псковичи и новгородцы на сечу, и пало руси 100», а врагов – «без числа». Как видим, Новгород и вассальный ему Псков вновь составляют здесь неотъемлемую часть Руси.

В 1061 году «пришли половцы впервые на Рускую землю воевать». В 1065 и 1068 годах вновь упоминаются нашествия половцев «на Рускую землю», во владения великих князей Киевских и Черниговских. Наконец, в 1071 году явился в Киеве волхв с пророчеством, что Днепр потечет вспять, а земли переменят места, «так что стать Греческой земле на Руской земле, а Руской земле на Греческой земле». В обоих случаях имеются в виду государства: империя ромеев и Великое княжество Русское.

Полвека спустя после трудов Никона Великого над Начальным сводом в «Повести временных лет» летописец упоминает «полян, которые ныне зовутся русью». Но это не исключает отнесения к руси всех поселившихся в Киеве воинов. Когда Олег сел княжить в Киеве, он сказал: «Се будет мать городам руским». «Были у него варяги, и словене, и прочие, назвались русью». О славянском племени, жившем в междуречье Верхнего Днепра и Десны, по реке Сож, летописец заметил: «были же радимичи от рода ляхов, пришли и поселились тут и платят дань Руси, повоз везут и доныне» – то есть исполняют повинность в пользу князей киевских. В последующем летописании Русью обычно зовутся все земли Древнерусского государства, населенные славянами и финно-уграми. Но сохраняется признание исконной «рускости» за Киевом, где правит великий князь русский. Новгородцы временами говорили, что, направляясь в Киев, «идут в Русь», а суздальцы писали, как киевский князь сжег в их земле Д митров и «возвратился опять в Русь».

Итак, русью летописи именуют воинов и торговцев, которые во главе со своими князьями постепенно объединили славянские и финно-угорские союзы племен под властью великого князя в Киеве, с сохранением некоторого своеобразия других земель, прежде всего Новгорода. Русская земля – владения великого князя, в Киеве и Чернигове довольно прочные, в Новгороде условные. Но уже в XI веке Русской землей без сомнений считали все славянские земли Рюриковичей, а также и славянизированные владения части финно-угорских племен. Киевские земли как первоначальный центр великого княжения, по справедливому выводу М.Н. Тихомирова, были еще более «Русью» для городов и земель, не склонных излишне восторгаться властью великих князей Киевских. И упаси Боже нас рассматривать эти представления предков в связи с современной антиисторичной публицистикой любой из попусту спорящих об истории сторон!

Варягов как иноземных врагов или наемников летописцы в любом случае отличают от руси и всех племен, вошедших в состав Русского государства. Согласно «Повести временных лет», варяги, которых чудь, словене и кривичи призвали в 862 году, были вообще какими-то особыми варягами, называвшимися «русью». Послы наших племенных объединений «пошли за море к варягам, к руси, ибо так себя звали те варяги – русь, как другие зовут себя шведы, другие же – норвежцы, англичане иные и готы, так и эти назывались русь». Летописец, как бы предвидя последующие построения норманистов, запрещает называть этих варягов шведами и норвежцами, подчеркивая, что «русь» – их самоназвание. Так что производить слово «русь» от «ruotsi», как финны называли шведов, никак не получится.

Если понимать этот рассказ летописи буквально, а не в качестве легенды, обеспечивавшей политический заказ Рюриковичей, то величайшая загадка: как же начисто растворились эти варяги, оставив Руси ее название? Ведь варяги, берущие день с северных земель Руси, фигурируют в летописях до смерти Ярослава Мудрого (1054). Так же и варяги-наемники призываются русскими князьями до середины XI века. Эти варяги, согласно летописям, – точно не русь, не славянские, не финно-угорские и никакие иные, а балтийские племена.

По археологическим данным мы знаем, что в основном славянский, но этнически пестрый состав княжеских дружин включал, помимо прочих иноплеменников, скандинавских воинов. Присутствие скандинавов в русских крепостях и комплексах захоронений во второй половине IX века несколько увеличилось, что вполне понятно в эпоху максимальной активности викингов. Заметно оно и в первой половине X века, примерно до начала государственной деятельности княгини Ольги. Но уже при ее сыне и внуке выделить захоронение викинга среди прочих дружинников очень трудно. Влияние Скандинавии исчезает даже из обычного культурного обмена (когда, например, форму скандинавской фибулы дорабатывают на Руси, а затем она распространяется в таком виде в Скандинавии). Его нет ни в материальной культуре, ни в языке. То есть викинги на Русь всё еще приходят и здесь служат, с ними общаются и заключают договоры, они продолжают быть партнерами по торговле, но их влияние столь же ничтожно, как, например, в Германии.

Само отнесение летописцами XI–XII веков происхождения русских князей и названия Руси к варягам – только не к шведам и норвежцам – говорит о их безопасности для самостоятельности Русского государства. К Византии и Священной Римской империи германской нации на Руси относились очень осторожно, не желая усиления их влияния. С монаршими родами Европы, включая государства кочевников, роднились, но тщательно ограждались от их вмешательства во внутренние дела Руси. А к никому не ведомым варягам-руси вдруг возвели правящую династию и все ее дружинное сословие!

Очевидно, что пришельцы «из-за моря» с Рюриком, кем бы они ни были, моментально и бесследно растворились среди славян, позволив названием «русь» отличить княжеско-дружинное сословие, берущее дань, от народов и племен, эту дань дающих. Согласно «Повести временных лет» Олег после смерти Рюрика пошел вниз по Днепровскому пути с войском, в которое входили варяги, чудь, словене, меря, весь, кривичи. Он занял Любеч, затем Киев, объявил последний «матерью городам руским», то есть устроил здесь столицу. Тут летописец и добавляет: «…и были у него словене, и варяги, и прочие (то есть чудь, меря, весь, кривичи. – А. Б.), прозвались русью». Было это в 882 году, но чуть выше в статье под 866 годом описано, как первые киевские князья³⁴ Аскольд и Дир ходили с русью на Царьград…

То есть летописец понимал, что русскими были все-таки князья – объединители воинов в формирующейся Руси, а домыслы о принесении названия «русь» варягами Рюрика он произвольно использовал, выполняя политический заказ. Конечно, получилось неудобно: Византию русь атакует, по ромейским данным, в 860‑х, а Рюрикова русь впервые спускается по Днепру лишь в 882 году, при том что составитель «Повести временных лет» и так даты Рюриковой Руси удревнил. Исправляя это неудобство, составитель «Повести» изменил статус независимых киевских князей Аскольда и Дира, сделав их «мужами» Рюрика (по Ипатьевской летописи даже боярами), которых тот отпустил в Царьград с «их родом», а те самочинно заняли Киев, собрали много варягов и стали владеть Полянской землей. Вполне сделать их «русами» летописец не мог: он должен был подчеркнуть, что самозванцы не принадлежали к «племени» Рюрика, которое одно имело право княжить, и поэтому для Олега законным делом было их убить. Тем не менее нарушенное подданство Рюрику, изобретенное составителем «Повести», хоть как-то объясняло, почему налетевшую на Царырад рать Аскольда и Дира ромеи восприняли со словами: «Русь идет!»

Последним аргументом в пользу идеи происхождения Руси от варягов было перечисление имен русских послов и купцов в договорах Руси с греками по «Повести временных лет»³⁵. Имена эти, сильно искаженные при записи по-гречески, а затем при переводе текста на славянский, действительно звучат странно.

В 907 году Олег прислал к грекам неких Карла, Фарлафа, Бермуда, Рулава и Стемида. В 911 году его послы, сказав, что «мы от рода руского», перечислили свои имена так: «Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Рюар (Руал), Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемир (Стемид)»³⁶.

В 944 году в Царьград прибыли «от рода русского послы и купцы: Ивор, посол Игоря, великого князя русского, и общие послы: Вуефаст от Святослава, сына Игоря; Искусеви от княгини Ольги; Слуды от Игоря, племянник Игорев; Улеб от Володислава; Каницар от Предславы; Шигоберн (Шихберн) Съфандр от жены Улеба; Прастен Турдуви (Туръдуви); Либиарь Фастов; Грим Сфирьков; Прастен Якун (Акун), племянник Игорев; Кары Тудков; Каршев Тудоров (Туръдов); Егри Ерлисков (Евлисков); Воистов Иков (Воист Войков); Истр Яминдов (Аминодов); Прастен Бернов; Ятьвяг Гунарев (Гунаров); Шибьрид Алдан; Кол Клеков; Стегги Етонов; Сфирка; Алвад Гудов; Фудри Тулбов (Туадов); Мутор (Мутур) Утин; купцы Адунь, Адулб, Ангивлад (Иггивлад), Улеб (Олеб), Фрутан, Гомол, Куци, Емиг, Турьбрид (Туръбид), Фурьстен, Бруны, Роальд, Гунастр, Фрастен, Ингелд (Игельд), Туръберн, Моны, Руалд, Свеньстир, Алдан, Тилии, Апубкарь (Пубьксарь), Свень, Вузелев (Вузлев), Синько бирич (то есть глашатай. – А. Б.), посланные от Игоря, великого князя русского, и от всякого княжья, и от всех людей Русской земли»³⁷.

Сначала все они клялись Перуном и оружием, а при князе Игоре среди этих язычников восточнославянского толка были уже и христиане. Славянофилов, желающих видеть в руси некое славянское племя (например, полян), имена этих послов и купцов смущают. Ведь здесь явно представлены восточные, западные и южные славяне, ятвяги (балты, близкие к пруссам), степные народы, франки и германцы, а также многочисленные скандинавы. У разных ученых имена эти расшифровываются и атрибутируются по-разному, но смысл все равно получается один: перед нами представители практически всей Европы севернее Византии, заинтересованные в торговле с Восточной Римской империей через земли Руси.

На мой взгляд, это вполне логично. В Константинополь ехали купцы, которых в русских источниках будут именовать «гостями», – специалисты по международной торговле. Именно таким людям русские князья и города должны были поручать заключение договоров об условиях торговли в крайнем южном пункте великого торгового пути, северные окончания которого находились в бассейнах Балтийского и Северного морей. Дальняя торговля, как и военное дело в раннесредневековой Европе, была занятием полиэтничным. Однако официально выступая при заключении договоров от имени руси, ее князей и «от всех людей Русской земли», эти люди принимали ее правила: говорили на славянском языке и клялись славянским богом Перуном.

Именно способность объединять все народы и их представителей в рамках своего языка, культуры и защиты общих интересов Руси лежала в основе формирования русского народа. Ни о какой «чистоте крови» – причем именно славянской, как будто немалая доля формировавших Древнюю Русь племен не принадлежала к финно-уграм, а значительная часть к балтам, – ни в седую старину, ни даже в XIX веке не шло речи. Роль славян состояла в том, что именно они заселили земли будущей Руси, построили на ней города, открыли великие торговые пути и что именно их культура объединила в одной державе множество народов. Варяги на Русь приходили и, в переносном смысле, всегда будут приходить. Чтобы вскоре адаптироваться и иметь право с гордостью сказать: «Мы от рода русского!»

Начало Руси по Никону Великому

Легенда о варягах-руси нужна была летописцам для остро актуального в XI веке утверждения идеи, что только и исключительно потомки Рюрика могут быть князьями русскими. Никон Великий и его продолжатели старались даже не упоминать о существовании князей иного происхождения. Только по отдельным их оговоркам и договорам Руси с греками 911 и 944 годов, включенным в «Повесть временных лет», мы узнаём о существовании неведомых нам князей, не входивших в стройное генеалогическое древо Рюриковичей.

В договоре 911 года послы честно говорят императорам Льву и Александру: «…мы от рода русского… посланы от Олега, великого князя русского, и от всех, кто под рукою его светлых и великих князей и его великих бояр… желанием наших великих князей и по повелению от всех иже есть под рукой его сущих руси»³⁸. То есть разных князей – и светлых, и великих, помимо великого князя Олега, у русов было такое множество, что бегло перечислить их послы не могли.

Согласно договору Руси с греками, у русского князя Игоря был сын Святослав, жена Ольга и два племянника, Слуды и Прастен Якун. Если Игорь был сыном Рюрика, то племянники его – от братьев, или брата, или сестер Рюрика. Допустим, дядями Игоря были Синеус и Трувор, которые благополучно умерли до похода Вещего Олега с младенцем Игорем из Старой Ладоги (или Новгорода) в Киев. Но тогда племянники, а не Игорь, должны были быть старшими в роде. В те времена наследовал старейший в семье, а не сын князя. Что-то должно было произойти среди Рюриковичей, чтобы целых два племянника князя русского выпали из истории. Сам Игорь потому и зовется в договоре великим князем, что русские послы представляли кроме него «всех князей»³⁹. Можно допустить, что Предслава, которую представлял посол Каницар, была еще одной, кроме Ольги, женой Игоря. Но кто такой Улеб, интересы жены которого представлял посол со звучным именем Шигоберн (Шихберн) Съфандр? Почему не был представлен послом древлянский князь Мал – взрослый муж, который в следующем году убьет Игоря и захочет взять в жены его беззащитную вдову Ольгу? В Начальной летописи из этой компании присутствуют только Игорь, Святослав, Ольга и Мал. Последний упомянут лишь раз, при сватовстве к Ольге, и тут же отправлен летописцем в Лету: нет даже упоминания, что при подавлении восстания древлян он был убит.

По замыслу летописца, не должно быть сомнений, что править Русью может только определенная ветвь Рюриковичей, князья, которые и есть единственно русские. Заметьте: названия у Древнерусского государства как такового не было еще много веков. Говорилось только о русских князьях и Русской земле, в которой они княжили (прежде всего – о их владениях вокруг Киева, но также, расширительно, на подвластных им славянских и финно-угорских землях). Сказать читателям летописи, что русские князья имеют право на власть не только потому, что они потомки Рюрика, но и потому, что само определение «русские» связано с их заморским родом, – это был сильный ход. Ведь если бы русскими могли называться люди какой-то славянской земли или какого-то племени, а не подданные единственно русского по роду великого князя Рюриковича, то видные представители этих земель и племен могли бы тоже претендовать на власть!

В начале XII века составитель «Повести временных лет» высоко оценил эту идею Никона Великого и постарался ее развить. «И пошли за море к варягам», – писал Никон. «И пошли за море к варягам, к руси, – уточняет «Повесть», – ибо так звались те варяги, русь… и от тех варягов прозвалась Руская земля». Варяги-русь, в понимании летописцев, – это именно род Рюрика. Больше никаких варягов они русью не именуют и подчеркивают отличие варягов не-Рюриковичей от Рюриковой Руси. Иначе и быть не могло – ведь и варяги, будь реально среди них русь, могли претендовать на княжение русское! Русь эту исследователи, как ни искали, среди разбойников-варягов на Балтике не нашли. Точно так же историки и самые солидные археологи не смогли доказательно установить существование племени русь среди восточных славян (хотя гипотез было обосновано великое множество).

Надо полагать, что этой легендарной руси нигде не было уже в 1070‑х годах – иначе Никон Великий не смог бы связать происхождение названия «Русь» исключительно с Рюриком. И тем более около 1113 года, когда составитель «Повести временных лет» усовершенствовал родословную легенду правящих князей, отличив варягов-русь от шведов, норвежцев, готов, англов и объявив их отдельным племенем. Пропустил он прибалтийских славян (чем порадовал позднейших антинорманистов) и данов (из которых был герцог Рёрик Ютландский). Просто киево-печерский монах в начале XII века и подумать не мог, что какая-то живущая при нем народность может претендовать на тождество с его абсолютно легендарной варяжской русью…

Лишь много позже летописная легенда о Рюрике и его варягах-руси породила в исторической литературе колоссальную полемику норманистов и антинорманистов. Однако на самой Руси, по крайней мере в середине XI века, когда в Святой Софии говорил свое «Слово», прославляя русских князей (еще без Рюрика) митрополит Иларион («Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли!»), проблема происхождения названия «Русь» никого не волновала. Именно поэтому летописцам так легко было использовать название Руси в мотивации власти Рюриковичей.

Для Никона Великого главным было не расставить акценты в рассказе о легендарном, ничего особого не совершившем, а потому забытом Рюрике. Он хотел изложить историю героев, оставшихся в памяти русской дружины, так, чтобы укрепить родословную легенду Рюриковичей. Когда Рюрик после смерти братьев «начал владеть один», он, согласно Начальной летописи, «родил сына и нарек ему имя Игорь. И выросши, он, Игорь, был храбр и мудр. И был у него воевода, именем Олег, муж мудрый и храбрый. И начали (Игорь и Олег. – А. Б.) воевать, и нашли на⁴⁰ Днепр реку и Смоленск город. И оттуда пошли вниз по Днепру, и пришли к горам Киевским, и узрели город Киев, и спрашивали, кто в нем княжит».

Им ответили, что княжат в Киеве «два брата, Аскольд и Дир», – те самые варяги, что у Никона перед его рассказом о призвании Рюрика пришли к полянам, которых обижали хазары и соседи, «нареклись князьями… и княжили в Киеве», воюя с древлянами и уличами. Взрослый Игорь и хитроумный Олег, «притворившись идущими мимо и утаившись в ладьях, с малой дружиной вышли на берег под Угорским», то есть под Угорской (Венгерской) горой, на которой стояла княжеская резиденция.

С воинственными степняками-венграми у первых русских дружин были прочные связи. Венгерские воинские украшения (украшенные серебром пояса, сумочки-ташки и пр.) с IX века обозначали принадлежность к воинскому сословию и распространялись не только по всей Руси, но и на Балтике, а сабли венгерского образца, как уже говорилось, отличали захоронения знатных воинов в большей мере, чем каролингские мечи. Венгры, несомненно, присутствовали и в первых русских дружинах. Любопытно, что, несмотря на яркий материальный след их культуры в формировании воинского сословия Руси и, шире, во всей Восточной и Северной раннесредневековой Европе, в исторической литературе не сформировалась партия «венгристов».

Итак, Игорь и Олег «вышли на берег, притворяясь гостями (так называли на Руси купцов, занимавшихся международной торговлей. – А. Б.), и позвали Аскольда и Дира». Те пришли – гостей в те времена высоко чтили, они не только возили товары, но и распространяли новости. Тут Игоревы воины (Никон подчеркнул, что Игоревы) выскочили из ладей на берег. «И сказал Игорь Аскольду: “Вы не князья, не роду княжеского, но я князь и мне достойно княжить!” И убили Аскольда и Дира, и отнесли обратно на гору, и погребли их, Аскольда на горе, которая ныне Угорская называется, где двор Олмин, на той могиле поставил Олма церковь, Святого Николу, а Дирова могила за Святой Ириной».

То, что позже христиане поставили на могилах Аскольда и Дира храмы, толкуется историками в том смысле, что они были христианами. Действительно, среди летописных варягов упоминаются христиане, что не позволяет относить их к шведам и норвежцам, которые и два века спустя упорно сопротивлялись христианизации. Несколько больший успех проповедь христианства имела в IX веке среди данов и балтийских славян, хотя и те в массе своей оставались язычниками. В любом случае, согласно греческим источникам, христианство приняли неведомые вожди русов, атаковавших Царьград, берега и острова империи в 860 году. Согласно «Окружному посланию» константинопольского патриарха Фотия (867), после заключения русами мира с империей в 866 году на Руси была учреждена епископия. «Даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ рос, – восторженно сообщал восточным патриархам Фотий, – те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу… ныне… переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан… став в положение подданных и гостеприимцев вместо недавнего против нас грабежа и великого дерзновения. И при этом столь воспламенило их страстное стремление и рвение к вере… что приняли они у себя епископа и пастыря, и с великим усердием и старанием встречают христианские обряды». По другим греческим источникам мы знаем, что около 875 года Русь вновь заключила мир с Византией, по условиям которого император Василий и патриарх Игнатий отправили на Русь архиепископа, который и крестил великого князя («архонта русов»). Имя этого князя неизвестно, и гадать о том, кем он был, я не берусь. Легенды о Фотии как крестителе долго бытовали и на Руси. Распространенность православия у нас вряд ли была велика, однако в списках Константинопольских епархий Русская числилась в конце IX века 61‑й, а затем 60‑й. Никон Великий, упоминая об этом нашествии русов до появления Аскольда, Дира и даже Рюрика, оставил слушателей летописи гадать, не были ли те русы от рода Рюрика. А составитель «Повести временных лет» исправил этот текст, как мы помним, к вящей славе Рюриковичей.

Кульминационный момент начала новой династии у Никона не датирован: «И сел Игорь, княжа в Киеве, и были у него мужи варяги, словене, и с тех пор прочие прозвались русью». С каких именно пор, летописец не удосужился указать, а скорее всего, просто не знал. Однако Игорь изображен первым правителем Древнерусского государства. Он «начал города ставить и установил дань давать – словенам, и варягам, и кривичам, и мери дань давать варягам, а от Новгорода 300 гривен в год ради мира». Новгородская гривна – брусок серебра весом около 204 граммов в виде палочки, чтобы легче было рубить на части. 300 гривен – это крупная сумма в 61,2 килограмма серебра в год.

Какие города ставил Игорь – неведомо, но, уйдя с Русского Севера, который Рюрик был призван защищать, князю было логично от морских разбойников-варягов просто откупиться. Причем откупаться должны были и местные славяне с финно-уграми, и пришедшие сюда варяги. Дань морским разбойникам жители севера Руси платили, видимо, с перерывами до 1054 года (согласно «Повести временных лет», от нее отказались только после смерти Ярослава Мудрого). Причем указанная Никоном сумма – это огромное богатство, на которое можно было нанять для обороны хорошую дружину. Но наличие на севере сильной дружины не устраивало князя в Киеве: ни Игоря, пришедшего из Новгорода и убившего Аскольда и Дира, ни Владимира Святого, пришедшего из Новгорода и убившего Ярополка, ни Ярослава Мудрого, пришедшего из Новгорода и захватившего престол, в борьбе за который погибли почти все его братья. Удивляться нечему – таково было «государство», основанное князьями-разбойниками. Какая ирония: отразив нашествие балтийских пиратов, отказав им в дани и перессорившись, древнерусские племена нанимают Рюрика с его родом, чтобы уже по приказу русских князей больше ста лет снова платить дань морским грабителям…

Киев и Смоленск с их торговыми путями, конечно, приносили князю доход, но именно удачный грабеж мог помочь Игорю привлечь к себе достаточно воинов для сохранения власти. «По прошествии же сих времен, – констатировал Никон Великий, – в год 920 послал князь Игорь на греков воинов русь, ладей⁴¹ 10 тысяч. И приплыли к Царьграду, и много зла сотворила русь. Суд (гавань Константинополя. – А. Б.) ведь весь пожгли огнем, а когда брали пленников, одних распинали, иных же на земле иссекали, в других же, поставив, стрелами стреляли, как враги творят; изломав руки и связав, гвозди железные посреди головы вбивали; и многие церкви огню предали. Во время же то царствовал в городе Роман (император 920–944. – А. Б.), и послал Роман цесарь патриция Феофана с воинами против Руси, и [тот] огненными устройствами пожег корабли русские. И возвратилась Русь восвояси».

Слог этого не очень приятного для руси рассказа явно византийский. И точно, он взят Никоном Великим из русского перевода греческой Хроники Амартола. Но все греческие авторы, а также итальянец – епископ Кремоны Лиутпранд (ок. 922–972) подробно описывают этот поход под 941 годом⁴². Никон вновь или «забыл» дату при пересказе, или намеренно удревнил поход, приближая княжение Игоря по времени к событиям IX века, к призванию Рюрика. Поражение, конечно, не украшало первого русского князя. Это надо было исправить.

Под 921 годом Никон написал, что «Игорь и Олег собрали воинов многих – и варягов, и словен, и кривичей, и корабли многие бесчисленные». Сбор произошел в землях Новгорода – ведь ни поляне, ни древляне, ни одно из сильных плененных объединений юга не упомянуты. Но без киевских воинов, по мнению историков вроде бы уже носивших имя руси, попытка взять реванш у греков была бессмысленной. Именно в преданиях русских дружинников из Киева Никон и нашел великолепный сюжет, самый знаменитый и романтичный в нашей древней военной истории:

«В год 922 пошел Олег на греков и пришел к Царьграду. И греки замкнули Суд (перекрыли гавань цепью. – А. Б.), а город затворили. И высадился Олег, и повелел вытащить корабли на берег, и повоевал около града, и много убийств сотворил грекам, и разрушил многие палаты и церкви. И повелел Олег воинам своим колеса сделать и установить корабли на колеса. И был попутный ветер, и подняли паруса, и с поля пошли к городу. Увидев же, убоялись греки, и сказали, выслав к Олегу (парламентеров. – А. Б.): “Не губи города, дадим дань, какую хочешь”. И остановил Олег воинов, вынесли ему еду и вино, и не принял его – было ведь приготовлено с отравой. И убоялись греки (как не убояться непьющего руса! – А. Б.), и сказали: “Это не Олег, но святой Дмитрий послан от Бога на нас”. И заповедал Олег дань давать на 100 кораблей по 12 гривен на человека, а в кораблях по сорок мужей (9792 килограмма серебра. – А. Б.). Сам же взял злато и паволоки (дорогие шелковые ткани. – А. Б.), и возложил дань, ее же дают и доселе князьям русским». А в утверждение победы русского оружия он повесил на вратах Царьграда свой щит…».

Дани Руси, вплоть до наследников Ярослава Мудрого, империя ромеев никогда не платила, хотя иногда подкупала русских князей, например, прося их о военной помощи. Единственное возможное объяснение слов о дани – за нее дружинники принимали деньги (что-то вроде суточных), вино, продукты, бесплатное жилье и баню, а также паруса и такелаж на обратный путь – все, что в Константинополе предоставляли, по договорам, варварам, приходившим в столицу империи с товаром. Греки соблюдали свою выгоду: варвары везли сырье, а деньги все равно оставляли в городе, производившем огромный ассортимент качественных товаров. Но столь материалистичная реальность, конечно же, сильно уступает романтичному описанию великой победы команд ста кораблей над крупнейшим городом всего известного русским летописцам мира.

Завершение этой истории прекрасно отражает противоречия между воинами князя Киевского, считавшими себя исконно русскими, и их главными торговыми и политическими конкурентами новгородцами. Никон Великий выступает в пользу киевлян: «И сказал Олег: шейте паруса паволочные (шелковые. – А. Б.) руси, а словенам кропинные (полотняные? – А. Б.) и было так. И подняли паруса, русь паволочные, а словене кропинные, и разодрал ветер кропинные. И сказали словене: возьмем свои толстины, не даны словенам паруса». (Здесь киевляне должны были смеяться.)

Эта легенда о героическом походе Вещего Олега чиста и неопровержима – ведь о подвигах русского воеводы не узнали греки и вообще ни один иностранец, который мог бы заставить нас внести поправки и в чем-либо усомниться. Единственная загвоздка с этой великолепной легендой состоит в том, что «Повесть временных лет», передавая ее даже более живо и красочно, именует Олега князем и датирует поход не 922, а 907 годом. Поскольку рассказ «Повести» более ярок, а поход в нем более «древен», официально эта виртуальная победа Руси над Византией описывается как реальное событие нашей истории именно по летописной версии 1113 года, а не 1070‑х годов.

Предпочтение историками «Повести временных лет» обоснованно и по другой причине. Там живописно рассказано о смерти Вещего Олега, как добропорядочного князя, в Киеве, от укуса змеи, прятавшейся в черепе его боевого коня. Никон же Великий поведал, что сразу после набега на Царьград «пошел Олег к Новгороду, а оттуда в Ладогу. Другие же говорят, будто пошел он за море, и укусила змея в ногу, и оттого умер; могила его в Ладоге». Признать, что один из основателей Русского государства пришел из-за моря, пограбил на Руси, совершил удачный налет на греков и отправился с добычей обратно за море, историкам было не вполне удобно. Даже в те времена, когда правителей Руси трудно было подозревать в стремлении награбить и утечь с добытым богатством за рубеж…

Сегодня главных причин предпочтения поздней «Повести временных лет» более ранней Начальной летописи остается три. Во-первых, «Повесть» сообщает нам больше дат и лучше обосновывает ими древность русской истории. Во-вторых, она более подробна и красноречива. Наконец, она сохранилась во множестве списков и лежит в основе всех классических трудов по русской истории, начиная с H.М. Карамзина.

Начало Руси по «Повести временных лет»

Надо признать, что в изложении «Повести временных лет» династическая легенда Рюриковичей и сегодня звучит выигрышнее. В начале XII века составитель «Повести» не был удовлетворен Начальной летописью 35‑летней давности – и доработал ее основательно. Уже в заголовке он взял быка за рога, поставив главный вопрос: «откуда пошла Руская земля стала есть и кто в ней начал первее княжить?» Так написано в более точном Ипатьевском списке. Историки предпочли цитировать Лаврентьевский, сразу связавший начало русского княжения с Киевом: «откуда пошла Руская земля, кто в Киеве начал первее княжить и откуда Руская земля стала есть».

Далее, желая придать своему труду максимальную солидность и вид объективности, составитель «Повести» повел рассказ от разделения мира (Евразии и Северной Африки) между сыновьями Ноя, а затем о разделении языков при строительстве Вавилонской башни. Одним из 72 языков, по его мнению, и стал язык славян – потомков сына Ноя Афета. Историки безмерно благодарны летописцу за подробный рассказ о расселении и обычаях южных, западных и особенно восточных славянских племен, среди которых он весьма избирательно похвалил добронравных киевских полян, подчеркнув – это «поляне, что ныне зовутся русь»⁴³. Легендарный Кий, по его мнению, был не перевозчиком, но князем «в роде своем», он был с честью принят императором в Царьграде и даже пытался построить крепость на Дунае. Однако славяне были лишь частью народов будущей Руси. Поэтому далее летописец рассказал о веси, чуди, мери, муроме, черемисах, мордве, перми, печере и других племенах, которые говорят не по-славянски, но входят в состав Русского государства.

Начало самой Руси он датировал точно: 6360 год от Сотворения мира, то есть 852‑й от Рождества Христова. Основания для такой датировки, отличной от Начальной летописи, где «начало земли Русской» отнесено к 6362 (854) году, в «Повести» приведены. В этот год «начал Михаил царствовать», уверил летописец (на самом деле Михаил III царствовал с 842 по 867 год), и при нем «начала себя прозывать Руская земля». «Об этом узнаем, – уверил летописец, – потому, что при сем Михаиле царе приходила русь на Царьград, как пишется в летописании греческом».

Речь идет о походе Руси 860 года, рассказ о котором стоял в Начальной летописи именно здесь, в статье о царствовании Михаила и матери его Ирины. В «Повести» он перенесен значительно дальше по тексту и датирован 867 годом, с целью приписать поход Аскольду и Диру – варягам, якобы ушедшим от правившего на севере князя Рюрика, с которым летописец последовательно связал призвание варягов-руси.

Удалив описание похода со своего места, составитель «Повести» потряс слушателя его летописи хронологическими подсчетами лет от Адама до смерти великого князя Киевского Святополка Изяславича в 1113 году. Именно здесь он заложил датировки ранней русской истории, которые доселе воспринимаются историками как святое писание:

«От первого лето Михайлова (по «Повести» 852. – А. Б.) до первого лета Олега, русского князя, лет 29. А от первого лета Олега, поскольку сел в Киеве, до первого лета Игоря лет 31. От первого лета Игоря до первого лета Святослава лет 33». И т. д. Рюрик, благодаря которому на Руси появилась русь, здесь не упомянут, но ему летописец отвел княжить 17 лет, описав призвание варягов под 862 годом, через десять лет после начала царствования Михаила. Логика составителя «Повести временных лет» понятна. Ему надо было привязать летописные события к датам, а даты как-то вычислять.

И всё бы ничего, только составитель «Повести» ошибся: Михаил III, сын Феофила, начал царствовать на десять лет раньше, в 842, а не в 852 году. Историки обратили на это внимание давно, но не стали сдвигать хронологию летописи на десять лет: все равно она вымышленная. Не ошибись летописец, и он смог бы подогнать призвание Рюрика к походу руси на Царьград. Поправь его ученые – у них был бы аргумент в пользу легенды, что русь – какого-то неизвестного варяжского рода. Но историки остались верны букве «Повести временных лет». Для официальных дат истории Русского государства это определяющие «летописные свидетельства».

Описав призвание Рюрика под 862 годом, «Повесть временных лет» поставила на законное, с точки зрения концепции варягов-руси, место Аскольда и Дира, которые, согласно Начальной летописи, «княжили в Киеве и владели полянами». Составитель «Повести» счел, что первый русский князь в Киеве должен быть русом по племени. Этим критериям, по его мнению, отвечал Вещий Олег. «Незаконных» князей следовало изобличить.

Итак, составитель «Повести» распространил власть Рюрика на словенский Новгород, где он «княжил» (хотя город еще не был построен), кривичский Полоцк, мерянский Ростов и муромский Муром, которыми он «обладал». У Рюрика, как мы помним, были «два мужа, Аскольд и Дир, не племени его, но боярина», – читаем в Ипатьевском списке «Повести». Нет, они «ни племени его, ни бояре», – продолжил обличение самозванцев редактор Лаврентьевского списка. Оба «отпросились в Царьград с родом своим. И пошли по Днепру. И идучи мимо, увидали на горе городок». Аскольд и Дир спросили: «Чей это городок?» И получили ответ, что после смерти Кия, Щека и Хорива, «которые сделали город этот и погибли, мы сидим [здесь] родами своими и платим дань хазарам». Аскольд и Дир остались в Киеве, собрали много варягов и начали владеть землей союза племен полян. Логично было бы защитить полян от хазар, но это выглядело менее прибыльным, чем лихой набег на богатых ромеев.

Именно эти братья-варяги ходили на Царьград в 867 году (ведь правильный 860 год неправильно был до Рюрика), представившись как русь, но город был, как мы помним, спасен Пречистой Богородицей. Составитель «Повести» решил таким образом проблему первого упоминания руси греками. Теперь, вместо «незаконных», следовало объявить истинных русских князей. Умертвив Рюрика в 879/880 году, он заставил его «передать княжение свое Олегу, бывшему его рода, дав ему на руки (то есть на воспитание. – А. Б.) сына своего Игоря, ибо был очень молод» (по Ипатьевской летописи, а по Лаврентьевской – «совсем ребенок»).

Вводя в историю княжение Олега, составитель «Повести» решал важнейшую задачу: растянуть правление Рюриковичей по хронологии от их призвания в 862 году до смерти Игоря в 945‑м. Княжение взрослого Игоря с 879/880 года заняло бы 65 лет, а этому душа монаха-летописца сопротивлялась. К тому же Олег уже был обозначен в Начальном своде как вещий воевода, предводитель победоносного похода на Царьград. Кроме него было в общем-то и некого назначить первым русским князем в Киеве.

Итак, уже не Игорь, а именно Олег в 882/883 году собрал «варягов, чюдь, словен, мерю и всех кривичей (изборских, полоцких и смоленских. – А. Б.) и пришел к Смоленску с кривичами, и принял град Смоленск, и посадил в нем своих мужей. Оттуда пошел вниз (по Днепру. – А. Б.) и придя, взял Любеч (город радимичей, который последующим князьям тоже пришлось брать. – А. Б.) и посадил мужей своих». У Киева Олег обманул и убил Аскольда и Дира так, как описано в Начальной летописи, с той разницей, что «княжича» Игоря несли на руках, ибо он был малым ребенком. «И сел Олег княжить в Киеве», – сказано в «Повести» буквально по предшествующему тексту («И сел Игорь княжить в Киеве»), с добавлением: «И сказал Олег: “Это будет мать городам русским”⁴⁴. И были у него словене, и варяги, и прочие, прозвались русью». Уже не Игорь, но Олег начал «города ставить» и учредил 200‑летнюю дань варягам.

Княжение Олега в «Повести» отмечено интересными событиями. В 883/884 году он завоевал живших западнее Киева древлян и стал брать с них дань по черной кунице (надо полагать, с «дыма» в год). В следующем году победил северян (сильный союз племен к северо-востоку от Киева, в районе Чернигова), возложил на них дань легкую, зато запретил платить дань хазарам, объявив себя их противником. В 885/886 году Олег послал спросить у радимичей: «Кому дань даете?» Те ответили, что хазарам. (Из чего логично заключить, что Любеча Олег прежде не брал и в главном городе радимичей своих мужей не сажал.) В результате переговоров радимичи согласились давать хазарскую дань Олегу. А с племенами уличей и тиверцев к юго-западу от Киева он воевал безуспешно.

На этом представления составителя «Повести» о том, чем мог бы заняться Олег, иссякли на 17 лет. Он старался, конечно, заполнить эти годы самыми разными рассказами о древних временах, в частности о Кирилле и Мефодии, создателях славянской азбуки, и даже об апостоле Павле, который приходил учить славян в Иллирик. Этот рассказ помог составителю «Повести» объяснить читателю ту странность, что русь получила название от варягов, а язык у нее отчего-то славянский.

«Славянскому языку, – сказано в «Повести», – учитель есть Павел, от которого языка и мы есть русь. Тем же и нам, руси, учитель есть Павел апостол, потому что учил он язык славянский и поставил епископа и наместника после себя Андроника славянскому языку. А славянский язык и руский один: ибо от варягов прозвались русью, а раньше были славяне». Мы и так не сомневались, что воинственные отряды руси состояли в основном из славян со множеством примкнувших к ним представителей других народов, потому и говорили они на объединяющем всех славянском языке, но подтверждение этого летописцем звучит приятно. Русь как племя Рюриковичей – явная ошибка, поскольку воинственные русы появились на международной сцене до Рюрика, даже если верить в его призвание славянами и финно-уграми в 862 году. Но верное служение летописца династии заслуживает уважения. И служит примером для историков до сего дня.

Все-таки заполнять пустующие годы «княжения Олега» было трудно. В 903 году составитель «Повести» объявил Игоря взрослым и женил его на Ольге. Год был выбран произвольно, через 20 лет после завоевания Олегом Киева (когда Игоря еще носили на руках). Это выглядит сомнительно. В те времена юноши женились не в 21, а в 12–15 лет. Много позже, в XIII веке, князь Александр Ярославич, вскоре прославившийся битвой на Неве, женился в 18 лет; это было немалое отступление от обычая. Так что Ольге еще «повезло»: подумав о традиционном возрасте женитьбы князей, монах-летописец мог датировать ее брак IX веком.

Итак, в 903 году «Игорь вырос и ходил по Олеге и слушал его. И привели ему жену из Пскова именем Ольгу». В Начальной летописи этот брак не датирован, зато сказано, что «Ольга была мудра и смыслена». Составитель «Повести» Ольгу хвалить не стал. Зато он расцветил рассказ предшественника о походе Олега на Византию, перенеся его с 922 на 907 год. В состав войска Олега он включил варягов и почти все известные ему племена Руси: словен, чудь, кривичей, мерю, полян, северян, древлян, радимичей, хорватов, дулебов и тиверцев. А число их ладей увеличил со ста до двух тысяч. Соответственно, число русских воинов выросло с четырех тысяч до 80 тысяч, а размер взятой с греков дани повысился с 9792 килограммов до 19,5 тонн серебра. А ведь русские, согласно «Повести временных лет», пошли на Царьград «на конях и кораблях», то есть их войско было еще больше!

Кроме того, пока Олег с войском стоял, «мало отступив от города», его послы «Карл, Фарлоф, Вельмуд, Рулав и Стемид»⁴⁵ заключили с императорами Леоном и Александром договор. Помимо упомянутой огромной дани войску, греки якобы согласились платить дань «русским городам»: во‑первых, Киеву, затем Чернигову, Переяславлю, Полоцку, Ростову, Любечу и «прочим»: «ибо по тем городам сидели князья, под Олегом бывшие». О них ничего не сказано, ибо они явно не Рюриковичи, но мы понимаем теперь, что Русь уже в начале X века была союзом городов, возможно, с великим князем во главе, а возможно, объединявшимся вокруг одного вождя только в военном походе и на важных торговых переговорах.

Интересно, что летописец заставил ромеев платить выкуп руси в понятном ему серебре на вес. Именно серебром, в основном кладами арабских дирхемов, отмечены изученные археологами торговые пути русов между Каспийским и Балтийским морями, по Балтике, из Балтики в Черное море и от Дона через Днепр и Чехию в земли франков. Однако как раз у ромеев серебра было мало. Они в ограниченном объеме чеканили из него свои мелиариссии и кератии, но основная монетная масса была из меди и золота. Золотой солид веками служил признаком солидности Империи ромеев на мировой арене. Однако летописцам он был знаком мало. Только составитель «Повести временных лет» включил в летопись договоры руси с греками 911 года, где раб оценивался «по 20 золота», и 944 года, в котором «юноша или девица добра» ценились по 10 «златников», люди среднего возраста – 8, а дети и старцы – 5; также русским купцам запрещалось покупать в Царыраде шелковые ткани больше чем на 50 «златников»⁴⁶.