Читать книгу: «Миноры»

Глава первая. ИЗГНАНИЕ

Во дворе уже зажглись редкие фонари, хотя небо над пятиэтажными домами ещё сохраняло ту бледную и обманчивую ясность, которая бывает в конце сентября перед наступлением ранних холодов. Свет лежал на потрескавшемся асфальте неровными жёлтыми пятнами; за их пределами скамейки, сараи и железные перекладины детской площадки сливались в одну неподвижную массу. Четыре велосипеда стояли вдоль стены бывшей котельной. Три были поставлены передними колёсами к кирпичу, и лишь один, принадлежавший Ване, лежал на боку, словно хозяин бросил его в ту минуту, когда ещё не знал, что возвращаться к нему придётся уже одному.

Данил ударил Ваню без предупреждения. Удар был короток и точен; Ваня отступил, зацепился пяткой за бордюр и едва удержался на ногах. Ни Артём, ни Сергей не двинулись с места. Артём, обыкновенно вмешивавшийся прежде, чем успевал понять причину ссоры, теперь лишь разжал пальцы и опустил руки вдоль тела. Сергей смотрел на Данила с мучительным вниманием человека, который не вполне понимает случившееся, но уже знает, на чьей стороне обязан остаться.

— В глаза смотри, — сказал Данил.

Ваня поднял голову. На его губе выступила кровь, но он улыбнулся — той торопливой, почти услужливой улыбкой, которой всегда встречал чужое раздражение, надеясь обратить его в шутку.

— Смотрю. Что дальше?

Второй удар пришёлся ему в скулу. На этот раз Ваня упал. Он опёрся ладонями об асфальт и задержался так, словно между мелкими камнями можно было отыскать нечто потерянное. Наконец поднялся. Улыбка исчезла.

— Хватит, — произнёс Сергей, однако столь тихо, что слова эти скорее выразили желание не участвовать в происходящем, нежели намерение остановить Данила.

Данил приблизился к Ване почти вплотную. Лицо его было бледно; на правой руке, которой он бил, содралась кожа на костяшке, но боли он, казалось, не замечал.

— Ты знал, что они сделают.

— Ничего я не знал.

— Знал.

Ваня оглянулся на друзей. Ему, вероятно, хотелось увидеть сомнение хотя бы в одном лице, но оба смотрели на него с тем молчаливым и тяжёлым вниманием, которое бывает страшнее брани. Сергей первым отвёл глаза. Артём продолжал стоять возле Данила; по тому, как он поставил ноги, можно было понять, что, если Ваня попытается ударить в ответ, до велосипеда ему не добраться.

— Вы все с ума сошли, — сказал Ваня. — Он вам сказал — вы и поверили. Как всегда.

Данил схватил его за ворот куртки.

— Я тебя спрашивал. Два раза. Ты соврал два раза.

— А если бы сказал правду? — Голос Вани сорвался, и это мгновенно усилило его ярость. — Ты бы меня по голове погладил? Спасибо сказал бы?

Он не успел договорить. Данил ударил его в живот, и Ваня согнулся, прижимая локти к бокам. Несколько секунд слышалось только его хриплое дыхание да сухое постукивание плохо закреплённого велосипедного крыла: ветер шевелил колесо, и оно возвращалось назад, всякий раз касаясь жестянки в одном и том же месте. Артём сделал шаг вперёд.

— Данил.

В этом единственном слове не было ни просьбы, ни возражения. Артём лишь напоминал, что Ваня уже не сопротивляется. Данил услышал. Он отпустил ворот и отступил.

— Забирай велосипед, — сказал он. — И больше сюда не приходи.

Ваня выпрямился не сразу. На мгновение его лицо приняло выражение почти детского недоумения; быть может, только теперь он понял, что избиение было не наказанием, после которого разрешается остаться, а последним действием перед изгнанием. Вся жизнь их компании состояла из ссор, драк, обид и примирений. Они могли не разговаривать неделю, могли разбить друг другу носы, могли уехать на разные концы города и клясться, что больше никогда не сядут за один стол; однако вечером велосипеды всё равно оказывались во дворе, прислонённые к одной стене. Теперь это правило впервые было нарушено.

— Это и мой двор, — сказал Ваня.

— Двор твой. Нас здесь для тебя больше нет.

Ваня посмотрел на Данила с ненавистью, однако ненависть эта была ещё слишком свежа и потому не могла скрыть страха. Он перевёл взгляд на Артёма.

— И ты тоже?

Артём нахмурился, словно вопрос был поставлен неправильно.

— Ты врёшь, — ответил он. — Когда человек врёт своим, он уже не свой.

— Как складно заговорил. Сам придумал?

Артём шагнул к нему, но Данил удержал друга за плечо. Ваня усмехнулся; теперь эта усмешка была злой, и всё же в ней оставалась надежда на ответ, на новый удар, на любое продолжение, которое отменило бы окончательность сказанного. Никто ему не ответил. Он подошёл к лежавшему велосипеду и поднял его. Цепь слетела, руль повернулся поперёк рамы, а на светлой обмотке остался грязный след от ботинка. Обычно кто-нибудь из ребят непременно присел бы рядом, перевернул велосипед колёсами вверх и помог поставить цепь. Ваня машинально ждал помощи. Лишь потом понял, что ждать нечего, испачкал пальцы в густой чёрной смазке и принялся возиться один.

Со второго этажа ближайшего дома донёсся женский голос: мать звала ребёнка ужинать. Хлопнула форточка. За стеной котельной прошёл поезд, и земля под ногами едва заметно дрогнула. Обыденность этих звуков казалась Ване оскорбительной; двор жил, будто не произошло ничего такого, что навсегда изменило его положение среди людей. Цепь наконец легла на зубья. Ваня вытер пальцы о внутреннюю сторону куртки, сел на велосипед и оттолкнулся. Проезжая мимо Данила, он замедлил ход.

— Ты пожалеешь, — сказал он.

Данил смотрел на него спокойно.

— Может быть.

Этот ответ поразил Ваню сильнее насмешки. Он резко нажал на педаль, колесо сорвалось с места, и через несколько мгновений его фигура исчезла между домами. Остальные ещё долго слышали треск неисправной втулки: звук становился всё тише, но возвращался от стен, и потому невозможно было определить, далеко ли он уехал. Когда треск окончательно смолк, Данил подошёл к велосипедам и пересчитал их. У стены стояло три.

* * *

Сергей проводил Ванин след не глазами, а всем своим тяжёлым, неподвижным лицом. Мысли его всегда шли медленно; зато, однажды дойдя до конца, уже не возвращались назад.

— Он совсем теперь не придёт? — спросил Сергей.

— Совсем, — ответил Данил.

— А если извинится?

Артём повернулся к нему.

— За такое не извиняются.

Сергей хотел спросить, за какое именно «такое», хотя слышал объяснение не раз. Он понял только одно: Ваня дважды солгал своим. Этого оказалось достаточно, чтобы он кивнул.

— Тогда совсем, — сказал он.

Артём поставил три велосипеда ровнее. Между вторым и третьим оставалось слишком много места. Он передвинул Сергеев ближе к Данилову, потом отошёл, посмотрел и передвинул ещё раз.

— Всё равно криво, — произнёс он.

Никто не спросил, о велосипедах ли он говорит.

* * *

Ваня между тем ехал, не разбирая дороги. Несколько раз он едва не столкнулся с прохожими; возле магазина задел педалью бордюр и услышал вслед брань. Остановиться он не мог. Ему чудилось: стоит замедлить ход — и треск втулки выдаст всем вокруг его новое положение; ещё час назад он принадлежал к четверым, теперь же был человеком, которого трое вычеркнули из общей памяти. Он свернул к железнодорожной насыпи. Здесь фонарей не было, и только окна проходившей электрички на несколько секунд высветили его лицо. Ваня увидел собственное отражение в чёрном стекле: распухшую губу, грязь на щеке, слишком большие глаза. Вагоны исчезли, и отражение пропало прежде, чем он успел отвернуться.

Домой он приехал поздно. Велосипед пришлось оставить у подъезда: замок после падения заедал, а возиться на виду у соседей Ваня не хотел. В квартире работал телевизор. Отчим лежал на диване, младшая сестра сидела на ковре среди игрушек, мать гладила ей платье к завтрашнему утреннику. Никто не спросил, почему у Вани разбито лицо.

— Не стой в проходе, — сказал отчим, не отрываясь от экрана.

Ваня прошёл в кухню. На плите стояла кастрюля, однако внутри осталась только мутная вода и одна разваренная картофелина. Он вспомнил, как мать Данила всегда откладывала ему порцию заранее, даже если не знала, придёт ли он. Это воспоминание было столь некстати, что Ваня с силой захлопнул крышку.

— Потише! — крикнула мать. — Ребёнка напугаешь.

Слово «ребёнок» относилось не к нему. Ваня посмотрел на своё отражение в тёмном кухонном окне и попробовал улыбнуться. Разбитая губа отозвалась болью. В кармане лежала смятая бумажка с телефонным номером девушки. Она вручила её ему возле клуба и сказала, что он не похож на своих дворовых приятелей, что ему нужно лишь перестать бегать за Данилом и однажды подумать о себе. Тогда Ваня принял эти слова за любезность. Теперь они показались ему объяснением всего случившегося.

Он положил бумажку на стол, разгладил ногтем и долго смотрел на цифры. Позвонить означало признать, что обратно его действительно не примут. Не позвонить — остаться одному в квартире, где его возвращения даже не заметили. Из комнаты донёсся смех сестры. Мать засмеялась вместе с ней. Ваня снял телефонную трубку, но номера не набрал. Он постоял так с минуту, прислушиваясь к ровному гудку, затем положил трубку и спрятал бумажку обратно.

Ваня лишь позволил себе подумать, что где-то существует другая компания, в которой его станут ждать, замечать и защищать.

Они считали Ваню наказанным, себя — обманутыми, а случившееся — законченным. Во дворе, где прежде рядом стояли четыре велосипеда, теперь оставалось три.

Глава вторая. ЧЕТВЕРО

За три недели до изгнания Вани четыре велосипеда ещё казались во дворе столь же неизменной принадлежностью жизни, как ржавая горка, бельевые верёвки и старый тополь, корни которого взломали асфальт возле второго подъезда. Ребята собирались после полудня, по одному выезжая из арок и переулков; первым обыкновенно появлялся Артём, за ним Сергей, последним — Ваня, неизменно объяснявший опоздание какой-нибудь историей, слишком складной, чтобы быть правдивой.

В тот день Данил сидел на низком бетонном ограждении и затягивал гайку на переднем колесе. Артём стоял рядом, держа велосипед между коленями, и наблюдал за работой с таким вниманием, словно Данил разбирал не втулку, а сложный прибор, от исправности которого зависела их общая судьба.

— Криво, — сказал Артём.

— Что криво?

— Колесо. Влево смотрит.

Данил покрутил его и взглянул сверху.

— Это вилка кривая.

— Значит, вилку выправить.

— Когда-нибудь выправим.

Слово «когда-нибудь» Артём не любил. В его представлении всякая вещь либо была исправна, либо требовала немедленного исправления; всякое промежуточное состояние представлялось ему нарушением порядка. Он уже хотел возразить, но из арки показались Сергей и Ваня, и разговор утратил значение.

Они были детьми одного города и разных несчастий. Данил рос без отца; Артём рано потерял отца; Ваня не был признан собственным отцом; Сергей делил тесную квартиру с матерью, отчимом и множеством младших детей. Данил, несмотря на молодость, обладал в глазах троих друзей особым правом решать споры. Он редко повышал голос и никогда не требовал подчинения; однако, когда говорил он, друзья слушали, ибо знали: прежде чем приказать другому, Данил всегда брал на себя самую неприятную часть дела.

За городом у четверых имелось собственное убежище — давно закрытый детский дом с выбитыми окнами и заросшим двором. Они нашли его случайно во время одной из велосипедных поездок, расчистили бывшую кладовую, принесли туда старый стол, свечи и несколько одеял. Никто из них прежде не жил в этом здании. Оно нравилось им именно своей безлюдностью: за пустыми стенами не было ни родителей, ни соседей, ни городских правил, и несколько часов они могли считать это место своим.

Артём был сильнее всех. Он занимался тайским боксом и уже получил разряд, о котором сообщал неохотно, но носил старую спортивную сумку так, чтобы нашивка с соревнований оставалась на виду. На нём была тёмная куртка покойного отца — широкая в плечах и слишком длинная в рукавах. Артём подворачивал их внутрь и сердился, если кто-нибудь замечал, что вещь ему велика.

Почти одновременно с Артёмом во дворе обычно появлялся Сергей — широкий в плечах, лопоухий и добродушный настолько, что незнакомые люди нередко принимали доброту за безволие. Думал он медленно и сложных объяснений не любил, зато несправедливость распознавал прежде многих умников. В драке Сергей был незаменим: не обладал Артёмовой техникой, но шёл вперёд с тяжёлым упрямством и никогда не отступал, пока рядом били своего. Он жил с матерью, отчимом и множеством младших детей; дома, по его собственному выражению, «семеро сидели по лавкам, а восьмому полагалось стоять». Поэтому Сергей являлся к Данилу с утра и уходил позже всех, охотно исполняя поручения, которые Артём счёл бы прислуживанием.

Ваня появился, когда все уже были в сборе. Он въехал во двор, отпустив руль обеими руками, и торжественно поклонился.

— Господа, прошу простить. Государственные дела.

— Мусор выносил? — спросил Сергей.

— Переговоры вёл.

— С кем?

— С мамой. Она хотела, чтобы я сидел с сестрой. Я объяснил международную обстановку.

Все засмеялись, и Ваня, довольный достигнутым успехом, сделал круг по двору. Только Данил заметил, как быстро исчезла улыбка, когда кто-то спросил, разрешили ли ему уйти. Ваня не ответил и тотчас перевёл разговор на другое. Они отправились к реке. Впереди ехали Данил и Артём, за ними Сергей, последним — Ваня. Велосипеды были разными: Данилова старая «Кама», тяжёлый Артёмов «Салют», собранный из чужих деталей велосипед Сергея и горный велосипед Вани. Артём не позволял бросать их как попало. На привалах он ставил велосипеды в ряд, выравнивая педали и поворачивая передние колёса в одну сторону.

— Они тебе солдаты, что ли? — спросил Ваня.

— Так не падают.

— А если война?

— Тогда ты первый упадёшь.

Ваня засмеялся громче других. Над шуткой, направленной против него, Ваня смеялся прежде всех, не оставляя окружающим времени заметить обиду; сама же обида от этого не исчезала и, не находя выхода, оседала где-то внутри.

У реки они обнаружили двух старших подростков, отнимавших у мальчишки удочку. Мальчишка стоял босиком в холодной воде и держал в руках пустую жестяную банку с червями; плакать он, по-видимому, считал постыдным и потому только часто моргал. Сергей остановился первым.

— Отдай, — сказал он.

Подросток с удочкой оглядел его и усмехнулся.

— Твоя, что ли?

— Не моя. Его.

— Тогда езжай.

Сергей слез с велосипеда. Он не умел спорить и не находил слов, когда очевидная для него правда требовала доказательств. Данил видел, как широкие Сергеевы ладони сжались на руле, и встал рядом прежде, чем тот успел броситься вперёд.

— Положи удочку, — спокойно произнёс Данил. — И разойдёмся.

Артём уже снимал куртку. Он сложил её на багажник, расправил рукава и только после этого поднял глаза на противников. В этом размеренном движении было больше угрозы, чем в Сергеевой готовности ударить немедленно. Подростки переглянулись. Один узнал Артёма по соревнованиям и тихо сказал что-то другому. Удочку бросили на песок.

— Психи, — произнёс старший, отступая. — Из-за палки полезли.

Сергей поднял удочку, проверил, не сломано ли колено, и вернул мальчишке.

— Не палка, — сказал он вслед уходившим. — Чужая.

Данил посмотрел на него с одобрением. Для Сергея этого было достаточно: он улыбнулся и тотчас принялся распутывать леску, хотя мальчишка не просил о помощи. Артём снова надел куртку и долго поправлял рукава.

— Можно было без драки, — сказал Данил.

— Мы и не дрались, — возразил Артём.

— Потому что они ушли.

— Значит, правильно встал.

Ваня всё это время оставался возле велосипедов. Когда мальчишка убежал, прижимая удочку к груди, Ваня сказал:

— Благородные разбойники. Бабушек через дорогу переводим, кошельки берём только у богатых.

— Чужое не берём, — ответил Данил.

— Я шучу.

— Я знаю. Потому и говорю сейчас.

Ваня отвернулся к реке. Вода была тёмной, почти неподвижной; на другом берегу горели окна новых кирпичных домов, где жили люди, которых во дворе называли мажорами. Отсюда дома казались близкими, но мост находился далеко, и дорога к ним занимала почти час.

— А если богатый украл у бедного? — спросил Ваня. — Тогда у него можно забрать?

Данил помолчал.

— Забрать и вернуть тому, у кого украли.

— А себе?

— Себе заработать.

Ответ был прост и потому особенно раздражал Ваню. Он хотел продолжить спор, но Артём уже позвал всех к велосипедам.

К вечеру они вернулись во двор и поднялись к матери Данила. Её двухкомнатная квартира не была просторной, но четверым места хватало: Данил и Артём сидели за столом, Ваня устроился на подоконнике, а Сергей по привычке остался в кухне, где мог быть полезен. Велосипеды оставили внизу, сцепив замками попарно. Мать Данила работала в библиотеке. Ей платили мало, и в доме редко появлялось что-нибудь, что можно было назвать угощением; однако она обладала редким искусством делить малое так, что никто не чувствовал себя обделённым. В большой кастрюле варилась картошка, на столе стояли солёные огурцы, чёрный хлеб и чайник. Она не спрашивала, кто останется ужинать: знала, что останутся все.

— Руки мыли? — спросила она из кухни.

Раздался нестройный хор утвердительных ответов.

— Значит, никто не мыл.

Она вышла, вытирая руки полотенцем. Данил был похож на неё глазами и привычкой немного наклонять голову, когда слушал собеседника. Лицо её было усталым, но усталость не делала его суровым. Она оглядела комнату, пересчитала тарелки и, заметив Ваню в дверях, сказала:

— Тебе чай без сахара, но с вареньем. Я помню.

Ваня, только что громко рассказывавший о поездке, замолчал.

— Можно и с сахаром.

— Можно. Но ты так не любишь.

Она поставила перед ним кружку, в которой на поверхности плавал листок смородины. Ваня посмотрел на неё с тем коротким выражением благодарности, которое почти тотчас сменилось привычной усмешкой.

— Вот. Единственный человек меня понимает.

— А ты поменьше прячься за шутками — тебя и другие поймут.

Ребята уже спорили из-за хлеба и не услышали этих слов. Ваня услышал. Он опустил глаза в кружку.

— От него ничего? — тихо спросила женщина.

— От кого?

Она не стала уточнять. Лишь коснулась его плеча и вернулась к плите. Ваня посидел неподвижно, затем громко потребовал передать огурцы и снова сделался тем Ваней, которого все знали: весёлым, бесстыдным и будто неуязвимым. После ужина Данил помогал матери убирать посуду. Остальные толпились в прихожей, натягивая куртки. Артём выстроил обувь вдоль стены носками наружу и теперь молча исправлял беспорядок, который друзья тут же создавали снова.

Сергей никуда не собирался. Он унёс в кухню кастрюлю, вымыл её и перевернул на полотенце, после чего без просьбы принялся подтягивать расшатавшуюся ножку табурета. Мать Данила делала вид, будто не замечает, что он снова намерен задержаться до ночи. Она знала: Артём вернётся спать к матери, Ваня уйдёт домой, а Сергею возвращаться не хотелось. В квартире с отчимом и детьми ему не принадлежали ни кровать, ни угол, ни даже несколько минут тишины.

— Оставь табурет, завтра закончишь, — сказала она.

Сергей поднял голову.

— А можно я сейчас?

— Можно. Только соседей не разбуди.

Он улыбнулся с такой благодарностью, словно ему разрешили не работать, а остаться.

— Оставь, — сказала мать Данила. — Я сама.

— Ты утром на работу.

— А ты утром опять куда-то поедешь.

— Мы недалеко.

Она взглянула на сына внимательнее, словно хотела сказать нечто важное, но при таком количестве людей не решилась. Вместо этого поправила ему воротник.

— Вы только возвращайтесь вместе.

— Вместе и вернёмся.

Во дворе было темно. Данил, Артём и Ваня сняли замки, проверили колёса и один за другим выехали из арки. Велосипед Сергея остался у стены под кухонным окном. Мать Данила смотрела на улицу. Три красных огонька, привязанных к багажникам и подседельным штырям, двигались вдоль домов, то исчезая за машинами, то возникая снова. Издали они напоминали маленькую процессию, смысл которой был неизвестен случайному наблюдателю.

Глава третья. БОЛЕЗНЬ

Первый признак несчастья был столь мал, что Данил позднее не раз упрекал себя за то, что не придал ему значения. Утром у матери пошла носом кровь. Она запрокинула голову, приложила к лицу мокрое полотенце и сказала, что в библиотеке слишком натопили. На запястье у неё темнел широкий синяк, происхождения которого она не помнила.

— Ты чего? — спросил Данил.

— Ничего. Не выспалась.

Она продолжила собираться в библиотеку. Всё происходило как обыкновенно: за стеной сосед включил радио, в трубе стучала вода, на подоконнике остывал чай. И эта обыкновенность не позволила Данилу понять, что привычная жизнь уже нарушена. Вечером мать вернулась раньше. Сергей находился на кухне: он чинил дверцу шкафа, которая несколько дней держалась на одной петле. Женщина села в прихожей, не сняв пальто, и сказала, что ей необходимо немного отдохнуть. Лицо её было серым, губы побледнели. Данил опустился перед ней на корточки, а Сергей, впервые не дожидаясь указания, побежал к соседке-санитарке.

— Где болит?

— Нигде. Голова кружится.

Она попыталась улыбнуться. Соседка-санитарка, которую привёл Сергей, измерила давление и велела немедленно вызывать скорую. Сергей вызвал её сам. Машина приехала через сорок минут. Всё это время мать лежала на диване и уверяла, что тревога напрасна. Сергей стоял возле двери с её пальто в руках, не понимая, следует ли отдать его санитарам, и от беспомощности стискивал ткань так, что побелели пальцы. Когда женщину вынесли на носилках, во дворе как раз собрались ребята. Они расступились, прижимая велосипеды к стене. Никто не задавал вопросов. Артём снял кепку, хотя сам не мог бы объяснить, почему сделал это.

В больницу Данила не пустили. Он провёл ночь в коридоре приёмного отделения, сидя на деревянной скамье под плакатом о профилактике сердечных заболеваний. Дежурная сестра несколько раз проходила мимо, не замечая его; под утро она остановилась и спросила, кого он ждёт.

— Мать.

— Фамилия?

Он назвал. Сестра сверилась с журналом и сказала, что состояние тяжёлое, но стабильное. Эти два слова Данил повторял про себя до рассвета, не вполне понимая их смысл. «Тяжёлое» означало опасность. «Стабильное» обещало, что опасность хотя бы не растёт. Он уцепился за второе.

Через два дня, когда были готовы исследование крови и заключение областной лаборатории, врач объяснил ему положение. Разговор происходил возле окна в конце коридора. За стеклом моросил холодный дождь; на больничном дворе рабочий размеренно сгребал мокрые листья, и рядом с этим спокойным движением слова врача становились почти неправдоподобными.

— Острый промиелоцитарный лейкоз, — сказал тот. — Разновидность рака крови. Болезнь нарушает свёртывание, поэтому сейчас опаснее всего кровотечение. Мы даём плазму и всё, что можем дать здесь, но специальное лечение надо начинать немедленно.

Данил смотрел на врача, ожидая наконец слов, доступных его пониманию.

— Есть препарат — третиноин. Торговое название «Весаноид». С ним бывают хорошие результаты. В областном центре таких больных лечат, но свободного запаса у них сейчас нет, а наша поставка неизвестно когда придёт. Ждать я бы не советовал.

Врач написал название на обороте старого бланка и назвал сумму. Данил переспросил. Не потому, что не расслышал, а потому, что число не могло иметь отношения к их жизни. Оно превосходило материнскую зарплату за многие месяцы и всё, что Данил когда-либо держал в руках.

— Где его купить?

— Вам дадут адреса аптек и поставщиков. Если найдёте препарат, мы договоримся о переводе в областную гематологию. Переливания пока продолжим здесь.

— А если не купить?

Врач посмотрел на него устало.

— Тогда каждый день увеличивает опасность кровоизлияния. Я не стану называть вам срок, которого сам не знаю. Но ждать не советую.

В палату Данил вошёл уже с готовой улыбкой. Мать лежала у окна. На тумбочке стояла принесённая библиотекаршами банка компота, рядом — две книги, которые она не открывала.

— Ну что? — спросила она.

— Нормально. Сказали, полежишь немного.

— Не умеешь ты врать.

— А ты не спрашивай.

Она протянула руку. Данил сел и позволил ей коснуться его лица, как в детстве.

— Денег не занимай, — сказала она. — Особенно у тех, кому потом отдавать не деньгами.

— Я разберусь.

— Вот этого я и боюсь.

Выйдя из палаты, Данил не пошёл сразу к лестнице. Он остановился у двери и прислушался, словно мать могла продолжить разговор одна и произнести слова, удержанные при нём. Изнутри донёсся только звон ложечки о стакан. Этот слабый, обыкновенный звук успокоил его больше врачебных объяснений: пока человек размешивает сахар в чае, несчастье ещё кажется временным.

* * *

В коридоре сидел Артём. Он приехал один и держал кепку на коленях, разглаживая ладонью помятый козырёк. Увидев Данила, поднялся.

— Что сказал?

Данил показал бланк с названием лекарства. Артём прочитал его дважды, хотя длинное латинское слово ничего ему не объясняло.

— Это точно поможет?

— Врач сказал, что шанс есть.

— Шанс — это сколько?

— Не знаю.

Данил знал, почему слово «шанс» сердило Артёма. Когда умирал его отец, взрослые также говорили о шансах, не называя ни срока, ни числа. Они шептались в коридорах, отводили глаза и предлагали ждать; Артём ждал до тех пор, пока ждать стало некого. Теперь он смотрел на больничную дверь с тем же упрямым недоверием.

— Значит, лекарство надо достать, — сказал он.

— Денег нет.

— Деньги — другое дело. Я спросил, поможет ли лекарство. Ты сказал, что шанс есть. Значит, и деньги найдём.

Данил хотел объяснить размер суммы, невозможность заработать её за несколько дней и то, что взрослая уверенность Артёма держится лишь на нежелании второй раз признать собственное бессилие. Но промолчал. Иногда человеку нужна не вся правда, а только та её часть, с которой он способен начать действовать. Внизу они встретили Сергея. Тот принёс термос, хлеб и шерстяные носки, которые его мать велела передать больной. Ради этих вещей Сергей впервые за несколько дней зашёл домой. Отчим ворчал, младшие кричали, места в прихожей не хватало даже для велосипеда; но мать, услышав о больнице, молча собрала свёрток и положила сверху два яблока — всё, что оставалось до получки.

— Сказала, потом отдашь, — сообщил Сергей Данилу.

— Что отдать?

— Носки.

— Они же старые.

Сергей задумался.

— Тогда не знаю. Она сказала: «Потом отдашь».

Данил понял, что речь шла не о носках, и отвернулся, делая вид, что проверяет крышку термоса.

У ворот их ждал Ваня. Четыре велосипеда стояли под дождём; с сидений стекала вода. Артём держал Данилов велосипед, чтобы тот не падал на размокшую землю.

— Сколько? — спросил Сергей.

Данил назвал сумму. Никто не присвистнул и не выругался. Ребята молчали, мысленно сравнивая число с теми небольшими деньгами, которые знали: дневной платой на стройке, стоимостью старого велосипеда, месячным заработком матери. Сравнение не давало результата. Ваня первым нарушил молчание.

— Соберём.

Артём недоверчиво усмехнулся, решив, что это очередная попытка Вани превратить страх в браваду. Ваня не улыбнулся.

— Я серьёзно. Нас четверо.

— И что? — спросил Артём.

— То, что одному такую сумму не собрать. А четверым можно.

Артём нахмурился. Он плохо доверял вычислениям, сделанным без бумаги.

— За сколько?

— За неделю, — сказал Данил.

— Почему неделю?

— Потому что позже может быть поздно.

Артём кивнул. Теперь задача приобрела форму: сумма, срок, число людей. С вещами такого рода он умел обращаться.

— Тогда хватит стоять, — произнёс он. — Надо делить, кто что делает.

Они укрылись от дождя под навесом закрытого киоска. Данил достал из кармана больничный бланк и на свободной стороне начал записывать. Стройка возле вокзала брала подсобных рабочих. На рынке требовались грузчики. Знакомый сторож платил за разбор старого сарая. Можно было собирать металл, разгружать машины, развозить посылки. Ребята перебивали друг друга, спорили и называли места, где им прежде отказывали.

— Только честно, — сказал Данил.

Слово это прозвучало негромко, но заставило всех замолчать.

— Без кошельков, без квартир и без ночных ларьков. Кто полезет воровать — вылетит. Деньги матери нужны чистые.

Артём первым протянул руку. Он положил ладонь на больничный бланк, прикрыв часть записанной суммы.

— Честно.

Сергей и Данил положили руки поверх Артёмовой. Ванина ладонь оказалась последней. Данил видел на его пальцах следы велосипедной смазки и маленькую ссадину возле ногтя.

— Честно, — повторил Ваня.

Из больницы они поехали к Данилу. Дождь усилился, и вода проникала за воротники, стекала по спинам и собиралась в ботинках. Никто не предложил переждать: всякая остановка словно отнимала у матери Данила ещё несколько минут. Квартира встретила их непривычной тишиной. На спинке стула висел материнский халат, возле зеркала лежала расчёска с несколькими светлыми волосами, на кухонном столе осталась раскрытая библиотечная книга. Отсутствие хозяйки не опустошило комнату; напротив, её присутствие сделалось столь заметным во всех вещах, что ребята старались не смотреть друг на друга.

Данил поставил на стол жестяную коробку из-под печенья. Мать хранила в ней квитанции и нитки, но теперь коробка должна была стать кассой. Каждый выложил то, что имел. Артём положил две смятые купюры и горсть мелочи. Сергей высыпал деньги из обоих карманов, затем проверил третий раз и добавил автобусный талон, который Данил молча вернул. Ваня достал свои деньги, но пересчитал сумму дважды, прежде чем отпустить её из рук. Данил записал итог на листке.

— Это даже не начало, — сказал Ваня.

— Начало, — возразил Артём. — Просто маленькое.

Он взял линейку, найденную возле книг, и расчертил лист на четыре равных столбца. Над каждым написал имя. Буквы у него получались крупными, печатными и стояли на строке, как люди в строю.

— Каждый вечер записываем, сколько принёс, — распорядился он.

— Чтобы потом попрекать того, кто меньше принесёт? — спросил Ваня.

— Чтобы знать, сколько осталось.

— А если я принесу больше тебя?

— Значит, принесёшь больше.

Простота ответа обезоружила Ваню. Он подошёл к окну. Во дворе мокли четыре велосипеда, поставленные Артёмом в один ряд. За стеклом они казались чёрными, хотя каждый сохранял собственный цвет. Сергей тем временем открыл шкаф и достал рабочие перчатки Данила. Одну пару он положил себе, другую протянул Артёму.

— А Ване? — спросил Данил.

Сергей посмотрел на оставшиеся перчатки: одна была прожжена, вторая не имела большого пальца.

— Ему новые найдём.

— Я курьером пойду, — сказал Ваня, не оборачиваясь. — Там руки не нужны.

— Везде руки нужны, — серьёзно ответил Сергей.

Ваня рассмеялся. На этот раз смех его не скрывал обиды; на несколько мгновений они снова стали просто четырьмя друзьями, которые взялись за невозможное дело. Данил закрыл жестяную коробку и поставил её на верхнюю полку. Артём поправил лист с четырьмя столбцами, чтобы его края лежали параллельно краю стола. Сергей вымыл кружки. Ваня задержался у двери дольше остальных и ещё раз посмотрел на коробку.

— Соберём, — повторил он.

Теперь никто не усмехнулся. В тот момент он действительно намеревался сдержать слово.

Глава четвёртая. ЧЕСТНЫЕ ДЕНЬГИ

На стройку Данил и Сергей приехали ещё до восьми. Ночной дождь прибил пыль, но земля возле недостроенного дома превратилась в вязкую серую кашу. За бетонным забором гремело железо, кричали рабочие, пахло мокрым цементом и известью. Подсобников взяли без расспросов. Старший рабочий посмотрел на их руки, спросил, умеют ли таскать, и, не дожидаясь ответа, показал на штабель мешков у ворот.

— Эти наверх. Потом кирпич. Не курить каждый пять минут — к вечеру рассчитаем.

Данил кивнул. Сергей уже нагнулся за первым мешком.

— По одному, — сказал Данил.

— Я могу два.

— По одному.

Сергей поднял мешок, прижал к груди и пошёл к лестнице. Через несколько шагов он оглянулся на оставшийся штабель так, словно всё ещё считал Данилово распоряжение излишней осторожностью. Очень скоро от утра остались только мешки, лестничные пролёты и площадка третьего этажа. Первый подъём оказался тяжёлым, пятый — привычным, после десятого Данил перестал считать. Пыль въелась в ладони, рубашка прилипла к спине; внизу уже ждал следующий мешок.

Сергей работал молча. Экономить силы он не умел и всякую задачу понимал буквально: если требовалось перенести кучу кирпича, следовало перенести её целиком и как можно скорее. Когда старший рабочий велел очистить проход от досок и обрезков арматуры, Сергей закончил раньше остальных и, не спросив, вернулся к мешкам.

— Сядь на минуту, — сказал Данил.

— Зачем?

— Отдохни.

— Потом.

— Серёж.

Тот остановился. На лбу у него прилипла светлая полоска цементной пыли; одна перчатка уже разошлась по шву, и из неё выглядывали пальцы.

— Если ты к обеду свалишься, мне тебя тоже таскать придётся.

Сергей обдумал это возражение и сел на перевёрнутое ведро.

— Тогда ладно.

Данил протянул ему воду. Сергей сделал два глотка и сразу поднялся.

— Всё?

— Всё.

Спорить дальше не имело смысла. К полудню приехала машина с кирпичом. Поддон разгрузили у ворот, и теперь требовалось перенести кирпич во двор, где рабочие складывали его возле будущей перегородки. Сергей брал по восемь, потом по десять штук, удерживая нижний ряд животом. Данил несколько раз заставлял его уменьшить стопку; через минуту Сергей опять незаметно добавлял сверху два кирпича. Он делал это не напоказ. Сергей не понимал, зачем брать меньше, если можно взять больше. Так же он мыл у них дома посуду и чинил мебель: полезность давала ему право оставаться рядом без объяснений.

После обеда Данил заметил, что Сергей хромает.

— Ногу покажи.

— Нормально.

— Покажи.

Сергей нехотя сел. На пятке лопнул старый мозоль, носок намок от крови. Данил достал из кармана платок, оторвал чистый край и велел перевязать.

— Работать могу.

— Я не спрашивал.

— А что спрашивал?

— Ничего. Перевязывай.

Сергей подчинился, однако, когда они снова поднялись, выбрал самый тяжёлый конец длинной доски. Работа закончилась уже в сумерках. Старший рабочий расплатился у вагончика, отсчитывая купюры медленно и без всякого интереса к тому, сколько часов каждый провёл на лестнице. Данил пересчитал свои деньги один раз. Сумма была меньше той, которую он представлял утром, когда ещё не знал веса мокрого цементного мешка. Сергей пересчитывать не стал. Он протянул всё Данилу.

— Держи.

— Это твои.

— В коробку.

— Оставь хоть на еду.

— Я дома поем.

Данил посмотрел на него. Сергей понял ошибку и поправился:

— Ну, у тебя поем.

— А домой?

— На велосипеде.

— Я не про дорогу.

Сергей отвёл глаза к воротам. За забором темнела улица; рабочие расходились, застёгивая куртки и пряча руки в карманы.

— Потом схожу, — сказал он.

Данил хотел вернуть ему часть денег, но знал, чем кончится спор: Сергей либо откажется, либо ночью незаметно положит купюры в коробку. Поэтому Данил сложил оба заработка вместе.

— Завтра мешки полегче бери.

— Если лёгкое будет.

— Будет.

Сергей кивнул так, будто это зависело от Данила.

* * *

Артём работал на рынке. Его поставили у грузового въезда, куда одна за другой подходили машины с ящиками овощей, мешками крупы, коробками и металлическими бидонами. В отличие от стройки, здесь никто не объяснял порядок: водитель открывал кузов, бригадир показывал рукой направление, грузчики хватали то, что лежало ближе, и через несколько минут весь проход превращался в движение, которое Артёму казалось бессмысленным. Первые двадцать ящиков он перенёс без замечаний. На двадцать первом обнаружил, что коробки с яблоками поставили рядом с мешками картофеля, хотя следующая партия яблок лежала у противоположной стены.

Он переставил ящики.

— Ты чего делаешь? — спросил бригадир.

— Их туда надо.

— Кому надо?

— Яблоки там.

— Сказали сюда — ставь сюда.

Артём посмотрел на две кучки одинаковых ящиков, разделённые проходом.

— Потом же искать будете.

— Мы уже нашли. Они здесь.

Бригадир ушёл. Артём переставил ещё один ящик к первой куче и только после этого вернулся к машине.

Через час то же повторилось с коробками макарон. Их бросали прямо у двери склада, отчего приходилось обходить узкий проход боком. Артём сначала молча перенёс две коробки к стене, затем третью.

— Я тебе плачу разгружать или мебель двигать? — крикнул бригадир.

— Тут пройти нельзя.

— Пока ты порядок наводишь, машина стоит.

— Если сразу нормально поставить, быстрее будет.

— Быстрее будет, если ты будешь делать, что сказано.

Артём нахмурился. Само требование подчиниться его не обижало; его раздражало, что от него требовали делать заведомо хуже. Он посмотрел на кузов, на склад, на расстояние между ними и начал переносить коробки так, как велел бригадир. Через несколько минут один из грузчиков споткнулся о поставленную в проходе коробку и выругался. Артём ничего не сказал. У грузового въезда Артём снял слишком большую отцовскую куртку и аккуратно сложил её на подоконнике сторожки. Каждый раз, проходя мимо, проверял, не положил ли кто-нибудь сверху грязные перчатки.

К обеду бригадир перестал кричать на него и ограничивался короткими указаниями. Артём работал быстро, хотя по-прежнему не мог удержаться от того, чтобы выровнять покосившийся ряд или отодвинуть коробку от края. Иногда он делал это ногой, не прекращая разгрузки, словно пытался одновременно повиноваться и исправлять мир. Когда последняя машина уехала, бригадир подозвал его к столу.

— Завтра придёшь?

Артём подумал.

— Приду.

— Только склад мне не перестраивай.

— Если проход не завалите.

Бригадир посмотрел на него, затем рассмеялся.

— Иди уже.

Артём получил деньги, пересчитал их дважды и убрал во внутренний карман отцовской куртки. Сумма была небольшой, но определённой; в отличие от врачебного «шанс есть» она имела точное число, и потому вызывала у него больше доверия. Он знал, сколько заработал сегодня, знал, сколько сможет заработать завтра, и пока не складывал эти числа с огромной суммой на больничном бланке. Задачи, которые нельзя решить одним действием, Артём предпочитал делить на части.

* * *

Ваня выбрал курьерскую работу потому, что она казалась легче стройки и рынка. Уже к середине дня он понял, что ошибся не в усталости, а в другом: тяжесть здесь измерялась не килограммами. Ему выдавали адрес, пакет и время. Он ехал через весь город, привязывая свёрток к багажнику или пряча его под куртку от дождя, поднимался по лестнице, звонил, отдавал заказ и возвращался за следующим. Иногда дверь открывали сразу, иногда приходилось ждать; дважды ему пришлось ехать обратно из-за того, что заказчика не оказалось дома.

На первом адресе старуха в шерстяной кофте долго искала мелочь в блюдце возле телефона. Узкая прихожая, запах варёной картошки и выцветшие обои ничем не отличались от их домов; Ваня неожиданно почувствовал облегчение. На следующем адресе дверь открыл мужчина в белой рубашке. За его спиной была прихожая, в которой можно было поставить четыре их велосипеда и ещё осталось бы место. На вешалке висели две кожаные куртки; на полу лежал светлый ковёр, такой чистый, что Ваня не решился переступить порог мокрым ботинком.

— Сколько? — спросил мужчина.

Ваня назвал сумму. Тот достал бумажник. Купюр в нём было столько, что мужчина пролистал их пальцем, выбирая нужную, и ни разу не посмотрел на номинал остальных. Получив сдачу, он бросил её на полку рядом с ключами и закрыл дверь. Ваня ещё постоял на площадке. Всю дорогу вниз он пытался не считать чужие деньги. На втором этаже всё-таки посчитал примерно. Ошибся, начал сначала и рассердился на себя.

Третий заказ пришлось везти в новый кирпичный дом у реки. Лифт там работал бесшумно. В квартире играла музыка, в комнате виднелся большой телевизор, а молодая женщина, принимавшая пакет, была одета так, будто собиралась не проводить вечер дома, а выйти на фотографию из журнала. Она расплатилась, не прекращая телефонного разговора, и до самого закрытия двери не посмотрела Ване в лицо.

К концу дня таких квартир стало несколько. Они отличались мебелью, запахами и людьми, но у каждой имелось одно общее свойство: деньги внутри них казались обычной вещью. Их оставляли на столе, держали в открытых бумажниках, бросали вместе с ключами и сигаретами. Никто не говорил о них шёпотом и не пересчитывал купюру дважды, прежде чем отдать. Ваня всё чаще вспоминал жестяную коробку на верхней полке у Данила. Чтобы положить туда деньги, они таскали кирпичи, ящики, ездили через весь город под дождём; здесь же стоимость нескольких их рабочих дней могла лежать между телефонной книжкой и пепельницей и не заслуживать даже взгляда.

Он понимал, что это чужие деньги. Более того, Данил утром не сказал ему ничего нового: чужого не берут. Ваня с этим не спорил. Его раздражало другое — сама разница между тем, сколько сил стоила одна и та же купюра в разных квартирах. Последний адрес оказался неподалёку от центра. Когда Ваня вышел, уже зажигались вывески. Он сел на велосипед, проверил, не слетела ли цепь, и поехал обратно за расчётом. Ноги ныли сильнее, чем он ожидал; день, проведённый в седле и на лестницах, оказался ничуть не легче работы руками.

Получив заработок, Ваня пересчитал его в коридоре конторы, спрятал во внутренний карман и подумал о коробке. Сумма была честной. Это следовало бы считать главным. Однако после квартир, в которых он побывал, она казалась ему унизительно маленькой.

* * *

Вечером они снова сидели у Данила. Жестяную коробку поставили на середину стола. Артём принёс лист с четырьмя столбцами и первым записал заработанное. Данил добавил свою сумму и Сергееву; Сергей, заглянув ему через плечо, убедился, что записано всё до последней купюры. Ваня выложил деньги последним. Он ожидал, что общая кучка будет выглядеть внушительнее. На столе действительно лежало больше, чем утром, но рядом с цифрой, написанной Данилом на больничном бланке, деньги почти теряли значение.

Артём сложил сегодняшние заработки со вчерашними. Считал медленно, проговаривая числа про себя. Потом пересчитал ещё раз.

— Мало, — сказал Ваня.

— Я вижу, — ответил Артём.

— Если так каждый день, не успеем.

Данил взял лист и проверил расчёт. Ошибки не было. Сергей долго смотрел на коробку, затем в окно, где внизу стояли велосипеды.

— Мой продадим.

Никто сразу не ответил.

— Чего? — спросил Артём.

— Велосипед. Продать можно. Он нормальный. Только тормоз задний надо подтянуть.

— Нет, — сказал Данил.

— Почему?

— Потому что завтра ты на чём на стройку поедешь?

— Пешком.

— А если металл собирать? А заказы развозить? Мы сейчас велосипеды продадим, а потом деньги на автобус тратить будем.

Сергей посмотрел на свой велосипед за окном. Он не казался ему вещью, с которой трудно расстаться; Сергей вообще легко отдавал то, что могло кому-нибудь пригодиться.

— Но денег больше будет.

— Один раз. А работать нам каждый день.

— Значит, не продадим, — сказал Сергей.

В его голосе не было ни разочарования, ни облегчения. Данил запретил — вопрос перестал существовать. Ваня перевёл взгляд на Артёма. Тот снова складывал числа, словно другой порядок действий мог изменить итог.

— Завтра больше принесу, — сказал Артём.

— Откуда? — спросил Ваня.

— Больше разгружу.

— В сутках часов больше станет?

Артём поднял глаза.

— Нет.

— Тогда как?

— Быстрее буду.

Ваня усмехнулся и тотчас пожалел об этом. Никто не спорил с ним и не обвинял его; все собирались на следующий день работать ещё тяжелее. Эта готовность раздражала сильнее любого упрёка. Данил закрыл коробку.

— Завтра ещё посмотрим. Стройка, рынок, доставки. Вечером опять считаем.

— А если всё равно не хватит? — спросил Ваня.

Данил задержал руку на крышке.

— Тогда будем думать дальше.

Ответ был спокойным, но Ваня услышал в нём то, чего не хотел слышать: никакого другого способа Данил пока не знал. Они разошлись поздно. Сергей остался у Данила; Артём уехал первым. Ваня поехал один.

У клуба возле центральной площади стояли машины, которых во дворе Вани никогда не было. У входа курили молодые люди в дорогих куртках; кто-то смеялся, перекрывая музыку, доносившуюся из-за закрытой двери. Ваня уже миновал их, когда одна из машин остановилась у тротуара. Из неё вышла девушка примерно его возраста. Водитель не заглушил двигатель. Девушка захлопнула дверь, поправила волосы в отражении тёмного стекла и направилась к входу, где её встретили сразу несколько человек. Один подал ей руку, другой что-то сказал; она рассмеялась и, не замедляя шага, исчезла за дверью клуба.

Ваня смотрел вслед дольше, чем следовало. Днём он уже видел людей, для которых деньги не требовали разбитых ладоней. Здесь разница была ещё проще: одни целый день собирали купюры в жестяную коробку, другие приезжали их тратить. Он нажал на педаль и поехал дальше. До дома было далеко, но впервые за весь день усталость перестала занимать его мысли. Ваня думал о сумме на больничном бланке, о сегодняшнем заработке и о дверях клуба, за которыми деньги, по-видимому, двигались совсем по другим законам.

Если честной работы не хватало по времени, значит, искать надо было не другую работу, а место, где за то же время можно было получить больше.

Глава пятая. ЧУЖОЙ КРУГ

На следующий день Ване достался заказ в тот самый дом, возле которого он накануне видел девушку у клуба. Он узнал её лишь тогда, когда дверь открылась и за ней показался знакомый светлый плащ. Девушка узнала его прежде.

— Ты вчера мимо клуба ехал, — сказала она.

Ваня поставил пакет на тумбу.

— Может быть.

— На велосипеде. Ещё посмотрел так, будто тебя внутрь не пустили.

Он усмехнулся.

— А меня звали?

— Теперь зовут.

Она назвалась Лерой. Фамилию Ваня знал и без представления: Руднева, дочь городского мэра. Однако сейчас она стояла перед ним босиком, с чашкой в руке, и разговаривала так, словно между ними не было ни подъезда, ни велосипеда у двери, ни денег, которые он весь день собирал по чужим квартирам.

— Сколько?

Он назвал сумму. Лера расплатилась крупной купюрой.

— Сдачу оставь.

— Не положено.

— Кем?

Ваня отсчитал сдачу и положил на тумбу.

— У вас всё очень серьёзно, — сказала она. — Ты всегда такой правильный?

— Смотря с кем.

— А сейчас с кем?

— Пока не понял.

Лера рассмеялась. Ваня посмотрел на часы.

— Мне ехать надо.

— Куда ты всё время спешишь?

— Работа. Деньги собираем.

— На что?

Он помедлил.

— Мать друга болеет. Лекарство нужно.

— Серьёзно?

Ваня назвал сумму.

— И вы сами?

— Нас четверо.

— Кто ещё?

Он назвал Данила, Артёма и Сергея. На имени Данила Лера задержалась.

— Это который у вас главный?

— У нас нет главных.

— Значит, главный.

— Просто он решает быстрее.

— А ты всегда делаешь, как он решил?

Ваня пожал плечами.

— Если нормально решил.

Лера отвернулась к окну.

— Жалко женщину. Правда. Я бы помогла, если бы у меня были свои деньги.

В квартире на тумбе лежало больше, чем Ваня заработал за день, но он ничего не сказал.

— Соберём.

— Ты вчера тоже так думал? Когда возле клуба стоял?

— Я не стоял.

— Стоял. Смотрел.

— Мне правда ехать надо.

— Езжай. Сегодня вечером всё равно увидимся.

— С чего ты взяла?

— Я ещё один заказ сделаю.

* * *

Вечером заказ действительно пришёл. В конторе назвали адрес клуба и велели отнести пакет через служебный вход. У металлической двери без вывески курил охранник.

— Куда?

— Для Леры.

Охранник протянул руку к пакету, но дверь открылась.

— Он со мной, — сказала Лера.

Охранник отступил.

— Тогда проходи.

Эти два слова Ваня услышал особенно отчётливо. Весь день перед ним закрывались двери; здесь одна открылась лишь потому, что кто-то сказал: «Он со мной». Велосипед он оставил у стены. Лера повела его по узкому коридору, где пахло табаком и сладким алкоголем. Музыка становилась громче.

— Я только заказ отдам.

— Отдашь.

— Мне назад надо.

— Пять минут проживут без тебя.

Они вышли в зал сбоку, возле сцены. Ваня прежде видел клуб только с площади. Изнутри он оказался теснее, чем представлялось, и гораздо недоступнее. В дымном полумраке люди смеялись, передавали официантам деньги, не проверяя сдачу, и разговаривали так, будто всё вокруг принадлежало им по праву. Лера шла впереди, не оглядываясь. И Ваня последовал. У дальнего стола её окликнули. Там сидели несколько парней и девушек. Один из парней, светловолосый, с расстёгнутым воротом рубашки, поднял руку.

— Руднева, ты где пропала?

— Работала.

Все засмеялись. Она указала на Ваню.

— Это Ваня.

— Курьер? — спросил светловолосый.

— Человек.

Парень пожал плечами. Это был Кирилл Веденин, сын городского прокурора. Ваня видел его раньше возле клуба и машин, но никогда так близко. Лера подвинула стул.

— Садись.

— Я на минуту.

— Тогда минуту и посиди.

Он сел. На столе стояли бутылки, стаканы и пепельницы. Ваня не притронулся ни к чему. Ему чудилось, что любое движение выдаст его: как он держит руки, куда смотрит, насколько знаком со здешними правилами. Никто, однако, не обращал на него особого внимания. Это оказалось приятно. Через несколько минут к столу подошёл худой подросток в большой джинсовой куртке. Кирилл кивнул приятелю. Тот достал маленький свёрток, прикрыл ладонью и передал подростку под столом. В ответ получил сложенные деньги.

Ваня сперва решил, что ошибся. Потом подошли двое других. На этот раз Кирилл сам положил что-то одному в ладонь. Второй нервно оглянулся, но Кирилл засмеялся и подтолкнул его в плечо. Всё происходило слишком буднично. Никто не понижал голоса. Официант прошёл мимо и не посмотрел на стол. Ваня почувствовал взгляд Леры.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Я видел.

— Что видел?

Она улыбалась, но теперь улыбка требовала ответа. Ваня посмотрел на Кирилла.

— Ты знаешь.

— Знаю.

— И?

— А что «и»?

— Это дети.

— Ты тоже не пенсионер.

— Я не про это.

Лера наклонилась ближе.

— Здесь никто никого не заставляет.

— Мне всё равно.

— Тогда почему лицо такое? У тебя сейчас лицо Данила.

Ваня резко посмотрел на неё.

— Причём тут Данил?

— Ты всё время как будто спрашиваешь себя, что бы он сказал.

— Ничего я не спрашиваю.

— Тогда не спрашивай.

Она положила ладонь ему на рукав.

— Хочешь быть взрослым — иногда надо уметь видеть и молчать. Это называется надёжность.

— А если я не хочу быть надёжным для них?

— Будь надёжным для меня.

Ваня не ответил. Кирилл снова передал кому-то маленький пакет. Ваня видел деньги, движение пальцев и быстрый жест, которым покупатель спрятал полученное. Лера не убирала ладони.

— Ты же не побежишь рассказывать?

Формально от него не требовали ничего. Не надо было красть, драться или лгать. Требовалось лишь не сделать одного поступка. Он покачал головой.

— Не побегу.

— Вот и хорошо.

Лера откинулась на спинку стула. Никто его не поздравил. Кирилл даже не посмотрел в его сторону. И всё же Ваня ощутил перемену: минуту назад он был курьером, случайно оказавшимся внутри; теперь он знал то, что знали они, и согласился хранить это вместе с ними.

— За знакомство, — сказала Лера, подвигая к нему стакан.

— Я не пью.

— Тогда не пей. Просто посиди.

И он остался.

* * *

Когда Ваня вышел, было уже поздно. Его велосипед стоял у стены среди тёмных автомобилей и казался здесь особенно старым. Лера проводила его до двери.

— Завтра работаешь?

— Да.

— Закажу ещё что-нибудь.

— Ты так всю мою зарплату на доставку потратишь.

— Не твою.

Она достала из сумочки маленький листок, написала номер и протянула ему.

— Держи.

Ваня взял бумажку.

— И что говорить, если позвоню?

— Правду.

— Какую?

Лера посмотрела на него.

— Скажи, чего ты сам хочешь. Ты ведь не похож на своих дворовых приятелей.

— А на кого похож?

— На человека, которому нужно перестать бегать за Данилом и однажды подумать о себе.

Слова были сказаны почти лениво и потому задели сильнее прямой насмешки. Ваня усмехнулся и спрятал листок. За стеной клуба глухо била музыка. Ваня сел на велосипед и только тогда понял, как легко оказалось оставить увиденное внутри себя. Ещё недавно граница между честным и нечестным представлялась ему ясной. Теперь выяснилось: иногда достаточно просто промолчать.

* * *

У Данила его уже ждали. Артём сидел перед листом с четырьмя столбцами. Сергей задремал на стуле, положив голову на руки, но при звуке двери сразу поднялся. Данил стоял у окна.

— Ты где? — спросил он.

Ваня снял мокрую куртку.

— Заказ.

— Два часа?

Вопрос был задан без подозрения, и поэтому ответ дался легко.

— На другом конце города. Клиента не было. Ждал.

Данил кивнул.

— Деньги получил?

— Да.

Ваня достал заработанное и положил в коробку. Всё до последней купюры. Сергей стал пересчитывать деньги вместе с Артёмом. Артём провёл новую черту на листе. Данил спросил, сможет ли Ваня завтра взять больше заказов.

— Смогу.

— Тогда хорошо.

Никто больше ничего не спросил. Ваня сел на подоконник — на то место, где прежде пил чай матери Данила. В сушилке стояла её кружка с отколотым краем. В комнате пахло дешёвым чаем, мокрой одеждой и больничными лекарствами. Ещё вчера всё это было своим. Теперь он впервые увидел квартиру словно чужими глазами: выцветшие обои, старый стол, жестяную коробку из-под печенья, четыре столбца цифр, в которых каждый рубль приходилось доказывать усталостью.

Артём спорил с Данилом о завтрашней работе. Сергей предлагал снова пойти на стройку. Никто не заметил, что Ваня почти не говорит. В кармане шуршала бумажка с номером Леры. Он вспомнил служебную дверь и охранника, который отступил после слов «он со мной». Там ему не пришлось доказывать, что он свой. Достаточно было промолчать один раз. Здесь от него требовали лишь верности. И впервые это оказалось тяжелее всего прочего.