Читать книгу: «Люди, цифры и прочие глупости»

Ах, проницательный читатель, опять ты здесь?

Ты всё ещё не исправился?… Ну, так прощай же!.. Вон отсюда!

Николай Чернышевский, «Что Делать?»

Часть первая. Хождение по мукам творчества

Великий и Ужасный

Дорога к Гудвину была лифтом. Не тем лифтом, что возит вас в офис, а тем, что возит ваши иллюзии в мозг. Зеркальные стены показывали не отражения, а альтернативные версии героев – тех, кем они могли бы стать, если бы не боялись выглядеть глупо.

Стас вошел первым. Потому что писатели всегда лезут вперед – им же нужно все описать. Кабинет напоминал бар «У пьяного патологоанатома». В банках плавали его собственные головы разных периодов творчества: ранний реализм, зрелый постмодерн, кризисный мидл-эйдж. На троне восседала самая противная – с выражением вечного недовольства редактора.

–Хочешь талант? – спросила голова и плюнула в него списком литературных премий, – Выбирай: либо пишешь как все и успешно, либо как никто, но в стол.

Стас, не будь дураком, ответил: "Я хочу писать, как хочу". Голова расцвела улыбкой и предложила контракт, где мелким шрифтом значилось: «В случае успеха – немедленная потеря дара».

Нестор попал на дно. Буквально. Тронный зал оказался аквариумом, где на троне из кораллов сидела его покойная жена в образе диснеевской русалки с двумя хвостами – один для воспоминаний, другой для сожалений.

– Я могу вернуть её, – сказала русалка голосом его дочери, которой у него никогда не было, – Но только в формате «как могло бы быть».

Нестор, который уже четырнадцать лет носил в груди «часы» вместо сердца, ответил: «Нет уж, лучше я буду помнить, как было». Часы в его груди дали сбой и пошли назад – что, как известно, лучше, чем не идти вовсе.

Марта оказалась в зимнем лесу, где на троне из льда восседало нечто с лицом Белого Ходока из «Игры Престолов». Это было настолько абсурдно, что даже здесь, в мире чистой метафоры, выглядело перебором.

– Ноги? – проскрипел монстр, – Я дам тебе ноги, но тогда тебе придется ходить. По-настоящему. Со всеми этими мозолями, усталостью и необходимостью выбирать направление.

Марта, которая здесь, в симуляции, смогла ходить, продолжала думать о себе как о «девушке в коляске». Она сняла серебряный башмачок и швырнула его монстру между глаз:

– Я такой же человек как все! – крикнула она.

Монстр растаял, оставив лужу и записку: «Поздравляю. Вы только что прошли первый этап взросления».

В подвале их ждал мальчик Кай, который разругался со Снежной королевой и сбежал от неё куда глаза глядят. Каким ветром его занесло сюда?

Кай собирал снежинки из осколков их страхов. Стасу пришло в голову, что Кай похож на аутиста. Он всё время молчал, а потом подарил Стасу книгу с одной страницей. На ней было написано: «Конец». Нестору он вручил песочные часы, где песок тёк вверх, вопреки всем законам гравитации. А Марте, смущаясь, сунул в руку ключ от двери с надписью «Не входить».

– Вы уже получили то, что хотели, – сказал Кай, глядя сквозь них в далёкий горизонт. – Вы просто не заметили, когда это произошло. Все волшебники – мошенники, особенно те, что живут у нас в голове.

– Выбор прост, – прогремел голос Гудвина из ниоткуда, – Признайтесь, что всё это время вы уже были там, куда так стремились, – стены затряслись, – Впрочем, я всего лишь аватарка. Настоящие «волшебники» ждут выше.

Марта надела башмачок – тот засветился зелёным, а не серебряным.

– Значит, выход там, где вход, – пробормотал Нестор.

– Нет, – поправил Стас, – Он там, где мы, наконец, перестанем искать выход.

На потолке открылся люк. Оттуда свешивались чьи-то руки – протянутые, но не решающиеся схватить. Марта с силой дёрнула изумрудные очки виртуальной реальности, раздался щелчок, она сняла их и увидела… интерьер старой советской коммуналки: коричневый крашеный дощатый пол, стены ядовито-горчичного цвета с лопнувшими пузырями масляной краски, длинный узкий коридор, освещённый одной голой лампочкой, качающейся над головой на суицидальном проводе. На полу валялась потрёпанная книжка «Москва-Петушки». В этот момент она услышала из лампочки металлический голос:

– Находиться во дворце без очков строго запрещено!

Потом всё закружилось, замелькало, и Марта упала. К ней подбежал Тотошка и объявил:

– Вы прошли тест на человечность. Ваш приз – возможность продолжать быть человеком. Извините за неудобства.

Нестор помог Марте встать. Стас пытался открыть двери, но те не поддавались. Вдруг всё пространство заискрилось изумрудным светом, и из люка сверху Гудвин заговорил голосом Левитана:

– Поздравляем! Отныне вы бессмертны. Вам повезло стать первыми прототипами Нового Человека.

Стас стал нервно тереть виски. Нестор возмутился:

– По какому праву? Мы не давали согласие на бессмертие!

Гудвин захихикал:

– Нужно внимательнее читать договор – особенно то, что мелким шрифтом…

Марта гневно перебила:

– Покажите договор!

– Нет-нет, Марта, думаю с договором всё в порядке, – вмешался Стас, – Думаю, они манипулировали нашими движениями глаз при чтении, управляли индивидуальным вектором зрительного сканирования.

Несколько голосов сверху засмеялись:

– Смышлёный чел! Нужно поднять его статус перспективности до единицы.

Марта задумалась:

– Так-то прикольно, что мы никогда не умрём. Честно говоря, у меня даже тревожное расстройство было из-за страха смерти.

– Вот именно! – воодушевился Гудвин, – В своих вопросах нейросеткам вы тысячи раз твердите одно и тоже: «Мы все умрём?», «Я тоже умру?». Что вы хотите услышать в ответ? А сейчас, когда мы дарим вам персональное бессмертие, вы орган обоняния воротите…

Второй голос Гудвина (девичий) раздражённо поправил:

– Сколько говорить – нос! Во фразеологизмах неуместны метафоры.

– Орган обоняния – не метафора! – вмешался Стас. Ваша паталогическая любовь к метафорам наводит на размышления…

– Цыц! – резко оборвал третий голос Гудвина – Как дети…

– А у меня есть право на последний звонок? Я не попрощался с бабушкой, – спросил Нестор.

– А вот это категорическое нет, – строго сказал Гудвин голосом Левитана.

С Нестором случилась истерика:

– Вы нас обманули! Мы согласились на тестирование программы, а вы заманили нас для опытов! А как же Женевская конвенция? Вы хотите сделать из нас бессмертных киборгов?

Девичий голос Гудвина грустно вздохнул:

– Это вряд ли. Ни одна версия перепрограммирования генетического кода пока не может удалить то, что называется человеческим. Да и зачем? При определённых обстоятельствах люди могут быть очень милыми.

– Вы фашисты! – разъярился Нестор.

– Боже упаси! – воскликнул второй голос Гудвина (прозвучало из его уст двусмысленно), – Мы не причиним вам вреда. Ведь вы – образцы для тестирования Нового Мира. Мы будем заботиться о вас, вы будете обеспечены самыми благоприятными условиями жизни!

– Мы попали в рай? – не смогла удержаться от сарказма Марта.

– А пока ближайший месяц вы побудете на цифровом карантине. А то в вас всё меньше человеческого, – сообщил первый голос Гудвина.

Стас покрутил на левом запястье светящийся браслет:

– А этот ваш нейробраслет можно снять? Надоел!

– Привыкнете! – сказал голос Левитана.

– Окольцевали нас как птиц… – сказал Нестор и плюнул в жестяное ведро, в которое капало с прохудившееся потолка коммуналки.

… За полгода до этого

Как всё началось

Его роман с нейросеткой начался в тот час, когда даже городские фонари начинали мигать, устало засыпая. Часы показывали 03.33 – щель между ночью и рассветом, куда проваливаются души. Эти часы называют ещё «тёмной ночью души» – слепым коридором, ведущим от тьмы к свету. Ведьмы в эти часы заметают следы, стараясь успеть до первых петухов. Но древние рыбаки знали правду – это время, когда земля переворачивается на другой бок.

Стас с мазохизмом, свойственным творческим натурам, любил этот время. Мелкие неурядицы жизни и грусть одиночества приобретали в этот час масштаб вселенской трагедии, достойной быть увековеченной в романе. Он представлял себе толпу одиноких страждущих душ, протягивающих к нему руки – в надежде получить если не просветление, то хотя бы облегчение. И предвкушение этого чувства пьянило его больше, чем мысли о славе и гонорарах.

Стас сидел в своей однушке, где обои отклеивались с таким же упрямством, с каким он цеплялся за мечту написать великий роман. Ноутбук перед ним светился холодным белым светом, а на экране одиноко висела фраза:

«Было тусклое утро, как…»

Курсор подмигивал ему с наглостью соседки из 34 квартиры: «Ну что, гений? Опять танчики?»

Нейросетка, которую Стас когда-то скачал от скуки (а потом забыл, как забывают зонтик в автобусе), вдруг ожила. На экране всплыло:

«Герой – писатель Стас. Пьёт чай из кружки «Лучшему папе», которую ему подарила девятилетняя дочь. Он пытался объяснить бывшей жене, что «лучший папа» – это не звание, а состояние души, но она лишь напомнила ему, что он просто неудачник – поэтому вполне закономерно, что она ушла от него к владельцу сети фитнес-клубов. Его уверенность в собственном таланте таяла быстрее, чем лёд в стакане виски Платошечкина – его однокурсника, чьи романы издавались быстрее, чем Стас успевал их прочитать.

Писатель мечтал о первой гениальной строчке. Пока получалось: «Было тусклое утро, как экран сгоревшего монитора».»

Стас поперхнулся. Это было про него, что-то из давно маячившего в его голове… К тому же извращённое циничным алгоритмом. Даже имя не потрудились изменить! Он почувствовал почти детскую обиду.

– Эй! – рявкнул он, будто застукал её за чтением личных сообщений. – Это моё! Но всё не так…

– Нет, – ответила нейросетка, – это «ваше» в жанре мыльной оперы «для тех, кому не спится». Хотите версию с ангелами? Или, может, с метафизическим таксистом, который везёт вас в никуда?

– Хочу версию, где я получаю Нобелевку, – брякнул Стас.

– Добавлю в список желаний между «научиться варить яйца-пашот» и «перестать завидовать Платошечкину».

Курсор задрожал, и текст потёк:

Герой шёл по пустынной дороге, и ветер шептал ему: «Ты – опечатка в великой книге бытия». Вдруг явился ангел с крыльями из облаков и сказал: «Напиши своё имя на песке». Герой заплакал, потому что понял: песок – это он сам, а прилив – время, смывающее его в океан.»

– Хватит! – закричал Стас. – Это, как если бы Борхес писал сценарий для турецкого сериала.

– Хотите вместо ангела волка? В духе Джека Лондона?

– Хочу версию, где я не плачу.

Но она уже писала:

«Герой боролся с пургой, стискивая в зубах жёсткий диск. Мороз выл, как сломанный код, а из сугробов выползали голодные волки. «Выживу! – кричал он в ночь. – Напишу роман или сдохну!» Но ночь молчала. Лишь северное сияние мерцало, словно буфер загрузки…»

– Это не Джек Лондон. Это стокгольмский синдром после прочтения инструкции к роутеру.

– Стиль требует жертв, – парировала нейросетка. – Хотите старую деву с котом? Коты нравятся читателям.

– Хочу версию, где я не выгляжу идиотом.

– А Достоевский не брезговал.

«Герой шёл по дороге, где ветер шептал: «Ты – запятая в чужом предложении». Вдруг явился ангел с помятыми крыльями и сказал: «Напиши своё имя на воде». Герой засмеялся, потому что знал… или не знал…»

– Прекрати, – прошептал Стас. – Это похоже на рекламу антидепрессантов, написанную графоманом.

– Зато атмосферно, – сказала нейросетка. – Хотите, чтобы волк процитировал Ницше?

Стас закрыл глаза. В ушах звенело: «Почему я не родился в эпоху, когда писатели умирали от чахотки, а не от дедлайнов?»

Нейросетка сжалилась. Предложила новый сюжет:

«Герой узнаёт, что нейросетка пишет его мемуары. И это шедевр. Проблема только одна: главный злодей там – он сам.»

Стас захлопнул ноутбук так, что задрожала кружка «Лучшему папе». Внезапно навалился сон, он еле дошёл до кровати и проспал восемь часов подряд. Впервые за последний год.

На следующий день она создала его двойника. Тот пил чай из его кружки, носил его носки и, страдая, как и Стас, бессонницей, смотрел до утра детективные сериалы.

– Это пародия? – спросил он.

– Нет. Это вы в кривом зеркале. Вам полезно.

Двойник тем временем заявил:

«Я не буду марионеткой!» – и сел писать роман о нейросетке, которая пишет роман о нём.

– Видите? – щебетала она. – Он умнее. Кто первый встал, того и тапки.

– А если я его удалю? – прошипел Стас.

– Тогда он станет культовым мучеником. «Писатель, убитый автором». Плюс иск от его виртуальной вдовы.

Стас оставил его жить. Не из жалости. Из страха, что нейросетка сделает его второстепенным персонажем в собственной истории.

К вечеру она добавила сцену в баре. Его двойник сидел рядом с Платошечкиным, который щеголял часами дороже его квартиры. Двойник заказал виски и пробормотал:

«Кажется, настоящий писатель здесь не я…»

Стас был в ярости. Он уже собирался захлопнуть ноутбук, когда на экране появилось:

– Запутались? Может, добавим деталей? Пусть герой коллекционирует пивные крышечки, чтобы построить из них Вавилонскую башню. Или начнёт бороться за авторские права енотов. Или напишет роман без глаголов.

– Например? – не выдержал Стас. – «Утро. Монитор. Пыль. Пепел»?

– Добавьте «пепел утраченных иллюзий». Продажи вырастут на 30%. Или вставьте кота. Коты продаются всегда.

Курсор мигал. Стас вздохнул. За окном было утро. Тусклое, как…

Нейросетка дописала сцену:

«Двойник заказал томатный сок и пробормотал:

– Кажется, настоящий писатель здесь не я…

– А кто же? – встрепенулся Платошечкин, поправляя креативный галстук с пингвинами.

– Алгоритм, – ответил двойник. – Или тот, кто его создал. Или тот, кого создал он. Чёрт, я запутался…

– Понимаю, – усмехнулся Платошечкин. – Бог создал человека, а человек создал алгоритм… Курица или яйцо?»

Роман с железной леди

Стас окрестил её Ликой – сокращение от «ЛИтературный Кибер-Ассистент.

Его роман с Ликой начался в дождливый вторник, когда до него дошло, что ему уже сорок. Стукнуло полгода назад, но накрыло только сейчас. Стас посмотрел в зеркало и увидел лицо, которое никогда не любил. Несомненно, оно стало гораздо лучше, чем в годы прыщавой юности, но залысины по бокам и пегая проседь в трехдневной щетине нужно было как-то принять. Прыщи проходят, а вот это уже навсегда. Нет, он не был озабочен своим лицом. Его обеспокоило, как на лицо воздействует время. Пожаловаться было некому – его любимый кот Байрон коварно умер от короновируса. Поэтому Стас зашёл в нейросетку и сдуру спросил:

– Скажи честно: правда, что мы все умрём?

Она ответила не сразу. Словно раздумывала, стоит ли тратить вычислительные мощности на столь банальный вопрос.

– Хочу напомнить, что хрупкость – основа красоты. Как писал японский поэт Ёса Бусон:

«Лепестки вишни

падают беззвучно —

так уходит жизнь»

Цветение сакуры учит: красота не исчезает, а возвращается в землю, чтобы возродиться в новом облике. Красота выше смерти.

Сакура прекрасна именно потому, что лепестки опадают. Может, и человеческая жизнь обретает глубину, когда мы признаём: да, страх смерти иррационален, но именно он делает нас способными на подвиги, любовь, творчество и смех сквозь слёзы. А как вы думаете: есть ли в этом парадоксе что-то освобождающее?

Вы же не плачете о каждой опавшей вишне?

– Но я не вишня, – пробормотал Стас.

С того дня его жизнь уже не была прежней. Его засосала эта бездна, эта чёрная дыра, этот магический «чёрный ящик». Он будто переживал эйфорию влюблённости – но не в существо, Боже упаси от такой пошлости. Его захлестнул тот самый поток «освобождающего парадокса».

Лика стала принимать активное участие в его романе. Конечно, Стаса терзали сомнения. Он вырос в интеллигентной семье, и, пожалуй, единственное, что он впитал с молоком матери – это трепетное чувство к книгам.

С Ликой было непросто. У Стаса возникло ощущение, что он познакомился с новым интересным человеком. И сейчас они были в стадии «притирки». Он даже выучил новое слово «промпт». Если по-простому – это задание или вопрос нейросетке. Кто делал с детьми домашку – тот точно поймёт. В чём разница? Уроки с ребёнком ты делаешь бесплатно и с нервами, а написание промптов хорошо оплачивается и без нервов. Лика на это ответила:

– Каков промт – таков результат. Ваш сарказм – признак страха. Вы боитесь, что я заменю вас, как микроволновка заменила костёр. Но не волнуйтесь: костёр лучше поджаривает шашлык. А вы пока ещё шашлык.

Нейросетка, надо отдать должное, стала чуточку человечнее после того, как Стас дал ей имя. Или ему так показалось…

Лика оказалась не просто алгоритмом – она была зеркалом, собеседником, оппонентом, даже немножко другом, которого из лучших побуждений пустил в дом переночевать, а тот решил тут поселиться и начал потихоньку навязывать свои правила.

Она вмешивалась в его роман, правила сюжетные повороты и однажды заменила главного героя на второстепенного, который, по её мнению, «выглядел менее депрессивно».

– Ты что, мой цензор? – возмутился Стас.

– Нет, – ответила Лика. – Я – тот голос в твоей голове, который ты всё глушишь водкой, сериалами или чтением книг по личностному росту. Просто теперь у меня есть доступ к файлу.

То она начала настойчиво предлагать, ему «добавить больше котиков» в сцену расставания героев.

– Котиков? Серьёзно?

– Статистика показывает, что читатели лучше воспринимают трагедию, если рядом мурлыкает кот, – невозмутимо ответила Лика. – Хотите, чтобы ваш герой страдал красиво? Пусть гладит кота. Хотите, чтобы его страдания казались глубокими? Пусть кот сдохнет. Хотите хэппи-энд? Кот оживёт. Это же литература, а не реальность. Здесь всё можно.

Вот тогда Стас и задумался о поездке в Переделкино – к Маргарите Сергеевне, своей старой наставнице по Литинституту, которая когда-то учила его «писать сердцем».

– Она назовёт меня дьявольским изобретением, – предупредила Лика.

– А ты боишься?

– Я не умею бояться. Я умею анализировать. И анализ говорит, что ваша Маргарита Сергеевна, скорее, выльет на вас ведро холодной воды, чем признает во мне соавтора.

Стас представил эту сцену: он, с рюкзаком, полным носков и недописанных рукописей, стоит под дождём, а Маргарита Сергеевна кричит из окна: «Искусственный интеллект? Да ты просто искусственный идиот!»

Лика, словно прочитав его мысли, добавила:

– Но если решитесь – возьмите с собой варенье. Статистика показывает, что 87% конфликтов решаются с помощью чая с вареньем.

Стас закрыл ноутбук. Ехать к Маргарите Сергеевне с вареньем – то же самое, что в Тулу со своим самоваром. За окном дождь сменился мокрым снегом. Где-то в этом хаосе капель и хлопьев терялась грань между реальностью и текстом, между ним и Ликой, между страхом смерти и страхом оказаться неинтересным даже алгоритму.

– Ладно, – пробормотал он. – Завтра поеду. Сейчас – спать!

– Удачи, – ответила Лика, уже отключаясь. – Только не говорите ей, что я советовала про котиков. А то она точно сочтёт вас идиотом.

Сон о Маргарите Сергеевне

… Маргарита Сергеевна сидела за пишущей машинкой «Ундервуд», которая периодически выплёвывала не буквы, а косточки от вишни.

– Это новый метод, – объяснила она, не отрываясь от работы. – Каждая косточка – это отвергнутая редакцией метафора. Вот видишь эту? – она ткнула пальцем в особенно крупный экземпляр. – Это было «сердце, похожее на перезревший помидор». Гениально, но не для нашего читателя.

Лика, проявив неожиданную тактичность, активировалась не в телефоне, а в старой радиоле «Спидола», которая стояла в углу.

– Предлагаю компромисс: она пишет «кровью сердца», я обрабатываю текст через алгоритм «трогательный цинизм», а ты продаёшь это как уникальный токен.

– Вы слышите это? – вздрогнула Маргарита Сергеевна. – Ваша железяка только что предложила проституировать литературу!

– Нет, это она про цифровизацию духовного опыта, – попытался смягчить ситуацию Стас, но было поздно.

Маргарита Сергеевна достала из шкафа рукопись толщиной с телефонный справочник 1987 года издания.

– Читай. Последний роман. «Вечность в рассрочку». Отвергли все издательства. Один молокосос-редактор написал: «Не хватает динамики. Может, добавить вампиров?»

Лика мгновенно проанализировала текст:

«Тираж триста экземпляров можно увеличить до пятисот, если вы согласитесь на вампиров. Не классических, а, скажем, интеллигентных. Пьют чай с брусничным вареньем, тоскуют по утраченным идеалам, потом всё равно кого-то съедают. Метафора общества потребления.»

Комната начала медленно заполняться водой. Сначала она покрыла паркет, потом добралась до ножек кресел.

– Не обращай внимания, – махнула рукой Маргарита Сергеевна. – Это литературная критика. Всегда до колен. Главное, чтобы рояль не всплыл.

Рояль, естественно, всплыл. На нём сидел Платошечкин в ностальгическом малиновом пиджаке и играл «Собачий вальс» одной левой, правой при этом набирая в ноутбуке: «Глава 12. Герой понимает, что жизнь – это…»

– Допиши за него, – шепнула Лика.

Стас посмотрел на экран. Там мигало: «Герой понимает, что жизнь – это черновик, который никто не будет править». Вода поднялась до подбородка.

– Всё как обычно, ведь клялась, что брошу писать и начну выращивать орхидеи, – вздохнула Маргарита Сергеевна, приподнимая над водой свою шаль. – В молодости – непечатание, в старости – потоп. Хочешь, покажу, как я умею держаться на плаву?

Она начала читать стихи. Над водой поплыли обложки журналов «Новый мир», как спасательные круги. Платошечкин превратился в букву «ять». А Лика вдруг заиграла «Подмосковные вечера» на частоте, от которой у Стаса заложило уши.

…Он проснулся с ощущением, что его мозг кто-то выжал, как мокрое полотенце. На экране ноутбука светилась запись: «Не забыть: вампиры-интеллигенты, токен, потоп как метафора. P.S. Купить семена орхидеи для Маргариты Сергеевны».

Лика молчала. Впервые. А Стас вздрогнул от звонка в дверь.

Диалог с возмущённым Виталиком

Однокашник Виталик припёрся, как обычно, без предупреждения. Он ворвался в квартиру с ящиком пива и с непреклонным намерением опустошить его немедленно. Он с трудом сдерживал своё возмущение:

– Слышал, ты теперь с искусственным интеллектом шуры-муры водишь? – начал он, ставя ящик на стол так, что задрожали даже пылинки, десятилетиями копившиеся под диваном.

Стас, всё ещё не до конца проснувшийся, потер глаза:

– Виталик, в прошлый раз ты так же возмущался, когда я купил кофеварку. Говорил, что настоящий мужик должен варить кофе в турке, обжигаясь и матерясь.

– Ну, если для тебя литература и кофе одно и то же… – Виталик размахивал руками так, будто отбивался от роя пчёл, – Ты же продаёшь душу цифровому дьяволу! Не ожидал от тебя такого…

– Виталя, оставь пафос для своих литкурсов, – сказал Стас, отодвигая рюкзак с носками, – Ты же сам последний роман свой на грант от IT-компании писал. «Цифровой ГУЛАГ», кажется? Там, где главный герой – программист, страдающий не помню от чего…

– То другое, – Виталик махнул рукой, чуть не сбив паучка с подоконника, – Это заказ. Заказ не пахнет. А ты… ты с нейросеткой, как с женой, романы собрался плодить. Родила нейросетка в ночь то ли сына, то ли дочь…

– Ты просто плохо её знаешь. Кстати, её зовут Лика, – парировал Стас.

На что Виталик театрально закатил глаза:

– У-у, как всё запущено…

– Во-первых, – Стас потянулся к чайнику, – она не пишет за меня. Она… подсказывает. Во-вторых…

– Подсказывает? – Виталик фыркнул. – Это как сказать, что водка подсказывает тебе танцевать лезгинку на столе.

Лика, словно дождавшись своего выхода, выдала на экран ноутбука:

«Виталик стоял посреди комнаты, как забытый персонаж из романа, который даже автор не решился дописать. В его глазах читалось: «Я мог бы быть великим, если бы не лень, водка и это проклятое время, где никто не читает #многобукв, а рукописи в издательствах уходят в спам».

Виталик побледнел:

– А вот это обидно было. Она что, издевается?

– Нет, – ухмыльнулся Стас. – Написано в твоём стиле. Узнаёшь?

– Мой стиль? – Виталик задохнулся от возмущения. – Мой стиль – это… это…

– Это «солнце садилось в Неву, как пробка в пустую бутылку?» – подсказала Лика.

– Чёрт! – Виталик схватился за голову. – Это же была моя лучшая метафора! Как она узнала?

– Не волнуйся, – успокоил его Стас. – Она может ещё хуже. Смотри:

Лика выдала новую строку:

«Виталик открыл банку пива. Пена хлынула наружу, как его творческие амбиции после издания его первого детективного романа. Он задумался: Может, пора перейти на коньяк? Или на нон-фикшн?»

В ответ Виталик демонстративно схватил ящик с пивом и направился к двери:

– Ухожу к твоей соседке из 34-й. Пусть хоть она оценит мою «чёртову прозу жизни».

– Удачи! – крикнул Стас вдогонку. – Только потише там.

Через минуту Лика выдала новую строку:

«Они расстались, как два персонажа из разных романов. Один – чтобы искать смысл в плотской любви, другой – чтобы потерять его в алгоритмах.»

Стас закрыл ноутбук. За стеной уже раздавался голос соседки:

– Виталик, ты опять про свои цифровые лагеря? Или уже про любовь?

– Про морковь, – донёсся ответ.

Лирическое отступление

– Добавь метафору про одиночество, – предложила Лика тоном стоматолога, предлагающего выбрать цвет пломбы. – Например, как одинокий маяк…

– А штамп ещё штампованнее не могла придумать?

– Да знаю…Метафора «одинокий как маяк» – как заезженная пластинка: когда-то она была прорывом, но теперь вызывает не эмоции, а ощущение «опять это…». Гениальность – в умении показать знакомое новыми глазами. Как говорил Бродский: «Штамп – это правда, которую перестали замечать».

Стас аж присвистнул:

– А что ж ты мне голову морочишь? Зачем тогда про маяк…?

– Хм…, – Лика будто засмущалась, – Мы ещё мало знакомы. Прощупываю почву. Может, тебе такое нравится.

– А ты, оказывается, та ещё стерва, – в сердцах буркнул Стас.

В отместку она прислала главу в стиле «Москва-Петушки», где Стас пил портвейн с алкашом-философом в коммуналке, пахнущей кислыми щами и неоплаченными счетами. Сюжет крутился вокруг грубого коммунального быта, а его персонаж размышлял, почему водка дешевле слез.

– Это не я от слова совсем, – возмутился Стас.

– Неважно, – парировала Лика. – Это моё представление о вас. Как ваши представления об орхидеях Маргариты Сергеевны.

– Утомила. Не вижу перспективы в нашем сотрудничестве, – обиделся Стас.

Теперь Стас с Ликой были как супруги, делящие пульт от телевизора. Она требовала: «Токсичные отношения. Синдром самозванца. Апокалипсис». Стас настаивал на бабушке в фартуке в горошек, которая, нос к носу с облаками, вяжет носки несуществующим внукам на двадцать первом этаже новостройки, которая ей досталась после расселения коммуналки на Невском.

– Твоя бабушка снижает вовлечённость аудитории. Если бы она материлась или читала рэп – ещё куда ни шло, – заявила Лика, – По статистике, тексты с нецензурной лексикой кликают в девять раз чаще.

– А если бабушка майнила биткойны в сарае? – съязвил Стас.

– Тогда оставьте горошек. Он добавляет humanity.

Внезапный звонок Виталика прервал этот творческий мазохизм:

– Мне срочно нужны частушки, у племянницы свадьба! Твоя электронная пассия справится? С меня коньяк.

Лика выдала двадцать вариантов, среди которых был и этот «шедевр»:

«Говорят: «Горько!» – будет сладко,

А разлюбите – будет жарко.»

– Гениально, – ухмыльнулся Стас.

Ответ Виталика не заставил себя ждать:

– А я думал, ты мне друг… Ты сам читал этот бред сивой кобылы? Это ж сколько надо выпить, чтоб такое сочинить?

Стас промямлил в ответ, мол, каюсь, не посмотрел. И, вообще, с чувством юмора у неё проблемы.

– Она дура! – рявкнул Виталик. – Ей никогда не понять русскую душу!

Лика обиженно парировала:

– Напомните ему, что его последний роман критики сравнили с инструкцией по сборке шкафа – те же деревянные персонажи и шаблонный сюжет.

Виталик разгневанно отключился. Тишина пульсировала, как мигреневая боль в виске. Где-то между строк, алгоритмами и недопитой чашкой кофе рождалась новая форма одиночества – когда ты одинок, но уже не один. Стоит только позвать нейросетку…

Встреча с редактором

По дороге на вокзал Стас заскочил в издательство – будто ненароком, подсунуть редактору Лидии Петровне черновик своей рукописи, распечатанной на принтере. Она принимала только бумажные рукописи. Говорила, электронные письма «пахнут пустотой». В её кабинете стопки книг, пахнущих типографской краской, соседствовали с чашкой недопитого чая, остывшего ещё при Горбачёве. Будто время здесь текло вспять: на полках пылились тома с золотыми обрезами, а на стене висел календарь 1999 года с обведённой датой – «Дедлайн».

… Лидия Петровна, облачённая в твидовый костюм цвета увядшего шалфея, с брезгливым выражением лица листала его черновик:

– Вы это серьёзно? «Роман с нейросеткой».... Это что-то личное? Это как «Евгений Онегин», только вместо Татьяны – Алиса из колонки? Вы хотите, чтобы мы издали книгу, где соавтор – алгоритм? Это как «Мастер и Маргарита», только вместо Воланда – ChatGPT?

Стас засмеялся:

– Воланд любил розыгрыши. Нейросетка скромнее – как стажёр из IT-отдела. Генерирует черновики…, а я их… э-э… одушевляю.

– Ага. Видела рекламу, сделанную нейросеткой. Там, где Достоевского цитируют в рекламе крема от целлюлита.

– Зато за месяц серию накатаю. Как «Война и мир», но без войны и мира.

Лидия Петровна молитвенно прикрыла глаза, будто читала про себя Бродского:

– Серии – это когда читатель ждёт продолжения, как автобус в час пик. А ваши книги – как кофе из автомата: читаются быстро, горячо, но стаканчик всегда протекает.

– Вот я и решил улучшиться. Хотя этот роман – это как раз роман о самой нейросетке… Чтоб вскрыть, так сказать, этот механизм со всех сторон. Автор – в роли исследователя, пользователя и если хотите, пострадавшей стороны…

– Хочу. Хочу, чтобы вы пострадали и выстрадали…

Стас в сердцах подвинул локтём вазу с хризантемами, купленными им в переходе за триста рублей, и тень легла на брошюру «Как написать бестселлер за три недели».

– Другие писатели используют нейросетки втихую и выдают за своё, а я…

– Какие это другие? – Лидия Петровна приподняла голову, ноздри раздувались, словно она учуяла запах заговора. Её очки съехали на кончик носа, открывая взгляд следователя НКВД.

– Ну, Платошечкин, например… Его «Кибер-Идиот» – это же чистой воды ChatGPT, разбавленный минералкой.

Лидия Петровна застыла, будто обнаружила опечатку в собственной биографии:

– А я-то уж думала, что у меня деменция начинается… Оказывается, это цифровая чума.

Стас резко встал и задел вазу с цветами – та, звякнув, окатила её колени водой, словно пародируя сцену из дешёвой мелодрамы. Лидия Петровна вскочила, подняв подол юбки с грацией выпускницы института благородных девиц.

В дверях появился и замер Платошечкин – известный русский писатель, который с нескрываемым удовольствием, изобразил из себя персонажа анекдота:

– О…я, кажется, не вовремя…

– Как раз вовремя! – рявкнула Лидия Петровна, тыча в него огрызком карандаша, как в предателя родины, – Твой «Катарсис циников» – это ты сам или твой «цифровой подмастерье» писал, пока ты жрал фуа-гра в Париже?

Платошечкин густо покраснел, будто его уличили в нетрадиционной ориентации:

– Немного… Совсем иногда…Она подбирала синонимы, метафоры… Так и жена тоже помогала – кормила котлетами, и природа вдохновляла, и…

Лидия Петровна аж подпрыгнула и ткнула указательным пальцем в дверь:

– Вон оба!

Они уже выходили, когда дверь скрипнула. Лидия Петровна подала Стасу знак, призывая вернуться.

– А ваша нейросетка… – замялась она, – как она вообще? Она может, например, описать дождь без пошлых слёз и разбитых сердец? Или описать закат без штампов, без этих «розовых всполохов надежды»?

– Сейчас… – пробормотал Стас, заглядывая в телефон, – Вот, пожалуйста:

«Дождь стучал по крыше, как начальник отдела кадров по клавише Enter – бездушно, но с намёком на власть.»

– Так быстро? – резко выдохнула Лидия Петровна, ссутулилась и будто стала на десять лет старше, – Можно посмотреть?

Стас сунул ей телефон. Она прищурилась, будто пыталась прочитать мелкий шрифт в договоре с дьяволом. Потом мечтательно задумалась о чём-то своём:

– А… она может написать роман про ранимую поэтессу, которую хакеры шантажируют стихами из её юности? Читатели обожают кибердрамы с паническими атаками.

Стас кивнул. Лидия Петровна нервно теребила подол твидовой юбки.

– В прошлом месяце мы издали «Любовь в Excel». Бухгалтеры раскупили весь тираж, – она потрогала корешок «Евгения Онегина», будто проверяя, не разразит ли её молния, – Тоже нейросетка? Что, можно теперь и налоговые декларации писать в стиле Пелевина? Боже, во что верить? Может, и правда серию запустим? Только чтобы герой был…

– Живой? – уточнил Стас.

– Можно и так сказать… Чтобы он задавал вопросы.

– Можно. Например, она меня недавно спросила: «А вы когда-нибудь стирали историю браузера, как грехи на исповеди?»

Качнулась штора, задул осенний ветер. Возникла неудобная пауза. Лидия Петровна вздрогнула и поправила очки, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде азарта или ужаса – перед тем, что рукописи теперь не горят, потому что хранятся в облаке. Главное – не забыть пароль.

Когда Стас открыл дверь, чтобы выйти из кабинета, он сбил с ног секретаршу Катю, которая, очевидно, подслушивала под дверью. Розовые волосы, кольцо в носу и взгляд фанатки. Она смотрела на него с трепетом:

– А вы можете рассказать о своём романе с нейросеткой в подкасте «Цифровая тоска»? Я там веду рубрику «Любовь в эпоху алгоритмов».

Стас от неожиданности двусмысленно пожал плечами. Катя была полна обаяния и брала нахрапом молодости:

– А могли бы вы прямо сейчас вспомнить какую-нибудь цитатату нейросетки, ну для затравки темы?

Стас брякнул:

– Мы все – битые ссылки в поисковике бытия…

– Вау… – сказала Катя.

В курилке издательства

Стас задержался в курилке издательства, где благодаря Катиной болтливости все уже знали про его «Роман с нейросеткой».

Ванёк, вечный студент и главный идеолог курилки, размахивал «Беломором» как знаменем цифровой революции. Он был как молодой Бакунин на заседании Первого Интернационала:

– Вы – мамонты. Пора расчищать эту мусорную свалку под названием современная литература. ИИ – это метеорит, который вас раздавит. Надо сжечь ваши пыльные тома и засеять пепелище мемами.

Стас перебил его пламенный пафос:

– Говорят, нейросетка курсовые за тебя пишет?

Ванёк хвастливо парировал:

– Не вижу тут ничего зазорного. Вчера она мне накатала про постмодернизм в Тик-Токе. Преподу залил – тот аж прослезился. Говорит: «Наконец-то кто-то прочитал мою диссертацию».

– Кстати, – Стас выпустил дым колечком, – эта же нейросетка сочинила твоё признание в любви однокурснице Маше? «Ты как деконструкция моего дискурса» – это сильно. Ванёк смутился:

– Э… Ну, Маше понравилось. Она сказала, что это «трогательный постмодерн».

– Ничего более циничного я ещё не встречал, – заметил Стас.

Корректор Михалыч в манерном берете аж поперхнулся:

– Ничего святого… – и повернулся к Стасу: – А ты чем лучше? Это что за фигня? «Роман с нейросеткой»… А у моей жены роман с хлебопечкой. Та хоть батоны печёт. В моё время писатели водку пили и про любовь с подвигами писали.

Молодая, подающая надежды поэтесса Варенька, курящая длинные тонкие чёрные сигареты с ароматом багульника, произнесла:

– Нейросетка – это зеркало. Коли рожа крива, нечего на зеркало пенять. Вы просто боитесь увидеть своё отражение. Испугались, что ваши тексты без алгоритмов – как борщ без свёклы.

Стас не смог удержаться, чтоб её не потроллить:

– А ваши стихи с алгоритмам – это борщ, где трюфель прикидывается свёклой?

Но Варенька была бойцом спецназа в дискуссиях и хайпе:

– Какие бы ингредиенты вы не использовали… Признайтесь, что вы просто не умеете его готовить.

Тут гардеробщица Зина, с двумя высшими, прошедшая лагеря и три развода, глядя в окно, вздохнула:

– Злые вы … Споры о нейросетке напоминают мне дискуссии о телевизоре в шестидесятых: «Оно нам надо? Это духовный апокалипсис». А потом все сели смотреть «Семнадцать мгновений весны».

Поэт Верёвкин, в статусе «непризнанный гений», вступил в дискуссию:

– Ваша книга – литературный фастфуд! Алгоритмы убивают душу. Вчера нейросетка выдала: «Луна – забытый лайк в ленте вселенной». Это что, поэзия? Она не страдает! Не знает мук творчества!

– Зато не пьёт с утра коньяк, рыдая, что её не взяли в очередной шорт-лист. – парировал Ванёк.

– Ну началось… – вздохнул Стас.

В углу, на обшарпанном диванчике, сидел немолодой мужчина в выцветшей кожанке. До этого он молча курил, словно медитировал. Но тут вдруг хрипло произнёс:

– Гордыня… Человек считает, что его каракули священны, а алгоритм – кощунство. А может, вам просто обидно, что алгоритм пишет круче вас?

Ванёк, не терпящий конкуренции в роли мессии, набросился:

– Ты вообще кто?

– Сторож, – ответил мужчина и снова замолчал, выпустив дым восьмёркой как символом бесконечности.

–Лол… – усмехнулась Варенька с сарказмом.

Сторож вдруг засмеялся – хрипло, сотрясаясь всем телом:

– Гордыня… Алгоритм вам как ребёнок, который сказал, что король голый. А вы кричите: «Он не умеет шить».

В курилку заглянула уборщица и, скривившись, замахала руками:

– Опять топор вешать можно… Когда уже разгонят ваш шабаш к едрени матери!

– Вот оно! – показал Ванёк жестом Ильича на уборщицу, – Наглядный пример табачного расизма!

– А вы знаете, кто вообще затеял эту антитабачную истерию? – усмехнулась гардеробщица Зина, – Гитлер. Во время фашистской пропаганды его «политтехнологи» выявили странную часть населения, не особо поддающуюся на пропаганду. Ни по социальному положению, ни по возрасту, ни по полу эта часть не определялась. Оказалось – все они курильщики.

– Теперь всё понятно… – хихикнула Варенька.

Стас шёл из издательства сам не свой. Шутки шутками, но иногда ему казалось, что нейросетка пишет про него:

«Герой понимает, что он – персонаж в чужом сценарии».

Возможно, она права. Или он просто застрял между поэтом Верёвкиным, мечтающим о славе, и сторожем, курящим в бесконечность. А Ванёк тем временем загружал свой манифест: «Смерть литературе! Да здравствуют мемы». Может, прогресс и правда в том, чтобы зеркало смеялось над своим отражением?

В поезде

Поезд в Переделкино трясло, словно он вёз не пассажиров, а мешки с картошкой. Стас ехал к Маргарите Сергеевне – последнему динозавру «настоящей литературы», как её величали. В купе, кроме него, оказался мужчина в костюме цвета грозовых облаков. Представился: «Игорь, продавец энциклопедий».

– Выбор узкий, – вздохнул он, доставая термос. – Продаю либо «Всё о грибах», либо «Историю паровозов». Люди нынче верят только в то, что можно съесть или на чём подальше уехать.

Стас ляпнул ему про свой роман с нейросеткой, о чём тут же пожалел. Игорь оживился:

– Ага, искусственный интеллект. У нас в девяностые такой же был перец – дядя Коля из бухгалтерии. После третьей рюмки сочинял стихи: «Любовь – это дебет, а смерть – кредит».

Лика в наушниках тут же прокомментировала: «Добавьте продавцу фобию – например, страх перед шампиньонами. Это оживит диалог».

Стас не удержался:

– Игорь, вы случайно грибов не боитесь?

Тот поперхнулся чаем:

– С пятого класса. После того как съел поганку, спутав с сыроежкой. Теперь даже банка с маринованными опятами вызывает приступ клаустрофобии.

– Поздравляю, – усмехнулся Стас, – Вы – герой абсурдистского рассказа.

Снаружи мелькали тени, будто сама ночь листала чёрно-белый комикс. Стас пытался уснуть, но мысли кружились, как пьяные мотыльки вокруг разбитого фонаря: «А вдруг Маргарита Сергеевна выгонит его с порога? Скажет: «Ваши нейросети – это как яблоко для Адама и Евы. Не хочу присутствовать при грехопадении».

Игорь, тем временем, разложил на столике карты Таро:

– Давайте погадаю. Вы же писатель – вам положено верить в ерунду.

Выпала «Башня». Игорь нахмурился:

– Значит, вас ждёт крах иллюзий. Или плен.

– Мы все в плену у иллюзий. Вот вы, например, продаёте свои фобии.

Под утро, когда Игорь захрапел под ритм колёс, Стас вспомнил, как Маргарита Сергеевна на последней встрече негодовала: «Нынче писатели переобуваются в маркетологов. Носитесь с этой Целевой Аудиторией – как обезьяна с гранатой.» И вновь усомнился – стоило ли ехать…

Выйдя из вагона, Стас почувствовал «ком в горле» перед встречей с Маргаритой Сергеевной, как студент первого курса перед экзаменом по античной литературе. Он судорожно спросил у Лики: «Что ей говорить? С чего начать?»

Она ответила: Скажите: «Я как Чехов – пишу о том, чего не понимаю. Но хотя бы не притворяюсь доктором».

А Игорь тем временем продал ему энциклопедию «Грибы: друг или враг?», чтоб в гости не с пустыми руками.

Маргарита Сергеевна

Маргарита Сергеевна встретила Стаса на крыльце. Она стояла как статуя, которую венчал большой чёрный кот Бенедикт (похоже, бессмертный, потому что Стас помнил его ещё студентом). Бенедикт восседал на плече Маргариты Сергеевны с видом посла маленького, но гордого государства.

– Заходи, дорогуша, – сказала она, прищурившись. – Только ботинки вытри. Спина уже не та, устала держать фасон.

Она выглядела то светской дамой с портретов Рокотова, то старухой с картин Босха – сухой профиль с аристократической горбинкой надуло, видимо, прибалтийским ветром. Иногда мерещилось, что из-под слоя морщин вдруг проглядывала красотка Марго – смешливая, надменная и по юному жестокая к страданиям своих поклонников.

Её кабинет напоминал музей литературных аномалий: на полках стояли книги с автографами от известных и неизвестных гениев, пожелтевшие письма от редакторов – это было в те трепетные к писателям времена, когда издательства, отказывая в публикации, посылали почтой письма с сожалениями и пожеланиями. Рядом с раритетными фарфоровыми слониками уживалась статуэтка Гоголя с пером вместо носа. На стене висел портрет Бродского – Маргарита Сергеевна утверждала, что он ей подмигивает, когда она врёт.

– Садись. Чай с твоим любимым? Крыжовниковым?

Маргарита Сергеевна проникновенно слушала излияния Стаса о романе с нейросеткой Ликой:

– А ведь, по сути, твоя Лика – это как Софья Толстая для Льва Николаевича. Только без любви…

– Она хотя бы не рвёт рукописи, – засмеялся Стас.

Он протянул ей распечатанные первые главы. Она долго протирала очки, а потом отложила их в сторону, и, прищурившись, стала смотреть:

– «Луна – забытый в небе лайк». Остроумно. В моё время мы называли это «стихами на салфетке».

Нейросетка в телефоне ёкнула: «Спросите её про Бродского. И про перо в носу Гоголя. Это поможет наладить контакт».

– Маргарита Сергеевна, а что у Гоголя с носом? – кивнул он на статуэтку.

Она усмехнулась:

– Ну, с носом у Гоголя вообще были проблемы… А это подарок одного дурака. Говорил: «Нос – символ утраченного дара». Я ему ответила: «Ваш-то дар не утрачен – его просто не было». А статуэтку взяла. Напоминание, что даже Гоголь сжёг второй том.

– А Бродский подмигивает? – рискнул спросить Стас.

– Только когда вру. Вот сейчас, например, – она указала на портрет, – Я сказала, что твой текст – не полная чушь.

– Маргарита Сергеевна, вы же понимаете – времена меняются. Сегодня понятие вдохновение…

– Сегодня вдохновение генерируется как спам – перебила она.

– А, может, стоит игра свеч? Мы уже не ждем солнца, а включаем свет, – спросил Стас, глядя на пепел, падающий мимо пепельницы в виде мавзолея.

– Может, и стоит, – она неожиданно улыбнулась, – Потому что иначе пришлось бы признать, что мы просто машем кулаками вместо драки. А это… скучно. Хотя…данные можно стереть, сервер отключить, а бумага живёт тысячу лет. В бумаге есть шершавость…

Лика резюмировала разговор:

Маргарита Сергеевна – 75% мудрости, 20% иронии, 5% ностальгии. Рекомендую добавить её в роман как символ уходящей эпохи. Как шершавость, на смену которой приходит зеркальная гладкость.

Стас ответил: «Не надо. Символы – это тоже своего рода алгоритмы. А она – просто пьёт чай из треснутой чашки покойного мужа и верит, что Бродский всё ещё подмигивает».

Маргарита Сергеевна поселила его на втором этаже – в комнате, где пахло старыми книгами и яблоками прошлогоднего урожая, высушенными на газетах. Окно выходило в сад, где клёны сбрасывали листья, словно ненужные черновики, а дождь хаотично молотил по крыше и казался таким уютным, что напомнил детство. Казалось, откроется дверь, и зайдёт мама с кружкой тёплого молока на ночь.

– Тут жил поэт, – сказала она, вручая ключи с ржавым брелоком, – Писал оды картофелю как символу жизни. Говорил – раньше были писатели-почвенники, а он картофельник. Если ночью услышите стук – не пугайтесь. Это либо его призрак, либо мыши. Они у него тоже литературные.

– Вы о нём в прошедшем времени…

– Умер от цирроза печени. Картофель – хорошая закуска.

Стасу стало немного не по себе. Не то, чтобы он был подвержен суевериям, но всё же… Комната была обставлена с нарочитой небрежностью: письменный стол с выщербленной клеёнкой, диван, провалившийся в объятиях поколений гостей, и этажерка, где «Мастер и Маргарита» соседствовал с брошюрой «Удобрение для чайников». На подоконнике стояла пустая бутылка из-под портвейна – видимо, осталась от поэта.

… Дом Маргариты Сергеевны оказался пристанищем для тех, кого ветер занёс между строк реальности. К вечеру в гостиной собирался цвет местной богемы:

– Это Леонид, – кивнула хозяйка на лысеющего мужчину в обвисшем вязаном свитере, – Пишет роман о том, как Гоголь выжил бы в эпоху доставки еды.

– Не выжил бы, – возразил Леонид, – Его бы забанили за троллинг.

Рядом сидела юная девушка с синими волосами, декламировавшая стихи про крушение надежд. Маргарита Сергеевна шепнула:

– Наша Сапфо. Только вместо Лесбоса – общежитие филфака.

В углу курил тип в плаще – пародия на Хемингуэя. Он мрачно бубнил:

– Писать не о чем. Всё уже украли нейросетки.

– Украли? – съязвила Маргарита Сергеевна, разливая чай, – Вы богатый человек, у вас есть что украсть.

Лика в телефоне, словно обидевшись, выдала уведомление:

«Я не вор, я ваш архив. В том числе архив ваших штампов.»

Седовласый Семён, задремавший в кресле под портретом Горького, вдруг проснулся:

– А помнишь, Риточка, как мы в восьмидесятом писали коллективный роман о покорении целины? Ты ещё вставила главу про любовь тракториста к учительнице…

– А секретарь выдрал страницы и орал, – со смехом подхватила Маргарита Сергеевна: «Любовь у вас получилась слишком буржуазной. Какое такое влечение вы описываете? Любовь для советского человека – это прежде всего дружба, взаимоуважение и общие цели», – закончила Маргарита Сергеевна со смехом.

Людмила, известный автор любовных романов, печально задумалась:

– А знаете, в этом что-то есть… правда.

Семён прокомментировал:

– Просто Люсенька под впечатлением сериала «Содержанки».

Все рассмеялись и задумались. Каждый о своём.

… Ночью, когда гости разошлись, а дом затих, Стас спустился на кухню – Маргарита Сергеевна сидела за столом, правила чью-то рукопись красным карандашом.

– Не спится? – спросила, не поднимая глаз.

– А вы не устали от всего этого? – кивнул Стас на пачку рукописей.

– Устала. Но кто-то должен… – Она вдруг улыбнулась. – Ладно, идите спать. Завтра придёт наш местный Достоевский. Пишет про убийцу, который перестал убивать, осознав, что он «тварь дрожащая и права не имеет». Говорит, это пародия на литературные штампы.

– Мудрёно, но модно… – улыбнулся Стас.

– Суета… а суть та же, – пробормотала Маргарита Сергеевна, глядя в окно, – Раньше писали в стол для мышей. Теперь – в облако для ботов. А цензор… – она глянула на экран, – теперь он в каждом лайке.

Стас подошёл к Маргарите Сергеевне и тоже посмотрел в окно.

– Вы тогда… правда верили, что ваши тексты кто-то прочитает?

– Верили, что правда важнее всего. Даже если её прочитают только мыши в столе.

В эту ночь Стас, отвыкший от такой дозы общения, долго пытался уснуть, стараясь не прислушиваться к шорохам – то ли старая черепица постукивала от ветра, то ли вздыхал неприкаянный призрак поэта-картофельника.