Читать книгу: «Осколки прошлого»

Глава 1 Глеб Царёв

Настоящее время

Я сижу, казалось бы, на самом краю света. Передо мной городские огни расплываются в грязных разводах, а я затягиваюсь так, что легкие прожигает насквозь. Выдыхаю этот едкий дым, который царапает горло, будто наждачка. И мне насрать. Потому что внутри точно такая же пустота и гарь.

Я, блядь, вымотан. Вымотан так, что хочется разрыдаться здесь, на этом холодном бетонном парапете, но вместо этого я давлю бычок в крошево и закуриваю новую. Я устал от дерьма, которое навалилось на голову бетонной плитой. Еще вчера я думал, что у меня есть всё: дружная семья, надежный тыл, люди, которые прикроют спину. А сегодня я понял — нихера подобного. Для моего дофига богатого отца я всегда был не сыном, а очередным гребаным проектом. Инвестицией, которая должна окупиться по его уставу.

Вы спросите, что произошло? Да всё банально до зубовного скрежета. Отец решил, что я проживу свою жизнь за него. И знаете что? Он решил это, сука, очень давно. Просто я, слепой идиот, смотревший на него с открытым ртом, считавший его божеством, только сегодня доебался до истины. Когда правда вскрылась, я так знатно охуел, что в голове до сих пор звенит набат. Словно мне дали пиздюлей, а я даже не понял, с какой стороны прилетело.

Ну а что теперь? Раз судьба с разбегу пнула меня под дых и швырнула на этот бетонный край, давайте знакомиться по-честному. Без соплей.

Меня зовут Царёв Глеб Валентинович. Двадцать восемь лет. Мой папаша, Царёв Валентин — это, блядь, человек-легенда, охренительный магнат, у которого денег столько, что, если начать их считать, можно поседеть раньше, чем закончишь. Когда строишь по всей стране и уже вышел на международный уровень, бабла, конечно, мало не бывает. В семье я средний: есть старший брат Влад, он был правильным, до недавнего времени, и младшая сестра Ангелина, «папина дочка». И всю свою гребаную жизнь я верил, что мы — неприступная крепость. Что мы — семья.

Отец был для меня примером. Да что там пример, я его боготворил. Я пыжился из кожи вон, чтобы он мной гордился. После школы пахал как конь, чтобы поступить на архитектурный в самый престижный универ страны, да еще и на бюджет. Батя тогда аж прослезился, гордился, наверное. И вот я дошел до пятого курса. Решающий год.

За 5 лет до событий

Сегодня на улице погода просто офигенная, теплынь, солнце заливает этот вечно серый город. Я решил, что раз учебный год только начался, а первокурсниц в этом году как грибов после дождя, грех не воспользоваться популярностью. Надо сразу приметить, какая из них скрасит мой ближайший месяцок. О да, я мажор и бабник. А что такого? У меня нет ни желания, ни времени вступать в серьезные отношения. На первом месте — будущее, карьера, амбиции. Поэтому девчонок я меняю как перчатки. Ни одна еще не задерживалась дольше, чем на месяц.

По всему универу про мою репутацию ходят слухи. И это кайфово — никто не строит иллюзий, никто не приходит с дурацкими надеждами на свадьбу. Все сразу знают расклад: тридцать дней качественного, отвязного секса, вкусные ужины и красивые подарки. А потом — легкий, безболезненный разлет. Так было всегда.

По-другому в моей жизни не бывает, поэтому сегодня я решаю, что погода сама благоволит и можно ехать в универ на кабриолете. Проверенная схема, девчонок он ух как цепляет. И вот я, весь такой шикарно одетый, спускаюсь к завтраку, где сидит семья. Как всегда, отец во главе стола, по правую руку от него мама, по левую — брат Влад с женой Никой, а рядом с Никой моя сестра Ангелинка. У нее сегодня тоже важный день, первый курс, но, слава богу, не в моем универе, и пересекаться мы не будем.

— Семья, доброе утро, — прохожу и сажусь за стол, кивая всем.

— Доброе, сынок. Ну что, с началом последнего рывка, — с теплой, но какой-то уставшей улыбкой говорит мама.

— Да, последний год, и начнется другая глава. Бать, я же могу рассчитывать на место младшего архитектора в отделе?

— Сын, ты хочешь поработать? — отец отрывает взгляд от планшета, смотрит на меня поверх очков.

— Да, до окончания универа хотелось бы поднабраться опыта, и для диплома лишним не будет.

— Конечно, приезжай после пар в офис, — говорит он так буднично, словно речь о замене туалетной бумаги.

— Ладно, семья, я поехал, пацаны ждут. Ника-Вероника, как там мой племяш? — спрашиваю, погладив ее большой живот.

— Растем.

Захожу в гараж, сажусь за руль своего нового Audi R8, включаю плейлист, и из динамиков на полную вырывается Nickelback «She Keeps Me Up». Настроение взлетает еще выше. Что в этот миг еще надо? Я бы сказал — ничего, но нет, мне нужен хороший, качественный трах. Две недели без секса дают о себе знать зудом в крови. Слежу за дорогой, совершенно не замечая, как заруливаю на парковку универа. Заезжаю с шиком, со свистом оглядывая толпы студентов. На лестнице уже стоит компания моих пацанов. Припарковав машину, выхожу, оглядываюсь, всматриваясь в лица новеньких. Заприметив парочку заинтересованных девчонок, подмигиваю им и направляюсь к парням.

— Здорово. Ну что, мужики, уже начали охоту? — говорю им, по очереди пожимая руки.

— Царь, ты же знаешь, все самое огненное достается тебе. У нас шансов мало, — с кривой ухмылкой тянет Ян.

— Ян, ты что, за лето где-то растерял самооценку? — подкалывает его Макс.

— Максон, он просто до сих пор не отошел от своей бывшей, да, Янчик? — задевая его плечом со смехом, спрашивает Дамир.

— Дам, ты с утра так и просишься сходить нахуй! — с тем же смехом отвечает Ян.

— Лан, парни, что там по девчонкам? Есть симпатичные? — решаю разрядить обстановку.

— Царь, ты же знаешь, только пальцем помани, и любая упадет к твоим ногам, — со свистом выдает Дам, потирая руки.

— Не, Дам, не любая, — вдруг выдает Макс, выглядывая кого-то в толпе. — Вон та, — он кивком показывает на ту, которая, по его мыслям, отошьет меня. — Вон та блондинка не падёт у ног его высочества.

— Которая? — с интересом сканирую периметр.

— Вон стоит с Лизой Покровской, — указывает он на девушку, стоящую в пол-оборота ко мне, даже не глядя в нашу сторону.

— Думаешь? — приподнимаю бровь, оборачиваясь к Максу.

— Знаю, — говорит он вполне серьезно, даже мрачно.

— А спорим? Эта малышка уже через неделю будет греть мою постель, — азарт берет верх, кровь быстрее бежит по венам.

— Даже не пытайся, — бычит на меня Ян, делая шаг вперед.

— Не понял? Что, сам на неё запал? — прищуриваюсь, чувствуя знакомое напряжение.

— Нет. Но я тебя предупредил. Даже не смотри в сторону Киры! Она сестра Дениса Раевского, а он за сестру порвёт любого. Девочка чистая, не для таких, как ты. А Раевский для меня хороший друг, его отец — мой крестный. Я предупредил! — бросив мне напоследок свои слова, Ян разворачивается и уходит, чеканя шаг.

Мне глубоко плевать, кто её отец или брат. Мне плевать на предупреждения. Теперь это уже дело принципа.

— Ну он предупредил, а мне насрать. Ну что, Макс, забились? — протягиваю ему руку, чувствуя, как внутри разгорается огонь охотника.

— А договорились! — пожимает он мне руку, довольно ухмыляясь. — В случае проигрыша ты накрываешь поляну в «Импульсе»!

— По рукам.

Ну держись, Кира. Охотник Глеб идет за тобой. Только ты еще не знаешь, во что мы оба вляпались.

Глава 2 Кира Раевская

Открыв глаза с утра, я сразу чувствую, как внутри, вместе с пробуждением, разливается липкая, холодная тревога. Сегодня мой первый день в универе. Страшно ли мне? Ну, не то чтобы... Хотя кому я лгу? Страшно. До чертиков страшно.

Когда встал вопрос о выборе специальности, я сразу знала: кем я буду. Юристом. Тут даже думать не надо было. Спросите, почему? Я бы сказала, что всё просто и я хочу бороться за справедливость. Но нет, это не совсем так. Хотя в каком-то роде и так, но на самом деле всё решила ситуация, что произошла пять лет назад. Мою маму сбила машина, и она умерла на месте аварии. А виновника того страшного ДТП так и не нашли. Скрылся, как трусливая тварь. После этого я твёрдо решила, кем хочу стать. За пять лет я ни разу не передумала. Ни на секунду.

Так мы и остались втроём. Мой отец — Раевский Дмитрий Олегович, мой старший брат — Раевский Денис Дмитриевич и я, по их мнению, маленькая принцесса — Раевская Кира Дмитриевна. У нас прекрасная семья. Мои брат и отец — это мой надёжный тыл, моя броня. У отца сеть гостиниц, брат пошёл в универ на специальность «Менеджмент» и в этом году его оканчивает. Отец уже вводит его в курс всех дел, ведь после получения диплома он станет ему помогать. Меня тоже пытались, как они выразились, «вразумить», чтобы я поступила на факультет рекламы. Мол, девушке там самое место. Но я сказала своё твёрдое нет. И больше этот вопрос не поднимался.

Приняв душ, высушив волосы и накрасившись, я принялась перебирать одежду. Погода стояла солнечная. Хоть на улице уже осень, солнце всё ещё по-летнему жаркое, почти наглое. Я выбрала белую струящуюся короткую юбку, которая летит при каждом движении. Наверх — белый топ и пиджак цвета фуксии, чтобы добавить яркости. На ноги вместо каблуков нацепила белые кроссовки. Не хочу в первый же день ломать ноги. Посмотревшись в зеркало, я улыбнулась своему отражению: вроде бы ничего, собранно, свежо, по-боевому.

Спустилась в столовую, где уже сидели брат, отец и Катя. Моя мачеха, хотя язык не поворачивается её так назвать. Катя появилась в нашей жизни год назад, а полгода назад они с папой расписались тихо и скромно, без помпезности — так, как хотели сами. У Кати есть сын, Кирилл. Он работал у отца какое-то время, а затем ушёл в свободное плавание. Он айтишник, и после того, как разработал какое-то приложение, нашёл инвесторов, решивших, что его проект очень перспективный. И вот он уже три месяца как полноценный бизнесмен. Кирилл хороший парень, и для меня он тоже как старший брат, но с нами он не живёт. У него осталась квартира от покойного отца, там и поселился. Хотя, признаюсь честно, к Кириллу у меня не совсем получается относиться как к брату. Он мне нравится. Я не могу сказать, что влюблена. Хотя... я ведь даже не знаю, что это за чувство — влюблённость. Но у него есть девушка, Саша. Хорошая, светлая, и я радуюсь, что он с ней счастлив. Правда радуюсь. Даже если внутри иногда что-то предательски сжимается.

Пройдя в столовую, я по очереди поцеловала отца, брата, чмокнула в щёку Катю и заняла своё место. Родной запах кофе, утренняя суета, звяканье чашек — всё это успокаивает, но тревога всё равно сидит где-то в районе солнечного сплетения тугим узлом.

— Кирусь, как настрой на первый учебный день? — с улыбкой спрашивает отец, отодвигая газету.

— Волнуюсь. Но я справлюсь. Я же вся в тебя, пап, — отвечаю, сделав глоток кофе и улыбнувшись.

— Принцесса, ты главное помни, что мы все тебя поддержим. А если кто-то будет доставать или обижать — у тебя есть старший брат, который всегда защитит тебя от злых демонов, — сказал Денис, накрыв мою руку своей и слегка сжав её. Он всегда так делает — сжимает ладонь, и я чувствую, что я не одна.

— Да, милая, мы все тебя поддержим, — улыбаясь, говорит Катя. — А если старший брат начнёт наседать и не будет давать насладиться студенческим временем, ты всегда можешь набрать меня, — подмигивает она. Я смеюсь. С ней легко, она не пытается быть «мамой», она просто есть рядом.

— Кать, ну я же не изверг, — с улыбкой произносит Денис, закатывая глаза. — Просто есть особые экземпляры в нашем универе, которых стоит обходить стороной. А то потом будет больно, — говорит брат, и его тон становится серьёзным. Даже слишком серьёзным.

Я поднимаю взгляд.

— Что за экземпляры? — спрашиваю с любопытством, отставляя чашку.

— Да так. Кое-кто. У нас учится один тип. Царёв Глеб. И если увидишь его — просто проходи мимо. Он мажор, бабник, для него девушки — расходный материал. Он смотрит на них, как хищник на добычу. Я серьёзно, Кира. Не ведись на его красивые слова, дорогие тачки и улыбку. Это всё ловушка. Он ищет очередную игрушку, и я не хочу, чтобы ею стала моя сестра, — чеканит каждое слово брат, не сводя с меня глаз.

— Денис, ты меня вообще знаешь? Я не из тех, кто ведётся на побрякушки, — фыркаю я, хотя внутри неприятно ёкает. Значит, есть такой тип, да?

— Вот и славно. Просто держись от него подальше, — заключает брат.

Я киваю. Легко сказать — держись подальше. Универ большой, а если судьба решит подкинуть сюрприз? Внутри снова шевелится тревога, но теперь к ней примешивается странное, почти запретное любопытство. Кто же он, этот Глеб Царёв, если мой обычно спокойный брат так взведён?

Но я отгоняю эти мысли. Мне нужно сосредоточиться на учёбе. На своей цели. На том, ради чего я всё это затеяла. Я справлюсь. Я же Раевская.

Позавтракав, я выхожу из дома и сажусь к брату в машину. Мы учимся в одном универе, так что нет смысла тащиться на своей. Да, я получила права месяц назад, и водить мне нравится — это чувство свободы, когда ты сама решаешь, куда повернуть, — но, признаться честно, я немного побаиваюсь ездить за рулем одна. Город большой, люди за рулем иногда ведут себя так, будто правил не существует. Но ничего, когда-нибудь я смогу ездить так же лихо, как брат. Он за рулем — как рыба в воде.

По дороге мы едем почти молча, слушая музыку. Денис не пытается меня растормошить, чувствует, что я собираюсь с мыслями. Я смотрю в окно на мелькающие дома, деревья, людей и думаю о том, что вот она — новая глава. Сегодня она начинается по-настоящему.

Подъезжаем к университету. Здание огромное, величественное, толпа студентов у входа кажется бесконечной. Брат паркуется, глушит двигатель и поворачивается ко мне.

— Принцесса, после пар я поеду к отцу. Ты со мной? — спрашивает он, снимая руку с руля и глядя с теплотой.

— Нет, День. Я пойду с Лизой, прогуляемся. А потом позвоню. Если будешь в городе, пересечемся и вместе поедем домой, — говорю я, чмокаю его в щеку и тянусь к дверной ручке. — Ну всё, хороших пар!

— И тебе не хворать. И помни, что я тебе говорил за завтраком! — бросает он мне вслед с той самой стальной ноткой.

— Помню-помню, — отмахиваюсь я и выскакиваю из машины.

Брат выходит следом, треплет меня по голове на прощание и удаляется в сторону главного корпуса. А я остаюсь стоять на парковке, оглядываясь по сторонам. Дожидаюсь Лизу — мы списались ещё в дороге, и она обещала быть с минуты на минуту. Где же она? Вокруг мелькают незнакомые лица: первокурсники с огромными глазами, такие же, как я, и уверенные старшекурсники, чувствующие себя здесь как дома.

Поворачиваю голову и замечаю, как на парковку с лихим, нарочитым шиком въезжает черная Audi. Машина дорогая, стильная, и парень за рулем, судя по всему, тоже не промах. Он выходит — нет, выплывает, — поправляет очки, оглядывает толпу таким взглядом, будто оценивает, кто тут достоин его внимания. Столько понтов в одном появлении, что меня аж передергивает. Я морщусь от такого вида. Не люблю, когда человек пытается продавить окружающих своей крутостью. Но я мгновенно забываю об этом парне, потому что замечаю в толпе Лизку. Она несется ко мне, широко улыбаясь, раскинув руки, будто мы не виделись сто лет.

— Ну привет, студент! — выдыхает она и с размаху заключает меня в объятия.

— Привет, — смеюсь я, обнимая ее в ответ. От нее пахнет любимыми духами — сладкими, с ванилью, — и этот запах сразу успокаивает.

— Ну, пошли, что ли? — подхватывает она меня под руку и уверенно ведет вперед, прокладывая путь сквозь толпу.

Поднимаясь по лестнице, я замечаю Яна Власова. Он стоит поодаль, разговаривает с парнями, но, заметив меня, кивает в знак приветствия. Я киваю в ответ — мы знакомы с детства, наши семьи общаются, но близкими друзьями нас не назовешь. Ян — крестник моего отца, сын папиного лучшего друга. А ещё нас с детства пытались свести. Да, родители мечтали о нашей свадьбе, строили планы, подшучивали за ужинами. Потом как-то это сошло на нет, но осадочек остался. И сейчас, встретившись с ним взглядом, я чувствую легкую неловкость.

Поворачиваюсь к Лизе, пытаясь сосредоточиться на том, что она щебечет.

— Ну, Кир, ты слушаешь меня вообще? — вздыхает Лиза, заметив мой отсутствующий взгляд.

— А? Да, слушаю, — быстро говорю я. — Ты рассказывала про новый клуб.

— Ну почти, — она закатывает глаза. — Я говорю, давай в «Импульс» вместе сходим? Там обычно тусуется свита Царёва, а мне нравится Дамир Адамов. Я очень хочу с ним познакомиться. Я уже представляю, как мы будем вместе смотреться, — Лиза мечтательно закатывает глаза и прижимает руки к груди.

— Лиз, ну ты серьезно собралась бегать за парнем? — спрашиваю я с легким недоумением.

— Почему сразу бегать-то? Просто познакомлюсь. А может, ты познакомишь меня с ним? — смотрит она с надеждой.

— Как? — я удивленно вскидываю бровь. — Я с ним не знакома. И больше скажу — я даже не знаю, как он выглядит.

— Нууу... попроси Яна, — тянет Лиза, кивая в сторону, где только что стоял Ян. — С ним-то ты знакома.

Я бросаю взгляд туда, где он стоял. Ян уже ушел, и я чувствую, как внутри поднимается раздражение. Не на Лизу, а на ситуацию.

— Лиз, я не любитель клубов. И я говорила тебе, что для меня важнее всего учеба! — говорю твердо.

Я действительно так считаю. Я не для того пять лет готовилась, чтобы теперь тратить время на танцы до утра и сомнительные знакомства. Но Лизка смотрит на меня этими своими глазами, в которых плещется такая искренняя мольба, что я чувствую, как моя решительность трещит по швам.

— Ну милая, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — складывает она руки в умоляющем жесте.

Я тяжело вздыхаю. Ну как можно устоять?

— Хорошо, — сдаюсь я. — Поговорю с Яном об этом. Но будь уверена, он откажет, — предупреждаю я. — Поэтому ничего не обещаю!

Лиза радостно визжит и снова меня обнимает.

— Ты лучшая! Я тебя обожаю!

— Ладно-ладно, — смеюсь я. — Я пошла смотреть расписание. Потом спишемся.

— Давай, удачи в первый день! — кричит она мне вслед.

Я направляюсь к главному входу, а в голове уже прокручиваю, как буду разговаривать с Яном. С одной стороны, не хочется втягиваться в эти клубные разборки. С другой — Лизка подруга, и отказать ей, когда она так просит, просто язык не поворачивается.

Вхожу в здание. Просторный холл, высокие потолки, запах книг и чего-то нового. Вокруг снуют студенты, кто-то громко смеется, кто-то озабоченно листает конспекты. Я останавливаюсь на минуту, чтобы оглядеться, и вдруг ловлю на себе чей-то взгляд.

Поворачиваю голову и вижу того самого парня с черной Audi. Он стоит в компании приятелей, вальяжно прислонившись к колонне, и смотрит прямо на меня. Не просто смотрит — изучает. С ног до головы, медленно, будто оценивает. От этого взгляда становится неуютно, мурашки бегут по спине.

Царёв, значит? Сразу вспоминаются слова брата: «Мажор, бабник, расходный материал». Я с вызовом поднимаю подбородок и отвожу взгляд первой. Не хватало еще, чтобы он подумал, будто я готова упасть к его ногам, как остальные.

Расписание. Мне нужно найти расписание.

Я решительно направляюсь к стенду, стараясь не думать о том, что этот взгляд все еще чувствую спиной. Первый день только начался, а он уже обещает быть... насыщенным.

Глава 3 Глеб Царёв

Мы стояли с парнями в холле и болтали о том, как бы сегодня вечером отметить начало последнего учебного года. Решили, что пойдем в «Импульс» и оторвемся по полной. Дам уже терся об меня, предвкушая, как мы наберем ящик нормального виски и будем смотреть, как первокурсницы будут пялиться на нас с открытыми ртами. Я уже мысленно выбирал, кого из свеженьких приглашу за свой столик.

Пока мы говорили, я краем глаза заприметил свою малышку. Стоп. Не свою. Ну то есть чисто теоретически — впоследствии мою. Ну то есть... не мою. А, блин, ну вы поняли, да? Ту самую, на которую Макс указал. Блондинку, которая, по его словам, не упадет к моим ногам.

Она стояла чуть поодаль, разговаривала с какой-то девчонкой, и свет падал на ее волосы так, что они сияли, будто на них нанесли слой жидкого золота. Я невольно залип. Она повернула голову, встретившись со мной взглядом. Я даже бровью не повел, просто смотрел в упор, показывая всем видом: да, ты мне интересна. Я изучал ее, раздевал глазами, представлял, как она будет выглядеть в моей постели.

А малышка, надо признать, и правда красивая. Блондинка. С большими, чистыми глазами, в которых, блядь, ни капли пошлости. Не совсем в моем вкусе — я больше по жгучим брюнеткам, которые знают, чего хотят, — но красивая до невозможности. Настолько, что у меня аж дыхание перехватило. От взгляда на нее в штанах стало тесно, я уже прикидывал, в каких позах я ее трахну. Но вместо того чтобы сделать шаг навстречу, как это делали все нормальные девушки, она просто вздернула подбородок, отвернулась и... ушла.

В смысле, блядь, она решила уйти?

Я даже растерялся на секунду. Да от одного моего взгляда девки текли и прибегали ко мне с распростертыми объятиями, а эта сучка просто развернулась и испарилась, даже не моргнув. У меня внутри что-то щелкнуло. Не то чтобы я был уязвлен — нет, это был чистый, животный азарт. Ну окей, малышка. Будем с тобой знакомиться. Кира.

Смотрю: она вертит головой, явно что-то ищет. По всей видимости, расписание, чтобы понять, в какую аудиторию идти на первую пару. Потерялась, значит. Ну что ж, надо помочь даме. Побыть в роли экскурсовода, раз уж никто другой не вызывается.

Я разворачиваюсь к пацанам:

— Лан, я позже подойду. Встретимся на лекции.

Дам уже открыл рот, чтобы что-то вякнуть, но я его взглядом осадил. Не до него сейчас.

Иду в сторону малышки. Боковым зрением вижу лицо Яна — он стоит у колонны и прожигает во мне дыру. Его взгляд такой тяжелый, что хоть ножом режь. И я прекрасно понимаю, что мы обязательно еще об этом поговорим. Ну и пофиг. Я найду, что сказать. Ян, конечно, друг, но в этот раз пусть катится лесом.

Подхожу к ней. Она так увлечена поиском расписания, что даже не смотрит по сторонам. Стоит, чуть прикусив губу, водит пальцем по списку групп. Ноль реакции на меня. Это бесит. Но в то же время заводит.

— Привет, Ки-ира, — здороваюсь я, растягивая ее имя, давая понять, что я мальчик не гордый и могу первым пойти на контакт. Мой голос звучит мягко, даже вкрадчиво. Я включаю всё своё обаяние на полную катушку.

Она медленно поворачивается. Смотрит на меня спокойно, даже равнодушно. Ни тени улыбки, ни тени смущения. Будто перед ней не самый желанный парень в универе, а надоедливая муха.

— И чем обязана? — бросает она, даже не поздоровавшись. Голос холодный, как ледяная вода.

Я усмехаюсь про себя. Ну ладно, поиграем.

— Вот решил, что ты тут стоишь, по сторонам головой крутишь и не знаешь, куда идти. Значит, я, как старшекурсник, просто обязан провести экскурсию по сему зданию для самой красивой девушки в нем, — говорю я, делая шаг ближе и снова окидывая ее взглядом.

Она не отступает. Не опускает глаза. Смотрит прямо на меня, и в этом взгляде — сталь.

— Если не ошибаюсь, Глеб Царёв? — выгнув бровь, спрашивает девчушка тоном, будто называет мое имя через запятую в длинном списке неприятностей.

Ого. Так она меня знает. Ну уже хорошо. Мое имя у нее на слуху. Значит, не такая уж и равнодушная.

— Совершенно верно. Всегда к вашим услугам! — я даже делаю шутливый полупоклон, широко улыбаясь.

А дальше происходит то, чего я никак не ожидал.

Она выпрямляется, поправляет лямку рюкзака на плече и начинает чеканить, словно приговор зачитывает:

— Так вот, Глеб Царёв. В ваших услугах гида по столь прекрасному учебному заведению я не нуждаюсь. Голова, руки, ноги на месте. Зрение стопроцентное. Поэтому сама найду дорогу и без помощников.

Я открываю рот, чтобы вставить слово, но она поднимает ладонь, жестом затыкая меня на хрен.

— Ко мне советую не подходить и не пытаться заговорить. Ах да, спросите почему?

У меня аж челюсть сводит от такого напора. Но я молчу. Потому что интересно. Потому что еще никто, блядь, никто не смел со мной так разговаривать.

— Отвечу, — продолжает она, и в ее глазах загорается такой холодный огонь, что у меня мурашки бегут по спине. — Во-первых, вы не в моем вкусе. Во-вторых, не люблю людей, которые пытаются выставить напоказ свои понты. В-третьих, секс с вами не входит в мои планы. А даже если вы мне сейчас скажете что-то по типу «Ты мне нравишься, и я не собираюсь тащить тебя в постель», я не поверю. Твоя репутация идет впереди тебя. Ах, ну и в-четвертых...

Она делает паузу, медленно окидывает меня взглядом с ног до головы, и на ее губах появляется легкая, едва заметная усмешка.

— Слюни вытри, мажорчик.

Она разворачивается и уходит. Спокойно, плавно, ни разу не обернувшись. Ее белые кроссовки тихо ступают по плитке, юбка колышется при каждом шаге, а я стою посреди холла, как последний идиот, с открытым ртом.

В голове звенит. В штанах всё еще тесно. Но теперь там не только желание. Теперь там еще и бешенство.

Я медленно выдыхаю. Провожу рукой по волосам. Смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом коридора.

Да что, блядь, только что произошло?

Меня только что отшили. Прилюдно. Жестко. Со смаком.

Я Глеб Царёв, блядь. Меня никто и никогда не отшивал.

Внутри закипает что-то темное, злое, но вместе с этим — незнакомый, острый, как бритва, интерес. Я еще ни разу в жизни не хотел девушку так сильно, как хочу эту стерву прямо сейчас.

Я не знаю, как, когда, но она будет моей. И она сама приползет ко мне на коленях.

Я усмехаюсь, достаю телефон, набираю сообщение в общий чат: «Пацаны, сегодня в Импульсе я не просто отдыхаю. Я праздную победу. Ну или начало войны. Хрен его знает».

Дам тут же скидывает смайлик-огонь. Макс ставит вопросительный знак. Ян молчит.

Я убираю телефон в карман и иду на лекцию. Мне плевать, что скажет Ян. Мне плевать, что о нас подумают. Эта игра только началась, и я не собираюсь проигрывать.

На парах я сижу, уставившись в одну точку, и думаю только об одном: как же укротить эту малышку. Препод что-то вещает про архитектурные стили, показывает какие-то схемы, а в моей голове — только она. Ее холодный голос, ее вздернутый подбородок, эта белая юбка, которая летит при каждом шаге. Я уже прокрутил в голове десяток сценариев, как подойти к ней снова, что сказать, чтобы она хотя бы на секунду растеряла эту свою дурацкую уверенность. Но каждый раз натыкаюсь на мысленный образ ее усмешки: «Слюни вытри, мажорчик». Сука. Это бесит до скрежета зубов.

На большом перерыве мы заваливаемся с пацанами в столовку. Хотя столовой это сложно назвать — тут пахнет не жареной капустой и котлетами, а чем-то изысканным, дорогим. Белые скатерти на столах, живые цветы в вазах, официанты, мать их, с блокнотиками. Готовят там, конечно, дорого и со вкусом. Ну а что вы хотели? Это, на минуточку, самый престижный универ страны. Здесь даже жрать подают так, будто ты не студент, а министр какой.

Я захожу в зал, и мой взгляд автоматически, как наведенный прицел, начинает сканировать пространство в поисках ее. И я нахожу ее почти сразу. Она сидит в компании своего братца Раевского и его свиты — четверых человек, все серьезные, с лицами, будто кирпичей наелись. Кира что-то говорит, улыбается, и эта улыбка — теплая, искренняя — бьет меня под дых сильнее, чем любой удар. Потому что мне она так не улыбалась. Мне она вообще не улыбалась.

И тут к их столику подходит какой-то хмырь. Дорогой бомбер, прилизанные волосы, уверенная походка. Он с видом полноправного хозяина подсаживается рядом с Кирой и закидывает руку ей на плечо. По-собственнически так закидывает, сжимает ее плечо, наклоняется к ее уху что-то говорит. А она... она не отстраняется. Не морщится. Просто сидит и слушает.

У меня внутри что-то взрывается. Я жестко офигеваю. В груди разливается какое-то мерзкое, липкое чувство, которого я за свои двадцать три года, блядь, никогда не испытывал. Оно жжет, сжимает, мешает дышать. Я сжимаю челюсть так, что зубы скрипят.

Ревность? Да ну. На хер. Не способен я ревновать. Я же Глеб Царёв. У меня девушки меняются как перчатки. Я не ревную, я — бросаю.

Но этот пацан, который сейчас сидит и спокойно обламывает мне кайф одним своим присутствием, не дает мне нормально мыслить. Я не могу сосредоточиться, не могу есть, даже Дам что-то лопочет про футбол, а я слышу только звон в ушах.

Единственное решение, которое я принимаю — это выяснить, что это за упырь. Я поворачиваюсь к Яну. Он сидит напротив, с таким видом, будто уже знает, о чем я спрошу, и заранее меня ненавидит.

— Ян, брат, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипит. — А скажи-ка мне, пожалуйста, что за типчик обнимает дочку твоего крестного? Парень её? — я киваю головой в сторону их столика, не отрывая взгляда от этого пацана, который так уверенно держит руку на моей малышке. Моей? Бля, да что со мной не так?

Ян медленно откладывает вилку. Поднимает на меня глаза. И в его взгляде столько стали, что я понимаю: сейчас будет не разговор, а вынос мозга.

— Бля, да ептить... — выдыхает он, проводя рукой по лицу. — Ты серьёзно, Царь? У тебя зубы лишние? Я сказал не на русском? Или какое из слов «Не. Подходи. К. Ней.» ты не понял?

Он отчеканил эти слова по слогам, с такой яростью, что даже Дам, который обычно не лезет, замер с ложкой у рта.

— Да не собираюсь я её обижать! — огрызаюсь я, чувствуя, как закипаю. — Понял я тебя! Она реально понравилась мне, такая малышка! — Я почти не вру. Ну, если только капельку. Потому что я сам не понимаю, что со мной происходит. Это не просто «понравилась». Это какое-то наваждение.

Ян наклоняется ко мне через стол. Его лицо в паре сантиметров от моего.

— Значит так, — шипит он. — Говорю всем. Если узнаю, что вы, уроды, спорили на неё, — он обводит взглядом всю нашу компанию, — или ты, — поворачивается ко мне и вонзает в меня свой взгляд, — тронул её, убью!

Он не шутит. Я это вижу. Ян Власов — парень спокойный, но если он что-то сказал, он это сделает.

— А по поводу парня, — продолжает Ян, и в его голосе появляется почти злорадная нотка. — Ну так, для справки. Это Артём Метельский. Сын нашего губернатора. И безбожно влюблён в Киру. И брат её об этом знает. И больше скажу — приветствует его чувства!

Я смотрю на того самого Метельского. Он сейчас что-то говорит Кире, и она смеется. Смеется, блядь. Над его шутками смеется. У меня внутри всё переворачивается.

— Поэтому, — Ян откидывается на спинку стула, сложив руки на груди, — не лезьте, блядь, обольстители хуевы. Вам здесь не светит.

Я молчу. Смотрю на их столик. На руку этого губернаторского сынка, которая всё еще лежит на ее плече. На ее улыбку. На то, как она слушает его, склонив голову.

Что-то во мне закипает. Темное, опасное.

— А если я не послушаюсь? — тихо спрашиваю я, не сводя глаз с Киры.

Ян напрягается. Вся наша компания затихает.

— Глеб, — Ян говорит это так, будто я больной, а он врач, который ставит диагноз. — Ты не привык слышать слово «нет». Я понимаю. Но здесь тебе сказали «нет» со всех сторон. Отстань от девочки. Найди себе другую. Их вон сколько вокруг.

Я медленно перевожу взгляд на Яна. Улыбаюсь. Но улыбка эта, наверное, выходит недоброй.

— Другие мне не нужны, — говорю я спокойно, даже слишком спокойно. — Мне нужна эта.

Ян качает головой, и в его взгляде — разочарование.

— Тогда пеняй на себя, Царь. Я предупредил.

Он берет поднос и уходит, громко отодвинув стул. Пацаны переглядываются. Дам пытается что-то сказать, но я жестом затыкаю его.

Я смотрю на Киру. Она уже встает, поправляет юбку, что-то говорит брату. Метельский рядом с ней, как приклеенный. Смотрит на нее с такой нежностью, что меня аж тошнит.

Но я вижу другое. Я вижу, как она на секунду задерживает взгляд на нашем столике. Как ее глаза на мгновение встречаются с моими. Как она тут же отводит их, будто обожглась.

Она чувствует. Она чувствует меня, даже когда не хочет.

И это самое сладкое.

Я откидываюсь на стуле, достаю телефон и пишу сообщение Максу, который сидит напротив: «Спор в силе. Метельский мне не конкурент».

Макс читает, поднимает голову, смотрит на меня с усмешкой и кивает.

Метельский, значит. Сын губернатора.

Ну и хер с ним.

Я не привык проигрывать. И сейчас я, блядь, не собираюсь начинать.

Глава 4 Кира Раевская

Ко мне подошел Царёв. Зачем? Ну конечно же — захотел затащить меня в свои сети. Честно говоря, рядом с ним было не по себе. Неуютно жуть как. Он смотрел на меня так, будто я уже лежу перед ним на шелковых простынях, и это чувство пробирало до самых костей. До мурашек, которые против воли бежали по спине. Со слов брата, я знала его репутацию. Понимала, что он не привык получать отказы. Понимала, что он меняет девушек как перчатки, а потом выбрасывает, даже не вспомнив их имен. Поэтому, как говорится, лучшая защита — это что? Правильно, нападение!

Я выпалила ему всё на одном дыхании, чеканя каждое слово, чтобы у него даже мысли не возникло, что я могу быть заинтересована. Три причины. Четко. Жестко. И добавила про слюни для убедительности. Он стоял, хлопал глазами, и на его лице промелькнуло что-то такое... растерянное? Нет, скорее, злое. Но мне было плевать. Я развернулась и ушла, не оборачиваясь.

Правда, выдохнула я только когда оказалась у дверей аудитории. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове всё еще звучал его голос: «Привет, Ки-ира». Слишком настойчиво, слишком вкрадчиво. Он напугал меня своим напором. Тем, как уверенно он подошел. Тем, как смотрел — в упор, не моргая, будто я какая-то добыча. И вот почему он решил подойти именно ко мне? Девочек что ли мало в универе? Их куча тут на любой вкус — брюнетки, рыжие, блондинки, высокие, низкие, с характером и без. Нет, выбрал меня. Выбрал ту, которая даже не смотрела в его сторону. Честно говоря, когда он смотрел на меня, я чувствовала, будто стою голой перед ним. Будто он видит меня насквозь, и это было жутко. Отвратительно. И в то же время... нет. Нельзя об этом думать.

Зайдя в аудиторию, я глубоко вдохнула и приказала себе напрочь отключить мысли. Не думать о том, что творится за этими дверьми. Не думать о нем. Не вспоминать его взгляд, его голос, этот запах дорогого парфюма, который почему-то задержался в ноздрях. Я дала себе приказ, и я его выполню. Потому что я здесь не для того, чтобы отвлекаться на каких-то мажоров с завышенным самомнением. Я здесь, чтобы учиться. Чтобы стать юристом. Чтобы добиться своей цели.

Первой парой у меня был предмет «Теория государства и права». Я вошла в аудиторию, и меня накрыло волной шума. Студенты переговаривались, смеялись, кто-то громко перекидывался фразами через весь ряд. Я огляделась по сторонам, насчитала человек тридцать — тридцать пять. Ну вот, значит, здесь я и познакомлюсь со своими союзниками на ближайшие пять лет. Будущими друзьями, может быть. Или просто теми, с кем придется делить учебные будни.

Я выбрала место в первом ряду. Мне казалось, так лучше будет усваиваться материал — никаких голов перед глазами, никаких отвлекающих факторов. Препод будет прямо передо мной, и я смогу впитывать каждое слово. Я села, достала тетрадь, ручку, разложила всё аккуратно, как учили в школе. И тут заметила, что парень, сидящий рядом, повернулся ко мне. Он смотрел с легкой улыбкой, и в его глазах не было той хищной уверенности, которая меня так напугала в коридоре. Наоборот, что-то спокойное, даже немного застенчивое.

— Привет, меня зовут Влас, а тебя? — он протянул ладонь.

Я пожала его руку. Теплую, уверенную, но без напора.

— Меня зовут Кира. Привет, кстати, — я улыбнулась. Мне захотелось немного разрядить обстановку, потому что напряжение после встречи с Царёвым всё еще сидело где-то в плечах. — У тебя очень интересное имя. У твоих родителей, наверное, всё хорошо с фантазией? — я тихонько рассмеялась. — Но если что — это я в добром смысле.

Влас усмехнулся.

— Всё в порядке, ты не первая, кто мне это говорит, — он пожал плечами. — Родители хотели, чтобы имя было необычным. Ну, они своего добились.

— Ещё как добились, — я кивнула. — Зато запоминается сразу.

— А ты, Кира, тоже редкое имя. Красивое, — сказал он просто, без подтекста, и это было приятно. Не как у Царёва, который растягивает мое имя, будто пробует на вкус. А по-дружески.

— Спасибо, — я почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. — Ты местный или приезжий?

— Местный, — ответил Влас. — А ты?

— Тоже. Мы с семьей живем здесь. Брат учится на пятом курсе, тут же, так что по универу меня уже немного сориентировали, — я немного помолчала, а потом добавила: — Но, честно говоря, всё равно немного страшно. Первый день, знаешь ли.

— Ещё бы, — Влас кивнул. — Я тоже переживал. Но, судя по всему, здесь нормально. Преподы вроде адекватные, студенты тоже. По крайней мере, я пока никого злобного не встретил.

— Надеюсь, и не встретишь, — сказала я.

В этот момент в аудиторию вошел преподаватель — мужчина лет пятидесяти, в строгом костюме, с умным, внимательным лицом. Он оглядел аудиторию, покашлял для порядка, и все разговоры стихли.

— Доброе утро, коллеги, — сказал он, и от слова «коллеги» мне стало тепло. Будто он уже видит в нас будущих профессионалов. — Рад приветствовать вас на первом занятии по курсу «Теория государства и права». Надеюсь, вы настроены серьезно, потому что предмет у нас непростой, но очень интересный. Если кто-то думает, что юриспруденция — это просто заучивание статей, то он глубоко ошибается.

Я взяла ручку, приготовилась записывать. Влас рядом тоже выпрямился, и я краем глаза заметила, как он открыл тетрадь ровно посередине. Мы переглянулись, и он подмигнул мне, мол, погнали.

Я улыбнулась про себя. Кажется, союзник нашелся. И это было приятно — знать, что в этом огромном, шумном универе есть человек, с которым можно просто сидеть рядом и чувствовать себя не такой потерянной.

Преподаватель начал лекцию, его голос звучал спокойно, уверенно, и я ловила каждое слово. Право, государство, законы, нормы — всё это было мне близко и понятно. Я ждала этого момента пять лет. И вот я здесь. В первом ряду. С ручкой в руке. На пути к своей мечте.

Но где-то на задворках сознания всё равно мелькала мысль о том, что происходит за дверями этой аудитории. О том, кто там остался. О том, кто, возможно, уже строит планы, как снова подойти ко мне. Я мотнула головой, отгоняя эти мысли.

Не сейчас. Сейчас — только учеба.

Я сделала глубокий вдох и начала записывать.

Спустя две пары образовался большой перерыв. Наконец-то можно выдохнуть, размять затекшую спину и, самое главное, поесть. Голод давал о себе знать где-то с середины второй лекции, и теперь желудок предательски напоминал, что кофе и пара бутербродов с утра — это не полноценный завтрак. Мы договорились встретиться с братом в столовой, и я, собрав тетради, почти бегом направилась туда, лавируя между толпами студентов.

Спасибо брату — он прекрасно знает, что я люблю, и, когда я захожу в обеденный зал, вижу, что мое место уже занято, а на столе дымится тарелка с моей любимой пастой с морепродуктами и стоит стакан апельсинового сока. Денис сидит в компании своих друзей и одногруппников — Мирона Горского, Руслана Сабиева и Мишки Михайловского. С его компанией я уже знакома, пару раз даже тусовалась с ними на каких-то выездах и днях рождениях. Было весело. Ребята все хорошие, с ними интересно разговаривать, они не смотрят на меня свысока, как на мелкую, хотя разница в возрасте и есть. Ну, почти не смотрят.

Ребята что-то оживленно обсуждают, жестикулируют, Руслан даже чуть не опрокинул свой стакан, когда я подошла к столу. Я пробираюсь к свободному стулу напротив брата, скидываю рюкзак на пол и с наслаждением опускаюсь на мягкое сиденье.

— Привет, мальчики, — говорю я, оглядывая их лица. — Что так бурно обсуждаете? — прищуриваюсь и, глядя на их слегка смущенные физиономии, делаю предположение: — Девочек?

Руслан, который всегда был главным шутником в компании, откидывается на спинку стула и смотрит на меня с притворным возмущением.

— Мелочь, ты когда уже так успела вырасти? — спрашивает он со смешком, и в его голосе слышится и удивление, и какая-то теплая ностальгия.

— Эй, а ну-ка не называй меня так! — я шутливо тянусь через стол и легонько бью его в плечо. Он даже не морщится, только улыбается шире. — Я уже взрослая девушка, между прочим. Первый курс, всё серьезно.

— Взрослая, конечно, — фыркает Мирон, поправляя очки. — Взрослая, а всё так же на еду набрасываешься, как в пятнадцать лет.

Я демонстративно наматываю на вилку как можно больше спагетти, отправляю это в рот и смотрю на него с вызовом.

— А это секрет молодости, Мирон.

Все смеются. Я чувствую, как напряжение, которое копилось с утра, начинает потихоньку отпускать. Здесь, в кругу этих ребят, я чувствую себя в безопасности. Они шумные, иногда слишком громкие, но за каждым их словом чувствуется какая-то настоящая, не показная забота.

— Кира, вообще мы поздравляем тебя с первым учебным днём! — вдруг серьезно говорит Мишка. Он всегда такой — самый ответственный, самый взрослый из всей компании. — Кстати, как тебе твои одногруппники? Не задевают? — он смотрит на меня поверх своего стакана, и в его взгляде читается готовность в любую секунду встать на мою защиту.

— Мишань, всё в порядке, — я улыбаюсь ему искренне, потому что знаю — он не просто спрашивает для галочки. — Ребята нормальные, преподаватели хорошие. Всё отлично.

Я делаю паузу, оглядываю всех троих, и мне становится тепло на душе.

— А вообще, парни, спасибо вам! — говорю я, и мой голос звучит чуть тише, чем обычно.

На секунду воцаряется тишина. Мирон приподнимает вопросительно бровь, переглядывается с Русланом.

— Эмммм... А за что? — спрашивает он с искренним недоумением.

Я опускаю взгляд на свою тарелку, кручу вилку в руке, подбирая слова.

— За ощущение защиты в этих стенах, — наконец говорю я, поднимая глаза. — Правда. Я чувствую, что, если что — могу к вам обратиться. Даже если Дениса вдруг не будет рядом. Это... это много для меня значит.

Я вижу, как лица ребят становятся серьезнее. Руслан перестает улыбаться, Мишка кивает, а Мирон смотрит на меня с какой-то новой, взрослой теплотой.

— А вот тут правда, — вдруг раздается голос у меня за спиной. Знакомый, спокойный, уверенный. — Ты всегда можешь к нам прийти. С любым вопросом.

Я оборачиваюсь, и на соседний стул рядом со мной, с видом полноправного хозяина этого места, вальяжно приземляется лучший друг моего брата — Артём Метельский.

Он появляется всегда неожиданно, бесшумно, будто вырастает из воздуха. Дорогой бомбер перекинут через плечо, поло идеально отглажено, волосы уложены — выглядит так, будто только что с обложки глянца сошел. Артём садится рядом, и я чувствую, как от него пахнет свежестью и чем-то цитрусовым. Он закидывает руку на спинку моего стула, не касаясь меня, но я ощущаю его присутствие всем телом. А потом он наклоняется, его губы почти у моего уха, и он шепчет так тихо, чтобы слышала только я:

— Солнц, ты самая красивая девчонка в этой столовой.

У меня на лице сама собой появляется широкая, глупая улыбка. Я знаю, что он говорит это не для того, чтобы впечатлить или завоевать. Он говорит это просто так. Потому что Артём всегда говорит мне такие вещи. С самого детства. И от этого внутри разливается приятное, щемящее тепло.

— Только в этой столовой? — смеясь, спрашиваю я, поворачивая к нему голову. Наши лица оказываются так близко, что я вижу смешинки в его карих глазах.

— В этом городе, — поправляется он с серьезным видом, но в уголках губ уже играет улыбка. — В этой стране. На этом континенте.

— Ну это уже больше похоже на правду, — киваю я, и мы оба смеемся.

— Артём, ты бы еще выше загнул, — усмехается Денис, наблюдая за нами с братской снисходительностью. — До галактики.

— А чего мелочиться? — Артём пожимает плечами и наконец-то опускает руку мне на плечо, легонько сжимает, будто проверяет, что я никуда не делась. — Кирка у нас одна. Так что пусть знает.

— Ой, всё, — я отмахиваюсь, хотя внутри приятно. — Лучше расскажите, как у вас дела. А то я тут первый день, а вы вон уже старенькие, опытные...

— Кто это старенький? — возмущается Руслан. — Мы, между прочим, в самом расцвете!

— В расцвете чего? — подкалывает его Мишка.

— Всех расцветов! — парирует Руслан, и стол снова взрывается смехом.

Я смотрю на них, на брата, на Артёма, который всё еще сидит рядом, чуть ближе, чем обычно, и чувствую, как внутри успокаивается та тревога, что проснулась вместе со мной сегодня утром. Здесь, среди них, я действительно чувствую себя в безопасности. Защищенной. Как за каменной стеной.

Но краем глаза я замечаю, что в другом конце зала, за столиком у окна, сидит компания Царёва. И Глеб смотрит прямо сюда. Не на брата, не на ребят. На меня. И на руку Артёма, которая лежит на моем плече.

Взгляд у него тяжелый, темный, и даже отсюда я чувствую его почти физически. Мне становится не по себе. Я отворачиваюсь, делаю глоток сока, стараясь не выдать своего замешательства.

— Кир, ты в порядке? — тихо спрашивает Артём, чувствуя, что что-то изменилось.

— Да, всё отлично, — говорю я слишком быстро и беру в руки вилку, чтобы занять себя. — Просто устала немного.

Но внутри всё кипит. Зачем он смотрит? Почему он не может просто оставить меня в покое?

Я делаю глубокий вдох и возвращаюсь к разговору. Не хочу, чтобы кто-то заметил мою растерянность. Не хочу, чтобы кто-то догадался, что один взгляд этого самоуверенного мажора может выбить меня из колеи.

Я уже встаю из-за стола, поправляю юбку, рядом стоит Артём, и опять я встречаюсь взглядом с Глебом, чтоб его черт побрал, Царёвым. Он смотрит на меня, и своим взглядом меня прожигает, я почувствовала, прямо будто ошпарилась кипятком, поспешно отвожу взгляд и выдыхаю.

Я сильная. Я справлюсь. У меня есть брат, есть друзья, есть Артём. И есть моя цель. А всё остальное — просто шум.

Глава 5 Глеб Царёв

После пар мы договариваемся с группой встретиться к семи часам в «Импульсе». Заранее бронируем вип-ложу — Дам звонил, всё уладил, сказал, что столик будет самый лучший, с видом на танцпол, чтобы мы могли сверху наблюдать за всей этой движухой. Каждый разъезжается кто куда: Дам потащил Макса в какой-то новый спорткомплекс поплавать, Влас сказал, что переоденется и сразу подтянет. Я сажусь в свою тачку, завожу двигатель, и мощный рев мотора разрывает тишину парковки. Нажимаю на газ и мчу в офис к отцу. Благо от универа он находится не так далеко — минут двадцать без пробок, если жать.

Но мысли о малышке Кире не дают мне покоя.

Она прочно засела у меня в голове, и я не могу, блядь, понять — зачем? Почему? Я перебирал в голове десятки девушек, которые были до нее: все они забывались через час, максимум два. А эта блондинка с холодными глазами и острым язычком сидит в моем сознании, как заноза. Я вспоминаю, как она посмотрела на меня в столовой, когда этот губернаторский выродок Метельский обнимал ее за плечи. Она улыбалась ему. Улыбалась, сука. А мне даже взгляда не подарила. И от этого внутри поднимается такая волна злости, что я чуть педаль в пол не вдавливаю.

Да что за чертовщина, а? Меня до сих пор слегка потряхивает от этого мать его Метельского. Вот какого хера? Я Глеб Царёв, у меня есть всё, я могу получить любую, какую захочу, а эта стерва даже не смотрит в мою сторону. И этот его жест — рука на ее плече, его шепот на ухо — меня это бесит до скрежета зубовного. Я сжимаю руль так, что костяшки белеют.

«Не способен я ревновать», — говорю себе в сотый раз. — «Мне просто нужна эта малышка. Как очередной трофей. Как спортивный интерес. И всё».

Но внутри что-то едко шепчет: «Врешь».

Я трясу головой, стараясь сосредоточиться на дороге. Мелькают светофоры, встречные машины, где-то сигналят, но я будто в вакууме. Через минут десять мне наконец удается взять себя в руки. Я больше не думаю о малышке. Нет. Я думаю о вечере. О том, как мы оторвемся в «Импульсе». О работе в офисе у отца. Это приятное, знакомое предвкушение, которое всегда меня успокаивает.

Моя будущая профессия мне нравится. Я от нее кайфую. Серьезно. Когда я смотрю на чертежи, когда представляю, как из ниоткуда, из линий и цифр, вырастают здания, в которых будут жить люди, — меня это накрывает. И я не жалею ни капли, что пошел по стопам отца и выбрал архитектурный. Даже если сам старик иногда смотрит на меня как на инвестиционный проект, а не как на сына.

Спустя полчаса я заезжаю на парковку отцовского офиса. Здание высотное, стеклянное, вылизанное до блеска — всё как любит мой отец. Дорого, статусно, с иголочки. Ставлю машину на свое место — да-да, у меня тут даже место есть, отдельное, с табличкой «Царёв Г.В.», отец постарался. Прямо в машине достаю с заднего сидения рубашку, подготовленную заранее, дабы переодеться перед походом к отцу в офис, показать серьёзность. Переодевшись, выхожу из машины, поправляю рубашку на теле и направляюсь в здание.

Пост охраны. Парни в черной форме, при галстуках, с серьезными лицами. Киваю им — они кивают в ответ. Знают меня, уважают. Или делают вид. Мне, в общем-то, всё равно.

Захожу в лифт, нажимаю кнопку двенадцатого этажа. Лифт плавно идет вверх, и я поправляю воротник рубашки, привожу себя в порядок, глядя на себя в зеркало. Нужно выглядеть как будущий архитектор, а не как студент, который только что с пар сбежал.

Двери открываются, и я выхожу в приемную. Здесь пахнет дорогим парфюмом, кофе и чем-то еще — успехом, наверное. За столом сидит Марина. Секретарша отца. Жаркая, скажу я вам, девушка. В свои двадцать семь она знает себе цену, носит обтягивающие блузки и юбки, от которых у любого мужика в штанах становится тесно. И она это знает. О да, я отымел её. И знаете где? Прямо на отцовском столе. Документы слетели на пол, папки разлетелись, а я входил в нее так, что она кусала губы, чтобы не закричать. Но отец об этом не узнает. Никогда не узнает.

Я подхожу к её столу, и она медленно поднимает на меня взгляд. В её глазах — знакомый огонек. Она облизывает губы — медленно, со вкусом, будто только что представила, как будет мне сегодня вечером отсасывать.

— Глебушка, привет, — мурлычет она, растягивая мое имя, как ириску. — А Валентин Евгеньевич сейчас занят. — Она делает паузу и демонстративно, не спеша, расстегивает верхнюю пуговку на своей рубашке. Еще одну. Ткань расходится, и я вижу кружево лифчика, едва прикрывающее её офигенные сиськи третьего размера. Она откидывается на спинку кресла, чуть прогибаясь, и улыбается.

У меня в штанах шевелится. Конечно, шевелится. Я мужик здоровый, а передо мной такая конфетка. Но где-то на задворках сознания мелькает образ блондинки с холодными глазами, которая даже не смотрит в мою сторону. И почему-то желание пропадает. Не полностью, но становится каким-то... пресным.

— Маришка, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты скажи, что пришел я. И я зайду к нему, как он освободится.

Она надувает губы, явно ожидая другой реакции. Поправляет воротник, но пуговицу не застегивает.

— Может, составишь компанию на вечер? — спрашивает она, наклоняясь вперед, чтобы я мог лучше разглядеть её прелести. — Твои пацаны, я смотрю, в «Импульс» собираются? Сторис видела у Дамира. А мне так скучно одной...

— В другой раз, Мариш, — отвечаю я и даже сам удивляюсь, как легко это говорю. — Сегодня у меня другие планы.

Она обиженно поджимает губы, но кивает.

— Ладно. Как освободится — я тебе скажу.

Я отхожу к окну, смотрю вниз, на город, который распластался подо мной, как на ладони. В голове снова она. Кира. Ее взгляд, ее голос, ее «слюни вытри, мажорчик». И этот выродок Метельский, который так уверенно держит на ней руку.

Я усмехаюсь своим мыслям. Он думает, что у него есть преимущество. Думает, что если он сын губернатора, если он друг её брата, если он с детства рядом с ней — то она его. Но он не знает одного: я никогда не проигрываю. И если мне что-то нужно, я это получаю. Любой ценой. Любыми способами.

Маришка что-то говорит по внутреннему телефону, и я слышу, как она произносит мое имя.

— Глеб, проходи, — говорит она с легкой обидой в голосе. — Валентин Евгеньевич тебя ждет.

Я поправляю воротник, на мгновение задерживаю взгляд на её расстегнутой рубашке, но внутри — пустота. Никакого азарта. Только мысли о блондинке, которая посмела меня отшить.

— Спасибо, Мариш, — бросаю на ходу и толкаю тяжелую дубовую дверь кабинета отца.

Запах кожи, дерева, дорогого табака. И тяжелый взгляд старика, который поднимает на меня глаза поверх очков.

— Глеб. Садись. Есть разговор, — говорит он, и от его тона у меня по спине пробегает холодок.

Но я сажусь. Потому что я Царёв. И я не боюсь. Ничего и никого.

— Глеб, это твой последний учебный год, и ты сам хочешь поднабраться опыта. Поэтому я решил сразу втянуть тебя по полной. У нас сейчас начинается разработка нового проекта, и я решил включить тебя в него младшим архитектором. Как ты понимаешь, устроим тебя как полагается. — Отец говорит это спокойно, деловито, будто речь идет не о моей карьере, а о замене лампочки в кабинете. Он откидывается в кресле, поправляет запонки на рубашке и смотрит на меня поверх очков. — Но, сын, я хочу, чтоб ты понимал: поблажек в работе от меня не будет. Твой рабочий день будет сокращённый — после пар в офис. И тут ты подчиняться будешь не мне, а главному архитектору проекта. Голова при работе должна быть забита только проектом. Ничем бóльшим!

Он делает ударение на последнем слове, и я чувствую, как в воздухе повисает что-то еще. Что-то, что он не договаривает. Я молчу, жду. Он тяжело вздыхает, снимает очки, трет переносицу. Будто подбирает слова. Будто то, что он сейчас скажет, весит больше, чем все проекты, которые он когда-либо запускал.

— Я хотел поговорить с тобой не только об этом, — наконец произносит он, и у меня внутри что-то неприятно ёкает.

Он делает паузу. Такую долгую, что я успеваю перебрать в голове десяток вариантов, что сейчас будет. Что я опять где-то косякнул? Что он узнал про Марину? Про ночные гонки? Про то, как мы в прошлом месяце разнесли бар с пацанами?

— Сын, тебе сейчас двадцать три, — говорит он, и его голос становится мягче. — Это самый прекрасный возраст. В первую очередь, это возраст для вступления во взрослую жизнь. Это время остепениться. Это время, когда стоит начать думать о серьезных отношениях, о будущем, о семье.

Я сижу и тихонько охуеваю.

Серьезные отношения? Семья? Он что, блядь, серьезно? Я смотрю на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Но его лицо абсолютно серьезно. Более того — в нем читается какая-то внутренняя уверенность, будто он уже всё решил за меня, а сейчас просто ставит перед фактом.

— В следующую пятницу состоится премия «Бизнесмен года», — продолжает он. — Мероприятие пройдет в отеле «Рай». И мы пойдем туда все вместе. Я хочу тебя познакомить с девушкой, которая может стать для тебя спутницей жизни.

У меня внутри всё закипает. Я сжимаю подлокотники кресла, чтобы не сорваться.

— Я ни в коем случае тебе её не навязываю, — добавляет он, и эта фраза звучит так фальшиво, что хочется рассмеяться ему в лицо. — Я просто предлагаю тебе познакомиться. И присмотреться к ней.

«Не навязываю», блядь. Конечно, не навязываешь. Ты просто берешь меня за яйца и говоришь, что пора жениться. Как будто я не человек, а очередной твой проект, который нужно сдать в срок. Инвестиция, которая должна окупиться.

Я сижу и молчу. Потому что если открою рот, то скажу что-то такое, о чем потом пожалею. И тут же — мысль о том, что отец уже выбрал мне какую-то «спутницу жизни». Как собаку подбирают на выставке.

Жениться? Семья? Да ну на фиг. Я ещё минимум лет пять не планировал этого. Я молодой, хочется погулять, поразвлекаться. В конце концов — влиться в профессию, достигнуть определенного уровня. А он мне тут про штамп в паспорте.

Но отцу эти слова вряд ли понравятся. Я знаю его. Если я сейчас скажу «нет», он просто продавит. Будет давить до тех пор, пока я не сломаюсь. А я не хочу ломаться. Не сейчас. Не в первый же рабочий день. Поэтому решаю угодить ему. Хер с ним, схожу на этот вечер. Познакомлюсь с этой девкой. А дальше посмотрим. Может, она окажется нормальной. А может, я просто сделаю вид, что ничего не вышло, и через пару месяцев он отстанет.

— Хорошо, пап, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно. Даже, блядь, покладисто. — Я понимаю, как для тебя это важно. Я с удовольствием познакомлюсь с девушкой и присмотрюсь.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями. Надо добавить что-то, чтобы он не думал, что я просто соглашаюсь, чтобы отмазаться. Что-то про чувства, про искренность. Чтобы он поверил.

— Но прошу, не строй сразу больших ожиданий, — продолжаю я, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу выбрать спутницу жизни достойную. Чтобы она была рядом не только как красивая кукла, а чтобы могла понимать меня. А главное — любить! Хочу так, как у Влада с Никой. Или как у тебя с мамой.

На последних словах я смотрю на него особенно внимательно. Мама. Это всегда работает. Он смягчается, когда я о ней говорю. Его лицо становится чуть теплее, в глазах мелькает что-то, похожее на... грусть? Ностальгию? Я не знаю. Но я знаю, что попал в точку.

Отец кивает, медленно, и на его губах появляется подобие улыбки.

— Это правильно, сын. Я рад, что ты так думаешь, — говорит он. — Я не сомневаюсь, что ты сделаешь правильный выбор. Девушка, с которой я хочу тебя познакомить, из хорошей семьи. Образованная, воспитанная, красивая. Её отец — крупный застройщик, мы давно знакомы, и он очень заинтересован в нашем сотрудничестве.

«Заинтересован в сотрудничестве». Ну конечно. Бизнес. Он не семью для меня ищет, он партнеров ищет. Скрепляет сделки через мою жизнь. Как будто я не сын ему, а разменная монета.

Но я молчу. Киваю. Улыбаюсь даже.

— Хорошо, пап. Я приду.

Он снова надевает очки, возвращаясь в образ делового человека, и кивает в сторону двери.

— Тогда свободен. Завтра после пар сразу приезжай в офис. Я представлю тебя главному архитектору.

Я встаю, чувствуя, как внутри всё кипит. Выхожу из кабинета, закрываю за собой тяжелую дверь, и Марина тут же вскидывает на меня свои накрашенные глаза.

— Ну как? — спрашивает она, явно ожидая, что я сейчас сяду к ней на стол и начну рассказывать, как всё прошло.

— Отлично, — бросаю я коротко и иду к лифту, не оглядываясь.

Я нажимаю кнопку, жду, когда двери откроются. В голове шум. Отец, проект, работа, и эта херня со сватовством. И где-то на периферии — Кира. Её глаза, её голос, её усмешка.

Я захожу в лифт, прислоняюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза.

«Спутница жизни», — думаю я с горечью. — «Красивая кукла».

Да пошел ты, папаша. Я сам выберу, с кем мне быть. И когда мне быть. А если я захочу эту блондинку с острым языком — я её получу. Не для бизнеса. Не для галочки. А потому что я так решил. Потому что она засела у меня в голове, и я не могу выкинуть её оттуда.

Лифт останавливается на первом этаже. Я открываю глаза, выпрямляюсь, поправляю рубашку. Выхожу, киваю охране и направляюсь к своей машине.

Солнце уже клонится к закату, и город заливает оранжевым светом. Я сажусь в тачку, завожу двигатель, и рев мотора отзывается где-то в груди. До встречи в «Импульсе» ещё часа три. Я решаю прокатиться, погонять по городу, выветрить из головы этот разговор.

Но мысли об отце, о его планах на мою жизнь, о той девушке, которую он для меня выбрал, и о Кире, которая даже не знает, как сильно меня зацепила, — всё это перемешивается в голове в один коктейль, от которого хочется выть.

Я нажимаю на газ. Выезжаю на трассу. Врубаю музыку на полную, чтобы заглушить этот шум. Но он не затихает. Он только усиливается.

«Кира», — проносится в голове. — «Что ты со мной делаешь, девочка?»

Я усмехаюсь сам себе. Сегодня вечером я оторвусь. Я забуду про отца, про его планы, про эту дурацкую свадьбу, которой ещё даже не было. Сегодня я просто Глеб Царёв, у которого есть деньги, тачка, вип-ложа в лучшем клубе города и полная свобода. И плевать я хотел на всё остальное.

Но где-то глубоко внутри я знаю, что это неправда. Что свобода моя — иллюзия. Что отец уже накинул на меня аркан, и я сам согласился его надеть.

Я жму на газ сильнее. Машина выстреливает вперед, и город смазывается в сплошную полосу огней.

Хоть бы эта девка на премии оказалась страшной, как атомная война. Хоть бы она сама послала меня. Хоть бы что-то пошло не по плану.

Впервые в жизни я мечтаю, чтобы план отца провалился. Чтобы я остался свободным. Чтобы мог сам выбрать, с кем быть. Даже если эта «кто» посылает меня на хер с первой встречи.

Особенно если она это делает.

Глава 6 Кира Раевская

После последней пары, когда я уже начала собирать тетради и мысленно планировала, как бы поскорее добраться до дома и рухнуть в кровать, наша новая староста просит нас задержаться.

Голос у него уверенный, спокойный, и в аудитории, которая уже начала было гудеть как растревоженный улей, постепенно наступает тишина. Я поднимаю голову и смотрю на него повнимательнее. Парень приятный, с черными глазами и каштановыми волосами. Собранный, аккуратный, даже галстук повязал, представляете? Среди нас, первокурсников, которые еще не отошли от школьной вольницы, он выглядит как человек, который уже знает, чего хочет от жизни.

Парень-староста. Для меня, конечно, в новинку. Как правило, все привыкли видеть на этой должности девушек — ответственных, дотошных, которые будут всех записывать, контролировать и напоминать. Но, видимо, где-то в системе произошел сбой, и на эту роль выбрали его. А в моей голове тут же мелькнула мысль: «Хорошо, что не я».

Серьезно. Спасибо, нет. При этой должности появляется куча дополнительной работы: ведомости, посещаемость, курьерские поручения от преподавателей, постоянные собрания и вечные разборки типа «кто сегодня дежурит». А мне этой возни и так будет достаточно — я сюда не тусоваться пришла, я учиться пришла. У меня цель, и я не собираюсь распыляться на старостинские хлопоты. Так что пусть этот черноглазый парень наслаждается своей славой.

— Народ, — начинает он, обводя взглядом аудиторию. — Сегодня наш первый день. Началась наша притирка друг к другу. Впереди нам ещё вместе грызть гранит науки целых пять лет. Пять лет, представляете? — он делает паузу, и кто-то в заднем ряду тихо смеется. — Поэтому есть предложение. Давайте сегодня группой сходим отдохнуть. Познакомимся друг с другом поближе, узнаем, кто есть кто. Как говорится, в неформальной обстановке. Кто за?

По аудитории сразу проносится гул. Все оживляются, начинают переглядываться, улыбаться. Руки тянутся вверх. Я вижу, как у многих загораются глаза — понятное дело, первый день, новые знакомства, никто не хочет выглядеть белой вороной, которая «не идет с коллективом». Даже самые тихие, которые всю пару просидели с каменными лицами, теперь кивают и оживленно перешептываются.

Я стою у своей парты, перекладывая тетради со стола в рюкзак, и думаю: надо ли оно мне? Честно говоря, единственное, чего я сейчас хочу — добраться до кровати, надеть мягкую пижаму и смотреть какой-нибудь глупый сериал, чтобы мозг перестал кипеть после первого учебного дня. Но я понимаю, что если откажусь, то автоматически запишу себя в категорию «необщительных», «гордых» или «которые считают себя лучше других». А мне это надо? Нет. Я здесь не для того, чтобы наживать себе врагов с первого дня.

Поэтому я решаю, что тоже пойду. В конце концов, что такого? Посижу часок, выпью сок, познакомлюсь с парой человек, а потом скажу, что устала, и с чистой совестью уйду. Все останутся довольны.

Рядом со мной стоит Влас — мой сосед по парте, с которым мы уже успели перекинуться парой фраз до пары и во время лекции. Он тоже собирает вещи, но выглядит куда более расслабленным, чем я. Он первый решается спросить то, что крутится у всех на языке:

— А куда пойдем отрываться в честь первого дня? — Влас обводит взглядом группу, и все тут же подхватывают.

— В какое-нибудь кафе? — предлагает девушка со второй парты.

— Скучно, — тут же отзывается парень с кудрявой шевелюрой. — Нужно что-то повеселее.

— А может, в боулинг? — добавляет кто-то сзади.

— В боулинг мы и на физре успеем, — смеется Влас, и все снова оживляются.

Он делает паузу, явно наслаждаясь моментом, когда все внимание приковано к нему, а потом выдает:

— У моего брата есть клуб. «Импульс». Слышали, наверное?

Я внутренне напрягаюсь. Серьезно? Опять этот «Импульс»? Да что ж такое-то.

— Так вот, — продолжает Влас, довольно улыбаясь. — Я предлагаю сходить туда. Для нас, так и быть, выбью скидку в десять процентов. Ну что, как вам идея?

Аудитория взрывается одобрительными возгласами. Кто-то свистит, кто-то хлопает в ладоши, а несколько девчонок уже начинают переглядываться с предвкушением, явно прикидывая, что надеть.

А я стою и думаю: «Импульс», блин. Опять этот «Импульс».

В сознании тут же всплывает имя подруги. Лиза. Моя лучшая подруга, которая еще утром просила меня помочь ей познакомиться с Дамиром Адамовым. Тем самым, из свиты Царёва. И которая умоляла меня поговорить с Яном, чтобы он решил вопрос.

И вот теперь получается, что моя группа сама собирается в этот клуб. Да еще и Влас — брат самого владельца. Идеальная ситуация.

Я делаю глубокий вдох и мысленно перебираю варианты. С одной стороны, я могла бы просто сказать, что устала, и остаться дома. Никто меня не осудит, я сегодня, между прочим, официально отучилась первый день, имею право. С другой стороны... Лиза. Она будет на меня смотреть своими щенячьими глазами, что у меня сердце разорвется. А потом будет звонить, писать, ныть, уговаривать. И в итоге я всё равно сдамся, потому что я слабачка, когда дело касается Лизки.

К тому же — я вспоминаю про Яна. Мне же всё равно нужно с ним поговорить насчет этого Дамира. А какой лучший повод, чем случайная встреча в клубе? Не специально же я к нему приду, а так — чистая случайность. Группа пошла, я пошла за компанию, и вот, Ян, привет, как хорошо, что ты здесь, кстати, у меня к тебе вопрос...

Я улыбаюсь своим мыслям. Получается, убиваю трех зайцев одним выстрелом. И Лизу не подведу, и с Яном поговорю, и коллектив не обижу. И даже, может быть, немного отвлекусь от этого дурацкого дня, который начался с тревоги, продолжился нападением Царёва и закончился мыслями о том, как бы не пересечься с ним снова.

— Кир, ты с нами? — спрашивает Влас, заметив, что я задумалась.

Я смотрю на него, на его открытое, приветливое лицо, и киваю.

— Да, конечно. Я с вами.

Он улыбается шире.

— Отлично. Тогда давайте обменяемся номерами, я скину адрес и время в общий чат, — говорит он, доставая телефон.

Я достаю свой, диктую номер, и через минуту чувствую вибрацию — меня добавили в групповой чат. Название чата — «Адвокаты жизни 2.0». Я усмехаюсь. Мило.

Пока я убираю телефон, ко мне подходит девушка, которая сидела через ряд. У нее рыжие волосы, собранные в высокий хвост, и веснушки, рассыпанные по носу.

— Привет, я Соня, — говорит она, протягивая руку. — Ты Кира, да? Я видела, как ты конспектировала — ты так быстро пишешь! Это какая-то особая система или просто навык?

Я пожимаю ее руку, и меня пробивает на смех.

— Просто навык, — признаюсь я. — В школе много писала, вот рука и набилась.

— Я завидую, — вздыхает Соня. — Я только половину успела записать, а преподаватель уже следующую тему начал. Может, дашь списать?

— Да без проблем, — говорю я искренне. — Обменяемся конспектами, если хочешь.

— Ты ангел, — выдыхает Соня и тут же добавляет: — Слушай, а ты в «Импульс» пойдешь? Может, вместе поедем? Я на машине, могу подбросить.

Я смотрю на ее открытое, улыбающееся лицо, на ее веснушки и рыжий хвост, и чувствую, как внутри оттаивает что-то, что сжалось сегодня утром, когда я переступала порог университета.

— Было бы здорово, — говорю я. — Спасибо.

— Тогда обменяемся номерами, — она уже достает телефон. — Я напишу, когда выеду, и заеду за тобой.

Мы обмениваемся контактами, и я вдруг понимаю, что первый учебный день, который начинался так тревожно и неуютно, заканчивается вполне себе неплохо. У меня есть новый знакомый Влас, есть потенциальная подруга Соня, есть планы на вечер, и даже Лиза будет довольна.

Правда, где-то на задворках сознания всё равно сидит тревожная мысль: а будет ли там Царёв? Говорят, его компания часто тусуется в «Импульсе». А если будет? Я вспоминаю его взгляд сегодня утром — тяжелый, прожигающий. Его напор. Его «Привет, Киира». И по спине бегут мурашки.

Я трясу головой, отгоняя эти мысли. Нет. Я не позволю ему испортить мне вечер. Я иду туда с группой, чтобы познакомиться с одногруппниками, помочь Лизе и, возможно, даже немного отдохнуть. А Царёв... ну, пусть он остается там, где ему место. В своей вип-ложе. Со своей репутацией. И подальше от меня.

Я закидываю рюкзак на плечо и выхожу из аудитории, чувствуя, как в груди разливается странное, почти запретное предвкушение.

Этот день, кажется, только начинается.

Выйдя из универа, я наконец-то делаю глубокий вдох. Свобода! Первый учебный день официально закончен, и я чувствую, как напряжение, которое копилось с самого утра, начинает потихоньку отпускать плечи. Я останавливаюсь на крыльце, оглядываюсь по сторонам, щурюсь от солнца, которое уже клонится к закату, заливая все вокруг золотистым светом.

И тут я замечаю Лизку.

Она стоит у ступенек, прислонившись к перилам, и так сосредоточенно пялится в телефон, что, кажется, готова прожечь в нем дыру взглядом. Я смотрю на нее секунду, потом другую, а потом мысленно даю себе по лбу. Так, что у нас там по расписанию? Лекции — галочка. Обед с братом — галочка. Разговор с Яном — в процессе. А встреча с Лизой?..

Как я могла забыть? Мы же договаривались пройтись по магазинам! Мы обсуждали это еще вчера вечером, она писала мне сообщение, и я, такая умница, согласилась, а сегодня, с этой тревогой, с этим Царёвым, с этими лекциями — вылетело из головы напрочь. Ух. С началом учебы, похоже, надо делать расписание на день в телефоне. С напоминаниями. Чтобы ничего не забывать. А то я так и сама себя забуду где-нибудь по дороге домой.

Я спускаюсь к Лизке. Она меня не замечает — продолжает сверлить экран своего телефона с таким видом, будто решает судьбу мира. Подхожу ближе, останавливаюсь прямо перед ней, и только тогда она поднимает на меня глаза. Ее лицо мгновенно озаряется улыбкой — такой широкой, что у меня внутри что-то тает. Вот же человек умеет заряжать своим теплом.

— Кирочка, — тянет она, складывая руки на груди. — Вот скажи мне, ты забыла обо мне, да?

В ее голосе слышится легкий укор, но глаза смеются. Она не обижается, она просто делает мне выговор чисто для проформы.

— Ну... — я виновато улыбаюсь, пряча взгляд. — Не то чтобы забыла... Просто из головы вылетело, что мы с тобой договорились пройти по магазинам.

— Ох, ладно, — она машет рукой, и на ее лице снова расцветает улыбка. — Буду тебе напоминать. Хотя бы раз десять на дню. А то ты, смотрю, с этой учебой совсем голову потеряла. Ну что, как первый день? Рассказывай!

Она подхватывает меня под локоть, и мы медленно движемся в сторону выхода с территории универа. Ее шаг бодрый, энергичный, а я чувствую, как ноги уже начинают гудеть после пар. Но Лизка — это Лизка, с ней невозможно быть уставшей.

— Ну, почти хорошо, — говорю я, перебирая в голове события дня. Первая лекция, преподаватель, новые знакомства, Соня, Влас... и, конечно, он. Но о нем я пока не готова говорить. — Мы договорились с группой сходить в «Импульс». Ты идешь со мной. Там я и поговорю с Яном.

— Серьезно? — Лизка аж подпрыгивает на месте, и я чувствую, как ее хватка на моем локте становится железной. — Кира, ты гений! Я тебя обожаю! Ты даже не представляешь, как я хочу познакомиться с Дамиром!

— Тише, тише, — я смеюсь, пытаясь удержать ее от нового прыжка. — Но говорю сразу: я там максимум на час. Поговорю с Яном, пообщаюсь с группой — и домой. А ты, если захочешь, можешь задержаться. Договорились?

— Договорились, договорились, — тараторит она, явно уже в своих мечтах танцуя с Дамиром где-то в далекой галактике. — Главное, чтобы ты там была и чтобы Ян тебя увидел. А я уж сама как-нибудь.

Мы выходим за ворота универа, и Лизка резко разворачивает меня в сторону парковки.

— Ну а пока, — говорит она с таким энтузиазмом, что меня уже начинает слегка потряхивать, — погнали. Ты поможешь выбрать, в чем поедем в клуб.

Я внутренне стону.

Знаете, что я больше всего не люблю в жизни? Первое — это шумные вечеринки, где музыка гремит так, что закладывает уши, а люди пытаются перекричать друг друга, будто это соревнование на громкость. А второе — это поход по магазинам с Лизой. Это, клянусь, каторга. Настоящая, невыносимая каторга.

Я из тех людей, которые знают, что им нужно, еще до того, как зайти в магазин. Захожу, вижу нужную вещь, беру, меряю, если подходит — покупаю. Максимум — пятнадцать минут. Всё. А можно вообще не мучиться: я давно уже открыла для себя прелесть онлайн-магазинов. Сидишь дома, в пижаме, листаешь каталог, нажимаешь пару кнопок — и через два дня курьер привозит тебе пакет с обновками. Рай, а не жизнь.

Но Лизка... Лизка — это другой уровень.

Лизка хорошая. Лизавета — моя лучшая подруга, и я готова ради нее на многое. Но на шопинге с ней невыносимо. Три часа. Три часа, Карл! Мы ходим по магазинам, она перемеряет двадцать семь вещей, из которых в итоге берет одну кофточку. А потом мы идем в следующий магазин, и история повторяется. Это какой-то замкнутый круг ада, из которого нет выхода.

— Лиз, — осторожно начинаю я, пока она уже набирает адрес торгового центра в картах. — Может, я просто дома переоденусь? У меня в шкафу полно всего...

— Исключено, — отрезает она, не поднимая головы от телефона. — Твой шкаф — это склад вещей, которые ты купила онлайн и даже не распаковала. Мы едем за новым нарядом. И не спорь.

— Но я устала, — делаю я последнюю, отчаянную попытку.

— А в клубе ты не устанешь? — Лизка поднимает на меня глаза, и в них такой огонь, что я понимаю: спорить бесполезно. — Всё, Кира. Мы едем. Ты сегодня первый день в универе, ты познакомилась с кучей новых людей, ты идешь в клуб. Тебе нужно выглядеть сногсшибательно. А то, что у тебя в шкафу — это для учебы. А сегодня — праздник!

— Праздник, — бормочу я себе под нос, пока она тащит меня к своей машине. — Праздник, значит.

Я знаю, что через час буду стоять в примерочной, держать очередную юбку, которую Лизка мне сунет, и думать о том, что могла бы сейчас лежать на диване с чашкой чая и смотреть сериал. Но я также знаю, что через три часа я выйду из этого торгового центра с сумкой, в которой будет лежать идеальный наряд, подобранный Лизкой до последней детали. И когда я вечером посмотрю на себя в зеркало, я скажу: «Черт, а она была права».

Лизка садится за руль, заводит двигатель и бросает на меня быстрый взгляд.

— Кстати, — говорит она, выруливая с парковки. — Ты мне так и не рассказала про первый день. Как лекции? Как одногруппники? Никто не обижал?

Я смотрю в окно, на мелькающие дома, деревья, людей, спешащих по своим делам. В голове снова всплывает утро. Его взгляд. Его голос. «Привет, Киира».

— Всё нормально, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Преподаватели хорошие. Одногруппники вроде приятные. Одна девушка, Соня, предложила вместе ехать в клуб.

— Соня? — Лизка тут же переключается в режим допроса. — А кто такая Соня? Красивая? Умная? С ней подружиться можно?

— Не знаю еще, — смеюсь я. — Мы только познакомились. Но выглядит приятно.

— Ладно, — Лизка кивает, явно беря Соню на заметку. — А парни? Есть симпатичные?

Я вспоминаю Власа. Его открытую улыбку, его спокойный взгляд, то, как он легко влился в разговор, не пытаясь никого перекричать. Хороший парень. Надежный, наверное. Но в груди ничего не екает. Совсем.

— Есть один, — говорю я осторожно. — Влас. С ним мы сидели на лекции. Нормальный.

— Нормальный — это скучно, — фыркает Лизка. — Тебе нужен тот, от кого коленки подгибаются. От кого сердце бьется быстрее. От кого...

— Лиз, — перебиваю я ее. — Я пришла в универ учиться, а не искать приключения. У меня цель. Ты знаешь.

Она замолкает на секунду, а потом тихо говорит:

— Знаю, Кир. Но иногда, между учебой и целью, можно и отдохнуть. Не забывай об этом.

Я не отвечаю. Смотрю в окно, на город, который медленно зажигает свои огни, и думаю о том, что сегодня вечером мне, возможно, придется снова увидеть его. И от этой мысли в груди разливается странное, тревожное, но почему-то не совсем неприятное чувство.

Нет. Неприятное. Точно неприятное.

Я делаю глубокий вдох и говорю себе: «Кира, соберись. Ты идешь в клуб ради Лизы и ради знакомства с группой. Царёв тебя не касается. Вообще не касается. И если он подойдет, ты просто развернешься и уйдешь. Всё».

Лизка паркуется у торгового центра, выключает двигатель и поворачивается ко мне с хищной улыбкой.

— Ну что, подруга, — говорит она, потирая руки. — Готова к приключениям?

Я тяжело вздыхаю, открываю дверь и выхожу из машины.

— Веди уже, — говорю я с притворной обреченностью. — Только три магазина. Максимум.

— Конечно, конечно, — кивает Лизка, и я знаю, что она уже мысленно выбрала все семь, в которые мы обязательно зайдем.

Мы входим в торговый центр, и меня накрывает волной света, запахов кофе и толп народа. Лизка хватает меня за руку и тащит в первый же бутик, а я, вздыхая, плетусь за ней, зная, что ближайшие часы моей жизни — это не мое время. Это время Лизки.

Но, глядя на ее горящие глаза, на то, как она перебирает вешалки с одеждой, комментируя каждую вещь, я понимаю: ради нее можно и потерпеть. Даже три часа примерок. Даже двадцать семь кофточек.

Потому что настоящая подруга — это та, ради которой ты готова на каторгу. Даже если эта каторга называется «шопинг с Лизой».

Шопинг выдался изматывающим.

Но, черт возьми, она знает свое дело.

В итоге она подобрала мне, по её мнению, «идеальный наряд на вечер». И знаете что? Я с ней согласилась.

Черный полупрозрачный корсетный топ, который плотно облегает фигуру, подчеркивая всё, что нужно подчеркнуть, и оставляя простор для воображения там, где нужно оставить. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Короткие черные шорты — такие, что ноги кажутся бесконечными. Туфли на низком каблуке с заостренным носом — элегантные, с острым мыском, добавляющие несколько сантиметров и делающие походку увереннее. Вместе это смотрелось дерзко. Вызывающе. С вызовом. Я даже засомневалась на секунду: не слишком ли смело для первого дня в новой компании? Но Лизка посмотрела на меня с горящими глазами и выдала: «Вот это да, Кирка! Ты сожжешь этот клуб дотла». И я почему-то ей поверила.

Лизка же решила, что сегодня должна быть в платье. Короткое черное платье, облегающее, но не вульгарное, сверху — кожаный пиджак с крупными металлическими заклепками на плечах. На ноги она нацепила грубые лоферы на толстой подошве, и смотрелось это очень стильно — такой контраст между нежностью платья и брутальностью пиджака с обувью. Она крутанулась перед зеркалом, подмигнула своему отражению и сказала: «Дамир, держись». Я рассмеялась. Вот уж кто умеет заряжать уверенностью.

Когда мы вышли из торгового центра, я посмотрела на часы и поняла: времени в обрез. Если я сейчас поеду домой, то неизбежно опоздаю. А опаздывать в первый же вечер с новой группой — это создавать себе репутацию «той самой, которая вечно не приходит вовремя». Не надо мне такого.

— Лиз, я, наверное, к тебе поеду, — сказала я, пока она грузила пакеты в багажник. — Домой не успею. Переоденусь у тебя и сразу оттуда поедем в клуб.

— Отличная идея! — она аж подпрыгнула. — Тогда мы и накрасимся вместе! У меня есть новая палетка теней, я её еще не распаковывала, ты должна оценить!

Я внутренне улыбнулась. Лизка любит возиться с моим лицом больше, чем с собственным. Для нее макияж — это искусство, а я для нее — холст, который можно разрисовать. И, честно говоря, у нее это неплохо получается. Так что я решила: пусть колдует.

По дороге к Лизке я набрала брата. Нужно было предупредить отца, чтобы не ждал меня к ужину, и, самое главное, договориться, чтобы меня забрали. Потому что возвращаться из клуба одной поздно вечером — это не то чтобы страшно, но... Денис бы меня убил, если бы узнал, что я ехала одна.

Телефон пиликнул один раз, второй, и на третьем гудке раздался знакомый, родной голос.

— Алло? — ответил Денис, и я сразу поняла, что он не занят. Голос у него спокойный, даже расслабленный.

— День, занят? — спросила я на всякий случай, хотя уже знала ответ.

— Нет, принцесса, не занят, — я услышала в его голосе улыбку. Он всегда так говорит, когда рад меня слышать. — Говори.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Денис — брат заботливый, но иногда его забота превращается в гиперопеку. Особенно когда дело касается моей безопасности. Так что формулировать надо аккуратно.

— Я сегодня иду в клуб, — сказала я прямо, потому что ходить вокруг да около смысла нет. — С группой решили сходить. Не пойти не могу — не хочу от коллектива отбиваться в первый же день. Ты сможешь предупредить отца? И ещё... — я сделала паузу, — сможешь меня забрать?

В трубке на секунду повисло молчание. Я уже представила, как Денис сейчас начнет: «В какой клуб? С кем? Во сколько? Алкоголь? Мальчики?». Но он, к моему удивлению, спросил только:

— В клуб? Принцесс, а в какой клуб, если не секрет? Мы с группой тоже сегодня отдыхаем, но я пить не собирался, так что за руль сяду трезвым.

Я выдохнула с облегчением. Золотой у меня брат. Правда золотой.

— В «Импульсе» будем, — ответила я.

— Ну мы в другом месте, — он даже не стал комментировать выбор клуба, и я была ему за это благодарна. — Набери, как за тобой приехать. Буду на связи.

— Хорошо, всё. День, — я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Целую тебя.

— И я тебя, принцесс. Веселись, но без глупостей.

— Без глупостей, — пообещала я и нажала отбой.

Лизка уже парковалась у своего дома, и я, забрав пакеты, пошла за ней в подъезд. У нее своя квартира — небольшая, уютная, с мягким диваном, который она называет «местом силы», и огромным зеркалом в прихожей, перед которым мы сейчас и оказались. Я скинула обувь, повесила пакеты на вешалку и пошла в ванную умываться после долгого дня.

Когда я зашла в комнату Лизы, она уже сидела у зеркала. Перед ней был целый арсенал: кисточки, спонжи, палетки теней, флаконы с тональными основами, тюбики помад — всё разложено в идеальном порядке, будто она готовилась к битве. На фоне играла песня её любимой артистки MONA — тягучий, глубокий голос, который, казалось, проникал прямо в душу. Я тоже люблю её песни, но, наверное, я больше меломан — слушаю всё подряд, от классики до рэпа, от джаза до электроники. А Лизка фанатеет преданно и самозабвенно.

Она уже почти закончила наносить макияж — легкие, дымчатые тени на веках, стрелки, которые делают её глаза огромными, и нежно-розовую помаду. Она повернулась ко мне, пристально вгляделась в мое лицо, и вдруг её глаза загорелись каким-то внутренним огнем. Она хлопнула в ладоши так громко, что я вздрогнула.

Таааак. Походу, этот гений красоты что-то придумала.

— Кируся, — она вскочила на ноги так резво, будто у нее пружины в пятках. — Садись. Сейчас я буду наводить красоту!

Она указала мне на кресло перед зеркалом таким жестом, будто приглашала на операционный стол. Я послушно села, и она тут же начала колдовать вокруг меня: повернула лицо к свету, поднесла ладонь, оценивая тон кожи, склонила голову, прикидывая, какие тени будут лучше.

— Знаешь, — сказала она, выбирая кисть, — у тебя сегодня был тяжелый день. Я это вижу. У тебя под глазами тени, и ты какая-то... сжатая. Будто пружина. Но я это исправлю. Ты сегодня будешь выглядеть так, что все парни в этом клубе забудут, как дышать.

— Мне не нужно, чтобы все забывали, как дышать, — вздохнула я, закрывая глаза, чтобы она могла начать наносить основу. — Мне нужно, чтобы никто ко мне не приставал.

— Ой, Кир, — Лизка хмыкнула. — С таким нарядом и с таким лицом, как у тебя, к тебе обязательно кто-то пристанет. Вопрос только — кто именно. И вот тут, — она сделала паузу, и я почувствовала, как кисточка нежно касается моих век, — тут мы и посмотрим, насколько у тебя выдержка железная.

Я открыла глаза и посмотрела на неё через зеркало.

— Ты про кого?

Она ничего не ответила, но я и так знала. Про него. Про Царёва. Слухи по универу расползаются быстро, и Лизка, конечно же, уже всё знала. Что он подходил ко мне. Что я его отшила. Что он, по словам очевидцев, выглядел так, будто ему дали пощечину.

— Лиз, — сказала я твердо. — Мне плевать на Царёва. Сегодня я иду в клуб с группой, чтобы познакомиться с одногруппниками. Всё.

— Конечно-конечно, — пропела она, и в её голосе сквозило такое лукавство, что мне захотелось её стукнуть. — Плевать. Абсолютно. Но глаза у тебя всё равно будут такие, что ему станет плохо.

Я не ответила. Закрыла глаза и позволила ей колдовать. Кисточки скользили по моему лицу, Лизка что-то напевала в такт музыке, и я постепенно расслаблялась. Тревога, которая сидела во мне, начинала потихоньку отпускать. Я чувствовала, как с каждым движением её руки я становлюсь другой — более уверенной, более дерзкой, более... готовой.

Когда она закончила, я открыла глаза и не узнала себя в зеркале.

— Ох, — выдохнула я.

— Ох, — повторила Лизка, довольно улыбаясь. — А говорила, плевать.

Я смотрела на свое отражение. Дымчатые тени делали взгляд глубоким, почти мистическим, стрелки добавляли дерзости, а губы, покрытые матовой помадой цвета спелой вишни, выглядели так, будто я готова произнести что-то важное. Или кого-то поцеловать. Или кого-то убить. Смотря по обстоятельствам.

— Лиз, — сказала я медленно, не отрывая взгляда от зеркала. — Ты гений.

— Я знаю, — она встала рядом, положила голову мне на плечо, и наши отражения смотрели друг на друга — две девушки, готовые к ночи, полной неизвестности. — А теперь давай одеваться. Скоро наш выход.

Я встала, взяла пакет с одеждой и пошла переодеваться. Сердце билось быстрее обычного. В груди разливалось странное, тревожное, но почему-то приятное предчувствие.

Сегодняшний вечер обещал быть... интересным.

Я закрыла дверь в комнату, сняла свою дневную одежду и надела то, что мы выбрали.

Из отражения на меня смотрела совсем другая Кира. Та, которая не боится. Та, которая не отступит. Та, которая готова к любой битве.

«Ну что ж, — подумала я, поправляя волосы. — Клуб "Импульс", держись».

Я вышла в коридор, и Лизка, увидев меня, присвистнула.

— Кира, — сказала она, медленно обходя меня по кругу. — Если Царёв после такого не окосеет, то он точно мертвый внутри.

— Мне плевать на Царёва, — повторила я, но в голосе не было прежней твердости.

Лизка усмехнулась, взяла меня за руку и потащила к выходу.

— Конечно, плевать. Поехали уже, а то я сейчас сама от нетерпения сгорю.

Мы вышли из квартиры, спустились по лестнице, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя. Я сделала глубокий вдох и посмотрела на небо. Звезды уже зажглись, и одна из них, самая яркая, будто подмигнула мне.

— Ну что, — сказала я себе под нос, — начинается.

Я заранее предупредила Соню, мою одногруппницу, что за мной заезжать не нужно. Лизка уже вызывала такси, и я стояла рядом, чувствуя, как внутри нарастает странное, щекочущее предвкушение. Что ждет меня сегодня в этом клубе? Кого я там увижу? И главное — смогу ли я остаться собой, когда вокруг всё будет кричать о том, чтобы расслабиться и отпустить контроль?

Я не знала ответов. Но я точно знала одно: я Кира Раевская. И я справлюсь. С чем угодно. С кем угодно.

Даже с ним.

Глава 7 Глеб Царёв

После поездки к отцу у меня внутри образовалось какое-то двоякое, мерзкое чувство. С одной стороны — вроде бы всё пучком: проект, карьера, меня вводят в дело, я теперь почти полноценный младший архитектор. С другой — этот его разговор про «спутницу жизни», про девку какую-то, которую он мне подсовывает, как будто я бык племенной на выставке. Я сидел в тачке, сжимал руль, пока ехал домой, и думал: «Нахера? Мне двадцать три, я хочу жить, трахаться, строить небоскребы, а не паспорт штамповать».

Но я постарался отогнать все мысли. Забить. Переключиться.

Все мои мысли метались к предстоящему вечеру, как стая голодных псов к куску мяса. Что может быть круче, чем оторваться в «Импульсе»? Друзья, выпивка, музыка, которая долбит так, что кости вибрируют, и девочки. Много девочек. О, да. Много, блядь, девочек. Это моя стихия. Это то, что я умею лучше всего.

Мы тусили в «Импульсе» уже третий год как. И нас там все знали прекрасно. Охрана, бармены, администраторы — все кивали, когда мы заходили, и знали, что Царёв со своей свитой не будут сидеть в общем зале, как простые смертные. Нам — випку, лучший столик, лучшее обслуживание. А в универе все знали, где тусуется наша компания, поэтому девки сами шли туда. Сами, блядь. Их не нужно было звать, уговаривать, обещать золотые горы. Достаточно было просто быть там, и они стекались, как мотыльки на свет. Я это любил. Это чувство власти. Чувство, что ты центр вселенной, а все остальные — просто статисты.

К семи часам я подъезжаю к клубу. Снаружи уже собирается народ — толпа у входа, музыка доносится даже на улицу, басы так и долбят по асфальту. Я паркуюсь на своём привычном месте — там, где табличка «VIP-парковка» висит, и никто другой туда не суется. Выхожу из тачки, поправляю воротник рубашки, одергиваю пиджак. Я сегодня в черном — рубашка, брюки, пиджак, всё сидит идеально, как влитое. Я смотрю на свое отражение в тонированном стекле клуба и думаю: «Ну, Царёв, красавчик».

У входа стоит охранник — здоровенный мужик с бычьей шеей и руками, которыми можно арматуру гнуть. Он нас знает прекрасно. Видит меня, кивает, и уголок его рта чуть приподнимается.

— Царёв, — говорит он, пропуская меня.

— Здарово, — киваю в ответ, прохожу мимо, не замедляясь.

Внутри сразу накрывает волной. Музыка долбит так, что в груди вибрирует. Запах духов, алкоголя, пота и чего-то сладкого, приторного, что всегда витает в таких местах. Свет приглушенный, софиты мечутся по залу, выхватывая из темноты то чье-то лицо, то руки, то блеск бутылок на столах. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, в нашу VIP-зону. Здесь народу поменьше, но музыка слышна так же хорошо, и вид на весь клуб открывается как на ладони.

Оглядываю всех. Собралась вся наша группа, а как иначе? Последний год как-никак. Это не просто вечеринка — это ритуал. Мы всегда так начинали учебный год: в первый же день — клуб, вискарь, девки и полный отрыв. Дам, Макс, Влас, — все на месте. Кто-то уже с бокалом, кто-то в телефоне завис, кто-то пялится на танцпол, высматривая добычу.

Я прохожу к дивану и занимаю место рядом с Дамом. Он, как всегда, сидит с довольной рожей, уже приложился к виски и явно в хорошем настроении.

— Всем привет! — говорю я, откидываясь на спинку дивана.

Кто-то сдержанно здоровается кивком, кто-то свистит мне, кто-то кидает «Здорово, Царь!», и так по кругу. Дам хлопает меня по плечу и пододвигает ко мне стакан с виски.

— Ну что, Царь, готов к сезону охоты? — скалится он, и в его глазах знакомый огонек.

— Всегда готов, — беру стакан, делаю глоток. Жидкость обжигает горло, разливается теплом по груди. Хорошо.

Я оглядываю нашу зону. Дам выбрал отличное место для приземления. Мы сидим прямо у ограждения, откуда открывается зашибенный вид на танцпол. Весь клуб как на ладони. Я смотрю вниз, на мельтешение тел, на девичьи фигуры в обтягивающих платьях, на то, как они двигаются под музыку, виляя бедрами, задирая руки, запрокидывая головы. Могу выбрать себе заранее любую. Любую, блядь. Ту, которая сегодня отсосет мне прямо в этом клубе. О, да, я заранее об этом думал.

Я кручу стакан в руке, наблюдая за танцполом, и мысленно прикидываю варианты. Вон та брюнетка в красном платье — двигается неплохо, но слишком много вокруг нее суеты, будет кокетничать, ломаться. Вон та блондинка в серебристом — смотрит прямо на меня, улыбается, даже отсюда видно. Готовая. Понятная. Скучная, блядь. Такие приходят, делают свое дело и уходят, даже имени не запомнишь. А мне сегодня хочется чего-то... другого.

В голову вдруг лезет мысль о ней. О той, которая послала меня на хер в коридоре. О Кире. Как она там, интересно? Сидит дома, учит конспекты? Или тоже куда-то выбралась? Я ловлю себя на том, что сканирую танцпол, будто ищу ее, и тут же злюсь на себя.

— Царь, ты чего завис? — толкает меня Дам. — Смотри, какие сочные сегодня пришли. Вон та, в углу, ты видишь?

Он показывает на рыжую в короткой юбке, которая уже вовсю строит глазки в нашу сторону.

— Вижу, — говорю я равнодушно. — Твоя.

— А ты кого приметил? — интересуется Макс, подсаживаясь с другой стороны.

Я молчу. Делаю еще глоток. Смотрю на танцпол и вдруг замечаю знакомую фигуру у входа.

Сердце делает кульбит. Я даже стакан ставлю на стол, чтобы не выдать своего волнения.

Она.

Кира.

Входит в клуб в компании какой-то черноволосой подруги и еще нескольких человек. На ней черный корсетный топ, короткие шорты, туфли. Она выглядит так, что у меня в штанах становится тесно мгновенно. Она не просто красивая. Она опасная. Она смотрит по сторонам с таким видом, будто она здесь хозяйка, а не я.

Я сжимаю челюсть. Внутри закипает что-то темное, злое, но вместе с тем — жаркое, как расплавленный металл.

— Царь, ты чего? — Дамир поворачивается, прослеживая мой взгляд, и присвистывает. — О, а это та самая? Та, которая тебя отшила?

— Заткнись, — цежу я сквозь зубы, но глаз от нее не отрываю.

Она поднимается по лестнице на второй этаж, и я понимаю, что сейчас она пройдет мимо нашей випки. Я выпрямляюсь на диване, смотрю на нее в упор, жду, когда она меня заметит.

Она замечает. На секунду наши взгляды встречаются, и у меня всё внутри переворачивается. Её глаза — холодные, спокойные, и ни капли того страха, который я хотел бы в них увидеть. Она смотрит на меня так, будто я — пустое место.

А потом она просто отворачивается и проходит мимо, даже не замедлив шаг.

У меня в груди что-то взрывается. Я сжимаю стакан так, что костяшки белеют.

— Сука, — шепчу я, и в этом слове — всё: злость, желание, обида, азарт.

— Царь, ты в порядке? — осторожно спрашивает Макс.

— В полном, — отвечаю я, но голос звучит хрипло.

Я смотрю ей вслед. Она садится за столик в другом конце вип-зоны, и рядом с ней тут же появляется какой-то парень.

Я сижу, откинувшись на спинку дивана, и в упор смотрю на нее. На Киру. Она в компании своих одногруппников, сидит в другом конце вип-зоны, и я, блядь, не могу отвести от нее взгляд. Она поправляет волосы, что-то говорит своей черноволосой подружке, улыбается. Улыбается, сука. А у меня внутри всё кипит.

Я всматриваюсь в лицо парня, который сидит рядом с ней. Из-за этой долбаной светомузыки плохо видно. Но я напрягаю зрение, щурюсь, и вдруг понимаю: это не Метельский. Слава богу, не он. Или не слава богу? Я сам не знаю. Наверное, хорошо. Потому что если бы этот губернаторский выродок снова положил на нее свою руку, я бы, кажется, подошел к ним и набил ему морду прямо здесь, при всех.

Я залпом допиваю виски, и Дам, который уже привык к моим настроениям, молча подливает еще.

— Царь, ты сегодня какой-то дерганый, — замечает он, косясь на меня.

— Не твое дело, — огрызаюсь я, но глаз от Киры не отвожу.

И тут я замечаю, что ее подружка — эта черноволосая, которая весь вечер стреляла глазками в нашу сторону — наклоняется к уху Киры и что-то ей шепчет. Я вижу, как Кира поворачивает голову в нашу сторону. Ее взгляд скользит по нашей компании, задерживается на мне на какую-то долю секунды, и я чувствую этот взгляд кожей. Но она тут же отворачивается обратно к подруге, кивает, и у меня внутри всё обрывается.

Что она задумала?

А потом она встает.

Кира Раевская поднимается со своего места, поправляет этот свой чертов корсетный топ, который облепляет ее фигуру так, что у меня в штанах становится тесно, и направляется к нам. Ко мне? Она идет прямо к нашему столику. О да, детка. Иди сюда. Я жду тебя. Я выпрямляюсь на диване, поправляю воротник рубашки, стараюсь придать лицу выражение безразличного превосходства, хотя внутри всё ходит ходуном. Она почти у цели. Еще пара шагов, и она будет стоять передо мной.

Но она равняется со мной, бросает на меня взгляд — быстрый, колючий, в котором я читаю: «Даже не надейся, мажорчик» — и проходит мимо.

Мимо, блядь.

У меня челюсть сводит от злости. Я провожаю ее взглядом и вижу, как она подходит к Яну, который сидит на другом конце нашего столика. Она наклоняется к нему, что-то говорит, и он кивает. Потом она кивает головой, мол, «пойдем, поговорим», и Ян встает. Он приобнимает ее за плечи — спокойно, по-дружески, но меня внутри буквально разрывает. Мне хочется другу нахуй сломать эту руку, которой он приобнимает за плечи мою малышку.

Мою? Да что со мной?

Они отходят в более тихую зону, где-то в конце коридора, и я провожаю их взглядом, чувствуя, как внутри закипает ядовитая, едкая ревность. Мне интересно, зачем она его позвала? О чем они там говорят? Почему она не подошла ко мне, почему выбрала его?

Я сжимаю стакан так, что, кажется, сейчас он треснет.

— Царь, расслабься, — говорит Макс, наблюдая за мной. — Ты выглядишь так, будто сейчас кого-то убьешь.

— Отвали, — цежу я сквозь зубы.

Ян возвращается буквально через пять минут. Пять минут, которые тянулись для меня как пять часов. Он садится на свое место, с довольным видом откидывается на спинку, и я замечаю, что он ухмыляется. Какого хрена он ухмыляется?

Ян обводит взглядом нашу компанию, задерживается на мне на секунду, а потом поворачивается к Дамиру.

— Дам, — говорит он, и голос у него такой спокойный, расслабленный, будто ничего не произошло. — Я сейчас скажу тебе кое-что. Только не поворачивай голову сразу, ок?

Дамир замирает с бокалом в руке, поднимает бровь.

— Ха, что за интриги? — он усмехается, оглядываясь по сторонам, но голову не поворачивает. — Неужели я понравился Раевской? А не Царь? — он кидает в мою сторону издевательский взгляд, и мне хочется въебать ему так, чтобы он отлетел к чертовой матери.

— Смешно, блядь, — скалится Ян, и я вижу, как Дамир напрягается, понимая, что сейчас будет что-то серьезное. — Понравился, только не Кире. А её подруге. Лизе Покровской. Та, что сидит рядом с Кирой в кожаном пиджаке.

Я выдыхаю. Не Кира. Подруга. Значит, Кира подходила к Яну из-за подруги? Она просила за Покровскую? У меня внутри отпускает, но ненадолго. Потому что дальше Ян продолжает:

— Она хочет с тобой познакомиться. И попросила Кирку со мной поговорить, чтобы вас познакомить. Поэтому она и подошла.

Я смотрю на Яна, на Дамира, и чувствую, как напряжение, которое держало меня в тисках, начинает потихоньку спадать. Кира пришла не ко мне, да. Но она и не к нему. Она пришла по делу. Просто по делу. И это... это меня почему-то успокаивает. Хотя, блядь, должно бы наоборот бесить.

— Передаю слова, — продолжит Ян, и его голос становится серьезнее. Он смотрит прямо на Дамира, и в его глазах читается: «Ты понял меня, да?». — «Если она ему понравится и он не будет играть с её чувствами, то пусть подойдет к ней. Ну или мы можем подойти к вам. Но если он планирует просто поразвлекаться, то не стоит. Он ей нравится, а Лизка, хоть и дерзкая, но очень ранимая».

Ян замолкает, давая Дамиру время переварить услышанное. Дам, который секунду назад ухмылялся и строил из себя мачо, теперь сидит серьезный, переваривает информацию. Я смотрю на него и жду. Вся наша компания ждет.

— Ну что скажешь? — спрашивает Ян, и в его голосе слышится легкое давление.

Дамир делает глоток виски, откидывается на спинку, чешет затылок. Я вижу, как он просчитывает варианты. Дам — парень простой, он не привык к таким серьезным разговорам перед знакомством. Обычно он просто подходит, улыбается, говорит пару комплиментов — и всё. А тут ему сразу условия ставят. И про чувства, и про то, что ранимая.

— Ну хорошо, давай я подойду, — наконец говорит он, и я вижу, как на его лице появляется та самая хитрая, довольная улыбка. — Познакомимся. Красоток я люблю.

Ян кивает, но не расслабляется. Он знает Дамира, знает, что тот может быть легкомысленным.

— Но загадывать я не люблю, — добавляет Дам, поднимая палец. — И если не зайдет — скажу прямо. Без обид.

— Добро, Дам, — Ян хлопает его по плечу, и напряжение в нашей компании наконец-то спадает.

Я смотрю на Дамира, на Яна, на остальных, и чувствую, как внутри меня что-то отпускает. Значит, Кира здесь не ради того, чтобы с кем-то знакомиться. Она здесь ради подруги. Это... это правильно. Это в её духе. Я вспоминаю, как она смотрела на меня сегодня утром — холодно, уверенно, без капли страха. И как сейчас прошла мимо, даже не замедлив шаг. Она не ищет знакомств. Она не ищет приключений. Она здесь по делу. И это меня заводит еще больше.

Я делаю глоток виски, и во рту разливается горькое тепло.

— Царь, ты чего такой мрачный? — спрашивает Макс, заметив, что я не участвую в общем разговоре.

— Всё нормально, — отвечаю я, но сам смотрю в сторону, где сидит Кира.

Она вернулась к своему столику, теперь сидит рядом с той самой — Лизой, кажется, — и что-то ей говорит. Подружка кивает, поправляет волосы, и я вижу, как она нервничает. Она бросает взгляд в нашу сторону, ищет Дамира. А Кира рядом с ней — спокойная, уверенная, поддерживает подругу.

Я смотрю на нее, и мне вдруг становится... странно. Она не просто красивая. Она не просто недоступная. Она — другая. Она заботится о своих людях. Она пришла в клуб не развлекаться, а помогать подруге. Она даже с Яном говорила не для себя. Это... это, блядь, непривычно. В моем мире все обычно думают только о себе.

Дам встает, поправляет рубашку, одергивает пиджак.

— Ну что, — говорит он, — пойду, познакомлюсь. Пока не передумал.

— Будь аккуратен, — предупреждает Ян. — Я серьезно, Дам. Если ты ей сердце разобьешь, у тебя будут проблемы. Со мной, с Кирой, с Раевским. Ты понял?

— Да понял я, понял, — отмахивается Дам, но в его голосе нет прежней легкомысленности. Он понимает, что это серьезно.

Он направляется к их столику, и я смотрю, как он идет. Кира замечает его первой, что-то шепчет Лизе, и та поднимает голову. Я вижу, как она смущается, но держится. Кира рядом с ней — поддерживает, подбадривает.

Дам подходит, здоровается, и я слышу его голос даже отсюда — уверенный, но без обычного пафоса. Он умеет, когда надо. Кира смотрит на него внимательно, оценивающе, и я вдруг понимаю, что она сейчас оценивает не его — она оценивает, достоин ли он её подруги. И если нет — она его отошьёт. Я это знаю. Я чувствую.

Дамир садится рядом с Лизой, и я вижу, как они начинают разговаривать. Кира рядом, но не мешает. Она просто сидит, смотрит, контролирует ситуацию.

— Она не только красивая, — говорит вдруг Ян, и я понимаю, что он смотрит на меня. — Она еще и верная. Своих не бросает.

— Я вижу, — говорю я, и сам удивляюсь, как спокойно это звучит.

— Ты видишь, — усмехается Ян. — Только вот она не твоя, Царь. И не будет твоей. Оставь её.

Я не отвечаю. Смотрю на Киру, на то, как она сидит, сложив руки на груди, наблюдает за подругой, и чувствую, как внутри меня разгорается что-то, чему я не могу дать имя.

Ян ошибается. Она будет моей. Не сейчас. Но будет.

Я допиваю виски, ставлю стакан на стол и откидываюсь на спинку дивана.

Игра только начинается, малышка. И я не проиграю.

Я продолжаю смотреть на Киру.

Не могу оторваться. Как завороженный. Я вижу, как Дам что-то говорит, улыбается подруге Киры. Та смущенно улыбается, бросает быстрый взгляд на Киру, и та кивает ей, мол, всё нормально, иди. Дам ведет Лизу вниз, на танцпол, и я провожаю их взглядом только на секунду, потому что сразу же возвращаюсь к ней. К Кире.

Она остается за столиком с одногруппниками. Я вижу, как она расслаблена, как легко общается с этими парнями и девчонками. Она смеется над чьей-то шуткой, поправляет волосы, берет бокал с соком, делает глоток. Всё в ней — естественное, непринужденное, настоящее. Она не играет, не пытается кого-то впечатлить, не строит из себя ту, кем не является. Она просто есть. И это... это, блядь, затягивает.

Я не встречал еще таких девушек в своей жизни.

Серьезно. За мои двадцать три года через мою постель прошло столько, что я уже и счет потерял. Были красивые, были страстные, были умные, были те, кто строил из себя недотрог, чтобы я их дольше добивался. Но такой — нет. Чтобы смотрела на меня с таким холодным спокойствием, будто я пустое место. Чтобы отшила прилюдно, не моргнув глазом. Чтобы пришла в клуб не развлекаться, а помогать подруге. Чтобы сидела сейчас, улыбалась своим одногруппникам и даже не смотрела в мою сторону.

Я сжимаю стакан в руке, делаю глоток виски, но вкуса не чувствую. Только горечь. И где-то внутри — тупое, ноющее ощущение, что я упускаю что-то важное.

Она переводит взгляд на танцпол. Я вижу, как она вглядывается в толпу, высматривает подругу. На ее лице — легкое беспокойство. Она явно переживает за Лизу. И это меня... цепляет. Она не бросила подругу на амбразуру. Она контролирует ситуацию. Она рядом, даже когда не рядом.

Потом она встает.

Я выпрямляюсь на диване, провожаю ее взглядом. Она направляется вниз, к бару. Идет уверенно, ее черные шорты, корсетный топ, туфли на низком каблуке — всё это делает ее фигуру просто пиздец какой соблазнительной. Я слежу за каждым ее шагом, как хищник за добычей. Она подходит к барной стойке, зовет бармена, что-то просит. Я вижу, как она опирается локтями на стойку, ждет, пока ей приготовят напиток.

И тут из ниоткуда рядом с ней появляется какой-то хмырь.

Я сразу его вижу. Типичный такой клубный пидор — дорогой пиджак, прилизанные волосы, наглая ухмылка на лице. Он подходит к ней сзади, и я вижу, как он приобнимает ее за талию. Руку кладет, сука, прямо на голую кожу, потому что топ у нее короткий.

У меня внутри всё обрывается.

Я напрягаюсь всем телом, сжимаю челюсть так, что зубы скрипят. Смотрю, как она поворачивается к нему лицом. Я вижу ее реакцию: она упирается руками ему в грудь, пытается оттолкнуть. Но этот мудак держит ее крепко, не отпускает. Она что-то говорит ему, но из-за музыки я не слышу слов, но вижу, как она зла. Как она пытается высвободиться.

У меня в голове что-то щелкает.

Я встаю. Не помню, как. Просто оказываюсь на ногах, и всё мое тело — одна пружина, готовая разжаться. Я даже не заметил, как слетел со второго этажа. Помню только, что перепрыгивал через ступеньки, расталкивал людей плечом, не видя никого на своем пути.

Какой-то пидор, сука, решил, что может касаться ее своими грязными руками? Что может трогать ее, прижимать к себе, говорить ей что-то? Я чувствую, как внутри закипает такая ярость, какой я не испытывал никогда. Даже когда отец сказал мне про «спутницу жизни», даже когда Метельский обнимал ее в столовой — это было ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Я приближаюсь к ним, и до меня доносится его голос. Мерзкий, наглый, уверенный в своей безнаказанности.

— Ты чё, сучка, недотрогу из себя строишь? — говорит он, и я вижу, как Кира пытается выдернуть руку, но он сжимает ее сильнее. — Пошли, тебе понравится! Я тебя буду сегодня трахать, я так захотел!

У меня краснеет взгляд. Я реально чувствую, как мир сужается до этой точки — его рука на ее талии, его мерзкая рожа, ее испуганные глаза.

— Ты чё, не понял? — говорю я, подходя вплотную. Голос звучит ровно, но внутри всё кипит. — Если тебе девушка говорит нет, это значит нет!

Он поворачивается ко мне, и я вижу, как он сканирует меня взглядом. Оценивает. Я выше него, шире в плечах, и он это видит. Но этот баран явно не привык отступать.

— Иди, куда шёл, — говорит он, и его голос звучит так, будто он мне одолжение делает. — Я с ней сам разберусь.

Он даже не убирает руку. Продолжает сжимать ее талию, и я вижу, как Кира морщится от боли.

— Ты чё, тупой? — цежу я сквозь зубы, делая шаг вперед. — Девушку мою отпусти, я сказал!

Слова вылетают сами. «Девушку мою». Я не планировал это говорить. Но это вырвалось. И я понимаю, что это правда. В этот момент, здесь и сейчас, она моя. Моя, блядь, и никто не имеет права к ней прикасаться.

Он ухмыляется. Ухмыляется, сука, как будто я какой-то пацан, которого можно послать.

— Ага, иди дальше, пацан, — говорит он, и в его голосе столько пренебрежения, что у меня в голове что-то обрывается.

— Ты ещё и глухой, я посмотрю, — говорю я, и мой голос становится тихим. Очень тихим. Это всегда пугает больше, чем крик. — Ну сейчас будем исправлять!

Я медленно закатываю рукава рубашки. Смотрю ему в глаза, и он, кажется, начинает что-то понимать. Его ухмылка сползает с лица. Он делает шаг назад, но руку с ее талии всё еще не убирает.

— Слушай, парень, — начинает он, и в его голосе появляются нотки неуверенности. — Не лезь не в свое дело...

— Еще одно слово, — перебиваю я, — и ты отсюда вылетишь на хер. Без зубов.

Я делаю еще шаг вперед, и он наконец-то отпускает Киру. Она отступает в сторону, потирает талию, где остались следы от его пальцев. Я вижу, как она дрожит. Дрожит, блядь. Эта сильная, уверенная девушка, которая послала меня сегодня утром на хер, сейчас дрожит от страха. И от этого во мне поднимается такая волна злобы, что я готов разорвать этого ублюдка на куски.

— Кира, — говорю я, не сводя глаз с мудака. — Отойди.

Она делает шаг назад, потом еще один. Я чувствую, что она за моей спиной, и это меня немного успокаивает. Потому что я между ней и этим хмырем. Я — ее защита.

— Вали отсюда, — говорю я ему, и в моем голосе — сталь. — Пока я не передумал.

Он смотрит на меня, на мои закатанные рукава, на кулаки, которые я уже сжал. Видит, что я не шучу. Он делает шаг назад, потом еще один, бормочет что-то про «псих ненормальный», про «не стоит оно того», и растворяется в толпе.

Я провожаю его взглядом, пока он не исчезает. Потом медленно поворачиваюсь к Кире.

Она стоит, прижавшись спиной к барной стойке, и смотрит на меня. В ее глазах — страх, но не тот, что был минуту назад. Другой. Я не могу его прочитать.

— Ты как? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло. Я делаю шаг к ней, но она тут же напрягается.

— Не подходи, — говорит она, и в ее голосе снова появляется та самая сталь. Но я вижу, что она дрожит. — Я... я в порядке.

— В порядке, — усмехаюсь я, но усмешка выходит кривой. — Ты дрожишь, Кира.

— Это адреналин, — отвечает она, и я слышу, как она пытается взять себя в руки. — Со мной всё нормально.

— Нормально, — киваю я, чувствуя, как внутри меня постепенно отступает гнев. — Ты как вообще одна-то пошла? Где твоя охрана, твой брат, этот твой... Метельский?

Она поднимает на меня глаза, и в них мелькает что-то... удивление? Или благодарность? Я не могу разобрать.

— Я не думала, что здесь такое может случиться, — тихо говорит она. — И... спасибо.

Я смотрю на нее. На ее губы, которые чуть дрожат. На ее руки, которые всё еще сжаты в кулаки. На ее глаза, в которых постепенно тает страх.

— Не за что, — говорю я, и это, наверное, самые честные слова, которые я произнес за последние годы. — Я не мог позволить ему... — я замолкаю, потому что не знаю, как закончить фразу.

Она смотрит на меня несколько секунд, а потом вдруг говорит:

— Глеб... у тебя рука.

Я опускаю взгляд и только сейчас замечаю, что порезал руку — наверное, когда бежал вниз, задел что-то. Кровь сочится из небольшой царапины, но выглядит эффектно.

— Ерунда, — говорю я, вытирая руку о брюки. — Не в первый раз.

Она делает шаг ко мне, и я замираю. Она берет мою руку, смотрит на порез, и я чувствую тепло ее пальцев на своей коже. Сердце колотится так, что, кажется, это слышно даже сквозь музыку.

— Нужно обработать, — говорит она. — У бармена есть аптечка, я сейчас...

— Кира, — перебиваю я, и она поднимает на меня глаза.

Наши лица так близко. Я вижу каждую веснушку на ее носу, каждый оттенок в ее глазах. Я чувствую запах ее духов — цветочный, нежный, такой непохожий на этот клубный угар.

— Я в порядке, — говорю я тихо. — Ты — главное.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде я вижу что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Не страх. Не благодарность. Что-то другое. Что-то, что заставляет меня забыть обо всем на свете.

А потом она отводит взгляд, отпускает мою руку и делает шаг назад.

— Спасибо, — повторяет она, но теперь это звучит иначе. Тихо. Почему-то виновато.

— Кира, — начинаю я, но она качает головой.

— Мне нужно идти. Я... Лизка там, одна.

Она разворачивается и уходит, оставляя меня стоять посреди танцпола с кровоточащей рукой и бешено колотящимся сердцем.

Я смотрю ей вслед, и у меня в голове только одна мысль: она назвала меня по имени. Не Царёв. Не мажор. Глеб.

Я усмехаюсь, смотрю на свою руку, где еще сохранилось тепло ее пальцев, и чувствую, как внутри разгорается что-то новое.

Это только начало, малышка.

Я стоял, смотрел ей вслед, пока она не скрылась в толпе, и чувствовал, как пульс стучит в висках. Рука болела, но мне было плевать. Потому что впервые за долгое время я чувствовал себя не охотником, который выслеживает добычу. Я чувствовал себя... живым.

Глава 8 Кира Раевская

Адреналин. Во мне сейчас бурлит адреналин, и от этого руки дрожат, а сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Но ещё во мне — дикий, животный страх, который до сих пор сковывает тело, не даёт расслабиться. Я сижу за столом, сжимаю стакан с соком так, что костяшки побелели, и пытаюсь унять эту противную дрожь, которая пробралась под кожу и никак не хочет отпускать.

Господи.

Если бы не Глеб Царёв, я не знаю, что со мной бы сделал этот маньяк. Эта тварь, которая схватила меня, прижала к себе, говорила такие вещи... У меня до сих пор перед глазами его лицо. Его наглая, мерзкая ухмылка. Его пальцы, впивающиеся в мою талию. Его голос: «Я тебя буду сегодня трахать, я так захотел». Меня до сих пор трясёт от одного этого воспоминания. Я чувствую отвращение, которое поднимается изнутри, комком подкатывает к горлу. Я до сих пор ощущаю его прикосновения на своей коже — там, где он меня схватил, там, где его грязные пальцы оставили след. Мне хочется тереть это место, тереть до красноты, до боли, только чтобы не чувствовать больше этого мерзкого прикосновения. Чтобы смыть с себя это ощущение, эту липкую, гадкую пелену, которая, кажется, въелась в кожу.

Я тру рукой по талии, тру сильно, почти до боли, и всё равно чувствую. Всё равно помню.

Если бы не он. Если бы не Царёв.

Я поднимаю глаза, смотрю в ту сторону, где он остался. Он всё ещё стоит у бара — высокий, уверенный, с закатанными рукавами рубашки, на которой, кажется, осталась кровь. Я не помню. Я помню только, как он появился из ниоткуда, как встал между мной и этим уродом, как сказал: «Девушку мою отпусти». Как его голос звучал — тихо, но так, что у меня мурашки побежали по спине.

Глеб Царёв. Мажор, которого я отшила сегодня утром. Тот самый бабник, о котором меня предупреждал брат. Тот самый, кто, по слухам, меняет девушек как перчатки и никогда ни к кому не привязывается.

Он встал между мной и опасностью. Он защитил меня. Он даже руку порезал, когда бежал спасать меня, и не заметил этого.

Я до сих пор подушечками своих пальцев ощущаю тепло его кожи. Он был так близко. Я смотрела ему в глаза и видела в них... что? Ярость? Да. Но ещё что-то другое. Что-то, чего я не могу объяснить. Что-то, от чего у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю.

Нет. Не сейчас. Не об этом.

Я трясу головой, отгоняя мысли. Кажется, всё. Хватит с меня клубов. Хватит на сегодня. Хватит на ближайшие полгода, а то и на год. Я достаю телефон, пальцы всё ещё плохо слушаются, дрожат, когда я разблокирую экран и открываю чат с братом. Пишу коротко, потому что длинные сообщения сейчас не смогу составить — мысли путаются, руки трясутся, в голове всё ещё стоит этот мерзкий голос: «Я тебя буду сегодня трахать».

«День, забери меня пожалуйста!»

Отправляю. Смотрю на время. Почти девять. Нормально. Я сделала всё, что хотела: познакомилась с группой, помогла Лизке. Можно уходить. Нужно уходить.

Я поднимаю глаза и вижу, как Лиза возвращается с танцпола. Она идёт под руку с Дамиром, они о чём-то разговаривают, и Лиза смеётся — легко, счастливо, беззаботно. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри понемногу становится спокойнее. Она в порядке. С ней всё хорошо. Дамир выглядит нормальным — по крайней мере, он не пытается её лапать, не лезет, идёт рядом, слушает, улыбается. Может, у них действительно что-то получится. Может, Лизка не ошиблась в нём.

Они подходят к столику, Лиза садится рядом со мной. Дамир занимает место напротив. Я смотрю на них, и мне становится чуть легче. Не одна. Я не одна.

Но внутри всё ещё трясёт. Господи, а если бы мне никто не помог? Если бы Глеб не появился? Если бы этот урод схватил меня сильнее, потащил куда-то? Я даже думать об этом боюсь. Сколько историй я слышала про изнасилования? Сколько раз читала новости, смотрела репортажи, и каждый раз думала: «Как это страшно, как это мерзко, как же я рада, что со мной такого не случилось». А сегодня... сегодня это могло случиться со мной. В клубе, где полно людей. Где музыка гремит так, что криков не слышно. Где всем всё равно. И только один человек заметил. Только один пришёл на помощь.

Вот ещё один аргумент, почему я поступила на юридический. Чтобы сажать таких, как этот мужик. Чтобы они получали по заслугам. Чтобы ни одна девушка больше не боялась выйти в клуб, пройти к бару, заказать себе сок. Я буду в этом успешна. Я сделаю всё, чтобы таких уродов наказывали по всей строгости. Я стану хорошим юристом. Я стану сильной. Я никогда больше не буду чувствовать себя такой беспомощной, как сегодня.

— Ребят, — говорю я, и голос звучит тише, чем я хотела. — Я не хочу мешать вашему общению, но не могли бы вы мне помочь?

Лизка поворачивается ко мне, и её лицо мгновенно меняется. Она видит, что со мной что-то не так. Она всегда это чувствует.

— Кир, — она берёт меня за руку, и я чувствую, как её пальцы сжимают мои ледяные ладони. — Что случилось? У тебя руки холодные, значит, ты нервничала! Рассказывай!

В её голосе тревога. Она смотрит на меня в упор, и я вижу, как она сканирует моё лицо, пытаясь понять, что произошло.

Я делаю глубокий вдох. Говорить об этом вслух тяжело. Слова застревают в горле, потому что стоит мне начать, как перед глазами снова встаёт его лицо. Его руки на моей талии. Его голос.

— Ко мне там у бара мужик пристал, — выдавливаю я. — Глеб его отшил. Но за мной сейчас брат приедет, и мне не по себе одной выходить на улицу. Мало ли он увидит меня и что-то попытается сделать.

Я смотрю на Лизу, и вижу, как её глаза расширяются. Как страх и вина смешиваются в её взгляде.

— Чего? — она сжимает мою руку сильнее. — Кир, он тебя точно не тронул? — она замолкает на секунду, а потом говорит тихо, почти шёпотом: — Блин, прости. Я только о себе и подумала. Ушла с Дамиром, оставила тебя одну...

В её голосе столько вины, что мне становится больно. Я качаю головой, перебивая её.

— Не думай даже. Ты не причём, — говорю я, и чувствую, как внутри всё сжимается от злости — не на неё, на того урода. — Таких уродов сажать надо. Ты ни при чём. Это я должна была кого-то с собой взять, я не подумала. Просто пошла за соком и... — я замолкаю, потому что не хочу продолжать. — Так проводите?

— Конечно, — кивает Дамир. Он смотрит на меня серьёзно. — Я сейчас своих предупрежу, чтоб не терялись, и пойдём, ок?

— Да, конечно, — киваю я. — Спасибо.

Дамир достаёт телефон, быстро печатает сообщение кому-то из своих, и я смотрю на его лицо, на то, как он спокоен и собран. Может, он не такой уж и плохой.

Лиза не отпускает мою руку. Она сидит рядом, сжимает мои ладони, и я чувствую, как её тепло постепенно возвращает меня к реальности. Вытаскивает из того липкого страха, в который меня погрузил этот мужик.

— Кир, — тихо говорит она. — А Царёв... он правда тебя спас?

Я киваю, не глядя на неё.

— Да. Он просто... появился из ниоткуда. Встал между нами. Сказал этому ублюдку... — я замолкаю, потому что вспоминаю его слова: «Девушку мою отпусти». И от этих слов внутри всё переворачивается.

— Ну надо же, — тихо говорит Лиза, и в её голосе слышится удивление. — А я думала, он просто бабник и всё. А он оказывается может быть иногда чуточку нормальным.

— Он и есть бабник, — отвечаю я, но голос звучит неуверенно. — Но сегодня он...

Я не заканчиваю. Потому что не знаю, как закончить эту фразу. Сегодня он был другим. Сегодня он был тем, кто пришёл на помощь, когда никто другой даже не заметил. Сегодня он рисковал, встал между мной и опасностью, порезал руку, но даже не обратил на это внимания. Сегодня он посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание.

Дамир убирает телефон.

— Всё, предупредил. Пойдёмте, — говорит он, вставая.

Лиза тоже встаёт, но мою руку не отпускает. Я поднимаюсь, и мои ноги всё ещё дрожат. Я чувствую себя неуверенно, будто в любой момент могу упасть. Лиза поддерживает меня, обнимает за плечи, и я прижимаюсь к ней, ища защиты.

На меня обращает внимание моя группа, я говорю им, что поехала, но тут Влас резко подрывается на ноги и спрашивает меня:

— Кируся, а ты почему уходишь? Я думал, мы погуляем с тобой до победного.

— Влас, завтра на пары, хочу быть в состоянии, чтобы улавливать информацию, — похлопав его по плечу, говорю я. — А ты отдыхай, если что — дам списать потом. — подмигиваю и направляюсь за подругой.

Мы выходим из вип-зоны, спускаемся по лестнице. Внизу всё так же гремит музыка, мелькают огни, люди танцуют, смеются, живут своей жизнью, не подозревая, что несколько минут назад здесь, в двух шагах от них, чуть не случилась беда. Я смотрю на них, и мне становится странно — как можно быть такими беззаботными? Как можно не замечать, что вокруг происходит что-то страшное?

Мы выходим на улицу. Холодный вечерний воздух ударяет в лицо, и я делаю глубокий вдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Легкие наполняются свежестью, и страх отступает. Не уходит совсем, но становится меньше. Терпимее.

— Кир, ты как? — спрашивает Лиза, заглядывая мне в лицо.

— Нормально, — говорю я. — Сейчас брат приедет, всё будет хорошо.

— Может, нам остаться с тобой? — предлагает Дамир. — Подождать, пока твой брат приедет?

Я качаю головой.

— Не надо. Вы идите. Я сейчас ему позвоню, он уже близко.

Лиза смотрит на меня с сомнением, но я улыбаюсь ей — насколько могу.

— Правда, Лиз. Иди. Вы с Дамиром ещё не наговорились, я вижу. А я позвоню, как доберусь до дома, хорошо?

Она колеблется секунду, потом кивает.

— Хорошо. Но если что — сразу звони. В любое время. Поняла?

— Поняла, — говорю я, и она обнимает меня — крепко, по-настоящему, так, что я чувствую её тепло всем телом.

— Ты сильная, Кир, — шепчет она мне на ухо. — Ты справишься.

Я киваю, и она отпускает меня. Дамир кивает мне на прощание, и они уходят — Лиза под руку с ним, такая счастливая, такая беззаботная. Я смотрю им вслед и чувствую, как в груди разливается тепло за её счастье. Хоть кто-то сегодня будет счастлив. Хоть что-то хорошее случилось.

Я достаю телефон. Смотрю на экран. Брат ещё не ответил на сообщение. Я набираю его номер, прижимаю трубку к уху и жду. Гудки тянутся бесконечно долго. На третьем гудке он снимает трубку.

— Принцесс, я уже выехал. Буду через десять минут. Ты где? — голос у него спокойный, но я слышу в нём напряжение. Он чувствует, что что-то не так.

— Я у входа в «Импульс», — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — День... тут такое случилось.

— Что? — его голос становится резким. — Кира, что случилось? Ты в порядке?

— Я в порядке, — говорю я. — Уже. Глеб Царёв помог.

В трубке повисает тишина. Я слышу, как брат переваривает эту информацию.

— Царёв? — переспрашивает он медленно.

— Да. Я расскажу, когда приедешь. Только приезжай быстрее, пожалуйста.

— Я уже лечу, десять минут, — говорит он. — Стой у входа, никуда не уходи. Я скоро.

— Хорошо, — шепчу я.

Я сбрасываю звонок, прячу телефон в карман и смотрю на дорогу, на огни машин, на людей, которые проходят мимо. Вечерний город живёт своей жизнью, и я стою здесь, на ступенях клуба, и пытаюсь прийти в себя.

Перед глазами снова встаёт лицо Глеба. Его глаза, когда он смотрел на меня. Его голос: «Девушку мою». Его рука, которую я держала, чувствуя, как кровь стекает по пальцам.

Я тру ладонь, на которой до сих пор осталось тепло его кожи, и не знаю, что думать. Что чувствовать. Сегодня утром я была уверена, что он — просто очередной мажор, бабник, который хочет меня затащить в постель. А теперь...

Теперь я ничего не понимаю.

Я смотрю на звёзды, которые только начинают зажигаться на небе, и думаю о том, что этот день, который начался так тревожно, а потом стал почти хорошим, а потом превратился в кошмар, теперь заканчивается... чем? Облегчением? Страхом? Непониманием?

Я не знаю.

Я знаю только одно: сегодня Глеб Царёв спас меня. И я никогда этого не забуду.

Брат подъезжает через семь минут вместо обещанных десяти. Я стою у входа в клуб, вцепившись в сумочку, и считаю про себя, чтобы унять дрожь, которая всё ещё не прошла. Семь минут — это вечность, когда внутри всё трясётся, а перед глазами стоит лицо того урода. И вот наконец я вижу знакомую чёрную машину. Она резко тормозит у бордюра, и я замечаю, что следом за ней паркуется ещё одна — Артёма Метельского. И Руслан с ними и Мишка. Они приехали все. Все четверо.

Денис выходит из машины. Нет, он не выходит — он вылетает. Я даже не успеваю сделать шаг, как он оказывается рядом, хватает меня в охапку и прижимает к себе так сильно, что я слышу, как бешено колотится его сердце. Он обнимает меня, вжимает лицом себе в плечо, и я чувствую, как его руки дрожат. Денис никогда не дрожит. Он всегда спокоен, собран, уверен. А сейчас я чувствую, как он боится. За меня.

Я немного растерялась от такого напора, но потом понимаю: он переживал. После моего звонка он, наверное, представил себе самое страшное. Гнал, наверное, как сумасшедший, нарушая все правила, только чтобы быстрее оказаться рядом. И сейчас он держит меня так, будто я могу исчезнуть, раствориться, если он ослабит хватку.

— Я здесь, День, — тихо говорю я, гладя его по спине. — Я здесь. Всё уже хорошо.

Он не отвечает. Только сильнее сжимает плечи, и я чувствую, как его дыхание постепенно выравнивается.

Миша с Артёмом и Русланом подходят к нам, и как раз в этот момент Денис наконец отпускает меня, но руку с плеча не убирает. Они вчетвером рассматривают меня так, будто я на приёме у врача. Миша смотрит серьёзно, оценивающе, сканирует взглядом, ища следы того, что могло случиться. Руслан хмурится, сжимает челюсть, и я вижу, как на его скулах играют желваки. Артём — тот вообще выглядит так, будто готов кого-то убить. Прямо здесь, прямо сейчас. Его глаза — тёмные, тяжёлые — впиваются в моё лицо, и я чувствую, как он сдерживается, чтобы не спросить то, что его мучает больше всего.

— Принцесс, рассказывай, — голос Дениса звучит ровно, но я знаю брата — это спокойствие внешнее. Внутри у него всё кипит.

Я делаю глубокий вдох. Слова даются с трудом. Когда я начинаю говорить, перед глазами снова встаёт его лицо. Его пальцы, впивающиеся в мою талию. Его голос, который я буду помнить, наверное, очень долго.

— Да я к бару пошла, — начинаю я, сжимая руки в кулаки, чтобы пальцы не дрожали. — А ко мне мужик пристал какой-то... В общем, силой пытался... — я зажмуриваюсь, потому что картинка слишком яркая, слишком мерзкая. Медленно выдыхаю, заставляя себя продолжать. — За талию схватил. Говорит: «Я тебя буду сегодня трахать, я так хочу».

Я слышу, как Руслан выдыхает сквозь зубы что-то нецензурное. Миша хмурится ещё сильнее. Артём сжимает кулаки так, что костяшки белеют. А Денис... Денис смотрит на меня, и в его глазах я вижу такую боль, что мне хочется забрать свои слова обратно, не рассказывать, не пугать его ещё сильнее.

— А тут из ниоткуда Царёв появился, — продолжаю я, и голос становится тише. — В общем, сказал ему, чтобы руки убрал. Готов был в драку полезть. Ну и этот урод отошёл.

Я замолкаю, потому что говорить дальше тяжело. Слишком тяжело. Я смотрю на свои руки, на пальцы, которые всё ещё дрожат, и добавляю шёпотом, почти не размыкая губ:

— Но я испугалась. Очень.

Тишина. Я слышу, как Денис дышит — тяжело, прерывисто. Как Миша переступает с ноги на ногу. Как Руслан тихо матерится себе под нос. Как Артём... Артём молчит, и это самое страшное.

— Ну гандон, — выдыхает Денис, и в этом слове столько ненависти, что у меня мурашки бегут по спине. Я редко слышу, чтобы брат так ругался. Он вообще не любит нецензурную брань, считает, что мужчина должен уметь выражать эмоции словами. Но сейчас он не сдерживается. И я его понимаю.

— Интересно, кто это, сука, у которого в штанах член, блядь, лишний, — рычит Руслан, и я чувствую, что, если бы этот мужик сейчас оказался рядом, Руслан бы его голыми руками разорвал. Он всегда был горячим, всегда готов был за своих в огонь и в воду.

— Солнц, — голос Артёма звучит тихо, но в нём такая сталь, что я невольно поднимаю голову. Он смотрит на меня в упор, и в его глазах — тёмная, опасная решимость. Он поднимает руку, его пальцы касаются моего подбородка, приподнимают лицо, чтобы я смотрела прямо на него. — Ты запомнила этого гандона?

Я смотрю в его глаза. В них нет обычной теплоты, которую я привыкла видеть, когда он называет меня «Солнц». Там — холод. Расчётливый, опасный холод. Я знаю Артёма с детства, знаю, что он всегда был спокойным, рассудительным, вежливым. Но я также знаю, что, если кто-то тронет его близких, этот спокойный мальчик превращается в того, с кем лучше не связываться.

— Да, запомнила, — говорю я сбивчиво, пытаясь вспомнить детали. — Вроде. Дорогой пиджак, прилизанные волосы, высокий. Лицо... я запомнила лицо.

Артём кивает, убирает руку, и я вижу, как он мысленно фиксирует эту информацию.

— Хорошо, — говорит он. — Это уже что-то.

— Ща, секунду, — вдруг говорит Денис, и я вижу, как он достаёт телефон. — Я наберу человека, попрошу, чтоб передал Царёву, что я поговорить с ним хочу.

Он набирает номер, и мне даже не нужно спрашивать, кому он звонит. Ян Власов — сын лучшего друга нашего отца. Если кто-то может организовать разговор с Царёвым, то только он.

Я смотрю на брата, на то, как он прижимает телефон к уху, и чувствую, как внутри меня всё сжимается. Царёв. Я буду говорить о Царёве. Снова. С братом. С Артёмом. С Русланом. Мне становится не по себе, но я понимаю, что этого разговора не избежать.

Денис отходит на пару шагов, говорит тихо, но я слышу обрывки фраз:

— Ян, привет. Да, всё нормально. Нет, с Кирой... Слушай, мне нужно поговорить с Царёвым Глебом. Да, с тем самым. Можешь организовать? Хорошо. Жду.

Он сбрасывает звонок, поворачивается ко мне, и его лицо становится чуть спокойнее.

— Ян сказал, что Глеб ещё в клубе. Он передаст ему, что я хочу поговорить. Выйдет через пару минут.

Я киваю, хотя внутри у меня всё клокочет. Я не знаю, что скажу, когда увижу Царёва. Спасибо? Я уже поблагодарила. Спрошу, как его рука? Может, это будет лишним. Может, лучше просто промолчать и дать брату говорить. Да, наверное, так будет правильно.

— Кир, — голос Артёма вырывает меня из мыслей. — Ты как? Держишься?

Я поднимаю на него глаза и вижу, что он смотрит на меня с такой тревогой, что у меня сердце сжимается. Артём всегда был рядом. Всегда защищал. Всегда был тем, кто прикроет, кто поддержит. И сейчас я вижу, как ему тяжело осознавать, что он не смог меня защитить. Что он был в другом месте, когда это случилось.

— Держусь, — говорю я, и даже улыбаюсь. Слабо, но улыбаюсь. — Уже лучше. Честно.

Он кивает, но его кулаки всё ещё сжаты. Я знаю, что он не успокоится, пока не узнает, что тот мужик наказан. И я знаю, что Артём найдёт способ это сделать.

— А Царёв, значит, — тихо говорит Руслан, и в его голосе слышится удивление. — Значит, Царёв, наш бабник, на помощь пришёл...

— Рус, — обрывает его Миша. — Не сейчас.

Руслан замолкает, но я вижу, что он всё ещё хочет что-то сказать. Что-то про то, как странно, что Глеб Царёв, который славится своим наплевательским отношением к девушкам, вдруг вступился за незнакомку.

Но я не хочу это обсуждать. Не сейчас. Сейчас я хочу только одного — чтобы брат забрал меня домой, чтобы я сняла этот наряд, в котором меня хватали грязные руки, чтобы я залезла под одеяло, обняла подушку и забылась. Чтобы этот день закончился.

— Вон он, — вдруг говорит Миша, кивая в сторону выхода из клуба.

Я поднимаю голову и вижу Глеба.

Он выходит из дверей, поправляет воротник рубашки, и даже отсюда я вижу, что его рука перемотана — наверное, ему всё-таки обработали порез. Он оглядывается по сторонам, замечает нашу компанию и направляется к нам. Идёт уверенно, но я замечаю, что он тоже напряжён. Его плечи чуть приподняты, взгляд — внимательный, изучающий.

Когда он подходит ближе, я вижу, что он смотрит сначала на Дениса, потом на Артёма, потом на меня. На мне его взгляд задерживается дольше всего. Я чувствую, как он смотрит — оценивает, проверяет, всё ли со мной в порядке. И от этого взгляда мне становится... тепло? Странно. Я не должна чувствовать тепло, когда на меня смотрит Глеб Царёв. Я должна чувствовать холод. Равнодушие. Но нет.

— Царёв, — Денис делает шаг вперёд, и я чувствую, как он выпрямляется, становится выше, шире в плечах. Он не угрожает, но даёт понять: я — брат, я — защитник. — Спасибо.

Глеб останавливается в паре шагов от нас. Его лицо спокойное, но я вижу, как он слегка кивает.

— Не за что, — говорит он, и его голос звучит ровно. — Я просто... оказался рядом.

— Оказался рядом, — повторяет Денис, и в его голосе слышится что-то... недоверие? Или удивление? — Рядом оказался, да.

— Я не искал этого, — говорит Глеб, и в его голосе появляется лёгкая резкость. — Я увидел, что девушке нужна помощь. И помог. Всё.

— И я тебе за это благодарен, — Денис делает шаг вперёд, протягивает руку. — Серьёзно. Если бы не ты...

Глеб смотрит на его руку секунду, потом пожимает. Я вижу, как их ладони смыкаются, и чувствую, как напряжение между ними чуть спадает.

— Любой на моём месте так же поступил, — говорит Глеб. — Любой нормальный мужик бы поступил.

— Не любой, — тихо говорю я, и все поворачиваются ко мне.

Я смотрю на Глеба, на его руку, перемотанную бинтом, и чувствую, как слова сами срываются с губ:

— Как твоя рука?

Он переводит взгляд на свою руку, усмехается.

— Ерунда. Царапина.

— Там кровь была..., — говорю я, и в моём голосе звучит что-то, чего я сама не ожидала. Беспокойство? Да, наверное. Беспокойство.

— Я в порядке, Кира, — говорит он, и когда он произносит моё имя, у меня внутри всё переворачивается. — А ты?

Я молчу. Смотрю на него и не знаю, что ответить. Что я в порядке? Это будет неправдой. Что я не в порядке? Но ему-то какое дело?

— Я справлюсь, — наконец говорю я.

Он кивает, и на его лице мелькает что-то — облегчение? Или разочарование? Я не понимаю.

— Денис, — говорит Артём, и его голос выводит меня из задумчивости. — Может, поедем уже? Кире нужно домой.

— Да, — кивает Денис. — Царёв, ещё раз спасибо. Если что-то нужно будет...

— Ничего не нужно, — перебивает Глеб. — Просто... присматривайте за ней. В следующий раз меня может не оказаться рядом.

Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд прожигает меня насквозь. А потом он разворачивается и уходит. Не оглядываясь. Просто идёт к своей машине, садится за руль и уезжает.

Я смотрю ему вслед, и у меня внутри всё смешивается — благодарность, страх, облегчение и ещё что-то, чему я не могу дать название.

— Поехали, принцесс, — говорит Денис, обнимая меня за плечи. — Домой.

Я киваю, позволяя увести себя к машине. Артём и Руслан остаются на месте, я слышу, как они о чём-то тихо переговариваются, но не разбираю слов.

Сажусь в машину, пристёгиваюсь, и Денис заводит двигатель.

— Всё хорошо, — говорит он, беря меня за руку. — Я здесь. Ты в безопасности.

Я сжимаю его ладонь, и мы выезжаем со стоянки. В зеркале заднего вида мелькает клуб, огни, толпа людей. Я смотрю туда, где только что стоял Глеб, но его уже нет.

— День, — тихо говорю я. — Он... он был прав. В следующий раз его может не оказаться рядом.

Денис сжимает мою руку сильнее.

— Не будет следующего раза, — говорит он твёрдо. — Я не допущу.

Я смотрю в окно на мелькающие огни города и думаю о том, что сегодняшний день, который начался с тревоги, а закончился страхом, подарил мне одну неожиданную встречу. И эту встречу я не забуду никогда.

Глава 9 Глеб Царёв

После того как Кира сбежала за свой столик, я ещё несколько секунд стоял как вкопанный посреди танцпола. Музыка долбила так, что кости вибрировали, софиты выхватывали из темноты пьяные лица, кто-то смеялся, кто-то танцевал, кто-то целовался в углу. А я стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом лестницы, ведущей на второй этаж. В голове — пустота. Только её глаза. Только её дрожащие руки. Только то, как она смотрела на меня — с испугом, с благодарностью, с чем-то ещё, чего я не смог разобрать.

Я глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу и только тогда заметил, что пальцы в крови. Моя собственная кровь. Я даже не почувствовал, когда порезался. Адреналин — великая, блядь, штука. Он заглушает боль, когда нужно действовать. А сейчас, когда опасность миновала, рука начала ныть. Противно так, тупой пульсирующей болью.

Я подошёл к бармену — здоровому мужику с татуировками на руках, который видел в этом клубе всё, что только можно себе представить.

— Аптечка есть? — спросил я, показывая руку.

Он молча кивнул, полез под стойку, достал чёрный пластиковый ящик и поставил передо мной.

— Сам справишься или помочь?

— Сам, — бросил я.

Я открыл аптечку, нашёл перекись, вату, бинт. Обработал порез — перекись зашипела, запенилась, защипало так, что я скривился. Промокнул, наложил несколько слоёв бинта, замотал. Криво, на скорую руку, но сойдёт. Не в госпиталь же, блядь, ехать из-за царапины.

Закончив, я кивнул бармену, бросил на стойку пару купюр — за помощь, за беспокойство — и пошёл к себе на второй этаж.

Поднимался по лестнице медленно. Ноги стали тяжёлыми, будто свинцом налитыми. Ребята уже вовсю веселились — я слышал их голоса ещё снизу. Кто-то что-то громко рассказывал, жестикулировал, Влас ржал. А у меня, блядь, напрочь отбило желание веселиться. Вообще. Я не хотел ни пить, ни танцевать, ни смотреть на девушек, которые уже вовсю строили глазки в нашу сторону. Мне хотелось одного — убивать.

Я сел на своё место, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Перед глазами — её лицо. Её испуганные глаза. То, как она дрожала. Как пыталась оттолкнуть этого мудака. Как её голос дрожал, когда она сказала «спасибо». Я сжал кулак здоровой руки так, что костяшки захрустели. Если бы я встретил этого урода сейчас — не знаю, чем бы это кончилось. Наверное, я бы его просто убил. Прямо здесь, на глазах у всех. Потому что никто, блядь, никто, сука, не может её заставлять бояться. Никто не имеет права прикасаться к ней своими грязными руками.

Никто.

Ну, может только я. Только меня она не боится. Когда я смотрел на неё утром, она не дрожала. Когда я подошёл к ней в коридоре, она не отшатнулась. Она смотрела на меня с вызовом, с холодом, с насмешкой даже. Она не боялась. А этот мудак заставил её бояться. И за это я хотел его убить.

Я даже не заметил, как сжал стакан с виски так, что он чуть не треснул.

— Царь, ты чё? — голос Макса вырвал меня из мыслей.

Я повернул голову. Макс смотрел на меня внимательно, оценивающе. Он всегда был самым наблюдательным в нашей компании. Видел то, чего другие не замечали. И сейчас он явно видел, что со мной что-то не так.

— Чё с рукой? — спросил он, переводя взгляд на мой перемотанный бинтом кулак. В его голосе слышалось беспокойство. Не то чтобы он за меня переживал — мы все привыкли, что я могу постоять за себя. Но бинт на руке в первый же вечер в клубе — это, блядь, не просто так. — Кого успел уже отметелить?

Я посмотрел на свою руку. Бинт уже начал слегка пропитываться кровью — видимо, я слишком сильно затянул, и рана снова открылась. Или я сжал кулак слишком сильно. Плевать.

— Да никого, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Пока. К бару шёл, вот порезал руку как-то.

Макс прищурился. Он не поверил. Я это видел. Но он не стал лезть с расспросами — знал, что если я захочу рассказать, расскажу сам.

— Как-то это слишком кроваво для простого пореза, — заметил он, но в его голосе уже не было вопроса. Просто констатация факта.

— Бывает, — бросил я и взял со стола стакан с виски. Залпом выпил. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения.

Я повернул голову к столику Киры. Сердце снова пропустило удар, когда я её увидел. Она сидела там, в окружении своих одногруппников, но я видел только её. Как она сжалась, как её плечи напряжены, как она кусает губу, пытаясь успокоиться. Рядом с ней села её подруга — Лиза, кажется — и Дам. Я видел, как Лиза схватила малышку мою за руки, что-то обеспокоенно сказала ей. Я не слышал слов, но прочитал по выражению её лица: «Что случилось? Ты в порядке?» Кира что-то ответила, и я увидел, как Лизка сжала её ладони сильнее, поддерживая. Дам сидел рядом, серьёзный, без обычной своей ухмылки, и я вдруг понял, что он в курсе. Что он знает, что случилось. И это меня одновременно и злило, и успокаивало. Злило, что не я сейчас рядом с ней. Успокаивало, что она не одна.

В кармане звякнул телефон. Я достал его, посмотрел на экран. Сообщение от Дама.

«Я с Лизой провожу Киру из клуба. К ней кто-то пристал, она боится одна идти. Там брат за ней приедет!»

Я прочитал сообщение дважды. Потом ещё раз. В груди что-то отпустило — напряжение, которое держало меня в тисках с того самого момента, как я увидел этого мудака у бара, начало потихоньку спадать. Она едет домой. Она будет в безопасности. Брат её встретит, проводит, защитит. Всё будет хорошо.

Но почему-то внутри всё равно ныло. Тупая, ноющая боль где-то в районе грудной клетки. Я хотел быть там. Я хотел быть тем, кто её провожает. Тем, кто сажает её в машину. Тем, кто смотрит ей вслед и знает, что она в порядке.

Что за наваждение, блядь?

Я провёл рукой по лицу, потёр глаза. Я, Глеб Царёв, который никогда ни к кому не привязывался, который менял девушек как перчатки, который смеялся над теми, кто страдал от неразделённой любви, — сейчас сидел в вип-зоне элитного клуба, с перемотанной рукой, и мечтал о том, чтобы оказаться рядом с девушкой, которая послала меня на хер сегодня утром.

Почему? Почему мне хочется оберегать её от всего? Почему я готов убивать за её спокойствие? Почему её испуганные глаза стоят перед моими, даже когда я закрываю их?

Я не знал ответов. И это бесило больше всего.

Я посмотрел на свои часы. Почти девять. Вечер только начинался, но для меня он уже закончился. Всё, что я хотел — это свалить отсюда. Нахуй этот клуб, нахуй этих людей, нахуй музыку, которая уже не кажется мне громкой, а просто бесит своей бессмысленностью.

Я мысленно решил: Дам вернётся, и я свалю. Поеду на своё место силы. Туда, где никто не достанет. Где можно просто сидеть, смотреть на город и думать. Или не думать. Просто быть.

Я взял со стола бутылку виски, налил себе ещё полстакана, но пить не стал. Просто крутил в руках, смотрел, как янтарная жидкость плещется по стенкам, и думал о ней.

О том, как она стояла у барной стойки — такая хрупкая, такая беззащитная, но с таким огнём в глазах. О том, как её пальцы касались моей руки, когда она рассматривала порез. О том, как она сказала «Глеб» — не Царёв, не мажор, а Глеб. Просто Глеб.

Впервые в жизни мне захотелось, чтобы меня называли по имени. Не по фамилии, не по прозвищу. А просто — Глеб.

Я усмехнулся своим мыслям. Вот до чего дошёл. Глеб Царёв, который строил небоскрёбы, который имел половину универа, который никогда ни перед кем не отступал, — сейчас сидит и мечтает о том, чтобы какая-то девушка назвала его по имени.

Смешно, блядь.

— Царь, ты чего такой кислый? — снова подал голос Дам, возвращаясь к нашему столику. Он сел рядом, взял мою бутылку виски, налил себе. — Только что, говорят, Киру от кого-то отбил. А сам сидишь как в воду опущенный.

— Не твоё дело, — ответил я, но без обычной резкости. Устал. Я просто устал.

Я сидел в самом эпицентре этого гребаного вертепа, забившись в угол кожаного дивана, и в упор не видел никого вокруг. Музыка долбила по вискам, басы вибрировали где-то в поджелудочной, но я был слишком глубоко в своих мыслях, чтобы на это отвлекаться.

Сегодняшний день — это просто какой-то сюрреалистичный пиздец, вообще не похожий на всё, что было раньше. Казалось бы, вот он я: сижу в вип-ложе в окружении своих пацанов, в лучшем клубе города. Ещё утром мои планы на вечер были простыми и понятными, как два пальца: найти какую-нибудь сочную девицу и отыметь её прямо здесь, в туалете или в гримёрке, ну или на крайняк выцепить симпатичную первокурсницу, которая будет старательно «украшать» мой досуг в ближайший месяц.

Но у судьбы, видимо, на меня сегодня стояк, и она решила поиметь меня первым. Да?

Я сижу, тупо глядя в одну точку, и в голове крутится только одно имя — Кира. Я прокручивал в мыслях её образ, гадал, села ли она в машину к брату, всё ли с ней, блять, в порядке... И злился. Злился так, что кулаки чесались, хотя даже самому себе не мог объяснить, какого хуя я так реагирую.

Я уже открыл рот, чтобы бросить парням: «Всё, я пас, сваливаю», но тут из толпы вынырнул Ян. Вид у него был такой, будто он только что увидел, как в баре раздают бесплатный вискарь, но только для покойников.

— Царь, слушай... я хрен знает, что за тёрки, но там Ден Раевский нарисовался. Просит тебя выйти, он на улице, — выдал он, косясь на меня. В его глазах так и читалось жирным шрифтом: «Какого хуя вообще происходит?»

— Окей, выйду, — бросил я, поднимаясь. — Заодно и свалю нахрен отсюда.

Пацаны уставились на меня, как на барана, который добровольно идёт на шашлык.

— Что вылупились? — огрызнулся я. — Завтра в офис к отцу выхожу на стажировку, хочу хоть немного выспаться, а не сдыхать с похмелья.

По их кислым минам было ясно — в эту сказочку про примерного сына не поверил ни один дебил, но расспрашивать дальше никто не рискнул. Себе дороже. Схватив со стола телефон, я сквозь толпу потных тел ломанулся к выходу.

На улице прохладный воздух ударил в лицо, но облегчения не принёс. В паре метров от входа я увидел их. Картина маслом, блять.

Стоит Кира — бледная, как смерть, аж смотреть тошно. Рядом её брат, а впритык к нему — Артём, мать его, Метельский. У меня сразу возник вопрос: этот тип что, клеем к нему приклеился или они теперь сиамские близнецы? А за спиной у Киры маячили ещё двое парней — видимо, группа поддержки из верных псов Дэна.

Внутри всё окончательно перемкнуло. Вечер перестал быть томным.

Я вышел из прокуренного ада клуба, и ночной воздух хлестнул по лицу, немного прочищая мозги. Но внутри всё равно всё кипело. Я подошёл ближе, чувствуя, как подошвы впиваются в асфальт. Мой взгляд непроизвольно начал сканировать пространство: сначала на Дениса — напряжён, как струна, сука; потом на Артёма — этот вообще тут лишний, бесит одним своим видом; и, наконец, на неё.

На Кире я завис. Смотрел долго, жадно, пытаясь за эти секунды просветить её, как рентгеном. Оценивал, проверял, не трясутся ли руки, не обидел ли её кто-то ещё, пока я пробивался через толпу. Я видел, как она замерла под моим взглядом, и, блять, готов был поклясться, что чувствую, как её прошибает то ли током, то ли теплом. Это было странно. Она ведь ещё с утра обливала меня холодом... Но в её глазах сейчас было что-то другое, от чего у меня самого в груди становилось тесно.

— Царёв, — Денис сделал шаг вперёд. Я видел, как он выпрямился, расправил свои гребаные плечи, изображая из себя скалу. Типа: «Смотри, я брат, я защитник, я здесь главный». Чисто мужская херня, которую я считал за версту. — Спасибо.

Я остановился в паре шагов. Лицо держал кирпичом, хотя внутри всё клокотало от адреналина и этой непонятной нежности к девчонке, стоявшей за его спиной. Слегка кивнул, просто чтобы обозначить, что услышал.

— Не за что, — голос прозвучал ровно, почти безразлично, хотя связки едва не подвели. — Я просто... оказался рядом.

— Оказался рядом, — повторил Денис. В его тоне прорезалось то ли недоверие, то ли охеревание от всей ситуации. — Рядом оказался, да.

Меня это его «да» зацепило. Как будто я специально выслеживал их, как маньяк какой-то.

— Я не искал этого, — отрезал я, чувствуя, как в голосе просыпается резкость. Защитная реакция, мать её. — Я увидел, что девушке нужна помощь. И помог. Всё.

— И я тебе за это благодарен, — Денис снова подался вперёд и протянул руку. — Серьёзно. Если бы не ты...

Я секунду тупо пялился на его ладонь. В голове мелькнуло: «Нахуя мне это рукопожатие?». Но всё же сжал его руку. С ладонями сомкнулось и напряжение — оно никуда не делось, просто стало не таким взрывоопасным. Мы вроде как заключили временное перемирие на этой нейтральной полосе.

— Любой на моём месте так же поступил, — бросил я, стараясь звучать как нормальный человек, а не как отбитый наглухо мажор. — Любой нормальный мужик бы поступил.

— Не любой, — раздался её тихий голос, и меня будто под дых ударили. Мы все разом обернулись к ней.

Кира смотрела на меня, а потом перевела взгляд на мою руку, ту самую, что была кое-как перемотана бинтом, через который уже проступала тёмная юшка.

— Как твоя рука? — спросила она, и в этом вопросе было столько искренности, что я чуть не поплыл.

Я глянул на свои костяшки, криво усмехнулся. Пиздец, она переживает из-за такой херни?

— Ерунда. Царапина.

— Ты кровь потерял, — сказала она, и я услышал в её голосе то, чего вообще не ожидал. Беспокойство. Настоящее, блять, человеческое беспокойство за меня, Глеба Царёва, который ещё с утра был для неё главным мажором.

— Я в порядке, Кира, — произнёс я её имя и почувствовал, как оно перекатывается на языке, непривычно мягко. В этот момент у меня самого внутри всё перевернулось к чертям собачьим. — А ты?

Она замолчала. Зависла, глядя на меня своими огромными глазами, и я видел, как в её голове мечутся мысли. Скажет «в порядке» — соврёт, и мы оба это знаем. Скажет «нет» — а что я сделаю? Прижму к себе на глазах у брата и увезу к чертям?

— Я справлюсь, — наконец выдавила она.

Я кивнул. Внутри кольнуло что-то среднее между облегчением и гребаным разочарованием. Хотелось, чтобы она сказала больше. Чтобы не отпускала.

— Денис, — влез этот придурок Артём, разрушая момент своим противным голосом. — Может, поедем уже? Кире нужно домой.

— Да, — кивнул Денис, возвращаясь в реальность. — Царёв, ещё раз спасибо. Если что-то нужно будет...

— Ничего не нужно, — я перебил его жестко, почти грубо. Не нужны мне их долги и одолжения. — Просто... присматривайте за ней. В следующий раз меня может не оказаться рядом.

Я в последний раз посмотрел на неё, пытаясь запомнить этот взгляд, который прожигал меня насквозь сильнее любого огня. А потом просто развернулся. Нечего тут больше ловить. Я шёл к машине, не оглядываясь, хотя спиной чувствовал, как она смотрит мне вслед.

Сел за руль, вдавил газ в пол и сорвался с места. Внутри был полный винегрет: лютая злость на весь мир, остатки адреналина и то самое странное чувство к Кире, которому я пока не мог подобрать название, кроме одного короткого и ёмкого — пиздец.

Глава 10 Кира Раевская

Переступив порог дома, я наконец-то выдохнула. Нет, не так. Я задышала. По-настоящему, глубоко, полной грудью — впервые за последние несколько часов. До этого воздух будто застревал где-то в горле, лёгкие сжимались, не пуская кислород, а сердце колотилось где-то в районе горла, мешая думать, мешая чувствовать, мешая просто быть. А теперь — вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я стояла в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и слушала, как внутри меня всё постепенно успокаивается. Как напряжение, которое сжимало плечи стальными тисками, начинает потихоньку отпускать. Как дрожь в пальцах сменяется тяжёлой, свинцовой усталостью.

Я скинула туфли — те самые, которые мы выбирали с Лизкой, которые казались такими идеальными всего несколько часов назад — и прошла босиком по холодному полу в свою комнату. В доме было тихо. Отец, наверное, ещё не вернулся, Катя где-то на кухне, но я не хотела никого видеть. Не хотела говорить. Не хотела объяснять. Я хотела только одного — остаться одной. В своей комнате. В своей тишине.

Я вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней лбом, чувствуя, как дерево холодит разгорячённую кожу. Глаза горели — от слёз, которые я так и не позволила себе пролить. Всё внутри кипело, бурлило, требовало выхода, но я держалась. Я всегда держусь.

Медленно, будто во сне, я подошла к окну. Моё любимое окно — то, из которого видно небо. Я распахнула шторы, и ночной город распахнулся передо мной, мерцая тысячами огней. Где-то там, далеко, остался клуб, остался тот мужик с его грязными руками, остался Глеб Царёв с его перемотанной рукой и странным, тяжёлым взглядом. А здесь, в моей комнате, только я и звёзды.

Я подняла голову, вглядываясь в ночное небо. Звёзды сегодня были яркими — крупными, чистыми, будто кто-то специально рассыпал их по бархатной темноте, чтобы я могла на них смотреть и думать. Переваривать. Осмысливать.

Этот день.

Я закрыла глаза, и передо мной, как в замедленной съёмке, начали проноситься картинки. Утро. Первая лекция. Волнение, смешанное с предвкушением. Новые лица, запах книг и мела, чувство, что я наконец-то на своём месте. А потом — он. Глеб Царёв. Его наглая улыбка, его уверенный шаг, его «Привет, Киира», растянутое, будто пробующее моё имя на вкус. Он подошёл ко мне, такой самоуверенный, такой... красивый. Я не хотела это признавать, но он был красив. Бесит. Невыносимо красив.

А я стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри всё замирает, и говорила себе: «Соберись, Кира. Ты знаешь, кто он. Ты знаешь его репутацию. Бабник. Мажор. Очередной принц на белом коне, который меняет девушек как перчатки. Не ведись. Не смей вестись». И я не повелась. Я выдала ему всё, что думала, прямо в лицо. Отшила так, что он, наверное, до сих пор уши трёт. И я была довольна собой. Горда даже. Подумаешь, Царёв. Подумаешь, мажор. Я справлюсь.

Но потом был обед. И его взгляд, который я чувствовала спиной, даже когда не смотрела в его сторону. И его рука, перемотанная бинтом, которой он сжимал стакан так, что костяшки белели. И то, как он смотрел на Артёма, когда тот обнимал меня за плечи. Я видела этот взгляд. Я чувствовала его на себе. И внутри меня что-то ёкало, предательски, против воли.

Потом был клуб. Лизка, Дамир, танцы, смех. Я почти расслабилась, почти поверила, что сегодняшний вечер будет просто хорошим. И тогда я пошла к бару. Одна. Всего на минуту. Всего за соком.

Я до сих пор чувствую его руки. Те грязные, липкие пальцы, которые схватили меня за талию, прижали к себе, не отпускали. Я до сих пор слышу его голос: «Я тебя буду сегодня трахать, я так захотел». Меня до сих пор трясёт, когда я это вспоминаю. Отвращение подкатывает к горлу, и хочется тереть кожу, тереть до красноты, до боли, чтобы стереть это прикосновение навсегда.

Я открыла глаза, посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, будто под кожей поселился холод, который никак не хотел уходить. Я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и сделала глубокий вдох. Я справлюсь. Я сильная.

А потом — Глеб. Он появился из ниоткуда, как будто материализовался из воздуха. Встал между мной и этим уродом, закрыл меня собой, сказал: «Девушку мою отпусти». Девушку мою. Эти слова до сих пор отдаются где-то в груди странным, тёплым эхом.

Он не думал. Не раздумывал. Просто пришёл и спас. Рисковал. Порезал руку. Стоял перед этим мужиком, готовый драться, готовый убивать, наверное. За меня. За незнакомку, которая послала его на хер сегодня утром.

Почему? Зачем?

Я смотрела на звёзды, но видела его лицо. Его глаза, когда он смотрел на меня у бара — в них была ярость, но ещё была забота. Настоящая, не наигранная. Его руки, которые дрожали от напряжения, но были такими сильными. Его голос, когда он сказал: «А ты?» — и в этом коротком вопросе было столько беспокойства, что у меня сердце сжалось.

Господи. Я, Кира Раевская, пошла в университет только ради одного. Учиться. Стать юристом. Добиться своей цели. Я не искала знакомств, не искала приключений, не искала... его. Я не хотела влюбляться. Я вообще не думала об этом. У меня были планы, цели, амбиции. И влюблённость никогда не входила в эти планы. Никогда.

Но как этому помешать?

Ведь после сегодняшнего вечера я другими глазами посмотрела на Глеба Царёва. Я видела не мажора, не бабника, не того, кого все боятся или хотят. Я увидела человека. Который не прошёл мимо. Который встал между мной и опасностью, не думая о себе. Который смотрел на меня так, будто я — самое важное, что было в его жизни в этот момент.

Я выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается волна — страха, благодарности, растерянности и ещё чего-то, чему я не хочу давать имя. Чего-то, что пугает меня больше, чем тот мужик у бара.

Я провела ладонями по лицу, стараясь отогнать поток мыслей. Потом. Я подумаю об этом потом. Сейчас мне нужно другое. Нужно смыть с себя этот день. Смыть его прикосновения. Смыть страх. Смыть всё.

Я развернулась от окна и пошла в ванную. По дороге скинула с себя этот корсетный топ — тот самый, который мы выбирали с Лизкой, который казался таким красивым, таким смелым. Сейчас он казался мне чужим. Я бросила его на пол, не глядя. Шорты, туфли — всё полетело туда же. Я не хочу это больше видеть. Не хочу помнить.

В ванной я включила воду. Горячую, почти обжигающую. Пар наполнил комнату, запотели зеркала, и моё отражение исчезло за белой пеленой. Хорошо. Я не хотела смотреть на себя. Не сейчас.

Я встала под струи воды и закрыла глаза. Вода стекала по лицу, по плечам, по спине, смывая пыль, пот, запах клуба. Я тёрла кожу мочалкой — там, где меня касались его руки, — тёрла до красноты, до боли, пока не почувствовала, что наконец-то становится легче. Что его прикосновения исчезают, растворяются в горячей воде, утекают в слив.

Я стояла под душем, наверное, минут двадцать. Может, больше. Я потеряла счёт времени. Вода остыла, но я не выключала. Я просто стояла, смотрела на кафель и думала.

О том, что завтра будет новый день. И мне снова придётся идти в университет. И я снова увижу Глеба Царёва. И я не знаю, как на него смотреть. Не знаю, что чувствовать. Не знаю, как быть.

Я выключила воду, вытерлась, накинула халат. Подошла к зеркалу, провела ладонью по запотевшей поверхности. Моё лицо смотрело на меня из туманной дымки — уставшее, бледное, но спокойное. Я справлюсь. Я всегда справлялась.

Я вернулась в комнату, надела мягкую пижаму, забралась на кровать и укуталась в одеяло. Телефон пиликнул — сообщение от Лизки: «Кир, ты как? Добралась?»

Я улыбнулась, набрала в ответ: «Да, всё хорошо. Спасибо».

Она тут же ответила смайликом и сердечком. Я положила телефон на тумбочку и отвернулась к окну.

За окном всё так же горели звёзды, и я смотрела на них сквозь тонкую ткань штор, думая о том, что сегодняшний день изменил что-то во мне. Что-то, чему я не хочу давать имя. Что-то, что пугает и согревает одновременно.

Глеб Царёв. Кто же ты на самом деле? И почему я не могу перестать о тебе думать?

Утро встретило меня яркими лучами солнца, которые бесцеремонно ворвались в мою комнату, пробившись сквозь тонкую ткань штор, которые я забыла задернуть перед сном. Вот вроде бы уже осень — сентябрь на дворе, листья желтеют, дни становятся короче, — а лето всё ещё витало в питерском воздухе. Тёплое, почти по-июльски щедрое солнце заливало спальню золотистым светом, заставляя миллионы пылинок танцевать в воздухе. Красиво. Тепло. Но я очень пожалела о том, что не зашторила окна, когда мой взгляд метнулся к часам на тумбочке.

6:40.

Я застонала, уткнувшись лицом в подушку. До универа ещё офигеть как много времени. Первая пара только в девять, а это значит, что у меня в запасе больше двух часов. Два часа, которые я могла бы проспать, укрывшись одеялом с головой, провалившись в спасительное забытье, где нет ни университета, ни лекций, ни его взгляда, который я всё ещё чувствую на себе, даже когда меня нет рядом. Но нет. Я уже встала. Организм, который ещё вчера был вымотан до предела, сегодня решил, что спать больше не надо. И вот я сижу на кровати, смотрю на свои босые ступни, касающиеся ворсистого ковра, и чувствую, как где-то в груди зарождается это странное, щемящее чувство — смесь предвкушения и тревоги.

Я встала с кровати, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки после вчерашнего напряжения, и поплелась в ванную. Ноги ступали по холодному полу, и это немного отрезвляло. В ванной я взглянула на себя в зеркало — и чуть не отшатнулась. Выглядела я как привидение. Бледная, с тёмными кругами под глазами, которые даже мой любимый увлажняющий крем не смог бы скрыть. Вчерашний вечер отпечатался на моём лице ярче, чем я думала. Волосы спутались, губы потрескались, взгляд — пустой, потерянный. Решила, что обратно ложиться не стоит. Всё равно не усну. Буду просто лежать, смотреть в потолок и думать о том, о чём думать не хочу.

Я зашла в душевую кабину, включила тропический душ — подарок Кати, которая считает, что утро должно начинаться с комфорта — и подставила лицо под струи прохладной воды. Она полилась сверху широким, мягким потоком, окутывая меня, как водяное одеяло. Прохлада обожгла кожу, заставила меня вздрогнуть, но потом — потом стало легче. Вода смывала остатки вчерашней усталости, разгоняла кровь, заставляла сердце биться ровнее. Я стояла так минут десять, может, больше, просто чувствуя, как капли стекают по лицу, по плечам, по спине, унося с собой липкое ощущение страха, которое до сих пор не отпускало меня до конца.

Выйдя из душа, я набросила на голое тело свой любимый банный халат — мягкий, махровый, цвета слоновой кости, который пахнет домом и спокойствием. Замотала волосы полотенцем, соорудив на голове что-то вроде башни, и пошла в гардеробную.

Наша гардеробная — это отдельная песня. Папа постарался, когда мы переезжали в этот дом. Светлая, просторная, с огромными зеркалами, мягкими пуфами и рядами вешалок, на которых висит моя жизнь, развешанная по сезонам и настроениям. Я прошла к ящикам с нижним бельём, открыла тот, где хранятся самые красивые комплекты. Их, к слову, у меня было много. Я люблю красивое бельё. Для меня это не просто одежда — это броня. Тайное оружие, которое никто не видит, но которое чувствуешь только ты. Когда на тебе красивое бельё, ты идёшь иначе. Спина прямее, подбородок выше, взгляд увереннее.

Я перебрала несколько вариантов. Белый шёлковый — слишком нежный для сегодняшнего дня. Розовый с кружевом — слишком игривый. И вдруг мои пальцы наткнулись на чёрный кружевной комплект от Victoria's Secret. Тот самый, который я купила в прошлом месяце, когда хотела почувствовать себя... другой. Смелой. Уверенной. Я вытащила его, поднесла к свету, и кружево заиграло, отбрасывая причудливые тени на мои пальцы.

Я оделась, подошла к зеркалу в полный рост и замерла.

Из отражения на меня смотрела девушка, которую я не узнавала. Чёрное кружево облегало фигуру, подчёркивая то, что нужно, и оставляя простор для воображения там, где нужно оставить. Тонкие бретельки, изящные чашечки, пояс, который делает талию ещё тоньше. Я провела рукой по бедру, чувствуя, как кружево щекочет пальцы, и улыбка сама поползла по моему лицу. Да. Вот оно. Та самая Кира, которая может всё. Которая ничего не боится. Которая...

А в голове тут же, как назло, пронеслась мысль. Быстрая, острая, непрошеная.

«Что сделал бы Царёв, увидев меня в таком белье?»

Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, и я уставилась на своё отражение широко раскрытыми глазами.

Так, Кира. Тебя не туда несёт. Остановись. Немедленно.

Я зажмурилась, тряхнула головой, будто это могло вытряхнуть из меня эту дурацкую, нелепую, совершенно не вовремя пришедшую мысль. Царёв. Глеб Царёв. Тот самый, который меняет девушек как перчатки. Тот самый, который смотрит на всех свысока и никого не замечает дольше, чем на месяц. Тот самый, который сегодня утром наверняка уже забыл о том, что произошло вчера, и строит планы на очередную первокурсницу.

А я стою перед зеркалом в своём самом красивом белье и думаю о нём.

Стыд-то какой.

Я быстро накинула халат, завязывая пояс потуже, будто это могло завязать узлом и мои мысли. Потом пошла в ванную, взяла с полки фен. Тот самый, навороченный, с кучей насадок, которые я так и не освоила. Катя подарила его мне на день рождения и целый час объясняла, как можно быстро укладывать волосы, используя каждую насадку. Я тогда слушала в пол-уха, но что-то запомнила. Сегодня решила попробовать.

Я включила фен, и тёплый воздух ударил в лицо, разгоняя остатки сна. Я водила насадкой по волосам, послушно разделяя их на пряди, и смотрела, как они превращаются в мягкие, крупные локоны, падающие на плечи. Волосы пахли ромашкой и мёдом — мой любимый шампунь, который Катя привезла откуда-то из Европы. Я улыбнулась своим мыслям. Несмотря на то, что Катя стала частью нашей семьи не так давно, она умеет заботиться так, будто делала это всю жизнь. Всегда угадывает, что нужно. Что порадует. Что согреет.

Высушив волосы, я нанесла лёгкий макияж. Тональный крем, чтобы скрыть следы бессонной ночи. Консилер — под глаза, где залегли тени. Лёгкие тени на веки, тушь, чтобы взгляд стал выразительнее. И немного блеска на губы — розового, едва заметного, чтобы лицо не выглядело слишком бледным. Я посмотрела на себя в зеркало. Уже лучше. Не привидение. Живой человек. Который, возможно, даже готов к новому дню.

Я вышла из ванной, скинула халат и подошла к шкафу. Что надеть? Вчера я была в белом и розовом — смело, ярко, дерзко. Сегодня хотелось чего-то другого. Я выбрала чёрные узкие брюки, которые делают ноги бесконечными, белый шёлковый топ с тонкими бретельками и лёгкий кардиган — на случай, если в аудитории будет прохладно. Всё просто. Сдержанно. Но дорого. Я смотрела на себя в зеркало и чувствовала, как внутри рождается та самая уверенность, которая была мне нужна. Я — Кира Раевская. Я сильная. Я справлюсь.

В столовую я спустилась ровно в семь тридцать. Наша экономка, Ирнэлия Степановна, уже хлопотала у стола, расставляя тарелки, чашки, салфетки. Она работает в нашем доме больше десяти лет и знает привычки каждого члена семьи до мелочей. Моё место — у окна, где падает утренний свет. Рядом — чашка с моим любимым кофе, который она варит сама, по особому рецепту. И маленькое блюдце с круассаном — свежим, хрустящим, посыпанным сахарной пудрой.

— Доброе утро, Ирнэлия Степановна, — сказала я, садясь за стол.

— Доброе утро, Кирочка, — ответила она, и в её голосе прозвучало что-то материнское, тёплое. — Как спалось?

— Хорошо, — соврала я, беря чашку. Кофе обжёг пальцы, но я не обратила внимания. Сделала глоток — горький, терпкий, бодрящий. — А где все?

— Дмитрий Олегович уже уехал, у него встреча с партнёрами с утра. Катерина ещё спит, просила не будить. Денис Дмитриевич вчера поздно вернулся, сказал, что подъедет к университету позже.

Я кивнула, откусывая круассан. Хрустящая корочка рассыпалась на языке, масло таяло, и это было так привычно, так по-домашнему, что я почти расслабилась. Почти.

— Кирочка, вы сегодня бледная, — заметила Ирнэлия Степановна, ставя передо мной вазочку с клубничным вареньем. — Не заболели?

— Всё хорошо, — улыбнулась я. — Просто не выспалась.

Она покачала головой, что-то пробормотала про молодёжь, которая не бережёт себя, и ушла на кухню. А я осталась сидеть у окна, пить кофе и смотреть, как солнечный свет играет на белой скатерти.

В голове снова всплыл вчерашний вечер. Его лицо в полумраке клуба. Его глаза, когда он смотрел на меня. Его голос: «А ты?» И этот странный, щемящий момент, когда я стояла у зеркала в своём красивом белье и думала о том, что бы он сделал, если бы увидел.

Я зажмурилась, делая глоток кофе, и мысленно сказала себе: «Кира. Ты идёшь в университет учиться. Ты не ищешь приключений. Ты не ищешь его. И то, что произошло вчера, — это просто случайность. Просто помощь. Просто человеческий поступок. Не более».

Но внутри что-то тихо, настойчиво шептало: «А вдруг?»

Я допила кофе, поставила чашку на блюдце, поднялась из-за стола. Надела кардиган, взяла рюкзак, проверила, на месте ли телефон, ключи, студенческий билет. Всё на месте. Всё готово.

Я вышла в прихожую, надела туфли — те самые, с заострённым носом, которые надевала вчера. Они уже не казались мне чужими. Они казались мне броней. Я посмотрела на себя в зеркало у двери. Чёрные брюки, белый топ, лёгкий кардиган, волосы падают крупными локонами, макияж свежий и естественный. Я выгляжу спокойной. Уверенной. Собранной.

Но внутри всё ещё дрожит та самая предательская нотка предвкушения.

Я взялась за ручку двери, глубоко вздохнула и сказала себе в последний раз:

— Ты справишься, Кира. Ты всегда справлялась. И сегодня — не исключение.

Я открыла дверь и шагнула в новый день. Солнце ударило в лицо, тёплое, почти летнее, и я подумала, что, может быть, сегодня всё будет хорошо. Может быть.

Выйдя на воздух, я сделала глубокий вдох, и только сейчас до меня дошло — Денис подъедет в универ позже. Чёрт! Я замерла на крыльце, переваривая эту информацию, и почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Это мне сегодня надо самой садиться за руль. Блин! Я ещё раз вздохнула, пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы, развернулась и зашла обратно в дом. Ключи от моей AUDI A5 висели на привычном месте — маленький крючок в прихожей, рядом с ключами Дениса и отца. Я сняла их, ощутив в ладони прохладный металл, и, стараясь не думать о вчерашнем вечере, который всё ещё отдавался где-то в позвоночнике неприятной дрожью, поплелась в гараж.

Гараж пах бензином, маслом и чем-то ещё родным, домашним. Моя малышка — красная AUDI A5 — стояла на своём месте, поблёскивая лакированными боками в утреннем свете, который пробивался сквозь узкие окна. Я провела рукой по капоту, чувствуя под пальцами прохладный, идеально ровный металл, и зачем-то прошептала: «Ну, помоги мне сегодня». Закинула рюкзак на пассажирское сиденье, села за руль, и кожаное кресло привычно обняло меня, даря иллюзию безопасности. Я завела мотор — двигатель отозвался ровным, уверенным урчанием, — и выдохнула. Ну что ж, Денис не оставил мне выбора. Придётся ехать в универ самой.

Выехав со двора, меня пробил лёгкий мандраж. Пальцы чуть сильнее сжали руль, спина выпрямилась сама собой, а взгляд приклеился к дороге, сканируя каждую встречную машину, каждый светофор, каждый знак. Я ненавидела это чувство — когда город кажется слишком большим, а ты — слишком маленькой за рулём. Но я решила, что надо его отогнать. Нельзя позволить страху управлять мной. Не после вчерашнего. Я потянулась к телефону, висящему на магнитном держателе, ткнула пальцем в плейлист, и первая же нота ударила по ушам, разгоняя тишину. Sam Tinnesz — Legends Are Mad. Голос певца, уверенный, почти агрессивный, заполнил салон, и я почувствовала, как что-то во мне меняется. Спина выпрямилась сама собой, плечи расправились, а нога чуть сильнее нажала на газ. Я увереннее взялась за руль, чувствуя, как машина слушается каждого моего движения, и дорога из угрожающей превратилась в знакомую, почти родную. Но я следила за ней так же пристально — ни одной лишней секунды расслабленности. Я не имею права ошибаться.

Выруливая на университетскую парковку, я увидела, как даже сквозь тонированные стёкла взгляды начали приковываться к моей машине. Конечно. Красный цвет моей малышки так и кричал: «Обратите на меня внимание!» Я внутренне закатила глаза. Нет, ну я пыталась объяснить своим мужчинам, что предпочла бы чёрный, сдержанный, классический. Но они, в своей непоколебимой мужской логике, аргументировали это тем, что «девочке идёт яркое», что «ты же принцесса, должна выделяться», что «папе будет спокойнее, если машину будет видно издалека». Логично? Совсем нет. Но они так не считали, и спорить с ними было бесполезно.

Я припарковалась на свободном месте, заглушила двигатель и на секунду закрыла глаза. Тишина после музыки оглушала. В ушах всё ещё пульсировал ритм, а в груди — странное, тревожное предчувствие. Я взяла с пассажирского рюкзак, проверила, на месте ли студенческий, и вышла из машины. Утренний воздух ударил в лицо, свежий, почти осенний, но солнце уже вовсю грело, обещая тёплый день. Лизка ещё ночью написала, что сегодня не придёт на пары — она не спала почти до утра, крутилась, переваривала вчерашний вечер, и я её прекрасно понимала. Но я пропускать пары точно не хотела. Гражданское право и гражданский процесс — предмет, который я ждала больше всего, и я не собиралась упускать ни одной минуты.

Я пошла ко входу в универ, чувствуя, как с каждым шагом сердце начинает биться быстрее. Студенты толпились у крыльца, кто-то смеялся, кто-то спешил, кто-то пил кофе из бумажных стаканчиков, обсуждая вчерашние новости. Я уже собралась открыть тяжёлую дверь, как вдруг почувствовала чей-то взгляд. Он был тяжёлым, обжигающим, почти физически ощутимым — будто кто-то провёл горячей ладонью по моей спине. Я замерла, и сердце пропустило удар. Медленно, почти нехотя, я повернула голову вправо.

Он стоял в нескольких метрах от меня, прислонившись плечом к колонне, с чашкой кофе в руке и таким видом, будто ждал меня. Глеб Царёв. В чёрной рубашке с закатанными рукавами, открывающими предплечья, и с этой своей наглой, уверенной полуулыбкой, которая не касалась глаз. А глаза у него были серьёзные. Тяжёлые. Они смотрели на меня в упор, и я чувствовала, как этот взгляд проникает под кожу, заставляет кровь быстрее бежать по венам, а мысли — путаться в один бессвязный комок.

Я не знала, как реагировать на этот взгляд. Он смущал. Выбивал из колеи. Заставлял забывать, что я собиралась сказать, что я собиралась делать, кто я вообще, блядь, такая. На языке вертелось что-то колкое, защитное, как вчера, когда я отшила его в коридоре. Но сейчас я не могла выдавить из себя ни слова. Потому что вчера он был другим. Потому что вчера он спас меня. Потому что вчера я смотрела в его глаза, и в них не было ни капли той самоуверенности, которая бесила меня сегодня утром.

Я отвела взгляд первой. Не придумав ничего лучше, просто отвернулась, как будто ничего не произошло, и толкнула дверь.

Внутри универа пахло кофе, книгами и чем-то ещё — тем особенным запахом знаний, который я любила с детства. Я прошла по коридору, чувствуя, как его взгляд всё ещё жжёт спину, но не обернулась. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом. Сейчас мне нужно сосредоточиться на другом.

Сегодня у меня «Гражданское право и гражданский процесс». Я поднялась на второй этаж, перебирая в голове темы, которые мы должны были проходить. Нормы права, источники, принципы. Я должна вникнуть на все сто процентов, потому что никто за меня не будет учиться. Никто не будет строить мою карьеру. Никто не будет ловить тех уродов, которые вчера посмели ко мне прикоснуться. Только я.

Я шла по коридору, и вдруг прямо по курсу увидела Власа. Он сидел на подоконнике у дверей нашей аудитории, и даже издалека было понятно — выглядит он не очень. Нет, серьёзно. Парень, который вчера казался таким бодрым, уверенным, сегодня сидел, откинув голову к стене, в тёмных солнцезащитных очках, скрывающих половину лица. Вот кто явно вчера хорошо повеселился. Я невольно усмехнулась про себя. Видимо, не у меня одной утро начинается с последствий.

Я подошла ближе, и Влас, почувствовав моё присутствие, поднял голову. Он попытался улыбнуться, но удавалось ему это паршиво. Улыбка вышла кривой, болезненной, и даже сквозь тёмные стёкла очков я видела, как он морщится от яркого света, льющегося из окон.

— Кира, привет, — голос у него был хриплый, будто он наждачки проглотил.

— Привет, Влас, — я остановилась напротив него, рассматривая его помятый вид. — Ты как? Выглядишь... не очень.

— Спасибо, — он усмехнулся, но усмешка тут же превратилась в гримасу боли. — Ты прямо мастер комплиментов.

— Ну извини, — я пожала плечами, но улыбнулась. — Просто констатирую факт. Вчера перебрал?

— Есть немного, — он провёл рукой по лицу, сдвигая очки на лоб, и я увидела его покрасневшие, слезящиеся глаза. — Думал, что я ещё студент, а не старик. Ошибся.

— Бывает, — я прислонилась к стене рядом с ним. — А очки зачем? В помещении?

— Солнце, — он скосил глаза на окно, за которым вовсю сияло утро. — Каждый луч — как нож в глаз.

Я рассмеялась. Негромко, но искренне. Влас посмотрел на меня, и в его помятом лице мелькнуло что-то живое, человеческое.

— Тебе смешно, а мне больно, — сказал он, но в голосе слышалась улыбка. — Лучше скажи, у тебя конспект вчерашней лекции есть? Я половину не записал, потому что... — он замялся.

— Потому что думал о том, как в клуб пойти? — подсказала я.

— Не только, — он снова попытался улыбнуться. — Но в целом да.

— Есть, — кивнула я. — Дам списать. Но только если ты пообещаешь, что на следующей лекции будешь выглядеть как человек.

— Обещаю, — он поднял руку в клятвенном жесте, и я снова улыбнулась.

— Тогда договорились.

Я села рядом с ним на подоконник, достала телефон, чтобы проверить расписание, и вдруг поймала себя на мысли, что уже не боюсь. Не боюсь сегодняшнего дня, не боюсь новых встреч, не боюсь его взгляда, который всё ещё чувствую где-то на уровне лопаток. Я сильная. Я справлюсь. А Влас — он хороший парень, с ним легко, просто, без надрыва. И, может быть, сегодня мне нужно именно это — простота. Без этих тяжёлых, обжигающих взглядов, от которых сердце уходит в пятки.

— Слушай, Кир, — вдруг сказал Влас, поворачиваясь ко мне. — А ты вчера как? Я видел, ты рано ушла. Всё нормально?

Я замерла на секунду. Вопрос застал врасплох. Я не хотела говорить об этом. Не сейчас. Не с ним. Но врать тоже не хотелось.

— Всё нормально, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто устала. Решила не задерживаться.

Влас посмотрел на меня с лёгким сомнением, но расспрашивать не стал. Кивнул, и мы замолчали, глядя, как по коридору спешат студенты, кто-то с чашками кофе, кто-то с распечатками, кто-то сонный, как Влас.

— А ты, смотрю, к гражданскому праву готовилась? — спросил он, кивая на мой рюкзак. — Я слышал, там препод жёсткий.

— Готовилась, — кивнула я. — Я вообще к этому предмету серьёзно отношусь.

— Это заметно, — он усмехнулся. — Ты вся такая собранная. В отличие от меня.

— Влас, — я повернулась к нему. — Ты бы хоть воды выпил. И завтрак съел. Поможет.

— Ты сейчас как моя мама, — он скривился, но я видела, что ему приятно.

— Мама бы тебя отругала, а я просто советую, — я поднялась с подоконника. — Пойду, займу место. А ты — за водой.

— Да, командир, — он отсалютовал мне двумя пальцами, и я, улыбнувшись, толкнула дверь аудитории.

Внутри было ещё пусто, только несколько человек сидели по разным углам, готовясь к паре. Я выбрала место у окна, на третьем ряду — так, чтобы видно было и доску, и окно, и... я мотнула головой. Нет. Никаких «и». Только учёба.

Я достала тетрадь, ручку, разложила всё аккуратно и посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Сегодня они не дрожали. Я сделала глубокий вдох и улыбнулась сама себе.

Новый день начался. И я готова к нему.

Ну по крайней мере я так думала...

Глава 11 Глеб Царёв

Вчера я два часа сидел на своём месте — на той самой смотровой площадке на окраине города, откуда видно всё как на ладони. Огни мегаполиса расползались внизу, как раскалённая паутина, машины ползли по ночным улицам, где-то вдалеке мигали проблесковые маячки, и всё это было таким привычным, родным, но одновременно — чужим. Я сидел на холодном бетонном парапете, сжимая в здоровой руке остывший стакан с виски, и пытался прийти в себя. Но что-то хреново получалось. Мысли разбегались, как тараканы по кухне, цеплялись одна за другую, перебивали друг друга, не давали сосредоточиться. Её лицо. Её глаза. Её дрожащие руки. Её голос: «Глеб». Я, блядь, слышал это имя, произнесённое её голосом, снова и снова, как заезженную пластинку.

Потом я катался по городу. Часа до двух ночи. Просто кружил по ночным улицам, наматывая километры, сжимая руль здоровой рукой и слушая, как двигатель ревёт на светофорах. И один фиг ничего не вышло. Мысли были странными, спутанными, как нитки в клубке, который разодрала кошка. Я пытался не думать о ней, но чем больше я старался, тем глубже увязал. Она была везде. В отражениях в зеркалах заднего вида, в силуэтах прохожих, в каждой блондинке, которая попадалась на глаза. Я злился на себя. На неё. На этот чёртов день, который перевернул всё с ног на голову.

Домой я вернулся в два ночи. И даже тогда не мог уснуть. Лежал на спине, уставившись в потолок, и смотрел, как по нему ползут тени от проезжающих машин. В голове — пустота и звон. Заснул я только под утро, и сон был тяжёлым, липким, полным каких-то обрывков кошмаров, которые я не мог запомнить, но чувствовал каждой клеткой тела.

А с утра я почувствовал, как моё тело говорит мне: «Полную хуйню ты вчера сотворил, Глеб». Когда приехал домой в два часа ночи, надо было раньше приезжать и ложиться. Ну да похрен. Холодный душ, крепкий кофе — и я буду как огурчик. Так я себе сказал, когда открыл глаза и увидел, как солнечный свет пробивается сквозь шторы, режет глаза, напоминая, что новый день уже наступил, а я — нет, я всё ещё там, вчера, у барной стойки, смотрю в её испуганные глаза.

Я встал с кровати, опираясь на руку — и тут прострелила адская боль. Такая, что у меня потемнело в глазах на секунду. Я стиснул зубы от злости — на себя, на свою дурацкую забывчивость, на то, что я, блядь, забыл, что вчера порезался. Посмотрел на руку и мысленно дал себе подзатыльник. Бинт пропитался кровью, засох, прилип к ране, и теперь каждое движение отдавало тупой, пульсирующей болью. Лёг вчера, не сменив повязку. Дурак.

Я зашёл в ванную, достал аптечку, снял старую повязку — и скривился, увидев, как рана выглядит. Неглубоко, но грязно. Края покраснели, воспалились. Я обработал перекисью — зашипело, защипало так, что я выругался сквозь зубы, — потом залепил пластырем, наложил новый бинт, потуже, чтобы не соскальзывал. Потом встал под прохладный душ. Вода полилась по лицу, по плечам, по спине, смывая остатки сна и тупую головную боль, которая пульсировала в висках с самого утра. Я стоял так минут десять, прислонившись лбом к прохладной плитке, и думал о том, что сегодня снова её увижу. И не знал, радоваться мне этому или бояться.

Вышел из душа, вытерся, сменил повязку. Потом пошёл одеваться. Тёмные джинсы, чёрная рубашка — классика, которая никогда не подводит. Рукав на левой руке пришлось закатать, чтобы не натирал бинт. Застегнул пуговицы, посмотрел на себя в зеркало. Вроде бы нормально. Выспавшийся? Не совсем. Но сойдёт.

Спускаюсь вниз. В столовой уже все собрались — я слышу звон посуды и приглушённые голоса ещё на лестнице. Захожу — отца за столом не наблюдаю. Видимо, уехал рано, как всегда. Сидит брат Владос, мать, сестра Ангелина и невестка Ника. Все такие серьёзные, будто на похороны собрались, а не завтракать. Я прохожу к своему месту — оно всегда справа от отца, но сегодня пустует — сажусь, и тут же Валентина Степановна ставит передо мной чашку с кофе. Чёрный, крепкий, с корицей — как я люблю.

— Доброе утро, — говорю я, делая первый глоток. Кофе обжигает губы, но я не обращаю внимания. — Чего у вас такие хмурые лица с утра?

Обвожу взглядом семью. Мать сжимает чашку с чаем так, будто это шея врага. Ангелина ковыряет вилкой в тарелке, но не ест. Ника смотрит в окно, избегая моего взгляда. Один Владос — тот смотрит прямо на меня, и в его глазах я читаю что-то... сомнение? Или осуждение?

— Будто у тебя веселье на лице написано, — хмыкает брат, и я замечаю, как его взгляд скользит по моей перемотанной руке.

— Ну я-то это я, — отрезаю я, не желая рассказывать причины. Не хочу обсуждать с ними ни вчерашний вечер, ни свои спутанные мысли, ни её. — А вот вы какие-то странные. Что случилось?

Мать и Ангелина переглядываются. Ника наконец поворачивается ко мне, и я вижу, как она кусает губу, будто боится сказать что-то лишнее. Владос откладывает вилку, делает глоток воды, и я понимаю — сейчас будет разговор. Тот самый, которого я не хочу.

— Глеб, — начинает он осторожно, будто подбирает слова, чтобы не ранить. — Отец вчера кое-что рассказал.

Я внутренне напрягаюсь. Какого хрена?

— Вот мы и хотим знать, правда ли, — продолжает брат, и я чувствую, как все взгляды упираются в меня.

— Ммм, и что же? — спрашиваю я, приподнимая бровь, хотя внутри уже всё сжалось. Я догадываюсь. Я, блядь, догадываюсь, о чём пойдёт речь.

— Ты реально согласился жениться?

Я аж кофе подавился. Горячая жидкость попала не в то горло, я закашлялся, прикрывая рот рукой, и почувствовал, как бинт на руке натянулся. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Стопэ, — выдыхаю я, откашлявшись. Голос звучит хрипло. — Я сказал, что познакомлюсь. Но ничего не обещал.

— Я бы даже знакомиться с ней не стал, — бросает Владос, и в его голосе — такая уверенность, что я на секунду замираю.

— И почему же? — спрашиваю я, хотя уже знаю, что ответ будет не из приятных.

— Да потому, что таким девушкам нечего делать в нашем доме, — отрезает мать, и я слышу в её голосе сталь. Она никогда не говорит резко без причины. Никогда.

— Да объяснит мне кто-то, что с этой девкой не так? — я уже начинаю психовать. Голос срывается на повышенные тона, я сжимаю чашку с кофе так, что она, кажется, сейчас треснет. — Я вчера согласился на одну встречу. Одну, блядь! Я не подписывал брачный контракт, не венчался, не покупал кольцо. Что вы все взбесились?

— Глеб, — голос матери становится тише, но от этого не менее твёрдым. — Эта девушка — дочь партнёра отца. И весь этот «брак» — не про любовь. Это про бизнес. Ты что, не понимаешь?

— Понимаю, — огрызаюсь я. — Но я взрослый человек. И сам решу, с кем мне жить, а с кем — нет.

— Тогда зачем согласился? — спрашивает Ангелина, и в её голосе — не осуждение, а недоумение. Она единственная, кто смотрит на меня без этого тяжёлого, давящего взгляда.

Я замолкаю. Потому что не знаю, что ответить. Потому что сам не понимаю, зачем согласился. Наверное, чтобы отец отстал. Чтобы не тратить нервы. Чтобы доказать, что я не мальчик, который боится сказать «нет», а взрослый мужчина, который может хотя бы пойти на встречу и посмотреть.

— Я просто схожу, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Посмотрю на неё. И всё. Дальше — как пойдёт.

— Ты же знаешь отца, — качает головой Владос. — Если он что-то задумал, он не отступит.

— А я — не он, — говорю я, поднимаясь из-за стола. — И я сам решаю свою судьбу.

Я допиваю кофе одним глотком, ставлю чашку на стол и направляюсь к выходу. Чувствую, как все взгляды прикованы ко мне — тяжёлые, обеспокоенные. Но я не оборачиваюсь.

В прихожей я натягиваю кожаную куртку, беру ключи от машины и смотрю на себя в зеркало. Взгляд — уставший, но решительный. Рука — болит, но это ерунда. Голова — забита мыслями о ней, о Кире, о том, что сегодня я снова её увижу. И о том, что этот дурацкий разговор про какую-то незнакомую девку только добавил масла в огонь.

— Царёв, соберись, — говорю я своему отражению. — Ты справишься.

И выхожу в новый день, полный тревоги, надежды и непонимания того, что со мной происходит.

Подъезжаю к университету на своей второй тачке — BMW 5 серии. Чёрная, матовая, с низкой посадкой и двигателем, который рычит так, что мурашки по коже. На ней я люблю гонять, чувствовать скорость, слышать, как мотор вибрирует, когда выжимаешь педаль в пол. Сегодня мне нужно было это чувство — скорость, контроль, ветер в лицо. Чтобы выветрить из головы вчерашний вечер, её глаза, её дрожащие руки и этот дурацкий разговор с семьёй за завтраком.

Ставлю тачку на парковку, выхожу, и тут же натыкаюсь взглядом на кофейню прямо у входа в универ. Беру себе чёрный американо с корицей — горький, обжигающий, чтобы проснуться окончательно, — и направляюсь ко входу. Но не захожу. Останавливаюсь у колонны, опираюсь на неё плечом, отпиваю кофе и смотрю на вход. Как какой-то, блядь, маньяк. Жду Киру.

Интересно, как она после вчерашнего? Спала ли вообще? Придёт ли сегодня в универ? Вопросы отпадают сами собой, когда я вижу её у двери. Она выходит из красной AUDI — я сразу узнаю эту тачку, видел её вчера на парковке у клуба, — и я замираю. Сердце пропускает удар, потом бьётся чаще, и я чувствую, как внутри всё напрягается, как перед прыжком.

Сегодня она другая. Вчера была — дерзкая, смелая, в этом своём корсетном топе и коротких шортах. А сегодня — спокойная, собранная, одетая по-простому, но со вкусом. Чёрные узкие брюки, облегающие её длинные ноги, белый шёлковый топ, лёгкий кардиган. Она выглядит так, будто готова к учёбе, к новому дню, к новым вызовам. Но я вижу, что она всё ещё напряжена. Плечи чуть приподняты, пальцы сжимают лямку рюкзака чуть сильнее, чем нужно.

Я смотрю на неё в упор. Не отрываясь. Не моргая. Она, видно, чувствует мой взгляд — он тяжёлый, почти физический, я знаю. Она оборачивается, и наши взгляды встречаются.

Секунда. Другая. Третья.

Мы смотрим друг на друга, и в этой тишине, под утренним солнцем, среди толпы спешащих студентов, я чувствую, как между нами пробегает электричество. Что-то живое, настоящее, что нельзя описать словами. Её глаза — усталые, но спокойные. В них нет вчерашнего страха. Нет той колючей защиты, которой она отгородилась от меня в коридоре. Сегодня она смотрит на меня по-другому. С благодарностью? Или нет. Там что-то другое. Что-то, что я не могу разобрать, но что заставляет моё сердце биться чаще.

Мы смотрели друг на друга секунд тридцать. Может, больше. Я потерял счёт времени. А потом Кира первая отвела взгляд — медленно, будто нехотя, — развернулась и зашла в универ. Дверь закрылась за ней, и я остался стоять с чашкой остывшего кофе в руке, чувствуя, как внутри всё кипит.

Я готов поклясться чем угодно — сегодня она смотрела на меня по-другому. Не как вчера в холле, когда отшила, как надоедливую муху. А как-то... теплее. Словно между нами что-то изменилось. Словно вчерашний вечер стёр ту стену, которую она построила между нами. Или хотя бы сделал в ней трещину.

Я стоял и смотрел на закрытую дверь, через которую уже заходили другие студенты — кто-то с чашкой кофе, кто-то с наушниками в ушах, кто-то сонный, как после бессонной ночи. И вдруг на моё плечо легла чья-то рука. Я медленно обернулся — внутренне напрягся, потому что не люблю, когда ко мне прикасаются без разрешения.

Передо мной стояла подружка Киры. Черноволосая, с яркими глазами и дерзким взглядом. Та самая, которая вчера была с ней в клубе, которую Дам провожал до машины. Лиза, кажется. Я вопросительно приподнял бровь, мол: «Какого тебе от меня надо?» — и краем глаза заметил, как в нашу сторону идёт мой друг Дам. Он что, её подвёз? Или просто встретил? Хрен его знает.

— Привет, Царёв, — первой прервала молчаливую паузу эта девушка. Голос у неё уверенный, даже наглый, но я чувствую — она волнуется. Пальцы теребят край рукава, глаза бегают, но взгляд — цепкий, не отступает. — Я Лиза, подруга Киры. И, возможно, зря я влезла сейчас во всю эту катавасию, НО... — она делает паузу, будто собирается с духом, — я обязана предупредить!

Я хмыкаю. Весьма любопытно. Кира подослала подружку разобраться со мной? Или это её личная инициатива?

— И о чём же? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Но внутри всё напряжено. Я чувствую, что сейчас услышу что-то важное.

— Глеб, — Лиза смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как она серьёзна. Ни тени улыбки, ни кокетства. — Я видела вчера твой взгляд на Киру.

Я молчу. Не отрицаю. Не подтверждаю. Жду.

— Но у неё есть цель, — продолжает она, и её голос становится тише, но твёрже. — Это универ. Это учёба. Она кроме этой цели мало чем интересуется. Это личная история, я не могу рассказать... — она замолкает на секунду, будто решая, стоит ли говорить дальше. — Но, может, ты и сам найдёшь что-то в интернете, если захочешь.

Намёк? Интересно.

Я чувствую, как внутри шевелится любопытство. Что за личная история? Что случилось с Кирой? Почему она так одержима учебой, почему закрылась от всех?

— Глеб, — Лиза делает шаг ближе, и я чувствую её напряжение. Она боится. Не меня — за Киру. — Прошу. Если ты её рассматриваешь как очередной трофей, то не стоит. Кируся хоть и выглядит сильной, на самом деле — нет. Она очень ранимая девушка. И если она влюбится, а ты поиграешь и бросишь её... — Лиза сглатывает, и я вижу, как её глаза становятся влажными. — Ей будет больно. А если ей будет больно, то я перегрызу тебе глотку.

Она говорит это без пафоса, без угрозы. Просто констатирует факт. И я верю. Эта девушка действительно готова убить за подругу.

— Она мне как сестра, — продолжает Лиза, и её голос дрожит. — И для меня она самый близкий человек. Я не объявляю тебе войну, нет. Просто предупреждаю.

Я стою, слушаю эту тираду, и нихера не могу сказать. Потому что понимаю правоту её слов. Потому что внутри меня что-то щёлкает, переворачивается, заставляет смотреть на ситуацию иначе. Я думал о Кире как о вызове, как о трофее, который нужно завоевать. А она — живой человек. Со своей болью, со своей историей, со своей хрупкостью, которую она прячет за маской силы.

— Ладно, мальчики, пока, — Лиза машет нам рукой, и её голос снова становится лёгким, почти игривым. — Дамир, до вечера. Спасибо, что подвёз.

Она подмигивает Даму, разворачивается и уходит. Быстро, почти бегом, будто боится, что я передумаю и задам ещё вопросы.

Дам подходит ко мне, смотрит на удаляющуюся Лизу, потом на меня.

— Ну и разговор у вас был, — говорит он, и в его голосе слышится удивление. — Что она хотела?

— Предупредила, — говорю я коротко, провожая Лизу взглядом. — Чтобы я не трогал её подругу.

— И ты? — Дам приподнимает бровь.

— Я... — я замолкаю, потому что не знаю, что ответить. Потому что после этого разговора я уже не могу думать о Кире как о трофее. Потому что она стала для меня кем-то большим. Кем-то, кого хочется защищать. Кем-то, о ком хочется заботиться.

— Пойдём, — говорю я, делая глоток остывшего кофе. — Надо на лекцию.

— Ты какой-то странный сегодня, Царь, — замечает Дам, идя рядом.

— Вчера плохо спал, — отмахиваюсь я.

Но мы оба знаем, что дело не в этом. Дело в ней. В Кире. В её глазах, в её взгляде, в её подруге, которая готова глотку перегрызть за неё. В том, что я, кажется, начинаю влюбляться.

Глава 12 Кира Раевская

После двух пар я шла в столовую университета с одной-единственной целью — поесть. Не потому, что хотелось, а потому что надо. Организм требовал топлива, хотя душа, кажется, отказывалась от любой еды. Я села за свободный столик у окна, заказала себе цезарь — лёгкий салат, потому что аппетита не было совсем. Абсолютно, ни есть, ни пить не хотелось. Даже на кофе, который я обычно пью литрами. Я сидела, крутила в руках вилку, смотрела на листья салата и кусочки курицы, но есть не хотелось. Вообще состояние было странным. Почему-то на парах было сложно сосредоточиться — впервые, наверное, за всё время учёбы. Обычно я могла слушать преподавателя часами, впитывать информацию как губка, записывать каждое слово. А сегодня — нет. Мысли разбегались, как испуганные птицы, возвращались к одному и тому же, заставляли пропускать целые куски лекции.

Я не знала, как реагировать на собственное тело и мысли. Это пугало.

В голову так и лез Глеб. Его взгляд, его голос, его лицо в полумраке клуба. Его слова: «Девушку мою отпусти». Его рука, перемотанная бинтом, которую я держала в своих ладонях, чувствуя, как бьётся его пульс под моими пальцами. Странное что-то со мной происходит, правда. Раньше, если я и думала о парнях, то это были мимолётные мысли, не имеющие значения. Например, о Кирилле — сыне Кати, который мне нравился какой-то недолгий период, пока я не поняла, что это просто симпатия, не более. Я не чувствовала и доли того, что чувствую сейчас, когда вспоминаю Царёва. Даже близко. С Кириллом было спокойно, предсказуемо, понятно. А с Глебом — как американские горки. То он бесит меня своим нахальством, то спасает от маньяка, то смотрит так, что у меня подкашиваются колени.

Что это? Почему он засел так глубоко в моих мыслях, что я не могу сосредоточиться на лекциях, не могу есть, не могу спать?

Ответы я явно сама не найду. Мне нужно с кем-то поговорить. С Лизой? Да, наверное. Она моя лучшая подруга, она знает меня лучше всех. Но меня пугает перспектива этого разговора. Я заранее могу предугадать, что она скажет: «Попробуй с ним познакомиться, что такого? Вдруг он окажется не таким, как о нём говорят?» Она всегда такая — лёгкая, беспечная, готовая нырять в отношения с головой, не думая о последствиях. А я — нет. Я не могу просто так взять и довериться человеку, о котором знаю только плохое. Но я и не могу игнорировать то, что произошло вчера. Потому что это было... настоящим.

Я никогда не была в отношениях с парнями. Ни разу. В школе были увлечения, но до серьёзных отношений дело не доходило. Сначала я была слишком занята учебой, потом — смертью мамы, которая перевернула всю мою жизнь, потом — подготовкой к поступлению. А теперь — универ, цель, мечта. И вот он — Глеб Царёв, который врывается в мою жизнь, как ураган, и ломает все планы.

Пугает ли меня это? Определённо.

Хочу ли я этого? Да... наверное... не знаю.

Сложно это всё для меня. Я человек общительный, могу поддержать разговор с кем угодно, найти общий язык с любым человеком. Но мало кому могу доверять по-настоящему. Не зря я пошла в юриспруденцию — я умею анализировать, оценивать, взвешивать. И сейчас я пытаюсь проанализировать свои чувства, но они не поддаются логике. Они просто есть. И от этого страшно.

Наверное, надо разобраться в себе. Надо сходить к своему психологу.

После смерти мамы я долго не могла прийти в себя. Меня по ночам будили кошмары — страшные, липкие, от которых я просыпалась в холодном поту с криком на губах. Я не видела аварию, но мой мозг сам собой создавал картину этого — визг тормозов, удар, разбитое стекло. Я слышала мамин крик, а когда просыпалась, он всё ещё звенел в ушах, не давая уснуть снова. Полтора года назад кошмары ушли. Но я всё ещё хожу к психологу время от времени — просто чтобы убедиться, что я в порядке. Что я справляюсь.

Сегодня вечером я позвоню и запишусь на сеанс. Потому что сейчас я явно не в порядке.

Я так ушла в свои мысли, что не заметила, как ко мне за столик кто-то подсел. Очнулась только тогда, когда напротив меня уже сидел человек, и его присутствие чувствовалось кожей, даже не глядя на него. Я подняла глаза и...

Ну, даю одну попытку угадать. Ведь больше, я уверена, вам и не надо.

Конечно же, Глеб Царёв.

Сидит напротив, откинувшись на спинку стула, и смотрит на меня своими серыми глазами. Серьёзно, я никогда не видела таких глаз. Глубокие, как омут, в котором можно утонуть, даже не заметив, как это случилось. Красивый, чертяга! Я рассматриваю его и не могу отвести взгляд. Тёмные волосы, одна прядь небрежно спадает ему на лоб — так, что хочется убрать её рукой. Острые скулы, которые придают лицу хищное, почти звериное выражение. Лёгкая щетина на подбородке — и это делает его ещё более мужественным, ещё более... опасным.

А выглядит он как бог! Клянусь вам! Не как те накачанные парни с обложек глянца, которые выглядят ненастоящими, пластиковыми. А как античный герой — сильный, настоящий, живой.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам, и понимаю, что краснею. Краснею, чёрт возьми! Надо что-то сказать, надо нарушить эту тишину, которая давит на уши и заставляет сердце биться где-то в горле.

— Привет, Глеб, — решаю нарушить молчание первой, и мой голос звучит тише, чем я хотела. — Как твоя рука?

Он смотрит на меня, не отрываясь. В его взгляде — что-то новое, чего я не видела вчера. Меньше наглости, больше... искренности? Или мне просто кажется?

— Привет, — отвечает он, и его голос — низкий, чуть хрипловатый — заставляет мои пальцы сжать вилку сильнее. — Рука нормально. Пройдёт.

Он делает паузу, будто собирается с мыслями, а потом спрашивает:

— Ты как? Сильно испугалась?

Я выдыхаю. Мне не хочется врать, но и показывать всю глубину своего страха тоже не хочется. Он спас меня, но это не значит, что я готова раскрыться перед ним полностью.

— Да... я нормально, вроде бы, — говорю я, вздыхая, пытаясь собрать мысли в кучу. — Знаешь, я слышала множество подобных историй, где к девушкам приставали в клубах. Но им не повезло так, как мне. На их защиту никто не пришёл. Поэтому я искренне говорю тебе спасибо. Ты вчера поступил как настоящий мужчина.

Он слушает внимательно, не перебивая, и я вижу, как его лицо становится чуть мягче.

— А ещё, — продолжаю я, чувствуя, как слова даются с трудом, но я должна это сказать, — я прошу у тебя прощения за «мажорчика». Это было... грубо и несправедливо.

— Благодарить тебя мне не за что! — говорит он, и в этот момент его лицо озаряется улыбкой. Я замечаю на его щеках ямочки — глубокие, мальчишеские, которые делают его вдруг таким милым. — Не люблю, когда парни ведут себя подобным образом. Если девушка говорит «нет», это означает «нет». Точка.

Я киваю. Мне нравится, что он это понимает. Что он не из тех, кто считает, что «нет» — это просто приглашение к более настойчивым действиям.

Но мне нужно понять, что у него на уме. Какой мотив он преследует в моём отношении? Ведь не просто так он подошёл ко мне в столовой, не просто так сел за мой столик.

— Глеб, — говорю я, глядя ему прямо в глаза, — а что насчёт тебя?

Он хмурится, не понимая.

— В смысле?

Я вздыхаю. Слова даются тяжело, но я должна быть честной. С собой и с ним.

— Глеб, ты прости, но в твоём случае сначала идёт репутация, а потом твоё имя. И я явно не из тех категорий, которые падают в твои объятья. — я делаю паузу, собираясь с мыслями. — Я сюда пришла учиться. Для меня очень важна моя профессия. Я пришла с целью отучиться и стать в ней лучшей, чтобы сажать моральных уродов по типу вчерашнего экземпляра. И сбиваться с этого плана не намерена.

Я замолкаю, чувствуя, как внутри всё напряглось в ожидании его реакции. Сейчас он встанет и уйдёт. Или усмехнётся и скажет что-то вроде: «Ну и пожалуйста, мне такие не нужны». Но он не делает ни того, ни другого.

— Кира, — говорит он, и его голос становится тише, почти шёпотом. — Я хочу быть с тобой предельно честным.

Он проводит рукой по лицу, будто подбирая слова. Я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты пальцы на столе. Он волнуется. Глеб Царёв волнуется передо мной.

— Впервые, когда я к тебе подошёл, я преследовал одну цель, — продолжает он, и я вижу, как ему тяжело это говорить. — И я не буду её озвучивать, так как ты и сама прекрасно понимаешь.

Я понимаю. Конечно, понимаю. Он хотел затащить меня в постель. Как и многих других. Как и всех, кто попадался на его пути. Но я не перебиваю. Пусть говорит.

— Но во мне что-то изменилось, — он поднимает на меня глаза, и я вижу в них что-то, от чего у меня перехватывает дыхание. — После вчерашнего я не преследую этой цели. Я не знаю, как тебе объяснить. Не хочу сейчас бросать громких слов. Но я хочу узнать тебя поближе. Просто невинное дружеское общение. Давай начнём с него? А если ты поймёшь, что тебе это неинтересно, то ты просто скажи мне — и я отстану.

Я смотрю на него и не верю своим ушам. Глеб Царёв, который никогда никого не добивался, который привык, что девушки сами падают к его ногам, предлагает мне дружбу? Простое общение?

— Ты серьёзно? — спрашиваю я, и в моём голосе звучит недоверие.

— Абсолютно, — он кивает, и его взгляд не отрывается от моего лица. — Я не прошу у тебя ничего, кроме шанса. Просто поговорить. Узнать, кто ты. Рассказать, кто я. Без задних мыслей. Без обязательств. Если захочешь — продолжим. Нет — я уйду.

Я молчу. В голове — шум. Сердце — колотится где-то в горле. Передо мной сидит Глеб Царёв, человек, которого я боялась и презирала ещё вчера утром, и говорит мне то, что я меньше всего ожидала услышать.

— Я подумаю, — наконец говорю я, потому что не могу сказать «да» сразу. Потому что мне нужно время. — Идёт?

— Идёт, — он кивает, и на его губах появляется лёгкая, почти незаметная улыбка. — Я подожду.

Он встаёт из-за стола, берёт свой кофе и, прежде чем уйти, бросает:

— Кира... я рад, что с тобой всё в порядке.

И уходит. А я остаюсь сидеть, смотрю ему вслед и чувствую, как внутри меня всё переворачивается.

Глава 13 Глеб Царёв

Я сделал сегодня то, чего не делал никогда в своей жизни. Никогда, блядь. Я, Глеб Царёв, который привык побеждать всегда и во всём, который не знал поражений, который шёл по головам и забирал то, что хотел, — сегодня я проиграл спор. Сам. Добровольно. Я подошёл к Максу, посмотрел ему в глаза и сказал: «Ты был прав. Она не из тех, кто падает к ногам. Я проиграл». Макс вытаращился на меня так, будто у меня выросла вторая голова. А я просто хлопнул его по плечу и пообещал в ближайшие дни накрыть пацанам поляну в клубе. За свой счёт. Потому что так надо. Потому что это правильно.

А всё потому, что я решил дать шанс себе. Дать шанс нам. Не знаю, как правильно это выразить, слова путаются, мысли разбегаются, но суть одна — я решил познакомиться с Кирой поближе. Не как с очередным трофеем, не как с девочкой на месяц, а как с человеком. Потому что эта смесь чувств, которая бурлит внутри меня, — я не испытывал ничего подобного ни разу в своей жизни. Ни разу, блядь.

Я, который менял девушек как перчатки, который не помнил имён, который смеялся над теми, кто страдал от любви, — сейчас сижу на лекции и не могу сосредоточиться, потому что перед глазами — её лицо. Её глаза, которые смотрели на меня сегодня в столовой с таким... с таким доверием, что у меня сердце остановилось на секунду.

И когда я сидел перед ней, когда говорил эти слова — «я хочу узнать тебя поближе, просто дружеское общение», — у меня потели ладошки. Ладони, блядь! Я, который трахал девушку в отцовском кабинете на его рабочем столе, который никогда не стеснялся, не боялся, не сомневался, — я сидел и чувствовал, как пальцы становятся влажными, как сердце колотится где-то в горле, как голос дрожит. Словно я девственник на первом свидании. Словно мне снова шестнадцать, и я не знаю, что сказать, как себя вести, как не облажаться.

Но я выразил свою позицию честно. Потому что с ней мне хотелось быть честным. Я не говорил ей о чувствах — о них ещё рано, я сам в них не разобрался до конца. Я говорил ей о возможности. О шансе. О том, что я хочу узнать, кто она. Не как объект для охоты, а как личность. Впервые в своей жизни мне интересно, чем живёт девушка. Не тем, как она выглядит без одежды, не тем, как она стонет в постели, а тем, что у неё в голове. Чем она занимается в свободное время? Что любит кушать? Какой у неё любимый фильм? Какая музыка играет в её наушниках? Что заставляет её улыбаться? А что — плакать?

Я хочу узнать всё. Каждую мелочь. Каждую деталь.

Все пары я был в тумане. Преподаватель что-то вещал про архитектурные стили, показывал схемы, а я смотрел в окно, видел её отражение в стекле и думал только о ней. Хотелось написать ей. Спросить, как её пары. Спросить, как дела. Да хоть что-то, лишь бы услышать её голос, прочитать её слова. Хотелось просто общаться — без задних мыслей, без подтекста, без этой дурацкой репутации, которая висит на мне, как бетонная плита.

Но я — дурак. Я не взял её номер. Сидел напротив неё в столовой, смотрел в её глаза, чувствовал, как между нами пробегает искра, и даже не попросил телефон. Идиот. Поэтому я решаюсь на разговор, о котором, наверное, пожалею. Но ничего страшного. Я готов рискнуть.

Мы с пацанами выходим из универа. Солнце уже клонится к закату, воздух становится прохладнее, и я чувствую, как напряжение дня постепенно отпускает. Дам с Максом уезжают сразу — у них какие-то дела, какие-то встречи, о которых я даже не спрашиваю. А я торможу Яна. Кладу руку ему на плечо, чувствуя, как он напрягается под моими пальцами.

— Ян, тормозни по-братски, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Есть разговор.

Он вздыхает. Тяжело, обречённо, будто уже знает, о чём пойдёт речь. И, судя по его лицу, он не в восторге.

— Царь, — говорит он, не глядя на меня, — я не хочу даже слышать.

— Да стой ты! — я раздражаюсь, потому что чувствую, как он пытается уйти от разговора. — Дай, пожалуйста, номер телефона Киры.

Ян поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах усталость и раздражение. Он устал от меня. От моих выходок. От того, что я лезу туда, куда меня не просят.

— Царь, я же тебе сказал...

— Ян, — перебиваю я, и мой голос становится тише, но твёрже. — Я сейчас с тобой буду честным. Полностью. Без прикрас.

Он замолкает, смотрит на меня выжидающе. Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Слова даются тяжело, потому что я не привык говорить о чувствах. Не привык открываться. Не привык показывать слабость. Но сейчас — сейчас мне нужно это сделать.

— Я спорил на неё, да, — говорю я, и каждое слово даётся с трудом. — Это правда. Я думал, что она будет очередной, что она клюнет на мою тачку, на мои деньги, на мою улыбку. Но я признал своё поражение. Сам. Потому что вчера кое-что изменилось.

Я провожу рукой по волосам, взъерошивая их, потому что не знаю, куда деть руки. Потому что внутри всё кипит.

— Не знаю, как объяснить, — продолжаю я, и голос становится хриплым. — Со вчерашнего утра она засела в моей голове. Прочно. Просто не выходит. Я не могу отвлечься от её образа. Она вчера мне ясно дала понять, что она не такая, как все. И меня это зацепило.

Ян молчит, но я вижу, как его лицо постепенно смягчается.

— Потом в клубе к ней пристал какой-то урод, — мой голос срывается, когда я вспоминаю этот момент. — И вот тут я вообще поплыл. Ярость во мне достигла таких пределов, что я не знаю, как описать. Мне захотелось её защищать. Чтобы ни один гандон не смог к ней прикоснуться. Понимаешь?

Ян кивает медленно, и я вижу, как он слушает. Действительно слушает, а не просто делает вид.

— И к Метельскому этому я приревновал, — признаюсь я, и это признание даётся тяжелее всего. Потому что ревность — это слабость. А я не привык показывать слабость. — Когда он обнимал её в столовой, меня аж перекосило. Я не понимал, что это, почему меня так бесит его рука на её плече. Но ответ я понял сегодня утром.

Я замолкаю, собираясь с духом. Потому что сейчас я скажу то, что боялся признать даже самому себе.

— И не скрою, мне страшно, блядь, — выдыхаю я, и мой голос дрожит. — Впервые мне пиздец как страшно. Обидеть её страшно. Ранять её. Сделать что-то не так. Я влюбляюсь, Ян. Впервые в жизни.

Тишина. Я слышу, как где-то вдалеке сигналит машина, как ветер шевелит листву на деревьях, как бьётся моё собственное сердце — громко, часто, как у загнанного зверя.

Ян смотрит на меня долго. Очень долго. Я чувствую себя под его взглядом как под микроскопом — каждое моё слово, каждое движение, каждое биение сердца — всё на виду.

— Царь, — наконец говорит он, и его голос звучит тихо, почти шёпотом. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Понимаю, — отвечаю я, и мой голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Я сказал, что влюбился. Впервые в жизни. В девушку, которая послала меня на хер в первый же день. В девушку, которую я должен был забыть через неделю. В девушку, которая не такая, как все.

Ян качает головой, и на его лице появляется что-то похожее на улыбку.

— Я дам тебе её номер, — говорит он. — Но, Царь... если ты сделаешь ей больно, я тебя лично убью. Ты понял?

— Понял, — киваю я, и чувствую, как внутри меня что-то отпускает. — Обещаю.

Ян достаёт телефон, открывает контакты, диктует мне номер. Я вбиваю его в свой телефон, смотрю на эти цифры, которые теперь значат так много, и чувствую, как сердце колотится быстрее.

— Спасибо, брат, — говорю я, и вкладываю в эти слова всё, что чувствую.

— Не за что, — отвечает Ян, хлопая меня по плечу. — Не облажайся.

Он уходит, а я остаюсь стоять на парковке, сжимаю телефон в руке и смотрю на её номер.

Кира.

Я пишу сообщение. Короткое. Простое.

«Привет. Это Глеб. Как прошли пары?»

Отправляю и замираю. Сердце колотится где-то в горле. Ладони потеют. Я, Глеб Царёв, стою на парковке, сжимаю телефон и жду ответа от девушки, как мальчишка, который впервые написал девочке.

Что ты со мной делаешь, Кира Раевская?

И почему мне это нравится?

Глава 14 Кира Раевская

После пар сегодня у меня не было абсолютно никаких дел. Редкая, почти драгоценная пустота в расписании, которую можно заполнить чем угодно — или не заполнять вовсе. Но я решила не сидеть дома и не листать ленту соцсетей, закинув ноги на диван. Нет. Я решила заехать к отцу на работу. Во-первых, потому что с утра я его не увидела — он уехал рано, на встречу. А во-вторых — надо закрепить результат вождения. И знаете что? Я, кажется, его закрепила. Страх, который сковывал меня ещё с утра, отступил на второй план, уступив место странной, почти щекочущей уверенности. Я чувствую, как машина слушается меня, как реагирует на каждое движение, как становится продолжением моего тела. Может, ещё пара недель — и я буду гонять по городу, как заправский автогонщик. Или хотя бы как Денис.

Лиза сегодня будет с Дамиром. Она написала мне утром такое счастливое сообщение, полное смайликов и сердечек, что я даже заулыбалась, читая его. Они встречаются после пар, идут в какое-то новое кафе, потом, возможно, в кино. В общем, у неё свидание. Настоящее свидание. И я рада за неё — правда, искренне, без капли зависти. Но в глубине души шевелится что-то похожее на лёгкую, почти незаметную грусть. Мы с Лизой всегда были неразлучны, делились всем, поддерживали друг друга в самые сложные моменты. А теперь у неё личная жизнь, свои тайны, свои секреты, куда меня, возможно, уже не позовут. Эх, кажется, потеряла я подругу. Или не потеряла, а просто отпускаю — как птицу, которая должна лететь сама. Это правильно. Это взросление. Но всё равно немножко щемит в груди.

Я подъезжаю к гостинице, но из машины не решаюсь выйти сразу. Смотрю на здание перед собой — и внутри что-то теплеет, разливается приятным, почти детским чувством гордости. Горжусь своим папочкой. Это одна из самых лучших гостиниц Питера, и отец гордится этим проектом больше, чем любым другим. Гостиница «Рай».

Когда я впервые увидела это здание — тогда оно только построилось, и мы с мамой приезжали смотреть, как делают внутреннюю отделку, — я просто замерла. Такое красивое и внушительное! Прямо дворец, а не отель. Я тогда сказала маме, что хочу здесь жить, и она рассмеялась своим звонким, серебряным смехом, обняла меня и сказала: «Кирюша, в этом отеле будут жить самые счастливые люди. И ты когда-нибудь обязательно здесь побываешь».

Теперь я приезжаю сюда часто. Иногда просто посидеть в лобби с чашкой чая, иногда — к отцу в кабинет, чтобы обсудить что-то важное или просто поболтать. Но каждый раз, когда я подъезжаю к этому зданию, во мне просыпается то самое чувство — смесь восхищения и щемящей ностальгии.

Особенно крутой угол дома: плавные линии, которые кажутся текучими, живыми, словно здание дышит, и красивые арочные окна, в которые льётся свет. На каждом этаже — балкончики с цветами, очень уютно, по-домашнему, будто кто-то заботится о каждом госте, даже о том, кто просто проходит мимо. В центре фасада — узорная вставка, блестит как драгоценность, ловя солнечные лучи и переливаясь ими, как бриллиант. Вечером, когда город погружается в сумерки, включается мягкий, тёплый свет, и сразу чувствуется уют и роскошь, даже если на улице хмуро и сыро, как это часто бывает в Питере.

Вход — вообще сказка. Навес с колоннами, весь в зелени — плющ обвивает их так искусно, будто рос здесь всегда, а не был высажен ландшафтными дизайнерами. Стеклянные двери так и зовут внутрь, обещая прохладу летом и тепло зимой. А машины у входа — дорогие, статусные — только добавляют солидности, но не перетягивают внимание на себя. На крыше — вывеска «Рай», коротко и ясно, как послание: «Тут вас ждёт отличный отдых. Тут вы будете счастливы».

В общем, отель получился стильный, но не пафосный. Не тот вычурный, кричащий «смотрите, как у нас дорого», а спокойный, уверенный в себе, как человек, которому не нужно ничего доказывать. Хочется остаться тут подольше — хоть на романтический уикенд, хоть по делам. Мама говорила, что именно этого эффекта они с отцом и добивались — чтобы люди не просто останавливались здесь на ночь, а хотели вернуться. И у них получилось. Отец гордится каждой из своих гостиниц, но эту любит больше всех. Потому что её создавали они с мамой вдвоём. Она делала дизайн-проект — каждый уголок, каждую деталь, каждую текстуру. Я помню, как они сидели вечерами над чертежами, спорили, смеялись, пили чай, а я сидела рядом на ковре и слушала их. Это были счастливые времена. До аварии. До того, как мир перевернулся.

Я смотрю на здание, и на глаза наворачиваются слёзы. Но я не плачу. Я уже научилась не плакать. Я просто сижу, сжимаю руль, смотрю на этот прекрасный отель — памятник маминой любви и папиному таланту — и чувствую, как сердце наполняется теплом. Она здесь. Мама здесь, в каждой линии, в каждом цветке на балконе, в каждом луче света, падающем на узорную вставку. Она не ушла полностью. Она осталась.

Я уже собираюсь выйти из машины, как вдруг телефон пиликает — коротко, настойчиво, вырывая меня из задумчивости. Я беру его, смотрю на экран. Пришло сообщение с неизвестного номера. Пальцы чуть замирают, когда я открываю его. И читаю.

«Привет. Это Глеб. Как прошли пары?»

Я смотрю на экран и не могу понять, как он достал мой номер. Откуда? Кто дал? Ян? Денис? Сердце колотится быстрее, и я чувствую, как к щекам приливает кровь. Глеб Царёв. Мажор, который вчера спас меня от мужика. Тот самый бабник, который сегодня в столовой говорил о дружбе. Тот самый человек, который засел в моей голове и не выходит, как заноза.

Читаю ещё раз. И ещё. Вчитываюсь в каждое слово, хотя их всего шесть. Шесть слов, от которых у меня потеют ладони и путаются мысли.

Надо что-то ответить. Нельзя игнорировать. Это было бы грубо. И нечестно. Я сама сказала, что подумаю над его предложением. А игнорировать сообщение — это не подумать, это послать.

Я набираю ответ. Сначала несколько раз стираю, переписываю, снова стираю. Пальцы дрожат, и я злюсь на себя за эту дрожь.

Наконец, решаюсь.

«Привет, Глеб! Пары прошли отлично. А как твои?»

Отправляю. И тут же блокирую телефон, прячу его в карман, будто боюсь, что он взорвётся. Или что я не удержусь и начну ждать ответа, пялясь в экран, как влюблённая дурочка.

Нет. Не сейчас. Сначала — к отцу.

Я выхожу из машины, и слегка прохладный питерский воздух ударяет в лицо, отрезвляя, возвращая меня в реальность. Поднимаю голову, смотрю на вывеску «Рай» — она сияет в лучах послеполуденного солнца, как обещание. Вхожу в стеклянные двери, и меня встречает запах цветов, кофе и чего-то ещё — дорогого, уютного, родного.

Портье за стойкой узнаёт меня, улыбается.

— Кира Дмитриевна, здравствуйте! Дмитрий Олегович у себя, я сейчас позвоню, предупрежу.

— Спасибо, не надо, — улыбаюсь я в ответ. — Я сама поднимусь. Сюрприз.

Поднимаюсь на лифте на последний этаж, где находится кабинет отца. Прохожу по коридору, стучу в дверь и слышу знакомое: «Войдите!»

Захожу, и отец поднимает голову от бумаг. В его глазах — удивление, а потом радость. Тёплая, искренняя.

— Кируся! — он встаёт из-за стола, идёт ко мне, обнимает. От него пахнет табаком, кофе и чем-то родным. — Ты чего без предупреждения?

— Решила сделать сюрприз, — говорю я, утыкаясь носом ему в плечо. — И вождение закрепить. Денис занят.

— Молодец, — он гладит меня по голове, и я чувствую себя маленькой девочкой, которой ничего не страшно, пока рядом папа. — Как учёба?

— Отлично, — отвечаю я, отстраняясь. — Всё интересно, всё нравится.

— А парни? — он хитро прищуривается.

— Пап, я же сказала — только учёба, — улыбаюсь я, но чувствую, как где-то в кармане вибрирует телефон.

Ещё одно сообщение.

Я не смотрю. Пока не смотрю.

— Ладно, — отец возвращается за стол, кивает на кресло напротив. — Садись, рассказывай. Как доехала? Не боялась?

И я сажусь, рассказываю, улыбаюсь, смеюсь над его шутками. А в голове — одно: «Что он написал?»

Через час, когда я выхожу из кабинета, достаю телефон и смотрю на экран.

Глеб: «Мои — скучно без тебя».

И сердце уходит в пятки.

Что ты со мной делаешь, Глеб Царёв?

И главное, что ответить на это сообщение?

Я сижу в машине, сжимаю телефон в руках и смотрю на экран, на эти пять слов, которые заставляют моё сердце биться где-то в районе горла. «Мои — скучно без тебя». Что это? Кокетство? Искренность? Или просто его обычная манера общаться с девушками, отработанная до автоматизма? Я пытаюсь анализировать, как на лекции по психологии, но чувства не подчиняются логике. Они просто есть. И они кричат: «Ответь! Не молчи! Не упусти этот шанс!»

Но что ответить? Как не показаться слишком доступной, но и не оттолкнуть холодностью? Я перебираю в голове варианты, отбрасываю один за другим. «Мне тоже скучно» — слишком откровенно. «Не ври» — грубо. «Спасибо, мне приятно» — сухо, как отчёт. А потом внутри меня что-то щёлкает, и я улыбаюсь своим мыслям. А почему бы и нет? Почему бы не позволить себе немного кокетства? Я же девушка. Имею право.

Пальцы сами набирают текст.

Кира: «Прямо скучно без меня?»

Отправляю и тут же кусаю губу. А вдруг он поймёт это не так? А вдруг подумает, что я ведусь на его уловки? А вдруг...

Телефон пиликает почти сразу, будто он ждал моего ответа, сидя и глядя в экран. Я открываю сообщение, и сердце пропускает удар.

Глеб: «Очень. Кир, скажи мне, а ты не хочешь завтра вечером встретиться? Погуляем, в кино может сходим? В кино последний раз в школе был)»

Я читаю это сообщение раз, второй, третий. Вчитываюсь в каждое слово, в каждый смайлик, в каждую запятую. Он зовёт меня гулять. В кино. Как на свидание. Настоящее свидание. Глеб Царёв, мажор, бабник, который меняет девушек как перчатки, зовёт меня в кино. И добавляет, что последний раз был там в школе. Это так... по-человечески. Так просто. Без пафоса, без дорогих ресторанов, без выпендрёжа. Просто — погуляем, просто — кино.

И я чувствую, как внутри меня тает последний лёд. Тот самый, которым я обложилась, чтобы защититься от него. Он тает, превращаясь в тёплую, почти летнюю воду, которая разливается по груди, согревая, щекоча, заставляя улыбаться.

А вдруг это ловушка? Вдруг он просто играет, чтобы затащить меня в постель, а потом выбросить, как ненужную вещь? Вспоминаю его взгляд сегодня в столовой — серьёзный, почти испуганный. Вспоминаю его слова: «Я хочу узнать тебя поближе. Просто дружеское общение». Вспоминаю, как он смотрел на меня, когда говорил это — не отрываясь, будто боялся, что я исчезну.

И я решаюсь.

Решаюсь дать ему шанс. Дать шанс себе. Потому что если не сейчас, то когда? Если не с ним, то с кем? Я не хочу прожить жизнь в бетонной крепости, которую построила вокруг своего сердца. Я хочу чувствовать. Даже если будет больно. Даже если ошибусь.

Пока не передумала, пальцы быстро набирают текст сообщения. Дрожат, ошибаются, я стираю, пишу заново, но в конце концов набираю то, что хочу сказать. Всё просто. Без лишних слов.

Кира: «Хорошо, давай погуляем и сходим в кино. Я подумала, давай попробуем узнать друг друга поближе»

Отправляю.

И замираю.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на всю парковку. Ладони потеют, в горле пересохло, а в голове — звон. Что я наделала? Что я, блядь, наделала? Я только что согласилась на свидание с Глебом Царёвым. С тем самым, кого ещё вчера утром ненавидела. С тем, кого боялась. С тем, кто перевернул все мои представления о нём за один вечер.

Телефон пиликает снова. Я смотрю на экран, не решаясь открыть сообщение. А вдруг он пошутил? А вдруг сейчас напишет: «Да ладно, я прикалываюсь»? Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и открываю.

Глеб: «Отлично! Завтра в семь? Я заеду за тобой. Скинь адрес»

Я выдыхаю. Не шутка. Не прикол. Всё серьёзно.

Кира: «Давай в семь. Я скину адрес. До завтра»

Глеб: «До завтра. Кир?»

Кира: «Да?»

Глеб: «Спасибо, что дала шанс. Я не подведу»

Я смотрю на эти слова и чувствую, как по щеке скатывается слеза. Слеза, которую я не заметила, которую не хотела показывать, но которая вырвалась сама. Почему? Потому что давно никто не говорил мне таких слов? Потому что я устала быть сильной? Или потому что я боюсь, что он правда не подведёт — и тогда мне придётся поверить, что чудеса случаются?

Я вытираю щёку, убираю телефон в карман, смотрю на здание гостиницы, на вывеску «Рай», на облака, плывущие по небу.

Мама, если ты меня слышишь — что мне делать? Я боюсь. Но я хочу попробовать. Хотя бы раз в жизни — не просчитывать, не анализировать, не бояться. Просто — попробовать.

Я завожу машину, выезжаю с парковки и еду домой. В голове — план на завтра. Что надеть? Во сколько начать собираться? Куда мы пойдём? А вдруг я ему не понравлюсь? А вдруг он мне не понравится? А вдруг...