Читать книгу: «Идеалист»

Идеалист

– Эта картина… Неплохая… А есть другие?

Последний час сеньор Боргезе ходил по галерее старого художника в поисках прекрасного. Сам он объяснить никому не мог, что чувствует, но это что‑то заставило его преодолеть расстояние от Рима до окрестностей Сан‑Джиминьяно за самое короткое время и до сих пор стоять на потрескавшемся от времени полу, всматриваясь в картины неизвестного для него художника.

Сеньор Морони ему яро утверждал, что это родовое занятие и большинство картин перешли ему из рук в руки через поколение, от чего Маркантонио только качал головой, соглашаясь с любой лапшой, которую ему, как он думал, вешали на уши.

Прошедшие пятнадцать экземпляров картин выглядели, конечно, достойно, но ни один из портретов его даже не оцепил по достоинству. Люди и люди. Это не то. Ему нужно было то, что он стал бы хранить, как самую большую драгоценность. Почему это должна быть картина, он не понял, но эта мысль тяготила его достаточно, чтобы в один прекрасный день посетить это богом забытое место.

– Откуда, вы говорите, вам пришлось перевезти галерею?

– Из Альбино. Старая родовая мастерская погрязла в долгах, пришлось перебираться в другое место.

– Да, и продавать картины за бессовестные гроши.

Мужчина сменил сеньора Морони взглядом, равносильным плевку в лицо, но художник промолчал, терпя любую колкость в свой адрес, тем более если та была обидной, но всё же правдой.

Альберто давно понял, что сеньору Боргезе даже доказывать не надо обратное. Человек со статусом, который помог бы возродить былое дело семьи. Да и скрывать своё положение сеньор Морони не мог, ведь это был его единственный шанс заработать. Только нужна была рыба побольше, чтобы в будущем эти картины он смог продавать на аукционе, а не здесь, в старом, наполовину сгнившем, доме.

– Это всё? – показательно махнул рукой Маркантонио, указав на весь ряд картин, которые остались незамеченными. – Значит, я потратил время впустую.

– Подождите, подождите, сеньор. Есть… Есть ещё одна картина, – успокаивающе выставил руки Альберто, отступая назад.

– Почему же сразу не показали? – с долей неверия спросил сеньор Боргезе, оглядывая картины, не надеясь увидеть ничего лучше, чем портрет какого-то рыцаря.

– Понимаете, сеньор, она имеет честь называться особенной.

От бесконечных пустых восхвалений крашеной бумаги у Боргезе задёргался глаз, который он в спешке прикрывал рукой. Слушать этот бред ему не стоило, он даже желал поскорее убраться отсюда, но его всё ещё держало некое чувство, что здесь есть то, что ему нужно.

– Давай, неси. У меня мало времени.

Заняв потёртый стул, предварительно отряхнув поверхность, Маркантонио тяжело вздохнул, оперев подбородок о ладонь.

Пятнадцать портретов мужчин и женщин эпохи позднего Возрождения. Достаточно хорошо написанные для того времени, отчего Маркантонио не мог до конца верить в их подлинность. Неужели Джамбатисто Морони, который так или иначе известен в узких кругах, не оставил своего художества культуре, и несколько экземпляров уцелело? Веры не было.

– Вот.

С кряхтением и громким стуком сеньор Морони поставил на пол внушительную картину, прикрытую посеревшей простынёй. Размером художество было с полтора человека, а вот его содержимое художник открывать не спешил.

– Этот портрет был написан около трёх веков назад моим дедом. Ему, как и нескольким из нас, перешёл дар Джамбатисто Морони в полной мере. Только это – его единственная работа.

– И почему она не наравне со всеми? Так плоха? – с видимой усмешкой сказал сеньор Боргезе, поднявшись со стула.

– Наоборот, это лучшая работа в нашей семье. Буду заклят самим Джованни Батистом Морони, если соврал насчет мастерства своего предка.

Смело сдёрнув пыльную простыню, сеньор Морони отошёл и сам ахнул, словно видел работу в первый раз. Маркантонио тоже не сдержал своих чувств, счастливо рассмеявшись и захлопав в ладоши, словно ребёнок.

Перед мужчинами открылся портрет милой леди эпохи позднего барокко, если так можно было сказать. Чёрные волосы, собранные в по‑странному свободную косу, рельефное платье в тёмно‑синих и голубых тонах, тёмные, словно бездонные омуты, глаза, от которых было тяжело отвести взгляд, и губы, растянутые в лёгкой полуулыбке.

Девушка стояла на фоне стен богатого дома, придерживая букет из полевых трав. Такое странное зрелище заставило бы любого потерять дар речи, но не сеньора Боргезе, который впервые за прошедшее время начал жадно оглядывать детали картины.

– Это интересно...

– Согласен с вами полностью. Ох, эта картина даже подписана, – Альберто присел на корточки и стер пыль с угла картины, чтобы сделать надпись на ней более читабельной. – Карло Морони, «Ведьма».

– Стал бы ваш дед писать портрет ведьмы? – не прекращая жадно улыбаться, Маркантонио провел рукой по изящному женскому лицу.

– Скорее всего, портрет назван в честь красоты девушки. Она и вправду изумительна.

– Да, согласен. Я покупаю ее. Сколько вы хотите?

Стоило услышать о деньгах, как сеньор Морони уже начал прикидывать, сколько можно выручить за такую работу. Ведь если она поразила обычного богатея, то наверняка он смог бы выставить ее на аукцион и за более высокую цену.

– Полмиллиона евро.

Сумму Маркантонио услышал не сразу. Ему стоило сначала оторвать взгляд от прекрасного личика девушки, а потом посмотреть на художника, взгляд которого становился с каждым промедлением решительнее. Конечно, ведь он нашел, чем давить на гостя.

– Полмиллиона? Хорошо.

Сеньор Боргезе без задней мысли полез во внутренний карман пиджака, вытащив оттуда чековую книжку.

– Ручку, пожалуйста.

За следующую минуту сеньор выписал чек на имя Альберто Морони и с довольным лицом погладил рамку картины, а вот сам художник словно и не был доволен полученной суммой. То ли ему было мало, то ли очаровательная девушка с портрета не давала ему покоя, но чек в его руках пару раз дрогнул, в порыве быть изорванным или измятым.

– Когда вы заберете картину? Она может остаться в галерее, и, уверяю, ее никто не тронет.

– Нет, я заберу ее прямо сейчас.

Окрыленные Маркантонио поднял раму, с краев которой все еще осыпалась пыль, и понес ее на выход. Конечно, это не прошло без последствий: руки были исполосованы острыми гранями рамы, а вот сам сеньор Боргезе чувствовал необычайное счастье, которое не описать словами.

Проблемы возникли еще до отъезда. Картина просто не поместилась бы в салон, а везти ее на крыше больше двухсот километров до Рима было бы варварством. Но оставлять прекрасную девушку он не хотел, боясь, что сие чудо будет украдено или, хуже того, излапано сеньором Морони.

Чтобы решить эту деликатную проблему, сеньор Боргезе решил поступить оригинально: попросту нашел пару инструментов в багажнике, сломал старую и хлипкую рамку, покрытую серебряной краской, а саму картину скрутил в рулон, молясь, чтобы краска не потрескалась от времени.

Спустя минут десять после покупки уже не было и следа от сеньора Боргезе, как и от машины.

Альберто стоял на крыльце дома, потирая в руках чек. Губы были сжаты в тонкую полоску, а взгляд померк, стоило снова посмотреть на злополучные деньги. Картина, что он увидел сегодня поразила его до глубины души. Хоть семья и запрещала как-либо трогать этот портрет, его продажа оказалась слишком выгодной, и одновременно болезненной, словно от сердца оторвали кусок и кинули собакам на растерзание.

В тот день он не смог уснуть. В галерее все картины ему казались слишком мрачными, и лишь один взгляд «омутов» ведьмы не дал его сердцу остановиться. Вряд ли он смог бы вернуть свое чудо, от чего совсем помрачнел.

В чулане старого дома он отыскал отцовское ружье и под грозовым ливнем вышел в сторону леса, сжимая зубы, чтобы удержать рвущийся изнутри крик. В голове, как наваждение, слышался плач девушки и слова, угнетавшие сознание.

«Ты продал меня, продал!» – срывался на крик безутешный звонкий голосок, отчего у Альберто скатилась по щеке и смешалась с дождем слеза.

В лесу, на опушке, он замер, затем поднял голову в небо, где ему виделся лик идеальной девушки. «Слишком красивая, чтобы отпускать», – подумал он и выстрелил себе в голову через рот. Прошло много времени, может, и она уже на небесах. Может, так они будут вместе?

***

Сам же счастливый обладатель картины по прибытии домой сделал срочный заказ на раму из сосновой древесины по нужным ему меркам, а в собственной комнате развернул полотно, жадно впиваясь взглядом в детали облика девушки.

Внутри него бушевало море чувств, как плохих, так и хороших. В какой-то мере он даже ощущал укол вины от того, что так варварски похитил девушку из рук ее владельца, но ничего не мог поделать с собой. Она очаровала его всем своим видом. Наверняка она была бы покладистой женой, но с характером, который трудно было бы перебороть. Ее голос скорее напоминал журчание весенних ручьев, а волосы – шелк. А имя... Оно ложилось бы на язык как самый нежный десерт Италии. Так и хотелось назвать ее Мирабеллой или просто Мирабель.

От своих мыслей Маркантонио пьянел, представляя каждую деталь ее жизни.

Раму ему привезли к ужину и установили портрет в кабинете мужчины напротив стола. Безусловно, сеньор Боргезе хотел, даже желал видеть ее и в других частях дома, но неоправданная ревность сжигала его изнутри. Он даже мысли не хотел допускать, что к этой изящности кто-то мог прикоснуться. Но не продумал он другое: как же ему смотреть на прекрасное, если его постель находилась за стеной? Не перевешивать же картину, вес которой возрос раза в два, каждый раз из одного места в другое.

Отчего мужчину посетила немного странная мысль объединить кабинет и комнату в одно помещение, хотя ранее Маркантонио клялся, что никогда не будет совмещать их, ведь работа и простая жизнь не должны быть совместимы.

Ремонт начался в тот же день. На это время сеньор Боргезе переехал жить в гостевую спальню, установив картину там.

Конечно, отвлекаться приходилось, но это было скорее ему по нраву, ведь чем дольше разлука, тем крепче чувства. Вот только это были не те чувства, которые должен был ощущать человек к обычному портрету. Хоть это и было в мыслях Маркантонио, но лежало на глубине сознания, и достичь озарения он бы не смог, по крайней мере самостоятельно.

На день позже в дом Боргезе заехал его давний друг. Уго д’Эсте был человеком по меньшей мере влиятельным, а благодаря своей жене еще и не был стеснен в финансах. Сам по себе кареглазый блондин был весьма горд и высокомерен, поэтому не брезговал ткнуть человека носом в его ошибки, да еще так, что сам оставался чист. Как сдружились двое, никто понять не мог. Но логика у таких отношений была: оба видели себя царями здешних мест и не брезговали использовать не совсем честные методы. Дошли, правда, они до этого не сразу, а сама дружба у достаточно солидных мужчин завязалась еще в студенческие годы, когда оба пытались закончить Кембридж раньше, чем их оттуда исключили.

Уцепились они тогда друг за друга знатно, как две капли воды, и порой ругались из-за того, что кто-то из них не докладывал о своем местонахождении.

Тот период они переросли. Уго успел жениться на Терезе Киджи, которая с течением времени родила ему двух наследников. Но даже приняв роль отца, Уго не становился мягче, даже по отношению к собственным детям. Только Тереза могла найти управу на его дурной характер и заставить мужчину замолчать, что уже было достойно уважения.

Встретились Уго и Маркантонио в главном холле дома, пожав друг другу руки.

– Рад видеть. Какими судьбами?

Сеньор д’Эсте присел на диван, раскинув руки на его спинке, а ногу закинул на ногу; в общем, вел себя как дома.

– Хотели завтра с Терезой у тебя поужинать, вот решил обговорить встречу заранее.

Маркантонио привычно для такой ситуации закатил глаза, не пряча улыбку. Только в этот раз она получилась не совсем живой, скорее натянутой. Мужчине впервые не хотелось видеть друга в доме, тем более с женщиной, которую он считал посторонним человеком.