Читать книгу: «Змеевка. Голос леса»

Глава 1

Я поняла, что мать снова пьяна, ещё до того, как она открыла дверь. Ключ долго царапал замочную скважину, то попадал внутрь, то снова соскальзывал, ударяясь о металл с таким раздражающим звоном, будто дело было не в руке, которая никак не могла справиться с простейшим движением, а в самой двери, упрямо не желавшей впускать. Потом снаружи послышалось невнятное ругательство, ручка дёрнулась, и дверь наконец распахнулась, ударившись о стену.

Я сидела на кухне, поджав под себя одну ногу, и читала письмо Тимофея. Бумага уже успела истрепаться на сгибах. За последние дни я доставала её столько раз, что могла дословно вспомнить отдельные строки, но всё равно возвращалась к ним, водила пальцем по неровным строчкам и пыталась представить его за столом в маленькой деревенской комнате. Как он склоняется над листом, хмурится, подбирая слова, проводит ладонью по коротким рыжим волосам, когда начинает нервничать.

В письме было много странного. Тим писал о деревне, в которой не было связи, о непривычной тишине, о местных жителях и о старом пруде неподалёку от дома. Иногда в его словах чувствовалась тревога, хотя он старался писать спокойно, словно боялся показаться смешным или напугать меня без причины.

И всё же письмо радовало. Оно было настоящим — бумажным, с марками, исписанным его рукой, — и от одного этого казалось, будто между нами протянулась тонкая нить, которую не могли оборвать ни расстояние, ни отсутствие связи, ни эта странная деревня с названием Змеевка.

Я как раз перечитывала место, где Тим писал, что часто вспоминает наши разговоры, когда мать вошла на кухню. От неё тянуло алкоголем, табачным дымом и сладкими духами, которыми она всегда пыталась перебить запах спиртного.

Волосы растрепались, тушь размазалась под одним глазом, застёжка на сумке осталась открытой, и из неё выглядывал смятый магазинный чек. Она остановилась в дверях и некоторое время просто смотрела на меня.

Я поспешно сложила письмо.

— Чего это ты улыбаешься? — спросила она.

Она говорила медленно, но пока ещё спокойно. Именно это было хуже всего. Когда она сразу начинала кричать, хотя бы не приходилось гадать.

Тихий голос означал, что злость только ищет, за что зацепиться.

— Ничего, — ответила я. — Письмо читала.

— Какое ещё письмо?

— От друга.

Мать поставила сумку на стол. Та опрокинулась, и на клеёнку высыпались ключи, помада и несколько монет.

— От какого друга?

— Из университета.

Я старалась отвечать ровно, не слишком быстро и не слишком медленно. Не смотреть вызывающе, но и не опускать голову так, будто признаю вину. Не улыбаться. Не хмуриться. Не вздыхать. Не двигаться резко.

Каждый разговор с ней давно превратился в хождение по тонкому льду, где не существовало правильного ответа.

— Парень? — спросила она.

Я промолчала лишь несколько секунд, но ей этого хватило.

— Что ты на меня так смотришь?

— Я никак не смотрю, мам.

— Вот. Опять.

Она прищурилась, и в её лице произошло едва заметное изменение. Только что перед ней сидела я, её дочь, а теперь будто появился кто-то другой — человек, которого она ненавидела гораздо сильнее.

— Точно так же молчал, — произнесла она. — Смотрел своими честными глазами и молчал, будто я дура и сама ничего не понимаю.

— Мам, я просто письмо читала.

— У тебя даже глаза его.

Она подошла ближе. Я невольно вжалась спиной в стену.

— И губы, — продолжила она, разглядывая меня так пристально, словно пыталась найти под кожей чужие черты.

— Особенно когда улыбаешься. Один в один. Такая же улыбочка. Будто ты лучше всех вокруг.

— Я так не думаю.

— Конечно. Он тоже никогда так не думал. Он вообще ничего плохого не делал. Просто в один день собрался и ушёл. Оставил меня здесь одну. С тобой.

Последние два слова она произнесла с особой тяжестью. Будто я была не ребёнком, которого отец тоже бросил, а частью наказания, оставленной ей на память.

— Я не виновата, что он ушёл, — сказала я.

Фраза вырвалась сама. Слишком быстро. Слишком прямо.

Мать замерла. На мгновение я увидела в её глазах не злость, а почти трезвое удивление. Потом губы искривились.

— Что ты сказала?

Я сразу поняла, что нужно было промолчать. Извиниться. Сделать вид, что она ослышалась. Но слова уже прозвучали и остались между нами.

— Я сказала, что не виновата.

Пощёчина оказалась такой сильной, что голова резко дёрнулась в сторону, а перед глазами вспыхнул белый свет.

Я не сразу почувствовала боль. Сначала был только оглушающий хлопок, звон в ушах и вкус крови на губах. Потом щёку обожгло, будто к ней приложили раскалённый предмет.

Я отшатнулась, цепляясь рукой за край стола.

— Не виновата она, — прошипела мать. — Конечно, не виновата. Никогда ни в чём не виноваты. Ни он, ни ты.

— Мам, хватит...

Она ударила меня ногой под колено. Нога подломилась, и я рухнула на пол, больно ударившись бедром о край табурета.

Письмо Тимофея соскользнуло со стола и упало рядом, развернувшись на полу.

Я увидела его почерк. Всего на секунду. Потом первый удар пришёлся в бок.

Воздух вырвался из лёгких, и я согнулась, прижимая руки к животу. Мать что-то кричала, но слова смешивались со звоном в голове. Я попыталась подняться, отползти, дотянуться до стола, но следующий пинок отбросил меня обратно.

— Такая же, как он!

Удар.

— Он бросил меня!

Ещё один.

— И ты бросишь!

Я закрыла голову руками и свернулась на боку, стараясь защитить живот коленями, но мать била туда, куда могла достать. По рёбрам, по бедру, по спине.

Каждый удар отдавался внутри горячей вспышкой, и вскоре я уже не понимала, где заканчивается одна боль и начинается другая.

— Ненавижу тебя! — кричала она. — Ненавижу, когда ты так смотришь! Ненавижу, что ты на него похожа!

Я хотела позвать на помощь. Но губы не слушались, а из горла вырывался только слабый хрип. Мать ударила меня ещё раз.

— Лучше бы ты сдохла!

Пинок пришёлся в живот. Я задохнулась и попыталась отползти.

— Сдохла!

Ещё один удар.

— Сдохла!

После этих слов всё вокруг начало расплываться. Сначала свет под потолком потерял чёткость, потом лицо матери стало далёким и чужим. Я ещё слышала её голос, но он доносился словно через толщу воды. А потом исчезло всё.

Я приходила в себя несколько раз. На короткие мгновения.

Сначала почувствовала холодный пол под щекой и запах пыли. Где-то работал телевизор. За стеной негромко смеялись незнакомые люди, и от этого происходящее казалось ещё более нереальным.

Потом снова провалилась.

В другой раз увидела ножку стола и лежавшее рядом письмо. На краю листа темнел грязный след от подошвы. Я хотела потянуться к нему, но рука не слушалась.

Потом стало темно.

Когда сознание вернулось окончательно, на кухне было темно. В окно проникал слабый свет уличного фонаря, и по стене тянулась бледная полоса.

Несколько секунд я не понимала, где нахожусь и почему лежу на полу. Потом попыталась вдохнуть глубже, и резкая боль в левом боку сразу вернула память о случившемся.

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Каждый вдох отзывался резкой болью в боку. Низ живота ныл, щека распухла, во рту чувствовался металлический привкус. Одна нога почти не слушалась, а перед глазами плавали тёмные пятна.

На микроволновке светились цифры: 01:08. Я пролежала на кухонном полу несколько часов.

От одной мысли о том, чем всё могло закончиться, становилось страшно. Я заставила себя не думать об этом: что было бы, если бы удар пришёлся сильнее, если бы я не успела закрыть голову, если бы мать не остановилась…

Из комнаты доносился тяжёлый храп. Она спала.

Я медленно перевернулась на живот и попыталась подняться, но руки задрожали и не выдержали веса. Пришлось ползти. До ванной было всего несколько метров, но сейчас это расстояние казалось огромным.

Я цеплялась пальцами за линолеум, подтягивала тело вперёд и старалась не обращать внимания на то, как от движения вспыхивает боль в боку.

В коридоре пришлось остановиться. Я лежала, прижав лоб к полу, и считала вдохи. Один. Ещё один. Ещё. Главное — не потерять сознание снова. Главное — добраться до двери.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем пальцы коснулись холодной плитки. Я подтянулась, ухватилась за край ванны и кое-как встала на колени. Потом закрыла за собой дверь и повернула щеколду.

Тихий щелчок прозвучал как спасение. Сюда она не сможет войти сразу. Сначала придётся стучать, кричать, ломать дверь. А я успею проснуться. Успею понять, что происходит.

Я сползла по стене на пол. Плитка была ледяной даже сквозь платье, но мне не хотелось двигаться. В ванной пахло сыростью, стиральным порошком и старым мылом. Из крана капала вода.

Кап.

Кап.

Кап.

Каждый звук был слишком громким.

Я посмотрела на себя в зеркало и почти сразу отвела глаза. Левая щека распухла и покраснела. В уголке рта засохла кровь. На боку уже проступали тёмные пятна, сливающиеся в один большой уродливый след. Смотреть на него было страшно — казалось, это не синяк, а отпечаток ненависти, который останется на мне навсегда.

Я осторожно провела ладонью по рёбрам и тут же зажмурилась. Надо было ехать в больницу. Надо было вызвать скорую. Надо было сделать много правильных вещей, но в тот момент я могла только сидеть на полу и слушать, как капает вода.

Телефон всё ещё лежал в кармане платья. Экран треснул в углу, но включился. Я открыла список контактов. Первой увидела Свету.

Палец завис над её именем. Позвонить ей среди ночи означало снова признаться, что всё повторилось. Снова услышать встревоженный голос. Снова увидеть, как она смотрит на мои синяки, стараясь не показать ни жалости, ни злости.

Она предупреждала меня. Предлагала переехать. А я каждый раз отвечала: всё наладится, маме просто плохо, она не виновата — это отец её сломал.

Он ушёл, оставил нас, и после этого она начала пить всё чаще. Сначала по праздникам, потом по выходным, затем уже каждый день. Я долго думала, что, если он вернётся или хотя бы позвонит, всё изменится.

Мама снова станет прежней. Той, которая сидела за моей спиной и осторожно разделяла волосы на три пряди. Я вдруг вспомнила её руки — тёплые, пахнущие кремом.

Мне было лет шесть. Я сидела перед зеркалом в новом платье, болтала ногами и жаловалась, что она слишком туго затягивает косы.

— Красота требует терпения, — смеялась мама. — Зато посмотри, какая принцесса. Она завязала на концах белые банты, наклонилась и поцеловала меня в макушку. Моя самая красивая девочка, самая любимая.

Я помнила эти слова. Именно они каждый раз возвращали меня домой.

Если она однажды так говорила, значит, где-то внутри всё ещё любит меня. Просто сейчас ей больно и она не справляется. Ведь каждый раз, когда она смотрит на меня, видит отца и вспоминает, как он ушёл.

Она злится не на меня. Я повторяла это столько лет, что фраза стала похожа на молитву. Но тело болело у меня. Кровь была на моих губах. На холодном полу сидела тоже я.

Слёзы потекли сами собой. Сначала я плакала тихо, почти беззвучно, но потом дыхание начало срываться. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не разбудить мать, но сдерживать рыдания уже не получалось. Всё тело дрожало. Каждая судорога отзывалась в боку, и от боли я плакала ещё сильнее, согнувшись пополам.

Мне хотелось к маме. Не к той женщине, которая спала сейчас за стеной. К другой. К той, что заплетала косы, называла меня принцессой и говорила, что я дороже жизни.

Мне хотелось отыскать её под слоями всего, что накопилось за эти годы, и вытащить наружу — из алкоголя, злости, унижения и воспоминаний об отце. Хотелось поверить, что если я ещё немного потерплю, стану тише, мягче, правильнее, она однажды проснётся, увидит меня и ужаснётся тому, что сделала.

Я открыла переписку со Светой. Было 03:46.

Почти три часа я просидела на полу, то плача, то проваливаясь в короткое забытьё, то просто глядя на экран и не решаясь написать.

Пальцы дрожали и плохо попадали по клавишам. Я начала с самого простого.

03:46

Светик, привет. Могу я к тебе сегодня прийти и остаться с ночёвкой?

Мне кажется, ещё одну такую ночь я не перенесу. Мать опять напилась и избила меня.

У меня гематома почти по всему левому боку, даже дышать больно.

Я отправила сообщение и долго смотрела на него. Рядом появилась одна маленькая галочка. Света, скорее всего, спала.

Это было нормально. Люди должны спать по ночам, а не ждать, когда подруга снова напишет.

Но, начав, я уже не могла остановиться.

03:51

Я сейчас сижу на полу в ванной. Тут холодно, плитка ледяная, но здесь хотя бы можно закрыть дверь.

Вода капает из крана, и этот звук сводит с ума.

Я чувствую себя как в клетке, где всё ломается: и вещи, и люди.

Капля сорвалась снова. Я подняла голову и посмотрела на кран.

Кап.

Будто кто-то отсчитывал время до утра.

03:58

За что она так со мной?

Я всё время думаю, что, если буду тише, аккуратнее, лучше, она изменится. Но ничего не меняется.

Слёзы душат, а пальцы дрожат, и я с трудом печатаю сообщение.

Боль по всему телу, а ещё хуже — боль внутри. Она жжёт и опустошает, превращает любовь в ненависть. Я не могу уснуть.

Я перечитала последнюю фразу. Превращает любовь в ненависть.

Но я не ненавидела мать. Как бы сильно ни хотела. Во мне была злость, страх, обида, желание убежать, но под всем этим всё ещё жила любовь — глупая, детская, упрямая. Та самая, которая заставляла годами ждать, что мама вернётся.

Иногда мне казалось, что именно эта любовь и не даёт мне уйти.

04:12

Прости, что пишу тебе посреди ночи. Мне просто больше некому.

Я смотрю на своё отражение и думаю: неужели это и есть вся моя жизнь?

Комната, где страшно. Дом, который не дом. Человек, от которого ждёшь тепла, а получаешь удары.

Я закрыла глаза. Передо мной почему-то возник Тимофей. Не таким, каким я помнила его в городе, а таким, каким представляла совсем недавно: где-то в Змеевке, за старым столом, в той самой тишине, о которой он писал.

Наверное, там тоже была ночь. Возможно, он не спал. Может быть, думал обо мне. От этой мысли стало немного легче.

С Тимом всё всегда было проще. Он не требовал рассказывать то, к чему я не готова. Не задавал вопросов, от которых хотелось исчезнуть. Если замечал, что мне тяжело, просто оставался рядом, словно этого было достаточно.

Я вспомнила о письме, оставшемся на кухне. Надо было забрать его с пола. Я не могла допустить, чтобы мать утром нашла его и прочитала. Но выйти из ванной пока не решалась.

04:21

Я так хочу спокойной жизни, Свет.

Не идеальной, не богатой. Я хочу просто учиться и не бояться возвращаться домой.

Хочу гулять с друзьями и не выдумывать причины, почему не могу остаться допоздна. Хочу обычных вечеров. Хочу чай на кухне, тёплый свет лампы, тишину без напряжения.

Обычная жизнь казалась чем-то почти неприлично роскошным.

Никто не прислушивается к шагам в коридоре. Никто не пытается по звуку ключа определить, в каком состоянии вернулся близкий человек. Можно оставить кружку на столе, не боясь, что она полетит в стену или в голову. Можно улыбнуться письму, и никто не превратит эту улыбку в обвинение.

04:29

Помнишь, я рассказывала тебе о парне? О Тиме.

Я получила от него письмо. Настоящее, бумажное. Конверт, марки — всё как будто из другой жизни.

Он сейчас в деревне Змеевке, без связи, и пишет обо всём, что видит.

Я улыбнулась, хотя распухшая губа сразу отозвалась болью. Имя Тимофея само по себе было тёплым.

04:34

Мне кажется, он хочет признаться мне в чувствах.

И я ловлю себя на том, что улыбаюсь, читая его строки. Но потом смотрю на свои синяки — и улыбка исчезает.

Как я могу впустить кого-то в свою жизнь, если мне стыдно за неё? Как рассказать правду, не разрушив всё?

Я представила, что однажды рассказываю ему. Не отдельными намёками, а прямо и обо всём сразу. И представила его лицо: сначала тревогу, потом жалость, а затем, возможно, мысль о том, что со мной слишком тяжело. Что за мной тянутся чужая грязь, чужое пьянство, чужая ненависть. Что нормальному человеку проще держаться подальше.

Если меня не смогла полюбить собственная мать, почему должен был полюбить он? Чужой человек. Не связанный со мной ничем.

Отец ушёл, хотя я была его дочерью. Мать ненавидела меня, хотя родила. Почему Тим должен был остаться?

04:49

Иногда мне кажется, что я не имею права на счастье. Что сначала нужно всё пережить, вытерпеть, заслужить.

Но разве так должно быть? Разве жизнь — это только выживание?

На этот вопрос я не знала ответа. В моей жизни всё хорошее всегда приходило с условием.

05:07

Как думаешь, у нас с Тимом может что-то получиться?

Я боюсь надеяться. Но ещё больше боюсь остаться здесь навсегда — в этих стенах, в этом круге ада.

Во мне будто просыпается что-то новое. Желание не просто убежать, а жить по-настоящему.

За окном начало светлеть. Сначала серой стала щель под дверью. Потом холодный утренний свет лёг на плитку и сделал всё вокруг резче: трещину возле ванны, капли на кране, пыль на плинтусе, мои босые ноги.

Я поднялась, держась за край раковины, вышла из ванной и раздвинула шторы на кухне. Подобрала письмо с пола.

Рассвет был бледным, почти бесцветным. Солнца ещё не было видно, но тьма уже отступала, и из предрассветного сумрака медленно проступали крыши, деревья, припаркованные машины.

Обычный город просыпался. Для миллионов людей начинался самый простой день, в котором не было ничего особенного.

Мне вдруг отчаянно захотелось стать одной из них. Просто человеком, который просыпается утром, идёт умываться, а потом завтракать.

Я снова взяла телефон.

05:38

Светает. Солнце встаёт тихо, упрямо, несмотря ни на что.

А ведь оно светит и для меня тоже, да?

Я хочу другую жизнь. Где свет по утрам означает начало, а не просто новый день боли.

Я помедлила и написала ещё одну строку:

Новый день. Новая я. Надеюсь, мы увидимся сегодня.

Сообщение ушло. А я ощущала острую потребность жить нормально.

Солнце медленно поднималось над домами, и его свет падал на моё окно так же, как на все остальные. После этой ночи почему-то особенно трудно было поверить, что для мира ничего не изменилось.

Я не знала, хватит ли мне этой мысли, когда мать проснётся. Но впервые за долгие годы мне захотелось проверить.

Глава 2

Я ещё несколько минут стояла у кухонного окна, глядя на последнее отправленное сообщение.

Я посмотрела на часы. Было около шести утра. Оставаться даже до девяти, не говоря уже об одиннадцати, я не могла. Мать могла проснуться раньше, увидеть моё лицо или просто вспомнить произошедшее. А могла ничего не вспомнить и разозлиться, когда поймёт, почему я вздрагиваю от каждого её движения.

Мне не хотелось узнавать, какой из этих вариантов окажется правдой. Я осторожно сложила письмо Тимофея и направилась в свою комнату.

Собираться пришлось при свете, проникавшем из окна. Лампу я не включала, боясь разбудить мать, поэтому двигалась почти на ощупь, придерживая дверцу шкафа, чтобы старая петля не скрипнула. В рюкзак отправились документы, кошелёк, зарядка, расчёска, бельё, несколько футболок и джинсы. Я положила туда тетрадь с ручкой, хотя сама не знала, зачем она мне. Письмо Тимофея убрала во внутренний карман, отдельно от остальных вещей.

Много брать не стала. Я всё ещё говорила себе, что ухожу только на одну ночь. Может быть, на несколько дней. Пока мать не протрезвеет. Пока я не решу, что делать дальше. Но собранный рюкзак всё равно выглядел пугающе.

Я сняла помятое платье и впервые при утреннем свете увидела, как сильно потемнел левый бок. Гематома начиналась под рёбрами и тянулась почти до бедра, образуя сплошное багрово-фиолетовое пятно. Прикоснуться к ней я не решилась — хватило одного взгляда.

Натянула свободную футболку и лёгкие шорты. Мягкая ткань почти не касалась больного места. Сверху накинула джинсовку: утром ещё было прохладно, к тому же в ней я чувствовала себя менее заметной и защищённой от чужих взглядов.

В ванной я умылась холодной водой, осторожно промокнула лицо полотенцем и посмотрела в зеркало. Обычно мне почти не приходилось краситься. Кожа была от природы бледной и ровной, каштановые брови — густыми, ресницы — длинными и тёмными. Прямой нос, овальное лицо, мягкие черты, полные губы — Света не раз говорила, что мне и без косметики хорошо, хотя сама я никогда не считала свою внешность чем-то особенным.

Сегодня всё выглядело иначе. На светлой коже сразу становились заметны даже небольшие следы, а мои скрыть было почти невозможно. Левая щека припухла, под глазом проступала синева, в уголке рта засохла кровь. Нижняя губа и без того была пухлой, а после удара распухла ещё сильнее и треснула посередине.

Серые глаза казались гораздо темнее обычного. Бессонная ночь и тени под глазами придали им тяжёлый, почти свинцовый оттенок — как небо перед грозой, когда дождь ещё не начался, но воздух уже наполнен ожиданием бури.

Каштановые волосы спутались. Я медленно расчесала их и заплела в длинную косу. Пальцы дрожали, пряди несколько раз выскальзывали из них, поэтому приходилось начинать заново.

Потом достала косметичку. Тональное средство плохо ложилось на припухшую кожу и всё равно не скрывало синяк полностью. Я нанесла второй слой, осторожно растушевала под глазом и припудрила лицо. Немного выровняла цвет на щеке, но трещину на губе пришлось оставить как есть — помада только подчёркивала её, поэтому я ограничилась прозрачным бальзамом.

Издалека всё выглядело терпимо. Можно было решить, что я плохо спала, заболела или неудачно обо что-то ударилась. Только глаза всё равно выдавали меня — слишком тёмные, настороженные.

Я убрала косметичку, повесила рюкзак на правое плечо и вышла в коридор. У комнаты матери остановилась. За дверью было тихо. Она продолжала спать.

Мне захотелось оставить записку. Написать, что я у Светы, чтобы она не переживала. Это желание появилось почти автоматически, будто после всего случившегося именно я должна была заботиться о её спокойствии. Но я ничего не написала. Она знала мой номер. Если захочет узнать, где я, сможет позвонить.

Я бесшумно открыла входную дверь, вышла на лестничную площадку и закрыла квартиру снаружи. Несколько секунд простояла перед дверью, ожидая, что из квартиры донесётся голос, послышатся шаги или хотя бы скрипнет кровать. Ничего.

Тогда я спустилась вниз. На улице людей почти не было. Я пошла в ближайший парк, стараясь двигаться медленно: при каждом резком шаге боль отзывалась в боку и под рёбрами. Путь, который обычно занимал пятнадцать минут, на этот раз занял почти полчаса.

В парке я выбрала лавочку под большим деревом, села и поставила рюкзак рядом. Я достала наушники и включила музыку.

Сначала слушала что-то спокойное, без слов, но мысли всё равно возвращались к прошедшей ночи. Тогда я переключила песню, потом ещё одну, пока не наткнулась на мелодию, которую когда-то слушала вместе с ребятами в походе.

Перед глазами сразу возник Тим: сидит у почти погасшего костра, держит металлическую кружку и что-то рассказывает, улыбаясь одними уголками губ. Я выключила песню. Думать о нём было приятно, но сейчас от этого становилось ещё больнее.

Я открыла социальные сети. Кто-то выкладывал фотографии завтрака, кто-то обсуждал летние планы, одногруппница показывала новую причёску. Люди собирались на прогулки, спорили о фильмах, жаловались на погоду и медленный интернет.

Я листала ленту, почти не вчитываясь, и всё равно завидовала этой обыденности. В их жизни находилось место для подобных мелочей.

В моей всё пространство занимала мать: её настроение, запои, шаги за дверью, редкие спокойные дни и бесконечное ожидание, что когда-нибудь всё станет иначе.

Парк постепенно наполнялся. Появились родители с детьми, бегуны, женщины с колясками. Я пересела на более дальнюю лавочку, съела яблоко, которое взяла из дома, и тут же пожалела: жевать было больно из-за разбитой губы и припухшей щеки.

Около девяти открылась небольшая кофейня. Я купила чай и долго грела руки о бумажный стаканчик.

Телефон молчал.

Я несколько раз перечитывала свои сообщения и каждый раз чувствовала стыд. Не из-за того, что произошло дома, а потому, что рассказала Свете слишком много.

В половине десятого я отправила ещё одно сообщение:

Свет, прости. Я уже вышла из дома. Посижу пока в парке. Ответь, когда проснёшься.

Потом снова включила музыку и попыталась задремать. Не получилось. Стоило закрыть глаза, как передо мной вспыхивали картины прошедшей ночи: свет на кухне, лицо матери и её нога, снова занесённая для удара. Я вздрагивала, выпрямлялась и оглядывалась, хотя рядом никого не было.

Около десяти меня начало знобить. Я плотнее запахнула джинсовку и убеждала себя, что это просто от усталости. Если я могла сидеть, ходить и дышать, значит, ничего серьёзного со мной не произошло. Так думать было легче, чем признать обратное.

В десять сорок семь телефон наконец завибрировал. На экране появилось имя Светы.

Света:

Ника, господи. Я только проснулась и всё прочитала.

Следом пришло ещё одно сообщение:

Конечно, приходи. Прямо сейчас. Ты где?

А потом:

Тебе очень плохо? Ты можешь идти? Может, скорую вызвать?

Я быстро ответила:

Я в парке недалеко от дома. Могу идти.

Пальцы зависли над клавиатурой.

Ты уверена, что я могу прийти? Я не помешаю?

Ответ появился почти сразу:

Ты серьёзно сейчас? Конечно, уверена. Хочешь, я сама приду за тобой?

Через несколько секунд:

А может, вызвать такси? Или попрошу маму, и мы приедем на машине. Тебе нельзя идти одной, если так больно.

Я представила, как Света появляется в парке вместе с матерью, как они смотрят на моё лицо, задают вопросы, везут в больницу. От одной этой мысли внутри всё сжалось.

Нет, не надо. Я сама дойду.

Точно?

Да. Скоро буду.

Света прислала:

Отправь геолокацию. И пиши мне по дороге.

Я послушалась. Несколько секунд просто смотрела на переписку, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы.

Света не пыталась выяснить всё в переписке, не требовала объяснений и не заставляла меня доказывать, что произошло что-то достаточно серьёзное. Она просто сказала приходить и предложила сама забрать меня.

Она не была обязана помогать. Не была связана со мной родством, не отвечала за меня и могла бы найти десятки причин отказать. Но вместо этого уже ждала.

Я была так благодарна ей, что не могла выразить это словами.

Я допила холодный чай, убрала наушники и пошла к ней.

Света открыла дверь сразу, словно караулила меня. Она стояла на пороге в домашней футболке и широких штанах, с небрежно собранными волосами. Несколько секунд молча разглядывала меня, будто пыталась сопоставить увиденное с тем, что прочитала в сообщениях.

Я попыталась улыбнуться.

— Привет.

Улыбка вышла кривой.

Света быстро шагнула вперёд и взяла меня за плечи, но, заметив, как я поморщилась, тут же отпустила.

— Господи, Ника.

— Я всё замазала.

— Я вижу.

Она смотрела на моё лицо с таким ужасом, что мне захотелось отвернуться.

— Заходи. Скорее.

Я переступила порог.

В квартире пахло кофе и выпечкой. Из кухни доносился тихие звуки радио, в прихожей аккуратно стояла обувь, на вешалке висели лёгкие куртки. Всё выглядело мирным, обычным, и от этого у меня болезненно сжалось горло.

Света закрыла дверь, сняла с моего плеча рюкзак и поставила у стены.

— Родители на работе. Мы одни.

Я кивнула.

— Покажи, что с тобой.

— Свет...

— Пожалуйста.

Она знала только то, что я написала ночью: что мать меня избила, что болит бок и трудно дышать. Остального я не рассказывала.

Мы прошли в её комнату. Света закрыла дверь и помогла мне снять джинсовку.

— Футболку подними, — попросила она.

Я попыталась сделать это сама, но от движения прострелило бок, и рука непроизвольно опустилась. Тогда Света осторожно приподняла ткань. Увидев гематому, она побледнела.

— Ника...

Я тут же опустила футболку.

— Не смотри.

— Тебя надо показать врачу.

— Нет.

— Тут может быть что угодно. Ушибы внутренних органов, трещина в ребре.

— Не надо.

— Почему?

— Там начнут спрашивать, откуда это.

— И что?

— Я не хочу отвечать.

Света села рядом со мной.

— Тогда расскажи хотя бы мне. Что произошло?

Я собиралась ответить коротко. Сказать, что мать пришла пьяной, мы поссорились и она сорвалась. Но стоило начать, как я рассказала гораздо больше, чем собиралась.

Я рассказала про письмо Тимофея, про вопрос матери, про её взгляд и внезапную злость. Про пощёчину, после которой зазвенело в ушах. Про удар под колено, падение, пинки в бок и живот. Про то, как я закрывала голову руками, как мать повторяла одно и то же слово с каждым новым ударом. Про кухонный пол, на котором я несколько раз приходила в себя. Я говорила быстро, сбиваясь, иногда останавливаясь, чтобы вдохнуть, но уже не могла замолчать.

Всю ночь эта боль копилась внутри меня, тяжёлая и горячая, и теперь наконец получила выход.

Света слушала молча. Только её руки постепенно сжимались в кулаки. Когда я закончила, она спросила:

— Ты понимаешь, что могла умереть?

Я отвернулась.

— Не говори так.

— Но это правда. Она била тебя ногами по животу. Ты потеряла сознание. Никто не оказал тебе помощи. Ты несколько часов лежала на полу.

— Она была пьяная.

— Это ничего не меняет.

— Она не понимала, что делает.

— Тогда в следующий раз она тоже не поймёт. И может не остановиться.

Я помотала головой.

— Она трезвая не такая.

Света устало провела ладонью по лицу.

— Нам уже не пятнадцать. Мы сами можем решать, где жить. Можно обратиться в полицию. Зафиксировать побои. Хотя бы поехать в больницу и убедиться, что у тебя нет внутренних повреждений.

— Нет.

— Ника!

— Я не буду писать заявление на мать.

— Она чуть тебя не убила.

— Она не преступница. Ей плохо. После того как отец ушёл, она сломалась.

— То, что её бросил муж, не даёт ей права избивать дочь.

— Я знаю.

Но произнесла это слишком тихо и неуверенно.

— Ты всё время её оправдываешь, — сказала Света. — А кто в это время защищает тебя?

Я не ответила. Она пересела ближе.

— Ты не обязана сейчас решать, что будет с ней. Но ты должна хотя бы подумать о себе.

— Я думаю.

— Нет. Ты думаешь, расстроится ли она, если ты не вернёшься. Будет ли ей плохо. Что она почувствует, когда увидит пустую комнату. А у тебя огромная гематома, тебе больно дышать, и ты всё равно переживаешь только за неё.

Слёзы потекли прежде, чем я успела отвернуться.

— Она моя мама.

— Я знаю.

— Она не всегда была такой.

— И это я тоже знаю.

— Раньше всё было по-другому. Она изменится.

На этот раз Света ничего не ответила. Просто смотрела на меня долго и печально.

— Ты сама в это ещё веришь? — наконец спросила она.

Я открыла рот, но сказать ничего не смогла. Если бы не верила, пришлось бы признать, что все годы ожидания были напрасны. Что мама, какой я её помнила, могла уже никогда не вернуться. От этой мысли стало страшнее, чем от побоев.

Я закрыла лицо руками.

— Я не хочу больше так жить.

Света осторожно коснулась моего плеча.

— Тогда сегодня ты туда не возвращаешься.

Я опустила руки.

— Я не знаю, что можно сделать.

— Можно остаться у нас до конца лета. Мама будет не против. Потом начнётся заселение в общежитие, попробуем получить там место. Можно найти подработку, откладывать деньги. За вещами сходим вместе, когда ты будешь готова.

Она говорила спокойно, без давления, словно это были обычные задачи, которые можно решать одну за другой.

— Но заявление я писать не стану, — повторила я. — И в больницу не поеду.

Света нахмурилась.

— Мне это не нравится.

— Я понимаю.

— Ты правда можешь быть серьёзно травмирована.

— Я не готова. Пожалуйста.

Она тяжело вздохнула.

— Я не стану тащить тебя силой. Но если тебе станет хуже, если закружится голова, усилится боль, начнёт тошнить или станет ещё труднее дышать, я сразу вызываю скорую. Даже если ты будешь против.

Я кивнула.

— Хорошо.

— А теперь тебе надо поспать.

— Я не хочу.

— Ты всю ночь не спала.

— Я боюсь закрывать глаза.

— Я буду рядом.

Света поднялась.

— Сначала выпьешь чаю. Потом ляжешь. А когда проснёшься, мы спокойно решим, что делать дальше.

Она вышла на кухню и вскоре вернулась с кружкой сладкого чая и небольшим бутербродом. Есть я не смогла, но чай взяла.

Сначала держала кружку обеими руками, наслаждаясь теплом. Потом сделала несколько глотков. Напиток был сладким, даже слишком, но после холодного парка и бессонной ночи казался удивительно вкусным.

Света сидела рядом и наблюдала за мной.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За всё.

— Не надо.

— Ты ведь не обязана со мной возиться.

Света нахмурилась так, будто я сказала что-то странное.

— Ты моя подруга.

— Но всё равно...

Я опустила взгляд на кружку. Мне всё ещё было трудно понять, почему человек, который ничем со мной не связан, готов пустить меня к себе, уложить спать и окружить заботой, которую я, как мне казалось, не заслуживала.

Но именно поэтому благодарность становилась ещё сильнее.

Через несколько минут чай начал остывать, а глаза закрывались сами собой. Я пыталась слушать Свету, но её голос становился всё более далёким. Несколько раз ловила себя на том, что едва не выпускаю кружку из рук. Она заметила это.

— Давай сюда.

Света осторожно забрала кружку и поставила на стол. Потом расправила покрывало, положила дополнительную подушку так, чтобы мне было удобнее лежать и не давить на левый бок.

— Ложись.

Я медленно улеглась поверх покрывала, всё ещё не до конца веря, что могу просто закрыть глаза и не прислушиваться к шагам за дверью. Света накрыла меня лёгким одеялом.

— Спи. Когда проснёшься, вместе решим, что делать дальше.

— Ты будешь здесь?

— Конечно.

Я посмотрела на неё сонным взглядом. Глаза уже закрывались сами собой.

— Свет...

— Что?

— Спасибо, что ты у меня есть.

Она заправила выбившуюся прядь мне за ухо.

— Ты всегда можешь положиться на меня.

Глаза закрылись.

Глава 3

Сначала мне приснилось лето. Не это — душное, тяжёлое, пропахшее алкоголем и страхом, — а другое, оставшееся где-то так далеко, что я уже не могла вспомнить, сколько мне тогда было лет. Наверное, семь. Возможно, меньше.

Я снова сидела на маленьком велосипеде с белой корзинкой, в которую мама положила бутылку воды и несколько карамелек. Ноги едва доставали до педалей, ладони вспотели и скользили по резиновым ручкам, а впереди тянулась ровная дорожка между дворами.

— Не отпускай! — кричала я, не решаясь обернуться.

— Не отпущу, — отвечала мама. — Смотри вперёд, Никуша. Не на ноги, а вперёд.

Я чувствовала, как она держала велосипед за сиденье, и поэтому продолжала крутить педали, хотя он шатался из стороны в сторону. Где-то рядом смеялся отец. Он шёл чуть впереди, обернувшись к нам, и подбадривал:

— Давай, принцесса! Ещё немного!

Я ехала к нему, уверенная, что мама держит меня сзади, а он поймает спереди. Потом её ладонь исчезла. Я поняла это слишком поздно.

Велосипед качнулся, переднее колесо съехало с дорожки, и я рухнула в траву, больно ударившись коленом о выступавший из земли камень.

Несколько секунд я только смотрела на содранную кожу, не понимая, что произошло. Потом появилась кровь — яркая, густая, мгновенно заполнившая царапину. Я закричала.

Я ещё не успела толком испугаться, а мама уже была рядом. Подхватила меня на руки, прижала к груди, поцеловала в макушку и стала повторять, что всё хорошо.

— Тихо, моя девочка. Тихо. Я здесь.

— Ты отпустила! — всхлипывала я, цепляясь за её шею.

— Прости. Я думала, ты уже сама можешь. Ты так хорошо ехала.

Мама понесла меня домой, хотя я уже была достаточно большой и тяжёлой. Я помнила, как у неё дрожали руки от напряжения, как она несколько раз перехватывала меня поудобнее, но всё равно не опустила на землю. Отец шёл следом, придерживая мой велосипед за руль.

Дома она усадила меня на край ванны, осторожно промыла колено и подула на ранку, когда антисептик начал щипать.

— Ещё чуть-чуть, потерпи.

Я плакала и говорила, что больше никогда не сяду на велосипед.

— Конечно, сядешь, — улыбнулась мама. — Не сегодня. Когда захочешь.

Потом она наклеила пластырь с маленькими бабочками, отнесла меня в комнату и долго держала на руках. Я лежала, уткнувшись носом в её плечо, слушала знакомое биение сердца и знала, что со мной ничего не случится. Мама была рядом.

Папа гремел на кухне кружками и обещал сделать самый сладкий чай на свете. Дом был тёплым и безопасным.

Сон изменился незаметно.

Вот мы уже ехали куда-то за город. Я сидела на заднем сиденье между сумками и смотрела, как за окном мелькают деревья. Отец подпевал песне, звучавшей по радио, намеренно перевирая слова, а мама смеялась и просила его замолчать, потому что слушать это было невозможно.

— Ника, скажи ему, — обращалась она ко мне. — У него же совсем нет слуха.

— Есть у меня слух, — возмущался отец. — Просто песня неправильная.

Я смеялась вместе с ними, хотя не понимала, что именно было таким забавным.

На природе отец расстилал старый клетчатый плед, мама доставала из сумки бутерброды, варёные яйца, огурцы и помидоры. Всё пахло травой, хлебом и нагретой землёй. Я бегала между деревьями, собирала шишки, приносила их родителям и уверяла, что это сокровища.

Мама принимала каждую. Ни одну не выбрасывала у меня на глазах. Она сидела на пледе, щурилась от солнца и улыбалась по-настоящему — легко и беззаботно, без той натянутости, которая появилась в её улыбке позже.

Отец обнимал её за плечи. Она не отстранялась. Мне казалось, что так будет всегда.

Потом сон снова изменился.

Мы втроём шли в кино. В фойе пахло сладкой ватой и карамельным попкорном. Я тянула родителей к витрине, не зная, что выбрать, а отец говорил, что купить нужно всё сразу, раз уж решение такое сложное.

— Она потом лопнет, — смеялась мама.

— Зато будет самая счастливая.

В итоге мне купили маленькое ведёрко попкорна и какую-нибудь сладость, которую я выбирала дольше, чем длилась реклама перед мультфильмом.

В зале я сидела между родителями. Когда становилось страшно, мама брала меня за руку. Когда было смешно, отец смеялся громче всех, и мама толкала его локтем, чтобы он не мешал другим.

После сеанса мы выходили на улицу, обсуждали героев, и я прыгала по плиткам, стараясь не наступать на швы. Отец держал меня за одну руку. Мама — за другую. Иногда они приподнимали меня над землёй, и я визжала от восторга.

В воспоминаниях они всегда были счастливы. Может быть, потому что всё плохое детская память умела прятать. Может быть, тогда плохого действительно ещё не было. Или оно существовало где-то за закрытыми дверями, куда меня не пускали.

Но хорошие дни были настоящими. Я не придумала, как мама укрывала меня одеялом. Не придумала поцелуи в лоб. Не придумала завтраки, которые она готовила по выходным: блинчики, слишком румяные по краям, кашу с кусочками яблока, горячие бутерброды с сыром.

Она ставила передо мной тарелку и спрашивала:— Моей принцессе достаточно?

Я кивала, набив рот, а она смеялась.

Иногда по вечерам мама приходила в мою комнату, садилась на край кровати и гладила меня по волосам, пока я не засыпала. Тогда она ещё видела во мне только дочь.

Сон снова дрогнул.

Я услышала голоса в прихожей. Отец стоял у двери с большой дорожной сумкой. Мама говорила быстро и зло, но я почти не разбирала слов. Я видела только её лицо — бледное, незнакомое, будто за несколько минут она стала намного старше.

Отец не смотрел на меня. Или смотрел, но я этого не запомнила. Может быть, он сказал, что вернётся. Может быть, обещал позвонить. В памяти остались только щелчок замка и тишина, наступившая после него.

Мама долго стояла в коридоре. Я подошла и взяла её за руку. Она не ответила на прикосновение. Потом медленно повернулась ко мне, и на мгновение мне показалось, что она тоже уйдёт. Просто наденет обувь, откроет дверь и исчезнет вслед за ним.

Но мама опустилась на пол и прижала меня к себе так сильно, что стало больно.

— У меня теперь только ты, — шептала она. — Только ты, Никуша.

Я обняла её в ответ. Мне хотелось сказать, что я никуда не уйду.

После ухода отца всё изменилось.

Сначала мама плакала. Закрывалась в ванной, включала воду и думала, что я не слышу. Потом перестала готовить завтраки. По утрам на столе всё чаще лежали деньги с запиской, чтобы я сама купила что-нибудь по дороге в школу.

Затем появились бутылки. Сначала одна — после тяжёлого дня. Потом вторая — потому что одной оказалось недостаточно.

Мама всё ещё иногда улыбалась. Всё ещё могла обнять меня, спросить об учёбе или приготовить ужин. Но между этими моментами становилось всё больше пустоты. Она могла несколько дней почти не разговаривать со мной, а потом внезапно прийти в комнату, лечь рядом и заплакать.

— Ты ведь меня не бросишь? — спрашивала она.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

Она гладила меня по волосам, и я чувствовала запах алкоголя, но старалась не морщиться. Если я покажу, что мне неприятно, ей станет больно. Если ей станет больно, она подумает, что я тоже от неё отворачиваюсь. Я не хотела быть похожей на отца. Не хотела стать ещё одним человеком, который от неё отказался.

Во сне я снова сидела за кухонным столом, только теперь была старше.

Передо мной лежала раскрытая тетрадь, но я не могла сосредоточиться. Мать ходила по кухне, гремела чашками и что-то говорила про грязную посуду, хотя раковина была почти пустой.

— Я помою, — сказала я. — Только допишу.

— Конечно. Тебе всегда важнее твои дела.

— Я не это имела в виду.

— А что ты имела в виду?

Я промолчала.

Затрещина оказалась неожиданной — мать ударила меня ладонью по затылку, ближе к уху. Голова дёрнулась, ручка выпала из пальцев и покатилась по столу.

Мать тут же отшатнулась. Несколько секунд она смотрела на свою руку так, будто та принадлежала кому-то другому.

— Прости, — сказала она.

Я не двигалась.

— Ника, прости. Сорвалась.

Она быстро провела ладонью по моим волосам, разгладила их, как делала в детстве.

— Ты просто меня вывела. Я устала. Я не хотела. Больше это не повторится.

Я подняла на неё глаза.

— Правда?

— Конечно.

Мать наклонилась, поцеловала меня в макушку и сразу отвернулась.

— Всё, не смотри так. Я же извинилась.

Она ушла в свою комнату. Через несколько минут оттуда донёсся звон бутылок.

А я продолжала сидеть за столом и думала только о том, что она попросила прощения. Значит, поняла. Значит, ей стыдно. Значит, ещё не всё потеряно.

На следующий день она действительно была другой. Проснулась раньше меня, приготовила яичницу, убрала кухню. Разговаривала тихо, осторожно, будто боялась случайным словом разрушить хрупкое перемирие.

Я помогала ей, старалась улыбаться и не вспоминать удар. Такие дни становились доказательством того, что мама может измениться. Нужно только немного подождать. Быть терпеливее.

Иногда после особенно тяжёлых ночей мама действительно плакала. Садилась рядом, брала мои руки в свои и говорила:

— Я ужасная мать.

— Нет, — отвечала я.

— Ужасная. Посмотри, что я с тобой делаю.

— Тебе просто тяжело.

— Я больше не буду пить.

Я верила. Каждый раз. Не потому, что была глупой. Потому что помнила все те моменты, когда мама была любящей и заботливой.

Во сне я увидела общежитие.

Света стояла у входа с сумкой через плечо и махала мне рукой. Вокруг толпились студенты: кто-то тащил коробки, кому-то родители помогали доставать вещи из машин. Солнце отражалось в окнах.

У меня тоже был чемодан. Я могла поселиться там: заполнить документы, получить ключ, разложить вещи в маленькой комнате и больше не прислушиваться к шагам матери в коридоре.

Но рядом со мной стояла мама. Трезвая. Бледная. Она смотрела не на общежитие, а на чемодан.

— Значит, уезжаешь, — сказала она.

— Это только на время учёбы.

— Конечно.

— Мам…

— Он тоже говорил, что не бросит.

— Я не бросаю тебя.

— Все так говорят.

Её лицо стало таким потерянным, что я тут же почувствовала себя виноватой. Я представила квартиру без себя: пустую кухню, мать одну за столом. Некому будет убрать бутылки, приготовить еду, вызвать скорую, если ей станет плохо.

Что, если после моего ухода она окончательно сорвётся? Что, если сделает с собой что-нибудь? Что, если однажды мне позвонят и скажут, что я могла её спасти, но предпочла удобную комнату в общежитии?

Я посмотрела на Свету. Она всё ещё стояла у входа и ждала. Но расстояние между нами становилось всё больше. Я опустила чемодан.

— Я останусь дома, — сказала я.

Мама улыбнулась. На мгновение она снова стала той женщиной из моего детства — молодой, красивой, счастливой.

— Я знала, что ты меня не бросишь.

Она обняла меня. От неё пахло не духами и шампунем, как раньше, а алкоголем. Я всё равно обняла в ответ.

И проснулась.

Комната показалась мне незнакомой. Первые несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Тело ныло, левый бок пульсировал, а подушка под щекой казалась непривычно мягкой.

Я дёрнулась, пытаясь подняться, и сразу поморщилась от боли. Потом увидела жёлтый горшок с кактусом на подоконнике, Светину кофту на спинке стула и вспомнила. Я была у неё.

На небольшой тумбочке стоял стакан воды. Шторы были задёрнуты не до конца, и между ними пробивалась тонкая полоса дневного света. За стеной тихо звенела посуда. Света была в соседней комнате.

Я снова опустила голову на подушку. После сна воспоминания казались особенно настоящими. Я всё ещё чувствовала мамины руки, державшие меня после падения, слышала её смех в машине, видела пластырь с бабочками.

Эти моменты существовали. Именно поэтому я каждый раз оставалась.

Я повернулась на спину и уставилась в потолок. В общежитие я действительно могла переехать сразу после поступления. Света уговаривала меня подать все документы и поселиться вместе. Место, скорее всего, нашлось бы.

Но я осталась дома. Я говорила себе, что так дешевле и удобнее. Что не было смысла переезжать, потому что университет находился не так далеко. Что в общежитии шумно и сложно учиться.

Настоящая причина была другой. Я боялась оставить мать одну. Боялась, что мой отъезд станет для неё повторением того дня, когда отец закрыл за собой дверь. Что она посмотрит на пустую комнату и окончательно сломается. Что я окажусь такой же, как он.

Поэтому оставалась. После каждого запоя ждала извинений. После каждого извинения верила обещаниям. После каждого нового удара вспоминала, как мама когда-то держала меня на руках и шептала, что всё хорошо.

Мне казалось: пока я рядом, та женщина ещё может вернуться. А если уйду — предам её и сама навсегда закрою ей дорогу обратно.

Глава 4

— Ника? — тихо окликнула Света.

Я повернула голову к двери.

Она стояла на пороге с кружкой в руках и внимательно смотрела на меня. Русые волосы цвета спелой пшеницы свободно касались плеч, а чёлка, даже немного растрёпанная, всё равно лежала удивительно красиво, словно Света умела выглядеть аккуратно без всяких усилий.

У неё были яркие, пронзительные голубые глаза — такие прозрачные, что рядом с ними лицо казалось ещё мягче, почти кукольным. Нос был в веснушках, а густые светлые ресницы делали взгляд открытым и немного детским. Сама она, в домашней футболке и широких штанах, выглядела такой тёплой и яркой, что рядом с ней моя ночная боль казалась ещё более чужеродной.

Света всегда была красивой. В ней было много воздуха, солнца и спокойствия — всего того, чего мне так часто не хватало дома.

— Проснулась? — спросила она.

Я кивнула и тут же поморщилась: даже это движение отозвалось в боку.

Света заметила.

— Сильно болит?

— Терпимо.

Она вошла в комнату и поставила кружку на тумбочку.

— Я сделала чай. Можешь сначала просто посидеть, не вскакивай.

Я осторожно приподнялась на локтях. Голова была тяжёлой, словно её набили влажными опилками. Несколько секунд комната слегка плыла перед глазами, но потом очертания стали чётче: жёлтый горшок с кактусом на подоконнике, стопка книг на столе, Светина кофта на спинке стула.

— Сколько времени? — спросила я.

— Почти три.

— Дня?

— Нет, ночи, — сухо ответила Света и тут же смягчилась. — Дня, конечно. Ты поспала несколько часов.

Я села, придерживая левый бок ладонью.

— Прости.

— За что?

— Ну… я пришла, легла и вырубилась.

— Учитывая, что ты не спала всю ночь, это было лучшее, что ты могла сделать.

Я опустила взгляд.

После сна боль стала тупой, размазанной, но не исчезла. Щека ныла, губу тянуло, под рёбрами неприятно давило при каждом вдохе. Зато дрожь почти прошла, и в голове появилось немного ясности.

— Пойдём на кухню? — спросила Света. — Я тебе ещё чаю налью. И надо обработать всё, что получится.

— Свет…

— Ника, я не врач и в больницу силой тебя не потащу. Мы уже договорились. Но мазью намазать ушибы и ссадины ты мне позволишь.

Спорить было трудно. И, если честно, не хотелось.

Я медленно поднялась. Света сразу протянула руку, но не стала хватать меня, только позволила опереться, если понадобится.

Она была ниже меня: рядом с моими почти ста семьюдесятью её сто шестьдесят три казались совсем небольшими. В этот момент именно рядом с ней я чувствовала себя не высокой и взрослой, а уставшей, хрупкой и едва держащейся на ногах. Света просто шла рядом и давала понять: если я всё-таки начну падать, она успеет удержать меня.

Это было странно приятно — когда тебе помогают, не превращая помощь в одолжение или жалость.

На кухне пахло чаем, свежим хлебом и чем-то сладким. На столе стояли тарелка с нарезанным сыром и маленькая миска с вареньем, рядом лежало печенье. Света подвинула мне стул.

— Садись.

— Я не очень голодная.

— Я не спрашивала, голодная ли ты. Я сказала: садись.

Я села.

Она налила чай в большую кружку с облупившимся рисунком совы, положила рядом ложку и села напротив.

Я слабо улыбнулась.

— Ты всегда так командуешь?

— Только когда человек пытается убедить меня, что огромная гематома на боку — это «терпимо».

Я отвела глаза, но улыбка всё же осталась.

Чай был горячим, сладким и крепким. Я пила маленькими глотками, потому что губа всё ещё болела, но постепенно тепло разливалось внутри, возвращая ощущение реальности. Света смотрела на меня неотрывно, будто боялась, что я исчезну, если отвернуться.

— Тебе правда лучше? — спросила она.

— Чуть-чуть. После сна.

— Голова кружится?

— Не сильно.

— Тошнит?

— Нет.

— Дышать труднее не стало?

— Нет.

Света кивнула, но вид у неё всё равно оставался недоверчивым.

— Хорошо. Тогда чай, потом мазь.

Я обхватила кружку обеими руками.

— Она не писала? — спросила Света.

Я поняла, о ком речь, и достала телефон. Экран ослепил после полумрака комнаты. Уведомлений от матери не было. Ни звонков. Ни сообщений.

Я не знала, что чувствую. Облегчение. Обиду. Страх. Наверное, всё сразу.

— Нет, — сказала я.

Света ничего не ответила. И правильно сделала. Иногда молчание было лучше любых попыток утешить.

После того, как мы выпили чай, подруга достала из аптечки мазь от ушибов, ватные диски и антисептик.

— Пойдём в комнату. Там удобнее.

Я послушно встала. Света снова закрыла дверь, помогла мне снять джинсовку, а потом осторожно приподняла футболку. Я старалась не смотреть на свой бок, но всё-таки опустила глаза. За несколько часов синяк стал ещё темнее.

Света выдавила мазь на пальцы и посмотрела на меня.

— Будет холодно.

— Хорошо.

— Если больно — сразу говори.

Я кивнула.

Она касалась меня очень бережно. Почти невесомо. Пальцы скользили по краям гематомы, не надавливая на самые тёмные места. Всё равно было неприятно, иногда боль вспыхивала острее, и я задерживала дыхание.

— Дыши, — напоминала Света.

— Дышу.

— Ты сейчас сидишь бледная, как привидение, и говоришь еле живым голосом. Это не считается.

Я фыркнула и тут же зажмурилась от боли в губе.

— Не смеши меня.

— А ты не пугай меня до седых волос.

— У тебя их нет.

— После всего этого появятся.

Она обработала ссадину на колене, потом осторожно посмотрела на щёку.

— На лицо тоже надо немного нанести. Только не на губу.

— А косметика?

— Потом подправишь, если захочешь. Сейчас важнее, чтобы отёк спал.

Я позволила ей стереть часть тонального средства с края синяка. Под ним кожа выглядела ещё хуже, чем утром. Света заметно напряглась, но промолчала.

— Всё так плохо? — спросила я.

— Я думаю, что тебе очень повезло.

Она нанесла немного мази у скулы, потом дала мне салфетку.

Когда всё закончилось, мне правда стало чуть легче. Возможно, не столько от мази, сколько от того, что кто-то сейчас осторожно заботился обо мне, стараясь облегчить боль, а не причинить её.

Я снова накинула джинсовку.

— Спасибо.

— Ника.

— Что?

— Ты за сегодня сказала «спасибо» уже раз десять.

— Потому что я благодарна.

— Я поняла. Можешь пока просто быть благодарной молча.

Я улыбнулась. И в этот момент телефон коротко звякнул. Я вздрогнула так резко, что Света сразу потянулась ко мне.

— Это она?

Сердце болезненно ударило в груди. Я посмотрела на экран.

— Нет.

На телефоне высветилось уведомление из почтового приложения.

В отделении вас ожидает письмо.

Я несколько секунд смотрела на эти слова, не сразу понимая их смысл. Потом внутри будто что-то тихо вспыхнуло.

Письмо.

— От Тима? — догадалась Света.

Я открыла уведомление. Там был номер отправления, адрес отделения и короткая строка: письмо прибыло в место вручения.

— Наверное, да.

Голос прозвучал совсем иначе. Мягче. Живее.

Света заметила это и чуть приподняла бровь.

— Ну вот. Теперь у нас есть дело на сегодня.

— На сегодня?

— Сходим вместе.

— Не надо. Я сама.

— Конечно, сама. Только я пойду с тобой.

Я хотела возразить, но Света уже убирала мазь обратно в аптечку.

— До почты далеко?

— Минут двадцать.

— Значит, пойдём медленно. Заодно подышишь воздухом.

Я посмотрела на уведомление снова.

— Только я сначала подправлю макияж, — сказала я.

— Конечно.

В ванной я снова нанесла тональное средство на щёку, стараясь не задевать места, где Света только что помазала кожу. Получилось хуже, чем утром, но всё равно лучше, чем без косметики. Глаза по-прежнему оставались тёмными.

Я посмотрела на себя и подумала, что Тим никогда не видел меня такой. Разбитой. Испуганной.

Он знал меня другой. Весёлой. Шумной. Иногда язвительной. Той, которая спорит о фильмах, смеётся у костра, помогает разбирать конспекты и делает вид, что не мёрзнет, хотя давно стучит зубами.

Я боялась, что та, какой он меня видит, слишком далека от той, какой я была на самом деле.

До почты мы шли медленно.

Света держалась рядом, но не брала меня под руку без необходимости. Просто подстраивалась под мой шаг, останавливалась, когда я останавливалась, и делала вид, что рассматривает витрины, если мне нужно было перевести дыхание.

— Ты так изменилась в лице, когда увидела уведомление, — сказала она, когда мы вышли из двора.

— В каком смысле?

— В прямом. Будто тебе не письмо пришло, а ты миллион выиграла.

Я посмотрела на неё. Света шла рядом, щурясь от яркого дневного света. Ветер трепал её русую чёлку, и она то и дело машинально убирала пряди с лица.

— Это от Тима, — сказала я.

— Я поняла.

Несколько шагов Света молчала, будто решала, стоит ли продолжать.

— Ты часто о нём говорила.

— Правда?

— Ника.

В её голосе прозвучала та самая интонация, с которой она обычно указывала мне на очевидное.

— Ты рассказывала мне о нём ещё в школе. Не так, конечно, как сейчас. Тогда это был просто рыжий парень из вашего двора.

Я почувствовала, как щёки начинают алеть, и отвернулась к дороге.

— Ты преувеличиваешь.

— Конечно. Особенно про рыжие волосы, веснушки и голубые глаза. Это я всё сама придумала.

— Я правда так часто это говорила?

— Достаточно, чтобы я могла узнать его в толпе, даже ни разу не видев.

Я невольно улыбнулась.

— Кошмар.

— Ничего страшного. По крайней мере, теперь я знаю, что у тебя есть вкус.

— Света.

— Молчу.

Она дала мне несколько секунд собраться с мыслями.

— Мы познакомились, когда были детьми, — сказала я наконец. — Вернее, даже не познакомились нормально. Просто жили в одном дворе. Он был из старших ребят, которые то появлялись на площадке, то исчезали куда-то по своим делам. Когда я была маленькой, я его почти не замечала. Ну, видела, конечно: высокий, рыжий, всегда немного отдельно от остальных. Но тогда он казался мне кем-то совсем взрослым.

— Насколько он старше?

— Не настолько, чтобы это звучало драматично. Но когда тебе двенадцать, а человеку четырнадцать или пятнадцать, разница кажется огромной.

Света кивнула.

— А потом?

— Потом я выросла.

Я несколько шагов смотрела под ноги, выбирая, как объяснить то, что само по себе никогда не имело чёткой даты. Не было конкретного момента, когда Тим вдруг стал для меня важным. Просто однажды я заметила, что ищу его глазами, если во дворе собиралась компания. Что запоминаю, о чём он говорит. Что мне нравится, когда он вдруг обращается именно ко мне, хотя обычно больше молчит, чем разговаривает.

— Он был замкнутый, — продолжила я. — Не злой, не высокомерный. Просто такой… как будто всё время на своей волне. Мог сидеть рядом с ребятами и почти ничего не говорить. Остальные спорят, смеются, перебивают друг друга, а он слушает. Иногда вставит одну фразу — и всё, после неё уже спорить бессмысленно.

— Умный?

— Да. Но не в неприятном смысле. Он не пытался казаться умнее других. Просто замечал то, что остальные пропускали.

Мы свернули на более широкую улицу. По тротуару шли люди с пакетами, возле остановки кто-то ругался по телефону, из открытой двери маленькой пекарни тянуло горячим хлебом. Всё вокруг было слишком обычным для разговора о том, что я годами прятала даже от самой себя.

— Мы с ним по-настоящему сблизились из-за походов, — сказала я. — Он как-то рассказывал ребятам, что часто ходит за город с палаткой. Не как туристы в красивых куртках из рекламы, а по-настоящему: тяжёлый рюкзак, мокрая трава, комары и каша из котелка.

— Романтика.

— Вообще-то да.

Света усмехнулась.

— Для тебя — точно.

— Он тогда предложил присоединиться. Не лично мне сначала. Просто сказал, что, если кому интересно, можно попробовать. Ребята загорелись, а потом половина передумала. Я почему-то не передумала.

— Почему-то?

Я бросила на неё быстрый взгляд.

— Мне действительно было интересно.

— Конечно.

— И он был интересен тоже, — признала я тише.

Света ничего не сказала, только чуть улыбнулась.

— В походах он становился другим, — продолжила я. — Он и там оставался тихим, но рядом с ним это уже не ощущалось как закрытость. В лесу вообще не обязательно всё время говорить. Можно идти рядом, слушать шелест листвы, воду, шаги, и этого достаточно.

— Рядом с ним почему-то всегда становилось спокойнее, — сказала я.

— Поэтому ты в него и влюбилась?

— Не знаю.

— Ника.

— Правда не знаю. Это же не происходит как в кино. Никто внутри не включает музыку и не говорит: «Внимание, сейчас ты влюбляешься». Сначала человек просто появляется в твоей жизни. Потом ты понимаешь, что ждёшь следующей встречи. Потом радуешься его сообщениям. Потом помнишь какие-то мелочи, которые нормальный человек давно бы забыл.

— Например?

Я задумалась.

— Как он завязывает шнурки перед длинной дорогой. Дважды проверяет узел, даже если все уже готовы идти. Как щурится на солнце. Как проводит ладонью по волосам, когда нервничает. Как отдаёт кому-нибудь последнюю сухую пару носков и делает вид, что у него просто лишняя.

Света посмотрела на меня с мягкой насмешкой.

— Да, совсем непонятно, влюблена ты или нет.

Я опустила глаза.

— Он не давал мне чувствовать себя жалкой, — сказала я после паузы. — Вот что было главным.

Света сразу перестала улыбаться.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда помогал. Он никогда не превращал это в событие. Не спрашивал при всех, что случилось. Не вытаскивал из меня объяснения. Если видел, что мне плохо, просто оказывался рядом.

— Например?

Я замедлила шаг.

Вспоминать было легко и больно одновременно.

— Однажды после кино мы расходились поздно. Мне нужно было идти через двор, где фонари через один не работали. Я сказала, что дойду сама. Он просто пошёл рядом.

— Просто?

— Да. Я даже разозлилась. Сказала, что не маленькая. А он ответил, что знает, но от этого тёмный двор безопаснее не становится.

Света тихо фыркнула.

— И он довёл тебя до дома?

— До подъезда. Подниматься не стал, вопросов не задавал. Просто подождал, пока я зайду внутрь.

— Он знал, что дома не всё нормально?

— Нет. Я никогда не рассказывала.

— Почему?

Я печально усмехнулась.

— Потому что как это рассказать? «Привет, Тим, спасибо, что проводил, кстати, моя мать пьёт, иногда бьёт меня, а я всё равно каждый раз возвращаюсь, потому что надеюсь, что она изменится»?

Света ничего не ответила.

Я тут же пожалела о резкости.

— Прости.

— Не извиняйся.

Мы прошли ещё несколько шагов.

— Он знает совсем другую меня, — сказала я. — Ту, которая смеётся, ходит в походы, шутит, помогает другим и может полчаса выбирать мороженое. А про всё это он не знает.

— А ты думаешь, если узнает, то перестанет видеть ту Нику?

Я пожала плечом и сразу поморщилась от боли.

— Я думаю, что ему станет меня жалко.

— Жалость — не самое страшное чувство.

— Для меня страшное.

Света посмотрела на меня.

— Потому что дома жалость всегда означала, что потом тебе напомнят, как много для тебя сделали?

Я молча отвернулась. Она попала в самую точку.

— Тим не такой, — сказала Света.

— Ты его даже не знаешь.

— Зато я знаю, как ты о нём говоришь.

Я сжала ремешок сумки.

— А если я ошибаюсь?

— В чём?

— В нём. В себе. Во всём этом.

Света помолчала.

— Ошибиться можно в любом человеке. Но мне кажется, ты боишься не того, что Тим окажется плохим. Ты боишься, что он окажется хорошим, а ты не сможешь понять, почему он выбрал тебя.

Я остановилась. Света тоже. На несколько секунд между нами повисла тишина, наполненная шумом машин, чужими голосами и ветром, который шевелил листья у дороги.

Где-то впереди уже виднелась вывеска почты.

— Давай просто заберём письмо, — сказала я.

Света кивнула.

— Давай.

В почтовом отделении пахло бумагой, пылью и чем-то металлическим. Работало одно окно, перед нами стояли две женщины и пожилой мужчина с квитанцией. Пока очередь двигалась, я несколько раз проверила телефон, хотя уведомление никуда не исчезло.

Света стояла рядом. Когда подошла моя очередь, я показала паспорт и номер отправления. Сотрудница долго искала письмо в ящике, потом наконец вынула конверт. Сердце сразу забилось чаще.

Я узнала почерк Тимофея ещё до того, как письмо оказалось у меня в руках.

Почерк был немного неровный, с сильным нажимом, будто он писал быстро, но старался не торопиться. В углу стоял штемпель, край конверта был чуть замят, а на обороте аккуратно выведено моё имя.

— Это от Тима? — тихо спросила Света, когда мы вышли на улицу.

Я кивнула.

— Откроешь сейчас?

Я провела пальцем по краю конверта.

Часть меня хотела спрятать письмо и прочитать одной. В тишине, без свидетелей, чтобы никто не видел моего лица, если там окажется то, о чём я думала.

Но другая часть уже слишком устала быть одной со всем, что происходит.

— Пойдём в парк? — спросила я.

— Конечно.

Мы дошли до ближайшей аллеи и сели на свободную лавочку в тени. Вокруг шумели листья, где-то неподалёку ребёнок смеялся, выпрашивая у матери мороженое, а у дорожки воробьи дрались за крошку.

Я держала конверт на коленях и не решалась вскрыть. Света не торопила. Она просто сидела рядом, глядя вперёд.

— Если там что-то важное, — сказала я наконец, — я, наверное, не смогу читать вслух.

— Тогда читай про себя.

— А если я заплачу?

— Ничего страшного, плакать иногда полезно.

— Ты будешь смеяться?

Света посмотрела на меня так, что мне стало немного стыдно за вопрос.

— Да, конечно. Специально для этого я и пришла с тобой на почту, — съязвила она.

Я усмехнулась и осторожно вскрыла конверт. Внутри лежало несколько листов, исписанных знакомым почерком.

Я развернула первый. Солнечный свет пробивался сквозь листья и дрожал на бумаге светлыми пятнами.

Я увидела обращение и начала читать.

Глава 5

Я начала читать вслух.

Сначала голос дрожал, и первые строки приходилось произносить через силу, будто Тим сидел где-то рядом, на этой же лавочке, и ждал, как я отреагирую. Бумага чуть шелестела в пальцах, солнечные пятна от листвы ложились на строки, мешая разбирать почерк, а Света сидела рядом так тихо, что я слышала только её дыхание и далёкий шум парка.

Тим писал, что не знает, дошло ли до меня его первое письмо, потому что почта в Змеевке работает странно: отправления увозят всего несколько раз в неделю, и иногда ему кажется, что они могут исчезнуть где-то по дороге.

Я на секунду замолчала.

Первое письмо дошло целым, почти не помятым. А теперь оно лежало у меня в сумке: помятое, испачканное, с грязным следом от маминой подошвы на краю листа.

И от этой мысли радость смешалась с чем-то горьким.

— Читай дальше, — тихо попросила Света.

Я кивнула и продолжила.

С каждой новой строкой улыбка исчезала с моего лица. Тим писал о деревне, которая, как ему казалось, понемногу сводит его с ума, о пруде, к которому он пришёл, сам не понимая, как туда попал, о воде, которая будто смотрела в ответ, и о голосе, который сначала можно было принять за собственные мысли.

Когда я дошла до места, где он писал, что пытался уехать, но дорога раз за разом возвращала его назад, Света резко подняла на меня глаза.

— Подожди. То есть он правда не может уехать?

— Так написано.

— Ника, это уже не похоже на обычные деревенские страшилки.

— Я знаю.

— Нет, я серьёзно.

— Я тоже.

Я снова опустила взгляд на письмо.

Чем дальше я читала, тем тише становился мой голос. Тим писал о дневной тишине, от которой звенит в ушах, о ночных шорохах и скрипах, об отсутствии сна. Пока я читала, всё яснее представляла Тима в чужом доме, за старым столом, с ручкой в руке.

— Ему нужна помощь, — сказала Света. — И он там один?

— Не совсем. Там есть местные. Староста, жители. Но связи нет. И уехать он не может.

Света поджала губы, но ничего не ответила.

Я читала дальше.

Тон письма вдруг стал теплее. Тим писал о наших прогулках, о парке, о мороженом, о глупых спорах, которые тогда казались важными, а теперь вспоминались ему как что-то живое и светлое. Когда я дошла до строк про мои глаза и волосы, голос сам собой сбился.

Света тут же повернулась ко мне.

— А вот тут, кажется, начинается самое интересное.

— Ничего там не начинается.

— Ты покраснела.

— У меня лицо после побоев всё пятнами.

— Очень удобное оправдание.

Я хотела возразить, но всё-таки улыбнулась. Трещина на губе тут же отозвалась болью, но мне и правда хотелось улыбаться.

Я читала дальше и вдруг остановилась.

На листе была зачёркнутая строка.

Не аккуратно и не случайно, а резко, почти зло. Чернила легли густо, бумага под ними была продавлена сильнее, словно Тим слишком крепко сжал ручку.

— Что там? — спросила Света.

— Он что-то зачеркнул.

— Важное?

— Похоже на то.

Мы обе наклонились над письмом.

Под чёрной линией почти ничего нельзя было разобрать, но я всё равно смотрела так пристально, словно могла заставить зачёркнутые слова проступить одним усилием воли.

— Дай, — попросила Света.

Я неохотно протянула ей лист.

Она подняла его к свету, повернула под одним углом, потом под другим, включила фонарик на телефоне и поднесла его с обратной стороны.

— Мы сейчас выглядим как два сыщика, — сказала я.

— Тише. Я работаю.

— Очень профессионально.

— Между прочим, да.

Света прищурилась.

— Тут, кажется, первая буква «я».

У меня перехватило дыхание.

— А дальше… подожди. Может быть, «давно». Или мне кажется.

Она опустила письмо и посмотрела на меня слишком внимательно.

— Ника, мне кажется, он написал, что любит тебя.

Я резко отвернулась.

— Ты не можешь это знать.

— Не могу. Но могу предположить.

— Может, там было что-то другое.

— Например?

— Не знаю.

— Вот именно.

Она вернула мне письмо.

Я взяла его осторожно, будто боялась повредить. Ниже зачёркнутой строки он написал, что я ему очень дорога. Я перечитала эти слова несколько раз и всё равно снова подняла взгляд к чёрной полосе.

— Дурак рыжий, — прошептала я.

Света тихо засмеялась.

Я снова посмотрела на письмо. Дальше Тим вспоминал поход. Тот самый — с палатками, костром, песнями и ночным лесом. Он писал, что ему было хорошо не столько из-за самого похода, сколько из-за того, что я была рядом.

Я медленно выдохнула.

— Он пишет про наш поход.

— Про тот, где вы с палатками ходили?

— Да.

— Ты рассказывала, но очень коротко. Там ещё кто-то котелок уронил?

— Матвей.

— Точно. Матвей и котелок. Расскажешь нормально?

Я провела пальцем по краю письма и аккуратно сложила листы.

— Это был один из самых странных и хороших дней, — сказала я.

— Почему странных?

Я посмотрела на конверт у себя на коленях.

— Потому что я очень хотела туда поехать. И одновременно не должна была.

Деньги на поход я откладывала почти месяц.

Немного сэкономила на обедах, немного осталось от стипендии, пару раз отказалась от кофе с девчонками, сказала, что не хочу, хотя на самом деле хотела. Мне нужно было не так много: купить продукты на два-три дня, в зависимости от погоды, и оставить немного на дорогу.

Компания собиралась небольшая. Тим, Матвей, Аня, Лена, Костя и ещё двое ребят, которых я знала хуже. Маршрут был несложный, без особых подъёмов, но с ночёвкой. Для меня тогда это казалось настоящим приключением.

Я думала о нём несколько недель. Не только из-за леса, палаток и костра. Главным образом из-за Тима.

Я не могла бы сказать: «Я влюблена». Не произнесла бы это даже Свете. Но уже ловила себя на том, что жду его сообщений, перечитываю короткие ответы и почему-то радуюсь, если он обращается именно ко мне.

За пару дней до похода мать пропила деньги. Сначала попросила немного, сказала, что вернёт, потом куда-то ушла, потом вернулась с бутылкой, а к вечеру в кошельке почти ничего не осталось.

Я стояла на кухне и смотрела на пустой кармашек, куда заранее положила сложенные купюры.

— Мам, это были мои деньги, — сказала я.

Она даже не сразу поняла, о чём речь.

— Какие деньги?

— На продукты. В поход.

— Господи, Ника, не начинай. Купишь что-нибудь попроще.

— Там на два дня.

— Ну и что? Лапши возьми. Все студенты так живут.

Она сказала это почти равнодушно. Так, будто речь шла не о моём единственном долгожданном выезде за всё лето, а о какой-то прихоти, которую легко заменить чем угодно.

Я могла отказаться. Написать, что заболела. Сказать, что не получится. Остаться дома и слушать, как мать ходит из комнаты на кухню, наливает себе ещё, потом плачет, потом злится и так по кругу. Но там должен был быть Тим.

И я собрала рюкзак. Положила несколько упаковок лапши, пару пакетиков чая, старую кружку, тёплые носки, дождевик и свитер. Всё время убеждала себя, что ничего страшного: на два дня этого хватит. Главное — не показывать, как мало у меня с собой еды, не привлекать внимания и не давать никому повода задавать вопросы.

Утром мы встретились у остановки. Матвей громче всех спорил с Костей о том, как правильно укладывать палатку. Аня фотографировала рюкзаки, Лена раздавала всем какие-то леденцы от укачивания, хотя ехать предстояло не так уж долго. Тим стоял чуть в стороне, высокий, рыжий, с коротко стриженными волосами и старым тёмным рюкзаком за плечами.

Он посмотрел на меня и кивнул.

— Привет.

— Привет.

Обычное слово. А мне стало спокойнее.

До места мы добрались ближе к полудню. Сначала шли по просёлочной дороге, потом свернули в лес. День был тёплый, но не жаркий, воздух пах хвоей и влажной землёй. Рюкзак быстро начал давить на плечи, хотя вещей у меня было меньше, чем у остальных. Наверное, дело было не в весе, а в усталости, которую я принесла с собой из дома.

Тим пару раз оборачивался. Не спрашивал, всё ли нормально. Просто замедлял шаг так, чтобы я могла идти рядом.

На первой стоянке ребята начали доставать еду. Вот тогда мне стало неловко, неприятно заныло под лопаткой. У Матвея оказались консервы, хлеб, сыр, какие-то шоколадные батончики и пакет яблок. Аня вытащила контейнер с пирожками. Лена принесла орехи и сухофрукты. Костя с гордостью показал огромный кусок колбасы, завёрнутый в фольгу, будто это был главный походный трофей.

Я достала одну упаковку лапши и сделала вид, что мне этого более чем достаточно.

— Ты только это будешь? — спросила Аня.

— Да я утром плотно поела.

Это было неправдой. Утром я выпила чай без сахара и съела только кусок хлеба.

— Уверена? — уточнила Лена.

— Конечно.

Я улыбнулась так легко, как только могла. Кажется, они поверили. Тим — нет. Я поняла это по тому, как он посмотрел на мой рюкзак, потом на лапшу, потом быстро отвёл взгляд, будто не хотел, чтобы я заметила.

Позже, когда остальные занялись палатками, он подошёл ко мне с пакетом хлеба и банкой тушёнки.

— Поможешь?

— С чем?

— С едой.

— В смысле?

— Я переборщил. Набрал так, будто мы не на два дня идём, а зимовать в лесу остаёмся.

Я посмотрела на пакет. Еды там было не так уж много. То есть достаточно, конечно. Но не настолько, чтобы её срочно надо было кому-то отдавать.

— Тим…

— Не хочу тащить обратно, — сказал он спокойно. — А Матвей опять скажет, что я плохо рассчитал вес. Ты же не хочешь, чтобы он был прав?

Я растерялась. Он говорил так буднично, что спорить становилось неловко. Не делал из этого одолжения. Не спрашивал, почему у меня нет нормальной еды. Не смотрел сочувственно.

Просто делал вид, что это я помогаю ему избавиться от лишнего груза.

— Ладно, — сказала я.

— Вот и отлично.

Он оставил рядом хлеб, банку и чай в маленьком термосе.

— Термос тоже лишний? — спросила я.

— Ужасно тяжёлый.

Я впервые за день по-настоящему улыбнулась.

Вечером мне стало легче.

Костёр развели на небольшой поляне. Костя долго пытался доказать, что умеет рубить сухие ветки лучше всех, пока Лена не отобрала у него топор, сказав, что ей дороги его пальцы. Матвей действительно уронил котелок, и часть каши оказалась на земле, после чего Аня объявила, что это жертва духам леса.

Все смеялись.

Меня звали ближе к огню, освободили место на бревне, передавали чай, печенье, кусочки шоколада. Кто-то дал мне плед, хотя я не просила. Лена сунула в ладонь яблоко. Матвей спросил моё мнение о маршруте на следующий день, будто оно действительно было важным.

Никто не смотрел на меня как на лишнюю. Никто не считал чужой. А я всё равно сидела и боялась.

Боялась, что кто-то заметит, как быстро я ем хлеб, который дал Тим. Что поймут, почему у меня нет своих продуктов. Что начнут задавать вопросы, жалеть, обсуждать за спиной.

Мне было тепло у костра. И стыдно от этого тепла. Как будто я взяла чужое.

Когда все начали петь, мне стало легче. У Кости оказался ужасный голос, зато он пел громче всех. Аня смеялась, Лена пыталась попадать в ноты, Матвей отбивал ритм ложкой по кружке. Тим сидел чуть сбоку, большую часть времени молчал и только иногда тихо подхватывал знакомые строки.

Я помню, как огонь освещал его лицо.

Рыжие волосы казались темнее, почти медными. Веснушки пропадали в тенях и снова появлялись, когда пламя вспыхивало ярче. Он смотрел на костёр, но иногда переводил взгляд на меня, и каждый раз я делала вид, что не заметила.

Позже, когда все начали расходиться по палаткам, я попыталась поднять рюкзак и чуть не выругалась. Плечи болели, ноги гудели, а впереди был ещё следующий день.

Тим молча подошёл и взял рюкзак за верхнюю петлю.

— Я донесу до палатки.

— Не надо. Он лёгкий, — сказала я.

— Тогда мне будет несложно.

Я хотела возразить, но он уже пошёл. Не быстро, не демонстративно. Просто взял и понёс, будто это было обычным делом.

В тот момент мне хотелось одновременно расплакаться и рассмеяться. Потому что он помогал так, что я не чувствовала себя униженной.

Именно это было страшнее всего. К жалости я привыкла. К насмешкам тоже. К равнодушию — тем более. А вот забота, за которую ничего не ждали взамен, до сих пор ставила меня в тупик.

Я замолчала. Парк снова стал парком. Передо мной была не поляна у костра, а лавочка, дорожка, солнце на листьях и письмо Тимофея, лежащее у меня на коленях.

Света слушала внимательно, не перебивая. Только к концу её лицо стало каким-то особенно мягким и грустным.

— Ника, — сказала она, — ты же сама слышишь, что рассказываешь?