Читать книгу: «Печать тьмы»

Глава первая: Пыль и тени

Тишина в отделе редких фондов была особой. Это не была живая, дышащая тишина леса или сонная тишина ночного города. Это была тишина забвения, густая и вязкая, как сироп, сотканная из запаха старинной бумаги, кожи переплетов и немой мудрости веков. Она давила на уши, заставляя привыкнуть к собственному сердцебиению, к шороху одежды, к едва слышному скрипу половиц под ногами. Алексей Доронин, главный библиотекарь отдела, давно сроднился с этой тишиной. Он считал ее своей союзницей, единственным истинно честным собеседником. В этом царстве замерзших слов не было места суете, глупым вопросам, раздражающему гулу чужих голосов. Были только он и книги. Молчаливые, терпеливые, полные тайн.

Алексей поправил очки и провел ладонью по стопке неразобранных папок, прибывших накануне из частной коллекции покойного профессора-востоковеда Арсения Волкова. Коллекция была небогатой, но хаотичной. Старинные карты с причудливыми рисунками на полях, кипы писем на немецком и латыни, несколько потрепанных фолиантов восемнадцатого века по алхимии — стандартный набор чудака-одиночки, увлеченного оккультизмом. Все это предстояло описать, каталогизировать, определить в соответствующие ящики и на полки, где это будет ждать своего, возможно, единственного за сто лет читателя.

Работа была монотонной, медитативной. Алексей погрузился в нее с привычным усердием, отключая все, кроме внимания к деталям. Штемпель, год издания, состояние переплета, пометки на полях. Его пальцы, длинные и тонкие, привыкшие к бережному обращению с хрупкими страницами, перелистывали бумагу с почтительным бесшумностью. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое, узкое, пыльное окно, медленно полз по огромному дубовому столу, освещая клубящуюся в воздухе пыль, превращая ее в золотистую взвесь.

Так продолжалось несколько часов. Уже были разобраны карты и большая часть писем. Осталась последняя, самая объемистая картонная коробка, оклеенная потертыми обоями. Открыв ее, Алексей увидел не книги, а толстый слой упаковочной стружки. Он начал аккуратно разгребать ее, и его пальцы наткнулись на что-то твердое и угловатое, завернутое в грубый, похожий на мешковину, холст темного, почти черного цвета. Сверток был тяжелым, несоразмерно тяжелым для своего объема.

Развернув холст, Алексей замер. Перед ним лежала книга.

Она не была похожа ни на один экземпляр в его коллекции. Переплет был выполнен не из кожи, а из какого-то темного, плотного материала, напоминавшего древесную кору или высушенную, обработанную шкуру. Материал был холодным на ощупь, будто впитал в себя ледяной подвал, а не тепло библиотеки. На поверхности не было ни тиснения, ни золочения, лишь в центре крышки располагался странный символ. Он был выжжен или вырезан глубоко в материале. Это была не печать в привычном понимании, не герб и не вензель. Скорее, абрис, контур чего-то многоугольного и неестественного, с острыми, ломаными линиями, которые, кажется, не хотели укладываться в плоскости нашего мира. Взгляд соскальзывал с него, не желая воспринимать форму целиком. От символа исходило ощущение глубокой, нечеловеческой древности и… неправильности. Он был чужд, как узор на панцире неизвестного науке насекомого.

Книга не имела застежек, но крышка сидела плотно, будто приросшая. Алексей перевернул ее, пытаясь найти хоть какие-то опознавательные знаки — название, имя автора, год. Ничего. Корешок был гладким. Обрез страниц был неровным, шершавым, будто их рвали, а не резали, и они были окрашены в тот же грязно-коричневый, почти черный цвет, что и переплет. От книги исходил слабый, но стойкий запах. Не знакомый запах старой бумаги, плесени или кожи, а нечто иное. Горьковатый, терпкий, с примесью влажной земли, камня и чего-то сладковато-гнилостного, что щекотало ноздри и оставляло неприятный привкус на задней стенке горла.

«Любопытно», — прошептал Алексей, нарушая тишину. Его голос прозвучал глухо и неуместно. Профессиональный интерес пересилил смутную настороженность. Что это могло быть? Самодельный дневник какого-нибудь мистика? Псевдоисторический артефакт, созданный для обмана коллекционеров? Но вес, материал… Они не вязались с подделкой. Подделки старались сделать легкими, изящными, привлекательными. Эта же вещь была грубой, тяжелой, отталкивающей.

Он положил книгу на стол прямо перед собой. Луч солнца упал на странный символ, и на мгновение показалось, что глубокие борозды, его составляющие, поглощают свет, вместо того чтобы отражать его, становясь еще темнее. Алексей снял очки, протер их платком, надел снова. Иллюзия рассеялась. Просто игра света и тени.

Его пальцы легли на холодную крышку. Он надавил. Крышка не поддавалась. Он попробовал поддеть ее ногтем — безрезультатно. Книга будто не желала открываться. Это разозлило его, библиотекаря, для которого не было закрытых книг. Он приложил больше усилий, уперся пальцами в торец страниц. Раздался тихий, сухой щелчок, похожий на звук ломающейся маленькой кости. Крышка откинулась.

Страницы внутри были не бумажными. Они были пергаментными, плотными, желтовато-серыми, испещренными письменами. Но это была не кириллица, не латиница, не арабская вязь и ни один из знакомых Алексею по каталогам алфавитов. Знаки были угловатыми, резкими, состояли из ломаных линий и острых углов, иногда прерывающихся странными, пульсирующими завитками, которые больше походили на схематичное изображение нервных узлов или внутренних органов. Текст местами прерывался рисунками, но какие это были рисунки! Искаженные, пугающие в своей геометрической неправильности наброски существ, не имеющих аналогов в природе. Тварей с множеством суставчатых конечностей, глазами, раскиданными по телу, пастями, разверзающимися в немыслимых плоскостях. Архитектура, изображенная на полях, нарушала все законы перспективы и физики; башни изгибались под невозможными углами, мосты вели в никуда, а фигуры на них были изображены в таких позах, от которых сводило желудок.

Алексей листал страницы медленно, с возрастающим отвращением и жгучим интересом. Он не понимал ни слова, но сам визуальный ряд источал безумие. Это был вопль на пергаменте, панический бред, запечатленный чьей-то дрожащей рукой. А между тем, рука эта была точна в деталях. Каждая чешуйка на отвратительном теле, каждый камень в кошмарной кладке были выведены с пугающей, почти фотографической четкостью. Безумие здесь было системным, продуманным, имело свою ужасающую логику.

В центре книги, на развороте, который явно был композиционным центром всего труда, он нашел то, что заставило его кровь похолодеть. На левой странице был изображен тот самый символ, что красовался на переплете, но здесь он был окружен сложной схемой, напоминающей астрологическую карту или чертеж механизма. Линии расходились от него, как трещины, связывая с рисунками чудовищ и безумных строений. А на правой странице… на правой странице был изображен человек. Вернее, его силуэт, стоящий в, судя по всему, библиотеке или кабинете. И из символа на левой страницы к этому силуэту тянулась тонкая, колючая линия. Под рисунком, единственный раз во всей книге, было несколько строк на ломаном, архаичном латинском языке, которую Алексей, знавший латынь на уровне, достаточном для каталогизации, с трудом смог разобрать:

«Смотритель Врат, чей взор коснется сей Печати, призывает Тень. Граница истончается. Твари Бездны чуют слабый свет разума и тянутся к нему. Он станет мостом, проводником, плотью для голодных снов. И врата, что держал он, откроются…»

Сердце Алексея бешено заколотилось. Он отодвинулся от стола, от книги. Бессмыслица. Бред сумасшедшего средневекового монаха, увлеченного демонологией. Таких манускриптов было немало. «Молот ведьм», «Ключики Соломона»… Эта была просто более изощренной в своих художественных ужасах. Он попытался убедить себя в этом, но холодный пот на спине и дрожь в пальцах говорили об обратном. Текст не был простым описанием. Он был обращенным непосредственно к читающему. «Смотритель Врат… чей взор коснется…» Его взгляд коснулся. Он, Алексей Доронин, здесь и сейчас.

Он резко захлопнул книгу. Звук был громким, как выстрел, и эхом отозвался в пустом зале. Солнечный луч сместился, и книга теперь лежала в тени, ее зловещий символ почти неразличим в полумраке. Тишина, прежде бывшая союзницей, внезапно стала напряженной, выжидательной. Казалось, сама пыль в воздухе замерла в тревожном ожидании.

Алексей встал, решив убрать книгу подальше, в глухой запасник, а утром показать ее знакомому эксперту из университета. Возможно, это все-таки искусная мистификация XIX века. Он взял книгу — и в тот же миг почувствовал легкое, едва уловимое головокружение. Не тошноту, а именно смещение, как будто пол под ногами на мгновение стал мягким и покатым. В глазах потемнело. Он глубоко вздохнул, списав все на усталость, голод и впечатлительность от увиденных изображений.

Остаток дня прошел в тумане. Алексей механически закончил работу, убрал коробки, выключил свет в отделе и, не оглядываясь, вышел, плотно закрыв тяжелую дубовую дверь на ключ. Книга осталась лежать на столе. Он не смог заставить себя снова прикоснуться к ней.

Вечер был непримечательным. Он проживал один в маленькой квартире недалеко от библиотеки, и его быт был отлажен, как швейцарские часы. Ужин, чтение какой-то нейтральной исторической монографии, чай. Но что-то изменилось. Тишина квартиры, которую он всегда ценил, теперь казалась не комфортной, а пугающей. Он ловил себя на том, что прислушивается к звукам из-за стены, к скрипу половиц в пустой комнате, к гулу водопровода. Обычные, привычные шумы теперь несли в себе оттенок скрытого присутствия.

И потом, уже лежа в постели, в полной темноте, он увидел это впервые.

Он не спал, просто лежал с закрытыми глазами, пытаясь отогнать навязчивые образы из книги. И вдруг почувствовал, что в комнате стало… теснее. Не в физическом смысле, а в пространственном. Воздух стал гуще, тяжелее. Он открыл глаза, привыкая к темноте. Лунный свет слабо освещал контуры комода, дверной косяк. И тут, на белой стене напротив кровати, он увидел тень. От ничего. От того, чего не должно было быть.

Это была не четкая тень от предмета, а скорее, пятно более глубокого мрака, бесформенное, пульсирующее. Оно медленно колыхалось, как клубок черных лент на невидимом ветру. Алексей замер, не веря своим глазам. Он медленно повернул голову к источнику лунного света — окну. На подоконнике ничего не стояло, что могло бы отбросить такую тень. Он снова посмотрел на стену. Пятно стало более отчетливым. В его пульсации угадывался ритм, похожий на сердцебиение. И внутри него, в самой его гуще, мелькнул слабый, фосфоресцирующий зеленоватый отсвет, похожий на глаз, который на мгновение приоткрылся и тут же скрылся.

Алексей резко сел на кровати, и в тот же миг тень исчезла. Растворилась, будто ее и не было. На стене лежал лишь ровный лунный свет. Он включил свет, ослепший от яркости лампы. Комната была пуста, обыденна, безопасна. Сердце колотилось, стуча в висках. Галлюцинация. Переутомление. Следствие эмоционального потрясения от той дурацкой книги. Мозг, перегруженный кошмарными образами, решил пошутить. Так он убеждал себя, пока снова не лег и не выключил свет. На этот раз он не закрывал глаз, впиваясь взглядом в то место на стене. Тень не возвращалась.

Но сон не шел. Каждый шорох, каждый скрип дома заставлял его вздрагивать. Он чувствовал себя настороже, как зверь, учуявший хищника. И сквозь этот напряженный трепет в сознании всплывали строки, которые он прочел: «Твари Бездны чуют слабый свет разума и тянутся к нему…»

Утро принесло облегчение. Яркий солнечный свет, звуки города за окном, привычный маршрут до работы — все это развеяло ночные страхи. «Нервы», — строго сказал себе Алексей, переступая порог библиотеки. В отделе редких фондов все было по-прежнему: тихо, пыльно, безмятежно. Книга лежала на столе там, где он ее оставил. Теперь, при дневном свете, она выглядела просто старым, пугающим, но безжизненным предметом.

Однако решимости прикасаться к ней не было. Алексей аккуратно завернул книгу в тот же холст и отнес в самое дальнее хранилище, в металлический сейф, где лежали самые ветхие и редко запрашиваемые документы. Он запер сейф на ключ, положил ключ в сейф в своем столе, и вздохнул с облегчением. Пусть лежит. Завтра он позвонит Михаилу, эксперту. А сегодня надо заниматься текущей работой.

Но отделаться от ощущения тревоги не удалось. Весь день Алексей чувствовал себя так, будто за ним наблюдают. Он ловил движения на периферии зрения — быстрое скольжение тени в конце стеллажа, мелькание чего-то темного за стеклянной дверью шкафа. Но, поворачивая голову, он видел лишь неподвижные ряды книг. Звуки тоже изменились. Тишина стала не такой глухой. В ней появились новые оттенки: тихий шепот, похожий на шуршание сухих листьев, едва слышный скрежет, будто кто-то точит коготь о камень где-то далеко, в стенах или под полом. Иногда ему казалось, что он слышит собственное имя, произнесенное на выдохе, с придыханием, откуда-то сверху, с галереи второго этажа.

К концу дня его нервы были натянуты, как струны. Он решил уйти пораньше. Собирая вещи, он почувствовал резкий, тошнотворный запах — тот самый, горько-сладкий запах книги, но теперь он витал в воздухе, слабый, но явный. Он шел оттуда, от дальнего хранилища. Алексей замер, прислушиваясь. И услышал. Тихий, монотонный, настойчивый скребок. Будто кто-то острым царапает металл изнутри. Скребок шел из-за двери хранилища.

Ледяной ужас сковал его. Он знал, что там никого не могло быть. Дверь была заперта, ключ у него. Он подошел к двери, не дыша. Скребок продолжался. Скриип… скриип… скриип… Нерегулярный, живой. Алексей медленно, дрожащей рукой, вставил ключ в замок. Звук прекратился. Он резко распахнул дверь.

В хранилище было пусто и тихо. Воздух стоял неподвижный, пыльный. Он подошел к металлическому сейфу. На его матовой поверхности, прямо на уровне глаз, были царапины. Свежие, глубокие царапины, идущие изнутри. Они складывались в тот самый многоугольный, ломаный символ с обложки книги.

Алексей отшатнулся. Разум отказывался принимать увиденное. Он захлопнул дверь хранилища, запер ее на ключ и почти бегом покинул библиотеку, не оглядываясь.

Той ночью кошмар стал явью.

Он проснулся от ощущения, что в комнате кто-то есть. Не просто присутствие, а враждебное, голодное внимание, уставленное прямо на него. Он лежал на боку, лицом к стене. И чувствовал, как за его спиной, в пространстве комнаты, что-то движется. Медленно, неслышно, нарушая законы физики, скользя не по полу, а сквозь сам воздух. Он услышал тихое бульканье, будто вода переливается через край сосуда, полного слизи.

Он не мог пошевелиться. Паралич сна? Но он был в сознании, он все чувствовал — и леденящий холод, исходящий от существа, и тот самый запах, теперь насыщенный и невыносимый. Он чувствовал, как оно приближается к кровати. Над ним сгустилась тьма, более плотная, чем окружающий мрак. Из нее на него смотрели точки фосфоресцирующего зеленого света — не два, не три, а множество, беспорядочно расположенных. Они мерцали с разной интенсивностью, изучая его.

И тогда он увидел его — не глазами, а каким-то внутренним, пораженным ужасом зрением. Это была тварь из книги, сошедшая со страницы. Конгломерат длинных, костлявых, многосуставчатых конечностей, покрытых чем-то вроде влажной, отслаивающейся коры; тело, лишенное симметрии, с выростами и впадинами, в которых пульсировали внутренние органы странных цветов; пасть, похожая на щель, разверзшуюся в самой ткани реальности, полная крючковатых, полупрозрачных отростков. Оно не стояло на полу, а как бы зависло в воздухе, его конечности иногда проходили сквозь спинку кровати или тумбочку, не задевая их, будто существо и предметы существовали в слегка разных плоскостях.

Оно наклонилось к нему. Холод стал невыносимым. Алексей почувствовал, как его разум, его сознание становятся мишенью. Некое щупальце, не физическое, а ментальное, тонкое и невероятно острое, проникло в его голову. Оно копалось в воспоминаниях, в страхах, в самых темных уголках его души, не с целью понять, а с целью поесть. Оно питалось его ужасом, его отчаянием, самой его человечностью, высасывая их, как сок.

И в этот момент, сквозь боль и леденящий ужас, в его сознании вспыхнуло знание, пришедшее откуда-то извне, от самой твари или от той силы, что ее породила. Он понял. Книга была не просто описанием. Она была ключом. Печать на ней — не символом, а настоящей печатью, затвором, держащим незримую дверь между мирами. Его взгляд, его пристальное изучение, его попытка открыть ее — все это ослабило запор. Он стал «Смотрителем Врат», тем, кто невольно приоткрыл щель. И теперь существа из того, другого измерения, мира чистого кошмара и извращенной геометрии, почуяли свет его разума — слабый, но такой вкусный для них, вечно голодных, обитателей вечной тьмы. Они хотели не просто его убить. Они хотели использовать его, его восприятие, его самосознание как якорь, как точку опоры, чтобы разорвать ткань реальности и просочиться в этот мир, открыв врата настежь. Он был мостом. И они начинали переходить.

Щупальце отдернулось. Фосфоресцирующие глаза на мгновение вспыхнули ярче, выражая не то удовлетворение, не то нетерпение. Тварь отпрянула, ее контуры стали расплываться, таять в темноте. Холод отступил. Паралич отпустил. Алексей судорожно вздохнул, вскочил с кровати и включил свет.

Комната была пуста. Ни следов, ни запаха. Только он сам, стоящий посреди комнаты в холодном поту, с телом, дрожащим от пережитого ужаса, и с ледяной уверенностью в сердце: это не было сном. Это не было галлюцинацией. Кошмар пришел в его жизнь. И он, Алексей Доронин, своими руками, своим любопытством, впустил его.

Он подошел к окну, глядя на спящий город, укутанный ночным мраком. Огни фонарей казались такими хрупкими, такими ненадежными в этой внезапно ставшей безмерно огромной и враждебной вселенной. Он был больше не хранителем тишины и знаний. Он стал сторожем у врат, которые сам же и приоткрыл. И тьма по ту сторону уже стучала когтями по тонкой перегородке, отделяющей мир людей от вечного кошмара.

Глава вторая: Истончающаяся грань

Рассвет не принес облегчения. Он принес лишь холодное, ясное отчаяние, лишенное смягчающего тумана ночного ужаса. Алексей стоял у окна, куря одну сигарету за другой, хотя бросил курить пять лет назад. Найденная в дальнем ящике пачка была заветренной, табак отсыревшим, но едкий дым хоть как-то перебивал тот сладковато-гнилостный запах, который, ему теперь казалось, навсегда въелся в его обоняние, стал фантомным, но оттого не менее реальным шлейфом кошмара.

Он не спал ни минуты. Каждый звук — скрип дома, шум мусоровоза на улице, собственное сердцебиение — заставлял его вздрагивать, ожидая нового появления. Ожидая, что углы комнаты снова начнут течь черным сиропом, а из-под кровати протянется костлявая, многосуставчатая лапа. Но ничего не происходило. В этом была своя, изощренная пытка — ожидание гарантированного ужаса.

«Это не сон, — твердил он себе, глядя на пепел. — Это не галлюцинация. Это реальность. Новая, ужасная, но реальность».

Разум, отточенный годами работы с архивными документами, пытался анализировать, систематизировать катастрофу. Он вспоминал каждую деталь: книгу, символ, латинскую надпись, царапины на сейфе, тварь в спальне. Он выстроил цепь событий, как выстраивал библиографические ссылки. Вывод был однозначен и безнадежен: он стал точкой пересечения миров. Слабым местом в ткани бытия.

Что делать? Сжечь книгу? Он с ужасом представил, как от пламени взвивается не черный дым, а нечто иное, как в воздухе разверзается портал прямо посреди его квартиры. Выбросить в реку? Но она может быть найдена. Отдать кому-то? Это было бы преступлением хуже убийства. К тому же, часть его, самая темная и запуганная, шептала: книга теперь привязана к нему. Избавиться от нее не значит избавиться от Печати. Она была уже в его сознании, выжжена, как тот символ на переплете.

Ему нужны были знания. Он не мог бороться с тем, чего не понимал. И первым шагом был звонок Михаилу Игнатьевичу Голубеву, эксперту по редким манускриптам и старинным шифрам из университета. Человеку сухому, педантичному, абсолютно рациональному. Именно такой подход был нужен сейчас. Нужен был хоть какой-то якорь в привычном мире.

— Алло? — послышался знакомый, слегка хрипловатый голос.

— Михаил Игнатьевич, это Доронин. Алексей Доронин, из редкого фонда горбиблиотеки.

— А, Алексей! Здравствуйте. Редкий гость в эфире. Нашли что-то интересное?

— Вы не представляете, насколько. Мне… мне нужна ваша консультация. Срочно. По одному артефакту. Он… он не вписывается ни в какие известные мне категории.

В голосе Михаила Игнатьевича послышался профессиональный интерес.

— Опишите.

— Лучше увидеть. И… я не могу вынести его из отдела. Правила. Можете зайти сегодня? Чем раньше, тем лучше.

— Сегодня… У меня лекция до двух. К трем смогу быть у вас.

— Идеально. Спасибо. Жду.

Алексей положил трубку, чувствуя слабый проблеск надежды. Михаил разберется. Михаил найдет исторический аналог, объяснит происхождение, возможно, даже разгадает шифр. И тогда, зная природу явления, можно будет искать способ его остановить. Так он думал, отчаянно пытаясь игнорировать внутренний голос, который говорил, что то, с чем он столкнулся, лежит за гранью любой исторической науки.

Рабочий день в библиотеке стал для него испытанием на прочность. Привычная тишина теперь была наполнена невидимыми угрозами. Каждый темный проход между стеллажами казался лазейкой для чего-то иного. Тени, отбрасываемые статуей старинного философа у входа в отдел, казались слишком длинными и неестественно изогнутыми. Он ловил себя на том, что постоянно оглядывается, особенно на дверь в дальнее хранилище. Она была заперта. Ключ лежал у него в кармане, и он то и дело нащупывал его, словно оберег.

Коллеги заметили его состояние. Анна Семеновна, пожилая архивистка, спросила, не болен ли он. «Мигрень», — буркнул Алексей, отворачиваясь к полкам. Он не мог ни с кем делиться. Его сочли бы сумасшедшим. Или, что хуже, начали бы задавать вопросы, пытаться самим посмотреть на книгу. Он не мог этого допустить.

Он пытался заниматься рутиной, но пальцы не слушались, мысли путались. Взяв для описания обычную книгу XVIII века, он уставился на виньетку в ее начале — обычный растительный орнамент. И вдруг завитки листьев начали шевелиться на его глазах, изгибаться, принимая знакомые ломаные очертания, стремясь сложиться в тот самый символ. Он ахнул и швырнул книгу на стол. Та упала с глухим стуком. Анна Семеновна вздрогнула и укоризненно посмотрела на него. «Извините», — прошептал он, чувствуя, как горит лицо. Галлюцинации. Они усиливались. Граница между реальным и привнесенным начинала стираться даже при дневном свете.

Около часа дня он перестал бороться с желанием и, убедившись, что в отделе никого нет, подошел к двери в хранилище. Прислушался. Тишина. Он вставил ключ, медленно повернул. Дверь открылась со скрипом. Воздух внутри был ледяным и спертым, пахнущим не просто пылью, а затхлостью глубокого подвала, где никогда не бывает солнца.

Он подошел к сейфу. Царапины были на месте. Глубокие, безошибочные. Но теперь рядом с ними, будто каплями ржавой жидкости или чем-то более органическим, был нанесен еще один, меньший знак — несимметричная звезда с изломанными лучами. Знак, которого он не видел в книге. Это развивалось. Оно оставляло сообщения. Или метки.

Алексей не решился открыть сейф. Сама мысль о том, чтобы снова увидеть ту книгу, прикоснуться к ней, вызывала физическую тошноту. Он захлопнул дверь хранилища, запер ее на два оборота ключа и прислонился лбом к холодному дереву, пытаясь унять дрожь.

В три, как и обещал, пришел Михаил Игнатьевич. Он был невысок, плотно сложен, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и внимательными, умными глазами за толстыми линзами очков. Он нес старомодный кожаный портфель, битком набитый блокнотами, лупами и фотоаппаратом.

— Ну, Алексей, показывайте ваше сокровище, — сказал он, потирая руки. — Вы меня заинтриговали.

— Оно… оно не здесь, — тихо сказал Алексей, оглядываясь. Отдел был пуст, Анна Семеновна ушла на обед. — В хранилище. И, Михаил Игнатьевич, я должен вас предупредить… Артефакт крайне необычный. Он производит… сильное впечатление. Даже отталкивающее.

Голубев усмехнулся.

— Мой друг, я держал в руках трактаты по средневековой хирургии с иллюстрациями, от которых кровь стынет в жилах, и манускрипты, написанные, судя по всему, настоящими параноидальными шизофрениками. Вряд ли вы можете меня чем-то удивить.

«Можешь, — мрачно подумал Алексей. — Еще как можешь».

Он провел его в хранилище. Холодный воздух заставил Михаила Игнатьевича нахмуриться.

— Сыровато у вас тут. Кондиционер бы не помешал.

Алексей молча подошел к сейфу. Эксперт сразу заметил царапины.

— Что это? Вандализм? — он наклонился, доставая из кармана лупу.

— Не совсем. Откройте сейф, — сказал Алексей, подавая ключ. Его руки дрожали.

Михаил Игнатьевич открыл тяжелую дверцу. Черный сверток лежал на полке. Он осторожно вынул его, развернул. При виде книги его брови поползли вверх.

— О-хо. Любопытно. Материал… не идентифицирую сразу. Напоминает обработанную кожу рептилии или, возможно, какой-то вид очень плотного пергамента, подвергнутого специфическому дублению. И символ… — Он придвинул лупу к переплету. — Не геральдический. Не алхимический, по крайней мере, из известных мне систем. Очень примитивная, но в то же время сложная геометрия. Почти как кристаллическая решетка, но… живая. Искаженная.

Он положил книгу на небольшой столик для работы, который стоял в углу хранилища, и надел белые хлопчатобумажные перчатки. Алексей с облегчением отметил, что эксперт не торопится открывать ее.

— А теперь самое интересное, — прошептал Голубев и приоткрыл крышку.

Алексей невольно отступил на шаг, ожидая какого-то взрыва, вопля, материализации ужаса. Но ничего не произошло. Михаил Игнатьевич лишь тихо ахнул, погрузившись в изучение.

— Великий Боже… — его голос потерял профессиональную сухость, в нем послышалось настоящее потрясение. — Что за письмо? Это не руническое, не глаголица, не тайнопись… И рисунки… Алексей, вы видели эти рисунки?

— Видел, — хрипло ответил Алексей.

— Это… это не просто бред. Здесь есть система. Видите повторяющиеся мотивы? Эта многоугольная структура, — он ткнул пальцем в один из фонов, — она встречается на тринадцати страницах. А эти спирали… они, кажется, связаны с изображениями… существ. Это словно чертеж иного мира. Или его анатомический атлас. С абсолютно чуждой биологией и физикой.

Он листал страницы, бормоча под нос. Алексей с ужасом наблюдал, как на его лице сначала отражался чистый научный азарт, затем замешательство, и, наконец, та же самая оторопь и отвращение, которые он сам испытал вчера.

— Здесь, — Голубев нашел разворот с символом и силуэтом человека. — Латынь. Архаичная, с ошибками, но читаемая. «Смотритель Врат…» — он перевел отрывок вслух, и его голос стал тише и напряженнее. — «…станет мостом, проводником…» Мистическая чепуха, конечно, но какая выразительная! — Он попытался сохранить легкий тон, но не получилось.

Он продолжал изучать, фотографировать страницы на свой старый фотоаппарат, делать пометки в блокноте. Алексей стоял, чувствуя, как холод из книги и из самого воздуха хранилища проникает ему под кожу. Он заметил, что тени в углу комнаты, где не горела лампа, стали гуще, словно сгустились. Одна из них, у самого потолка, казалось, на миг оторвалась от стены и поползла в сторону, но когда он посмотрел прямо, она замерла.

— Михаил Игнатьевич, — наконец не выдержал Алексей. — Вы чувствуете… холод?

— В этом проклятом хранилище? Еще бы, — отмахнулся эксперт, не отрываясь от страницы с изображением чего-то, напоминавшего город-улей, ссоставленный из кричащих каменных лиц. — Знаете, Алексей, я должен забрать это для более детального изучения. У меня есть доступ к спектральному анализу, могу попробовать определить состав чернил, пергамента…

— Нет! — вырвалось у Алексея так резко, что Голубев поднял на него глаза. — То есть… нельзя. Правила. Неописанный, неучтенный артефакт. Он должен оставаться здесь.

— Глупости, я оформлю временный пропуск, все по закону. Эта книга… она может перевернуть наши представления о средневековом оккультизме!

— Она может перевернуть нечто большее, — мрачно сказал Алексей. — Поверьте мне. Ее нельзя никуда выносить. Она… опасна.

Михаил Игнатьевич снял очки, протер их, внимательно глядя на Алексея.

— Вы выглядите ужасно, молодой человек. И говорите как герой готического романа. Что на вас нашло? Вы что, верите в эту чушь про «Врата» и «Тварей Бездны»?

В этот момент погасла лампа над их столом. Не щелкнул выключатель, не перегорела лампочка — свет просто исчез, будто его поглотила тьма. Они остались в тусклом свете от лампочки у входа. Тени в углу ожили, поползли, сливаясь в одну массу.

— Что за… — начал Голубев, но не закончил.

Из темноты в дальнем углу хранилища донесся звук. Тот самый, булькающий, хлюпающий звук, который Алексей слышал ночью. К нему добавился тихий, скрежещущий шепот, в котором не было слов, только ненависть, голод и бесконечная, ледяная чуждость.

Михаил Игнатьевич замер, его лицо побелело. Он повернул голову к источнику звука. И увидел.

Там, где должен был быть угол, пространство исказилось. Стены будто разошлись, образовав нишу из густой, абсолютной черноты. И в этой черноте зашевелилось что-то. Сначала это были лишь тени, но они быстро набирали плотность, оформлялись в знакомые Алексей кошмарные очертания. На этот раз это было не одно существо. Их было несколько, меньших по размеру, похожих на гибрид паука и краба, с длинными, тонкими, костлявыми лапами, которыми они цеплялись за саму темноту, и с центральным телом, усеянным теми самыми фосфоресцирующими зелеными точками. Они выползали из черной ниши, как тараканы из щели, их хитиновые панцири с тихим щелканьем терлись друг о друга.

— Матерь Божья… — выдохнул Голубев, отступая и задевая стул. Его рациональный мир рухнул в одно мгновение.

Одно из существ повернуло к ним свой безликий, усеянный глазами «фасад». Зеленые точки вспыхнули ярче. Оно сделало резкий, скребущий звук, и его собратья начали медленно, но неотвратимо двигаться к столу, к книге, к людям. Их движения были резкими, угловатыми, неестественными, будто они передвигались не в трех, а в большем количестве измерений.