Читать книгу: «Оборотни Духова леса»

 
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали… «Что там в поле?» —
Кто их знает? пень иль волк?»
 

А. С. Пушкин. «Бесы»

Пролог

Село в 180 верстах от Москвы

1

Август 1720 года

Старуха не умолкала ни на мгновение, пока её закапывали. И слова её слышали все, кто находился на княжьем дворе, – не один лишь князь Михайло Дмитриевич. Хотя обращалась-то она именно к нему. Ведь кто, как не он, определил ей такую казнь – окопание заживо в землю. Чтобы потом она умирала в яме от голода и жажды. И это было ещё милосердно! Так-то за колдовство обычно сжигали: в деревянном срубе, при стечении народа. Только вот – имение князя располагалось близ торфяных болот. Мыслимое ли дело – устраивать здесь пожар?

И на глазах Михайлы Дмитриевича для приговорённой колдуньи выкопали яму – подобие неглубокого колодца, – куда и опустили её со связанными за спиной руками. Глубину рассчитали верно: край устроенного раскопа оказался у старухи вровень с плечами.

Впрочем, как подумал князь, не такая уж она была и старуха. Михайло Дмитриевич знал: ей лишь недавно стукнуло пятьдесят. И была она моложе его самого на пять годков! А когда-то…

Но теперь значения это уж не имело. Двое холопов князя лопатами сноровисто забрасывали в яму рыхлую песчаную землю. И только морщились от нестерпимо громких воплей связанной колдуньи:

– Будут меня помнить, Михайло, все твои потомки до двунадесятого колена! Будут жрать человечину – и обо мне памятовать! Будут шерстью, словно мхом, обрастать – и вспомянут меня! Будут на четырёх лапах носиться, выть, как звери лесные, – и про меня не позабудут! И тебя проклянут за то, что ты со мною сделал! В том, что они волкулаками станут, – ты повинен окажешься, не я! А я над их участью и в аду посмеюсь: вот, княжьи отпрыски, бегайте отныне волками! Да творите для меня новых волкулаков – чтобы люди ими становились через ваш укус. И не в ночи полнолуния вы звериное обличье обретать станете, а всякий раз…

Князь не выдержал – сорвал с себя вышитый кушак, бросил его холопам:

– Завяжите ей рот!

Так не принято было, но ведь кто знает, сколько продержится колдунья в яме: три дня? четыре? неделю? И что же – князь Михайло должен будет, сидя в своих палатах, слушать её завывания? А уехать в Москву, не дождавшись, покуда она преставится, он никак не мог.

«Надо было просто её повесить!..» – мелькнуло у князя в голове. Но теперь что-то менять сделалось поздно: что стали бы говорить люди, если бы он взял, да и выкопал колдунью? Что он пожалел её и решил подарить ей скорую смерть? Или – хуже того: что старая ведьма сумела его напугать?

Развернувшись, Михайло Дмитриевич поспешно двинулся в сторону своих палат. Однако, пока шел, ловил при каждом шаге яростное мычание, которое колдунья издавала с завязанным ртом. Она всё ещё пыталась что-то говорить. И князь даже различал отдельные слова, раз за разом повторяемые ею: «колодец», «ведро», а ещё – «ангел».

2

Сентябрь 1725 года

Алексею Алтынову, прежде прозывавшемуся Востриковым, минувшим летом сравнялся лишь двадцать один год. Однако повидал он за свою жизнь такое, чего и людям зрелых лет в страшных снах не привиделось бы. И всё же теперь он, незаконный внук Михайлы Дмитриевича Гагарина, в который раз ощущал дрожь, взглядывая на воздвигнутую посреди Духова леса деревянную статую. Ему и прежде виделось в ней что-то неизъяснимо богохульное. А теперь, когда ему довелось свести знакомство с её, так сказать, прообразом…

«Ну, по крайней мере, сам прообраз более навредить никому не сможет», – подумал Алексей, отступая от деревянной скульптуры и наклоняясь над колодцем, подле которого её установили. Вода в нём плескалась на немалой глубине: саженях¹ в четырёх от поверхности земли. Но всё же, если не знать – догадаться о тайне сего кладезя бездны вряд ли кто сумел бы. Равно как – и выбраться из него.

Но тут же у Алексея мелькнула вторая мысль. Пожалуй, даже и не мысль: неоспоримое и недоброе предчувствие. С некоторых пор они частенько посещали юношу, чья мать была внебрачной дочерью князя Гагарина, а бабка, по всеобщему мнению, – ясновидицей и ворожеей.

«Сам-то он, быть может, и не выберется. Но ежели у него будет проводник…»

И княжьего внука на миг охватили сожаление и страх. Ведь он не убил злобного паскудника – всего лишь его отослал, не захотел марать об него руки. А теперь неизвестно: кому и когда может аукнуться его, Алексея Алтынова, неуместное мягкосердечие? Но тут же он сам себя и одёрнул – пробормотал с усмешкой:

– Волков бояться – в лес не ходить…

Что сделано, то сделано.

И Алексей, посмотрев напоследок в тёмный зев колодца, от него отступил и двинулся прочь. Предвечерний свет по-осеннему мягко изливался между берёзами и елями Духова леса, делая их похожими на застывших в задумчивости гиперборейских великанов, о коих писал Геродот – отец науки гиштории. Да и сами здешние места – чем они были не загадочная Гиперборея? Почему было бы не сохраниться её частичке в подмосковных лесах? Ведь сделал же когда-то великий Парацельс пророчество в своих «Оракулах», написав: «Есть один народ, который Геродот называет Гипербореями. Нынешнее название этого народа – Московия. Нельзя доверять их страшному упадку, который будет длиться много веков. Гипербореи познают и сильный упадок, и огромный расцвет. У них будет три падения и три возвышения».

Вспоминая оный трактат, купленный у одного алхимика в московской Немецкой слободе, Алексей Алтынов шагал через Духов лес в сторону уездного Живогорска. И, сам себе удивляясь, осознавал, что полюбил тутошнюю глухомань. Что хотел остаться здесь жить, как бы ни повернулись дела. Именно в Живогорске будет его дом – а стало быть, и дом его детей, если когда-нибудь они у него появятся. Дом его наследников по колдовской линии.

Часть первая
Загадочные происшествия в уездном городе

Глава 1
Дурные вести

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

В Живогорск алтыновская тройка въехала не со стороны Губернской улицы, а с противоположного конца города. Но Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, и не собирался сразу ехать к себе домой, на Губернскую. Как и не планировал отвозить свою невесту Зинаиду Тихомирову в дом её отца-священника, располагавшийся на той же улице.

Впервые в жизни Иванушка радовался тому, что у его Зины имеется в наличии бабка, пусть даже и ведьма: Агриппина Ивановна Федотова. Ведь, если бы не она, где и с кем барышня Тихомирова могла бы проживать по возвращении в Живогорск – вплоть до венчания со своим женихом? Селиться в его доме до свадьбы ей было бы невместно. А возвращаться под родительский кров она пока что не желала. Явно хотела сперва переговорить со своим папенькой – и всерьёз опасалась его гнева.

Ну а так – вопрос решался просто. И кучер Алексей направлял сейчас их тройку к роскошному доходному дому купцов Алтыновых, что располагался в центре Живогорска, на Миллионной улице. Там Иван собирался снять апартаменты для бабушки и внучки. И не важно, кем Агриппину Ивановну считают горожане. Главное: Зинина репутация нисколько не пострадает, если она будет жить в съёмном номере не одна, а вместе с пожилой родственницей.

Когда они катили по Живогорску, уже миновал полдень. Однако – странное дело! – улицы выглядели пустынными, как это обычно бывает только ранним утром. Лишь редкие прохожие попадались им на Миллионной – самой богатой улице города, где чуть ли не в каждом доме располагались лавки, мастерские дорогих портных или ресторации. День стоял пасмурный и какой-то пепельно-серый. Но не дождило и холодно не было. Никаких поводов не существовало, чтобы отсиживаться по домам.

– Отродясь не видел, чтобы тут народу не было! – удивлённо произнёс Алексей, крутя головой.

И, будто его передразнивая, таким же манером озирался по сторонам и Эрик Рыжий – высунувший остроухую башку из выстланной пледом корзинки.

А у Иванушки вдруг пересохло во рту, и он с трудом проглотил комок, вставший в горле. Что-то надвигалось – какая-то скверность; и, несомненно, рыжий сибирский кот ощущал это не хуже, чем его хозяин.

Быстро, чтобы этого не заметили Зина и Агриппина Ивановна, купеческий сын бросил взгляд на рогожный свёрток, что лежал у него под сиденьем: Ивану Алтынову неожиданно показалось, что содержимое того зашевелилось. Но – нет: это по-прежнему оставалось неподвижным. Хотя Агриппина взгляд Иванушки всё-таки перехватила: искривила губы, нахмурилась и покачала головой, словно бы с укором. Однако неясно было, за что она его укоряет. За то, что он даёт волю нервам? Или за то, что он, невзирая на её предостережения, решил-таки вернуться в Живогорск? Решил вернуться – после того как по дороге, посреди Духова леса, их атаковали трое волков, которым нипочём были выстрелы из ружья. И вспять нападавших обратило только то, что Зина сумела отстрелить одному из них переднюю лапу серебряной пулей из старинного дуэльного пистолета. А потом отстрелянная лапа сделалась вдруг обнажённой мужской рукой.

И тут сама Зина заговорила:

– Вы заметили, что они все стараются на нас не смотреть? Я хочу сказать: люди, мимо которых мы проезжаем. Может, на нашей тройке – волчья шерсть или кровь, а мы этого не разглядели? И мы ведь так и не обговорили, что делать с этим. – Она указала взглядом на свёрток под сиденьем: неподвижный, но от этого не менее гнусный.

А Иван подумал: они не обговорили и многого другого. У него тысяча вопросов вертелась на языке. Но ему не хотелось задавать их Агриппине Федотовой при Алексее. Тот натерпелся страху, пока гнал лошадей через Духов лес. А потом ещё Иван велел ему помалкивать обо всём случившемся. Не сообщать про лапу-руку ни исправнику Огурцову, ни кому-либо ещё. Так что – обсудить произошедшее Иванушка собирался только с Зиной и её бабкой, когда те заселятся в свой номер. И теперь сказал:

– Я спрячу это у себя, на Губернской улице. – Купеческий сын знал, какое место в его доме лучше всего для такой цели подойдёт. – Ты, Зинуша, о том не беспокойся.

Но едва он договорил, как раздался отлично знакомый Ивану звук: сухой, шелестящий. Он бессчётное число раз слышал его у себя на голубятне. Но сейчас он возник так внезапно, что они все разом вздрогнули: белый турман Горыныч начал заполошно хлопать крыльями в своей клетке, прикрытой мешковиной.

И аккурат в этот момент они проезжали мимо самой большой группы людей из всех, что встретились им по дороге. Сразу четверо мужчин стояли у края тротуара: обсуждали что-то и жестикулировали с непонятной ажитацией. Наиболее рослого из этих четверых Иван Алтынов узнал: то оказался один из санитаров, что приезжали забирать его родственника Валерьяна Эзопова в сумасшедшие палаты. Дюжий детина был сейчас не в белом балахоне, а в приличном партикулярном платье. Но Иван хорошо его запомнил – ни с кем не перепутал бы.

Трёх других спорщиков купеческий сын прежде не встречал. Однако теперь все они – и санитар, и эти трое – внезапно замолчали и повернули к нему головы. Будто почуяли на себе взгляд Иванушки. А потом, в отличие от прочих горожан, не отвернулись: провожали ехавшую мимо тройку глазами, пока она не остановилась возле крыльца четырёхэтажного, с гипсовой лепниной по фасаду, доходного дома Алтыновых. И тогда, как по команде, наблюдатели разошлись в разные стороны. Купеческий сын это увидел, поскольку и сам следил за ними краешком периферийного зрения.

2

Иван снял для своей невесты и её баушки изысканно обставленный номер, включавший две спальни, гостиную и столовую. Вот в этой-то столовой они и сидели теперь: сам Иван, Зина и Агриппина Федотова. Впрочем, им и ещё кое-кто составлял компанию. Ни Эрика, ни Горыныча оставить в тройке они не могли, так что кота принесли в номер вместе с корзинкой, а белого турмана – вместе с клеткой. Голубь слегка успокоился – крыльями больше не бил. Но, когда с клетки сняли мешковину, выглядел каким-то взъерошенным, будто его гладили против перьев.

Горынычу Иван налил свежей воды, а зерно у него в кормушке ещё оставалось. Ну а Эрик смачно угощался одной из котлет, что им доставили из ресторана доходного дома – вместе с другой снедью. Впрочем, хоть обед они себе и заказали, но к еде почти не притрагивались. И только поминутно взглядывали на свёрток из рогожи, который Иван притащил с собой. Не оставлять же его было в тройке! Алексей тоже отправился перекусить с дороги – в общий зал ресторана, за счёт хозяина. А такая улика, брошенная без присмотра, стала бы подлинным подарком для Дениса Ивановича Огурцова, городского исправника. Тот спал и видел, как бы ему упечь за решётку Ивана, которого он считал причастным к пропаже отца – Митрофана Кузьмича Алтынова, купца первой гильдии. Только вот – доказать ничего не мог.

– Хорошо, хоть рука эта не кровоточит… – пробормотала Зина вполголоса. – Иначе бы она весь ковёр замарала.

Свёрток из рогожи и вправду лежал на персидском ковре, устилавшем пол. Но Ивана это Зинино «хорошо» порадовало по иной причине: его невеста нисколько не расклеилась после сегодняшнего происшествия в Духовом лесу. Да что уж там: она, пожалуй, держалась даже спокойнее, чем сам Иванушка. А ведь это она из пистолета Николая Павловича Полугарского отстрелила волку-оборотню лапу, которая стала затем бескровной мужской рукой!

«Вот только, – мелькнуло в голове у купеческого сына, – не возникло ли такое спокойствие из-за чрезмерной веры в свой колдовской дар, о котором ей сказала бабка? И не опрометчиво ли – полагаться лишь на него? Ведь и дар-то этот пробудился в Зинуше всего на малую часть!»

– Надо будет телеграфировать господину Полугарскому в Медвежий Ручей: попросить ещё серебряных пуль, – проговорила между тем Агриппина; она будто прочла мысли Ивана.

И тот не вытерпел – дал-таки волю своему раздражению:

– Что же вы сразу-то не взяли у него побольше серебряных боеприпасов, дражайшая Агриппина Ивановна? Вы ведь с самого начала знали, что нас тут ожидает! И не рассказывайте сказок, что у вас были просто дурные предчувствия – у вас ничего не бывает просто! А ваши фигуры умолчания вот до чего довели! – Он ткнул пальцем в рогожный свёрток; на Зинину родственницу Иван ухитрялся орать свистящим шепотом: опасался, что его услышит кто-то из обслуги. – Так что выкладывайте начистоту: откуда эти волкулаки взялись? А главное: как их распознать и одолеть? Уж вам-то наверняка это известно. Так что не трудитесь изображать неведение! Хватит уже держать вашу внучку и меня за идиотов!

Купеческий сын ощутил, что ему краска прилила к лицу от злости. И заметил, что Зина поглядывает на него с тревогой. А вот Агриппина Федотова – та и в ус не дула. И, когда его запал иссяк, проговорила, не меняя прежнего тона:

– Как распознать – признаков немало. От волка-оборотня всегда пахнет человеком. Настоящие звери чуют это. И если на одного из волков в стае все остальные кидаются как бешеные – это верный знак, что тут дело нечисто. А если оборотень подойдёт к воде напиться, то отразится в ней не волк, а человек.

– Ну а берутся-то они откуда, баушка? – спросила Зина.

И Эрик Рыжий, заслышав знакомое слово, перестал умываться после приконченной котлеты: издал протяжное и басовитое «ба-а-а-у», не сводя с Зининой бабушки своих жёлтых глазищ. А Иван, поглядев на кота, слегка успокоился. Раз уж Рыжий не метался по комнате, не вздыбливал шерсть и не орал как безумный, то, стало быть, опасность не грозила им всем прямо сейчас. Уж с чем-чем, а с интуицией у котофея был полный порядок!

Агриппина же Ивановна отвечала тем временем на внучкин вопрос:

– Волкулаки появляются двумя способами. Бывают двух разных пород. Случается, что волкулак – не добровольный оборотень, а жертва чужого злодейства. И тот, кого сделали оборотнем против его воли, не станет вредить людям, разве что – тем, которые его испортили, в смысле – обратили. А бывает и по-другому: кто-то занимается оборотничеством добровольно. И такой волкулак нападает на всех подряд, без разбору.

«А без разбору ли напали на нас – сегодня в лесу? – задался вопросом Иван. – Те три чёрных волка словно бы нас и поджидали…»

Но Зину, похоже, сейчас больше волновало другое.

– А можно ли как-то спасти невольного оборотня? – спросила она. – Я хочу сказать: излечить его от оборотничества?

– Ликантропия – так это называется, – не удержавшись, вставил слово купеческий сын; когда-то ему довелось прочесть одну старинную немецкую книгу, в которой излагались легенды о вервольфах – с научным обоснованием.

А Зинина бабушка пожала плечами: кажется, новый вопрос внучки её удивил.

– Не думаю, что нам это пригодится! Те звери, что за нами нынче гнались, вряд ли – чьи-то невинные жертвы. Но считается: невольного оборотня нужно накормить церковной просфорой или напоить святой водой, когда он будет в зверином обличье. Тогда к нему вернётся человечий облик.

Горыныч снова захлопал крыльями в своей клетке, будто желал напомнить: есть более насущные вопросы. Так что Иван спросил:

– А если это окажутся добровольные оборотни? Можно ли с ними как-то справиться без серебряных пуль?

Агриппина, вздохнув, покачала головой:

– Можно-то можно, только очень уж затруднительно. Но коли тебе, Иван Митрофанович, интересно, то слушай. Нужно отыскать то место, где волкулак оборачивается. Скажем, если он для превращения в зверя кувыркается через нож, воткнутый в центр перекрестка дорог или в пень, нужно этот нож оттуда выдернуть. Так ты запрёшь колдуна в его волчьем облике, он не сможет ворожить, и его можно будет изловить, как обычного зверя. А ещё, кроме серебряной пули, верный способ разделаться с волкулаком – огонь.

– Слишком опасно, – сказал Иван. – Поджигать Духов лес нельзя. Там торфяные болота имеются.

– Нельзя, – согласилась Зинина бабка. – Ну, тогда вот тебе другой способ: оборотня можно зарубить змеиным топором – тем, которым до этого убили змею. Про то мало кто ведает, но способ – надёжный. И – есть ещё возможность: один волкулак способен лишить жизни другого. Такое случается. Например, если до изначального оборотня доберётся тот, кого он через укус превратил в волка.

Иван против воли хмыкнул, сказал:

– Только вот вопрос, кто в такой схватке победит: матёрый волкулак или оборотень-неофит?

Тут же у него мелькнула мысль: а знает ли Зинина бабка, что значит – неофит? Но зря он беспокоился. Агриппина Федотова его вопрос поняла – ответила ему:

– Тут уж кому как повезёт! – И она усмехнулась недобро.

– Ну да ладно! – Иван, хлопнув ладонью по скатерти, поднялся из-за стола. – У нас ведь есть ключевая улика, которая поможет нам вычислить оборотня очень быстро. – И он, хоть и без всякого удовольствия, поднял с полу рогожный свёрток. – Не думаю, что одноруких мужчин в Живогорске очень много. Найдём подходящего – размотаем весь клубок. Я сегодня же попрошу Лукьяна Андреевича Сивцова, моего старшего приказчика, навести справки на сей счёт. Это пока и будет наш главный план.

И с тем Иван оставил Зину и её бабку в апартаментах – отдыхать с дороги. Горыныча он решил пока отсюда не забирать, хотя сам не смог бы сказать почему. А вот Эрика в его корзинке взял с собой. И, пообещав прийти вечером, поспешил на выход – ехать на Губернскую улицу.

Но у крыльца, когда Иван уже садился в тройку, его окликнула Агриппина. Непонятно как, но она его нагнала. И даже запыхавшейся не выглядела.

– Я тебе важного не сказала, Иван Митрофанович, – негромко выговорила Зинина бабушка. – Что бы ни случилось, держись подальше от Духова леса. Нельзя тебе туда, запомни!

И раньше, чем Иван успел бы спросить у неё что-либо, женщина развернулась и быстро зашагала обратно – к дверям доходного дома.

3

Тройка ещё только подъезжала к алтыновскому особняку, а Лукьян Сивцов, старший приказчик Алтыновых, уже выскочил на высокое парадное крыльцо. Может, завидел тройку в окно. Или кто-то известил его, что хозяйский сынок воротился в Живогорск. И он ждал его прибытия.

– Вот радость-то, Иван Митрофанович: вы вернулись! – воскликнул Сивцов, едва лошади остановились; и тут же, без всякой паузы, прибавил: – А у нас тут, сударь мой, беда приключилась! Да не одна!..

И словам старшего приказчика Иван Алтынов ничуть не удивился. Это Лукьян Андреевич ещё не знал, что находилось в рогожном свёртке, который купеческий сын забрал из тройки и держал сейчас под мышкой! Что он тогда сказал бы про беды?

Эрик Рыжий тем временем выпрыгнул из открытой корзинки, соскочил наземь и, не теряя времени, помчал за угол дома. Путь его явно лежал через чёрный ход на кухню: в царство обожавшей его кухарки Степаниды.

– Идёмте в батюшкин кабинет, – вздохнул Иван. – И вы мне всё в деталях расскажете.

И Сивцов рассказал. Даже не стал усаживаться на стул напротив купеческого сына, хоть тот и указал ему на него, едва сам расположился в кресле за отцовским столом. Лукьян Андреевич говорил, кругами расхаживая по просторному кабинету Митрофана Кузьмича. А Иван Алтынов, чтобы успокоить нервы, взял со стола грифельный карандаш и листок бумаги: принялся составлять нумерованный перечень того, о чем сообщал Сивцов.

– Родственник ваш, Валерьян Петрович Эзопов, сбежал вчера утром из сумасшедших палат, – объявил старший приказчик первую «беду», а затем, предваряя вопросы, уточнил: – То есть сбежал-то он, по всем вероятиям, среди ночи. Но отсутствие его обнаружили только тогда, когда доктор делал утренний обход.

– Санитаров допросили? – быстро спросил Иван, ощущая, как становится влажным карандаш в его пальцах.

– А то как же! Исправник наш, Огурцов Денис Иванович, самолично ездил в дом скорби. И всех допрашивал три часа, как мне потом рассказали. Ведь ясно же: кто-то родственнику вашему помог с побегом. Только ничего исправник не добился: повиниться никто не пожелал. Уж бушевал Денис Иванович, бушевал, а толку-то?

Ивану Алтынову моментально вспомнилась сегодняшняя встреча в городе: как ему на глаза попался один из санитаров пресловутого дома скорби. «Надо будет разузнать, как его фамилия и не дежурил ли он тогда, когда Валерьян сбежал», – подумал купеческий сын. А Лукьян Андреевич уже рассказывал дальше:

– Но это, как говорится, цветочки! Маменька ваша, Татьяна Дмитриевна, изволили уехать, чуть заслышали, что Валерьян исчез из сумасшедших палат.

– Что значит: изволили уехать? – напрягся Иван. – Она в Москву вернулась, что ли? Так ведь она же обещала пробыть в Живогорске два месяца.

– То-то – что обещали!.. А вчера днём горничная отправилась вашу маменьку к обеду звать, а в комнате – никого! Только записка на бюро лежала: «Пусть мой сын Иван управляет всем». И подпись: Татьяна Алтынова. Я нотариуса нашего вызвал, Николая Степановича Мальцева. Он ту записку изучил, сказал: условно это можно считать доверенностью. Так что теперь, Иван Митрофанович, алтыновское дело – на полном вашем попечении.

Иван ощутил, что мысли его словно поскакали вприпрыжку.

– Погодите, погодите! – Он принялся тереть ладонью лоб. – Где та записка сейчас?

– Господин Мальцев её забрал.

– А почерк? Это точно маменька писала?

Сивцов только вздохнул сокрушенно:

– Не могу вам ответить. Никто в доме руку вашей маменьки не знает. Мавруша сказала бы наверняка, однако она… – Старший приказчик кривовато усмехнулся, потом закончил: —… неведомо, где. А писем Татьяна Дмитриевна сюда не писали. Да, и ещё: вместе с маменькой вашей уехал дворецкий, которого они наняли. И вместе с ними пропала пароконная коляска вашего батюшки. А с нею – пара отличных рысаков. И ведь за одну лишь коляску было в своё время полторы тысячи уплачено!..

Последнее обстоятельство Ивана Алтынова не слишком расстроило. Знал бы Лукьян Андреевич, сколько он сам заплатил за монгольфьер, который утонул в пруду усадьбы Медвежий Ручей! Но коляска могла оказаться важной по иной причине.

– А вы не посылали людей на железную дорогу? – спросил Иван. – Если маменька и её дворецкий отправились куда-то на поезде, то экипаж должен был остаться на станции.

– Нету его там. – Лукьян Андреевич насупился, но бросил наконец нарезать круги по кабинету: опустился на стул. – И я пытался расспросить людей в городе: не видел ли кто, куда коляска наша уехала? Токмо у всех на уме сейчас другое. Волки у нас в Живогорске объявились, Иван Митрофанович. – Сивцов поднял глаза на Ивана, и тот обнаружил: во взгляде старшего приказчика читается самый натуральный страх. – Прямо на улице двоих мужиков загрызли! Одного – близ Духова леса, а другого – так и вовсе: в самом центре Живогорска, на Миллионной. И даже не ночью это произошло, а в то самое утро, когда родственник ваш сбежал из сумасшедших палат!

Глава 2
Ультиматум

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

Иван резко отодвинул кресло, встал из-за стола. Делать записи ему внезапно расхотелось. Лукьян Андреевич хотел было тоже подняться, но купеческий сын сделал ему знак, чтобы он продолжал сидеть. Потом наклонился вперёд, опершись руками о столешницу, спросил:

– А кто-нибудь этих волков видел? Сколько их было? Или, может, на людей вообще собаки напали?

Последний вопрос Иван задал больше для очистки совести: ответ лежал сейчас у его ног, обёрнутый рогожей. Да и старший приказчик покачал головой:

– Точно – волки! Их видели – издалека, правда. Свидетели показали: обоих мужиков задрала стая из трёх или четырёх здоровенных зверей. Но и не это хуже всего, Иван Митрофанович. – Сивцов глубоко вздохнул, помолчал пару секунд. – В городе поговаривают: это кузен ваш, Валерьян Петрович, вызвал тех волков своим колдовством. То есть не кузен: дядя. А другие, – старший приказчик понизил голос, хотя никого, кроме них двоих, в кабинете не было, – считают, будто он сам их… того… Ну, в смысле: загрыз. А на свидетелей, дескать, морок навёл. Городовой, который был в сумасшедших палатах на дознании вместе с Огурцовым, припомнил, как Валерьян пытался его укусить, когда случилась та скверная история в ресторане – с нападением на вашу тетушку. Городового, правда, быстро урезонили. Сказали: на убитых нашли следы волчьих зубов, не человечьих. Но слухи-то уже поползли!..

А Иван подумал: «Так вот почему горожане от нашей тройки глаза отводили!.. И вот из-за чего улицы опустели: люди опасаются волков-людоедов… Может, и санитар, который с кем-то болтал на Миллионной, как раз о волках и рассказывал». Купеческий сын поёжился при этой мысли: он и сам о них мог бы порассказать.

А Лукьян Андреевич вдруг хлопнул себя по лбу:

– Ох, я и забыл совсем!.. В то же утро, когда волки в Живогорске объявились, у нас в доме странное происшествие приключилось. Вас не было, и я хотел маменьке вашей о нём доложить, но… – Старший приказчик смущённо развёл руками – словно это он был повинен в том, что Татьяна Дмитриевна Алтынова подалась в бега.

– Да что случилось-то, Лукьян Андреевич? – поторопил его Иван.

Он, впрочем, полагал: всё самое худшее Сивцов ему уже поведал. И уж никак не ожидал услышать то, что сказал ему старший приказчик далее:

– В подвал наш воры пробрались!.. Я нашёл на лестнице грязные мужские следы. И они вели, между прочим, к той самой двери, за которой вы обнаружили секретное отделение. Сначала к ней, потом – обратно. Никто из прислуги туда не ходил: я всем запретил, сказал, что вы не велели. Да и замо́к на той двери остался цел. Так что, надо думать, ничего у нас не украли. Хотя проверить я не сумел: ключей-то от замка вы мне не оставили. И я на всякий случай приказал ту лестницу не мыть и по этим следам не ходить. Вдруг всё-таки обнаружится какая пропажа, и тогда…

Но купеческий сын уже не слушал его. Обогнув стол, он опрометью кинулся к двери. Но на полпути резко развернулся – поворотил обратно, выхватил из-под стола рогожный свёрток и опять помчал к выходу. Лишь на пороге приостановился на миг – повернулся к Лукьяну Андреевичу, который взирал на Ивана, ошеломлённо моргая.

– Не ходите за мной! – бросил ему купеческий сын.

И с тем выскочил из отцовского кабинета.

2

До самой двери на лестницу, ведшую в подвал, Иванушка бежал, словно угорелый. И одна-единственная мысль крутилась у него в голове: «Я не должен был его там оставлять… Не должен был… Не должен…» Однако, распахнув подвальную дверь, купеческий сын поневоле застыл на месте. Внизу царила кромешная тьма, и ему пришлось вернуться на пару шагов назад и взять масляную лампу, что стояла на полочке в коридоре: специально для тех, кому нужно было попасть в подпол. Рядом с лампой лежали спички, так что Иван сразу же зажёг фитиль. И, держа под мышкой свой чудовищный свёрток, поднял повыше светильник и стал спускаться. Теперь он шёл медленно и всё время глядел себе под ноги. Во-первых, лестница была крутой. А во-вторых, он сразу же углядел грязные следы: благодаря предусмотрительности Сивцова их не затоптали.

И теперь Иван рассматривал их, пытаясь сообразить: мужчине какого роста они могли бы принадлежать? Даже свою собственную ногу ставил рядом. По всему выходило: посетитель был ниже его ростом, однако ненамного. И цепочка грязных отпечатков действительно была двойная. Визитёр вернулся той же дорогой, что и пришёл. Вот только – был ли он один, когда выбирался отсюда? Или с ним находился некто в более чистой обуви – не испачкавшей ступени? Иван молился, чтобы ошибиться в своих предположениях. Хотя и не был уверен, что при этакой оказии молитва его возымеет силу.

Секретный подвал, обнаруженный Иваном на старых архитектурных планах, пролегал лишь под небольшой частью дома. Это было ответвление – этакий аппендикс, говоря медицинским языком. И подвальная дверь, которую купеческий сын оставил запертой на замок, уезжая в Медвежий Ручей, пряталась за бутафорской стеной. Сделанная из дерева, она имитировала кирпичную кладку подвала. Исключительно благодаря планам Иван понял, что эту стену-щит ничего не стоит убрать. И теперь сожалел, что не приказал возвратить её на прежнее место перед своим отъездом.

Впрочем, тут же одёрнул он себя, а что это изменило бы? Тот, кто знал про секретную дверь, наверняка был осведомлён и насчёт псевдокирпичной стены. Даже если бы Иван решил поменять запоры: и дверной, и тот, другой – это могло бы и не помочь. Разве что визитёру пришлось бы дольше повозиться – чтобы взломать висячий замок на секретной двери или вскрыть его отмычкой. А сейчас на этом замке признаков взлома Иванушка не видел. Что совершенно не могло купеческого сына обмануть. Он не собирался тешить себя иллюзией, что посетитель, оставивший грязные следы, просто пришёл, постоял здесь, да и ушёл восвояси.

– Наверняка был и другой набор ключей, – вполголоса произнёс Иван, а затем со вздохом вытянул из кармана сюртука два собственных ключа на кольце.

Он возил их с собой в Медвежий Ручей – не рискнул оставить здесь. Вот уж воистину – тщетная предосторожность! А до этого он отыскал оба ключа на общей связке, что принадлежала покойной ныне экономке Мавре, которая официально – пропала без вести. А на деле – погибла на Духовском погосте, когда мертвецы вставали там из могил после чернокнижных экзерсисов Валерьяна. «Заходила ли и она сюда?» – мимолётно подумал купеческий сын. Но потом решил: хватит уже ему тянуть время. Поставив лампу на пол, Иван отпер и снял висячий замок, повертел его в руках и опустил в карман сюртука – на место ключей. А потом, снова взяв лампу, толкнул открывавшуюся внутрь дверь, что вела в секретный подвал купца-колдуна Кузьмы Алтынова.

3

Как и при прошлых посещениях, Иван подивился тому, сколь странным был в этом подвале воздух. Здесь не пахло сыростью или плесенью, но и никакой свежести, уж конечно, не ощущалось. Холод этого подземелья отдавал запахом жжёного сахара – ошибиться было невозможно. А ещё почему-то – клейстером, как если бы его тут множество раз варили.

Однако никаких приспособлений для варки здесь не имелось. Сводчатый подвал был тесным, и примерно половину его площади занимал огромный кованый сундук – к которому и вели от двери грязные следы.

Иванушка подавил новый вздох, крепче сжал под мышкой рогожный свёрток и, вытянув перед собой руку с лампой, шагнул внутрь.

Недавний визитёр не стал здесь деликатничать. На дверь-то он вернул замок – явно желая создать впечатление, будто его и не отпирали. А вот замок сундука просто лежал возле него на полу. Разве что – крышку на сундуке грязноногий закрыл. Купеческий сын сделал два шага вперёд, положил обёрнутую рогожей руку на пол, рядом со снятым замком, и откинул массивную крышку сундука.

На миг Ивану почудилось: тот, кого он уложил внутрь, всё ещё находится там! И он чуть было не издал радостный возглас. Но увы: то оказалась оптическая иллюзия. Очертания мужского тела, которые Иванушке померещились, – это был всего лишь тёмный провал в нагромождении пожелтевших человеческих черепов, которые Кузьма Алтынов годами складывал в свой сундук. Самого купца-колдуна и след простыл.

– Вот и ещё один беглец! – громко произнёс Иван.

А потом рассмеялся – таким смехом, что, пожалуй, сам вполне мог бы загреметь в сумасшедшие палаты, если бы кто-нибудь это услышал. Впрочем, он тут же с собой совладал: оборвал свой хохот. Заставил себя собраться с мыслями. Да, не-мертвый дед Ивана пропал из колдовского сундука с черепами, где внук запер его. Да, Кузьме Алтынову явно помогли сбежать. И купеческий сын предполагал, кто мог бы оказаться помощником. Однако оставалось множество других вопросов, ответов на которые у Ивана Алтынова не имелось. И, пожалуй, главный из них касался его маменьки Татьяны Дмитриевны.

Вернее, таких вопросов было два. Первый: потому ли она сбежала из Живогорска, что каким-то образом узнала о случившемся здесь, в подвале дома? И второй: куда она отправилась? Иванушке не хотелось думать о том, что его маменьке взбрело в голову ехать за границу, в Италию: искать там своего бывшего любовника Петра Эзопова и его законную жену Софью. Однако и такую возможность нельзя было отметать. И что будет, если маменька не вовремя отыщет их? И учинит скандал где-нибудь на таможне – через которую супругам потребуется провести свой багаж: ещё один сундук с очень похожим содержимым?

Иван поморщился, поднял с полу рогожный свёрток и положил туда, куда собирался поместить его с самого начала: в дедовский сундук, поверх черепов. Послышался мерзкий костяной перестук, и у купеческого сына от этого звука заныли зубы. Обёрнутая жёсткой материей рука смотрелась на своём ложе как библейский левиафан посреди морских валов.

Купеческий сын опустил крышку сундука, вернул на место замок и только-только успел повернуть в нём ключ, как снаружи донёсся зов:

– Иван Митрофанович, вы там? Поднимайтесь, сделайте милость! Я бы за вами не пошёл, да у нас тут…

Сивцов, явно кричавший с лестницы, что вела в подвал, осёкся на полуслове. И купеческий сын с лампой в руке выскочил из секретного подвала своего деда: узилища, которое тот ухитрился покинуть.

4

Даже Эрик Рыжий выглядел мрачнее тучи. Иванушка и не подозревал, что у его кота имеется в запасе такое выражение морды. И пасмурный кошачий взгляд – с прищуром жёлтых глазищ – отнюдь не выглядел наигранным или неуместным. Какое там!.. Люди, что находились сейчас вместе с котом на большой кухне алтыновского дома, смотрели ничуть не веселее.

Кухарка Стеша почти беззвучно рыдала, утирая глаза уголками головного платка. Алексей стоял рядом, одной рукой приобнимая жену за плечи. А другая его рука была стиснута в кулак, и казалось: на пол вот-вот закапает кровь из-за того, что он пропорол ногтями кожу на ладони. На Ивана его недавний возница взглядывал лишь мимолётно. Но когда это происходило, в Алексеевых глазах читались угрюмство и обвинение.

Лукьян Андреевич застыл возле закрытой кухонной двери, прислонясь к ней – как если бы хотел предотвратить чьё-либо вторжение. На хозяина старший приказчик взирал хоть и с недоумением, но – единственный из всех – также и с толикой сочувствия.

А сам Иван, хоть и замечал всё это краем глаза, пристально смотрел только на одного человека: сидевшего посреди кухни на табурете мальчишку. То был старший сын Алексея и Степаниды: тринадцатилетний Никитка. И нынче утром он вместе с младшим братом, десятилетним Парамошей, отправился на его небольшую голубятню – посмотреть на породистых птиц, подаренных Иваном. Который, присев напротив Никиты на стул, слушал сейчас рассказ мальчика. Тот излагал всё уже во второй или третий раз. И временами злобно зыркал на купеческого сына – явно намекая, что не разговорами нужно заниматься. А ещё – давая понять, что именно его, Ивана Митрофановича Алтынова, он считает ответственным за всё произошедшее.

– Парамошка мне ваших серых московских турманов показывал, – говорил Никита. – И одного как раз вытащил из клетки – держал в руках. Вот тогда-то мы и услышали, как по лестнице кто-то поднимается на голубятню. Мы решили: это отец вернулся. Знали: вы все вскоре должны приехать домой. Только это… – Он с усилием сглотнул и на миг перевёл взгляд на Алексея. – Только это оказался тот жуткий мужик. Весь в чёрном. И в шляпе чёрной, диковинной: с такими вот широченными полями! – Мальчик обвёл рукой по кругу собственную голову. – Никто в Живогорске ничего схожего не носит. Из-за шляпы я его лица не разглядел совсем. Да он ещё и стоял в тени…

Тут подал голос Лукьян Андреевич:

– Можно попробовать навести в городе справки: не видел ли кто человека в подобном облачении? У нас в таком разбойничьем виде и вправду никто не ходит. Уж наверняка на него обратили бы внимание.

– Да, попробовать можно… – сказал Иван, подавив очередной вздох.

Никакого энтузиазма он по поводу справок не испытывал. Если уж ни одна собака не видела, как его маменька катила по городу в алтыновском парадном экипаже, то на субъекта в чёрном и вовсе не обратили бы внимания – в свете всего, чем заняты были сейчас умы горожан.

А мальчик тем временем продолжал свой рассказ:

– Я глазом не успел моргнуть, а этот чернец уже ухватил Парамошу поперёк туловища – одной рукой. Да так ловко, что тот и пикнуть не успел. А другой рукой ножик ему к горлу прижал. «Ни звука, – говорит, – а не то глотку перережу!» Ну, мы и молчим. Только Парамон голову запрокинул – глядит на этого чёрного во все глаза. И голубя себе за пазуху засовывает. Ну а чернец поворачивается ко мне и прибавляет: «Скажи своему хозяину: пусть он вернёт то, что забрал. Принесёт нынче до полуночи в свой фамильный склеп на Духовском погосте и там оставит. Иначе братцу твоему не жить!»

Мальчик слегка задохнулся, выговаривая эти слова. На глаза у него навернулись слёзы. Да и кухарка Стеша принялась всхлипывать вдвое чаще. При иных обстоятельствах Иван Алтынов сказал бы, что Никите он не хозяин. Тот не состоит у него на службе. Да и вообще – какие могут быть хозяева, если крепостное право отменили больше десяти лет назад? Однако сейчас явно не время было разводить антимонии.

А Никита между тем с собой справился – довершил свой рассказ:

– Ну а потом он так быстро спустился с Парамошей под мышкой по лестнице, будто в один прыжок её преодолел. Я подскочил к люку – а этот «чёрный» уже выбегал за калитку, что ведёт на задние дворы. Но я всё равно за ним припустил! Да вот – отстал очень быстро. И зачем вы только украли у него что-то!.. – И Никита посмотрел на Ивана Алтынова даже не с обвинением, а с каким-то абсолютно взрослым упрёком.

– Ты за языком-то следи! – осадил мальчика Лукьян Андреевич. – Ишь, выдумал чего: украли!..

Но Иван жестом остановил приказчика. Его сейчас волновали не эти нелепые обвинения. Впрочем, он всё-таки произнёс:

– Это была не кража, а боевой трофей. Причём – не мною добытый.

Уж, конечно, купеческий сын сразу уразумел, кто и что требует вернуть. Но не сам этот ультиматум ужасал его. Он без раздумий отдал бы чёртову руку – раз уж она кому-то настолько понадобилась. Отдал бы – если бы не одно обстоятельство.

– Вот что, Никита, – он крепко взял мальчика за локоть, заглянул ему в глаза, – ты должен вспомнить одну чрезвычайно важную вещь. Ты сам лица́ «чёрного» не видел – это я уже понял. А что насчёт Парамоши? Он мог разглядеть его физиономию?

Мальчик зажмурился – явно пытаясь восстановить в памяти все детали случившегося. Потом проговорил – медленно, раздумчиво:

– Сдаётся мне, он с тем чернецом даже глазами встретился. Потому как у Парамоши во взгляде что-то такое промелькнуло… Он удивился… Нет, не так: он как будто узнал того, кто его держал!

Сивцов при словах Никиты стукнул кулаком по дверной притолоке: явно понял, к чему были все эти вопросы. Да и Алексей обо всём догадался, произнёс отчаянно и зло:

– Не возвернёт он теперь Парамошку – ежели ту штуку и получит. Парамошка его опознал!

Иван откинулся на спинку стула, принялся изо всех сил тереть лоб. Случившееся представлялось катастрофой, которую невозможно было ни предвидеть, ни преодолеть.

И тут снова подал голос Никита:

– Да вы же меня не дослушаете никак! Я знаю, куда он Парамошку потащил!

– Что? Что ты говоришь? – воскликнули они все на разные голоса, а Иван ещё и ухватил мальчика за рукав полотняной рубахи.

– Ну как – знаю? – чуть смутился Никита. – Не точно, конечно. Я ведь хоть и отстал тогда от чернеца, но всё равно продолжал бежать к Духову лесу – понял, что он туда направляется.

– Духов лес велик! – покачал головой Лукьян Андреевич.

Но мальчик, не слушая его, продолжил говорить:

– Этот, чёрный, в лес углубился мигом – будто в воду нырнул. И я за ним нипочём не проследил бы. Но лес в низину спускается, а Живогорск – он на холмах стоит. На Живых горах. Вот я и разглядел сверху: примерно в версте от меня над лесом взмыл серый голубь. Тот самый, что у Парамоши за пазухой был! Может, брат его сам выпустил. А может, его чёрный заставил – заметил птицу. Только я видел, откуда ваш турман взлетел. – Голос мальчика зазвенел торжеством, когда он поглядел на Ивана. – В той стороне дорога через болота пролегает – по ней теперь и не ходит почти никто. И ведёт она к одному лишь Княжьему урочищу!

– К Старому селу! – ахнул Алексей.

Он, как и все в Живогорске, был о том месте наслышан.

Глава 3
Княжье урочище

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

Дорога поначалу шла через густой сосновый лес, источавший умопомрачительно сильные ароматы хвои, ежевики и слегка присушенных солнцем грибов. Чирикали в кронах деревьев какие-то птахи, тоненько пищали комары, которых Иванушка и его спутники поминутно сгоняли с лица и с рук. Всё было мирно и обыденно – почти благостно. И саму возможность ужасающих происшествий, которые приключились в Духовом лесу, хотелось поставить под сомнение. Но позволить себе это Иван Алтынов никак не мог.

Как не мог он и выбросить из головы предупреждение, полученное от Агриппины Федотовой. Чем обернётся для него то, что он нарушил её запрет посещать Духов лес, – купеческий сын понятия не имел. Однако выбора у него не оставалось. Что же ему было: сидеть преспокойно дома, предоставив Парамошу его участи?

«Да ведь Агриппина могла ничего точно и не знать – просто возникли у неё какие-то дурные предчувствия, и только», – успокаивал сам себя Иван. Ему и без того было о чём побеспокоиться!

В путь они отправились верхом: проехать по лесным буеракам ни одна коляска не смогла бы. Сам Иванушка ехал на гнедом трёхлетнем жеребце ахалтекинской породы, которого отец подарил ему ещё в прошлом году. Изначальное имя гнедка сейчас никто и не вспоминал: алтыновские конюхи дали ему прозвание Басурман. Жеребчик мало того, что позволял ездить на себе только Ивану – остальных просто сбрасывал, поднимаясь на дыбы. Так он ещё и норовил куснуть любого незнакомого ему субъекта, если таковой решался подойти к нему на конюшне. И, если у Алтыновых появлялись новые конюхи, гнедка они боялись пуще огня.

«Развёл ты вокруг себя бандитов! – ворчал когда-то Митрофан Кузьмич. – Кот – разбойник настоящий. Горыныч твой – не лучше. А теперь ещё и Басурман!.. Не иначе: ты сам воздействуешь так на своих любимчиков».

А сейчас, проезжая по лесу, Иван думал: всё бы он отдал, чтобы снова услышать батюшкино ворчание!

В Духов лес они отправились втроём: сам купеческий сын, Алексей и Никита. Мальчика они брать с собой не хотели, да тот привёл резонный довод: он один видел, откуда взмыл в небо серый московский турман. И, стало быть, он один мог привести к тому месту, откуда им следовало начинать поиски. А Лукьян Андреевич, хоть и порывался с ними поехать, вынужден был признать: кому-то следует остаться в городе – для подстраховки. Иван сказал ему: если к десяти часам вечера они не вернутся, нужно идти к исправнику Огурцову. Хоть и слабо верил, что полиция сможет им в этом деле помочь. Ведь тот чернец даже не стал требовать, чтобы уездных стражей порядка не ставили в известность о похищении Парамоши. Как видно, знал: толку от них не будет.

Но зато перед самым отъездом Иванушка отправил в алтыновский доходный дом нарочного: мальчишку-разносчика из лавки на Губернской улице. Написал записку Зине, прося передать с посыльным пистолет господина Полугарского и особые боеприпасы к нему. Соврал, что оружие ему требуется просто на всякий случай. Опасался, что Зине, чего доброго, взбредёт в голову самой принять участие в их вылазке, если она о ней узнает.

И теперь Иван возлагал основные надежды именно на подарок Николая Павловича Полугарского. Тем более что его серебряные пули уже доказали свою действенность. Купеческий сын жалел только, что не догадался запастись в дорогу топором. Змей-то в Духовом лесу было – пруд пруди! Ничего не стоило бы зарубить парочку – сделать топор змеиным: создать дополнительное оружие для себя.

Впрочем, если бы план, придуманный Иваном, сработал, им вполне должно было хватить пистолета. Да и не собирался купеческий сын приближаться на расстояние удара топором к обитателям Княжьего урочища. Ими ещё прежде, до появления волкулаков, в Живогорске детей пугали.

(До появления ли?.. Не они ли изначально и вершили бесчинства?..)

Хотя, кем бы ни являлись прежние обитатели Старого села, сейчас оно пустовало. С первых лет нынешнего девятнадцатого века в нём никто не жил.

– Вот, вот оно – то место! – громким шёпотом возвестил Никита, отрывая Ивана от его мыслей. – Уверен: голубь отсюда взлетел.

Всю дорогу они ехали молча, только по сторонам озирались – неизвестно было, кто и откуда может за ними наблюдать. И теперь они остановили лошадей. Наполовину заросшая тропа, которую и дорогой-то язык не поворачивался назвать, вывела их к некоему лесному пограничью. Сосновая, светлая часть леса смыкалась тут с другой, сумрачной: состоявшей из высоченных елей, кое-где разбавленных белыми колоннами старых берёз, листва на которых уже начинала желтеть. И на тёмно-зелёном моховом ковре, что простирался под елями, отчётливо были заметны глубокие вмятины мужских следов. Сынок Алексея явно не ошибся: похититель со своей ношей потоптался здесь. И, свернув с тропы, углубился в ельник.

Трое путников спешились, и на всякий случай Иван повторил ещё раз все детали своего плана. Главное было: действовать слаженно. Купеческий сын вытащил из седельной сумы заряженный пистолет, намереваясь дальше нести его в руке. И сунул в карман сюртука замшевый мешочек с серебряными зарядами; он металлически звякнул о дверной замок, так и оставшийся там лежать. От оружия господина Полугарского зависел теперь успех всего их предприятия. А ещё – успех зависел от того, скольких волкулаков они могут повстречать здесь. Если троих и один окажется без лапы – это давало Ивану и его спутникам шансы вызволить Парамошу и уйти отсюда живыми. Но вот если – больше…

Но купеческий сын быстро встряхнул головой: не следовало сейчас думать о таком. Бессмысленно, да и опасно: даже мысли в Духовом лесу могли обретать силу. Так что, ведя лошадей в поводу, они трое тоже сошли с тропы и двинулись по следу чернеца. Тот, хоть дорогу и покинул, не слишком сильно отклонялся от первоначального направления. Он явно собирался выйти именно к Старому селу, но не напрямую, а окольным путём. Бог весть почему.

Сам Иван никогда в том месте не бывал. В детстве нянюшка Мавруша строго-настрого это ему запрещала. А потом интерес как-то поугас: перестал Иванушка верить в сказки. Но сейчас, хочешь не хочешь, а вспоминались ему все те истории о Княжьем урочище, которыми в детстве потчевала его Мавра Игнатьевна.

2

Как выходило со слов нянюшки, беда грянула в ту пору, когда в Духовом лесу процветало немаленькое поселение, известное ещё со времён царя Иоанна Грозного. Потому-то, вероятно, и возникло такое название: Старое село. Оно, конечно, было просторечным; по документам село именовалось Казанским – в честь храма Казанской иконы Божией Матери, который здесь выстроили.

Впрочем, устрашающие события стали происходить в Старом селе не при Иване Грозном – существенно позже: в последние годы царствования императора Петра Великого. Целая череда странных смертей и недугов поразила тех, кто в селе проживал или хотя бы его посещал.

А началось всё с того, что умерли две богомолки – нестарые ещё женщины: обеим и пятидесяти не сравнялось. Они приходили из Живогорска в сельский храм: поклониться Казанской иконе – чудотворной, как считалось. С паломничества они вернулись уже нездоровыми: обе – исхудавшие, сгорбленные, будто постаревшие разом на двадцать лет каждая. И уже в городе они слегли в один день, а потом – в один день и преставились. Недели не прошло после их возвращения. А те бабы, что готовили их тела к погребению, рассказывали потом всяческие ужасы. Будто бы руки и ноги у покойниц оказались обгрызены каким-то зверьём до самых костей – мяса на них почти не осталось. Но при этом столь чудовищные раны не кровоточили и не гноились. Да и обе паломницы, вернувшиеся в Живогорск на собственных ногах, на боли не жаловались, к лекарям не обращались и никому о нападении зверей ничего не сообщали.

Но это оказалось ещё что!

В Старом селе то у одного жителя, то у другого стала внезапно возникать и стремительно развиваться мышечная дистрофия – как назвали бы это эскулапы девятнадцатого века. Вот – вчера ещё сельчанин был здоровенным детиной, кровь с молоком, а через пару дней от него оставались буквально кожа да кости. Причём сам несчастный даже не мог назвать момент, когда у него начиналось это стремительное похудание.

Женщины таким недугом почти не страдали, но одна сельчанка в самом начале странной эпидемии всё-таки слегла. И, как и давешние паломницы, очень скоро отправилась в лучший мир. Хотя её пользовала перед тем сельская знахарка – которая обнаружила, что у её пациентки тоже обглоданы кем-то руки и ноги. Эта целительница и произнесла тогда заперво слово «колдовство». Но спасти бедную бабу не сумела.

А вот занедужившие мужики – те не умирали. И осматривать себя никому не дозволяли. Что, впрочем, им не вредило: через пару недель они снова начинали набирать вес и восстанавливать мышечную массу. Но, поскольку заболевали они в разное время, никто сперва не придал значения тому, что стало твориться дальше.

Иван Алтынов хорошо помнил, как Мавра Игнатьевна рассказывала об этом:

– Исцеляться-то они исцелялись! Вот только начинали, сердечные, безвозвратно пропадать из дому – один за другим. Поначалу-то родные думали: те попросту в бега пускались. Отправлялись в Живогорск, а то и в саму Москву – искать лучшей доли. Село-то принадлежало князьям Гагариным, крестьяне крепостными были. Добром их никто не отпустил бы. Вот они и уходили тайно – так все думали. Управляющий княжий рвал и метал, в розыск объявлял пропавших, да всё – без толку. А потом как-то утром управляющего нашли в его собственной постели – без головы. И не отрубили её, а будто зубами отгрызли. И всё тело его было подчистую объедено зверем каким-то. Едва смогли бедолагу опознать – по кольцу на руке. Тут-то местный батюшка, видно, скумекал что-то. И отписал князю в Москву: так, мол, и так, страшные и небывалые вещи на земле вашей случаются. Пришлите, дескать, государевых людей для проведения дознания.

В этом месте своего рассказа баба Мавра неизменно делала паузу. И понижала голос, прежде чем начинала говорить дальше:

– Однако князь дознание учинять не пожелал. Токмо направил в село нового управляющего. Молодого да ушлого. И – не ведаю, правда то или нет, однако наш Кузьма Петрович сказывал, будто бы молодец тот приходился ему прапрадедом. Так вот, княжий посланец взялся за дело рьяно. Приказал возвести вокруг села частокол в полторы сажени высотой. И после захода запретил всем сельчанам за это ограждение выходить. А ещё – возле княжьих палат, в которых сам поселился, велел построить вышку десятисаженную. И каждое утро, перед тем как ворота частокола отпереть, на неё поднимался кто-нибудь и обозревал окрестности. Лишь тогда запоры снимали, когда удостоверялись, что вокруг безопасно. И всё вроде бы наладилось: люди болеть перестали. Да и пропадать перестали тоже. Только вот – как-то раз зимой, после вечерней службы, священник тамошний исчез. А когда пошли его искать, оказалось: он ворота отпер, да и вышел на опушку леса… И – сгинул без следа. После того случая молодой управляющий написал князю: нужно людей из этих мест отселять. Но не сразу жители Старое село покинули. Да и не все, как потом сказывали…

Иван так погрузился в воспоминания о нянюшкиных побасенках, что не сразу услышал, как его окликает отец Никитки и Парамоши:

– Иван Митрофанович, дальше с лошадьми нельзя! След из лесу выводит. – Именно Алексей вёл их; как-никак основная его должность при Алтыновых была – садовник, так что отпечатки на земле он уж точно не упустил бы.

В голосе его уже не ощущалось такого отчаяния, как пару часов назад, когда Никита сообщил о похищении брата. Но когда Иван поглядел на своего работника, то поразился тому, как сильно у того покраснело лицо и как потемнела от пота его рубаха.

«Только бы он не сорвался – не вступил в игру раньше времени!» – подумал купеческий сын.

Они и в самом деле пришли, куда и предполагали. Следы «чернеца» вывели их на обширную поляну, посередине которой темнели руины рухнувших бревенчатых избушек, а в отдалении виднелся тёмный силуэт обширного строения – бывших княжьих палат, надо думать. Рядом вздымалась – выше еловых вершин – неплохо сохранившаяся деревянная вышка с квадратными окошками поверху. И по краю всё это прерывистой волной окружали бревна частокола, в одних местах рухнувшие внутрь, а в других – наружу.

Но даже и не на это смотрел сейчас, не отрываясь, Иван Алтынов. И Алексей, явно перехвативший его взгляд, нарочито бодрым тоном произнёс:

– А вот и Колодец Ангела!

Алтыновскому садовнику было явно не впервой здесь бывать.

3

Колодезный сруб имел форму круга, но совершенно не походил на большой пень, как это было в усадьбе Медвежий Ручей, откуда Иван и Зина лишь сегодня возвратились. Таких колодцев купеческий сын прежде не видел: сплошь обложенный камнями, был он таким низким, что через его край легко перешагнул бы даже десятилетний ребёнок. «И ухнул бы вниз», – мелькнуло у Иванушки в голове. Тем более что располагался колодец этот не на открытой местности, а в тени старых берёз. Так что, оступившись, в него мог сверзиться кто угодно.

Однако не эти соображения заставили Ивана вздрогнуть при виде пресловутого Колодца Ангела. Всё дело было в той фигуре, что обнаружилась прямо возле каменного круга. На миг Иванушке почудилось, что он видит застывшего на посту часового: гигантского роста, держащего на изготовку какое-то непонятное оружие. Но нет: то был крылатый ангел, изображённый в человеческий рост, – вырезанный из дерева.

– Ходили слухи, – понизив голос, проговорил Алексей, тоже глядевший на деревянную скульптуру, – что священник здешний, отец Викентий Добротин, сильно осерчал на сынка своего, Митеньку, когда тот фигуру эту изваял. И будто бы говорил: изображение сие – не Ангел Христов, а падший ангел, восставший с мечом против Бога. Но батюшка уже тогда как бы почуднел. Всё происходило незадолго до того, как он ночью из села вышел, да и пропал безвестно. Так что слова его пропустили мимо ушей. И убирать Ангела отсюда не стали, ведь на него посмотреть со всей губернии приезжали! Уж больно искусно он вырезан. А отец Викентий будто предощущал тогда, что возле этой фигуры беда с ним и приключится! Упокой его душу, Господи! – И Алексей торопливо перекрестился.

А деревянная скульптура целиком поглотила внимание Ивана Алтынова. Ангел – прекрасный лицом, с воздетыми крыльями, – держал в правой руке меч. И это было первое, что купеческого сына поразило. Да, он знал: ангелов часто изображают с мечом – даже и на иконах. Однако там Вестники Божии держат меч в левой руке – и остриём вниз. А во вскинутой деснице у них неизменно – крест. У деревянного же ангела, установленного здесь, креста в руках не имелось вовсе. А меч свой он поднял высоко, будто фонарь. И словно бы направлял его в небо.

Но ещё более удивили Иванушку необычность и определённость черт деревянного юноши. Лицо его, хоть и очень красивое, было не иконописным – абсолютно земным. Округлое, с ямочками на щеках, с чуть заметным прищуром больших глаз – оно явно воспроизводило черты реального, живого человека. «Уж не самого ли себя этот Митенька изобразил?» – задался вопросом купеческий сын.

Впрочем, деревянная скульптура не одним этим поражала воображение. Если верны были рассказы бабы Мавры, исчезновение здешнего священника случилось примерно полтора века назад. И за такой срок в лесу, под открытым небом, даже мраморное изваяние изрядно разрушилось бы. Деревянный же ангел выглядел так, будто он лишь вчера вышел из-под резца скульптора-самоучки Митеньки Добротина. Правда, Иванушка не сумел бы определить, из какой породы древесины фигуру изваяли. Но, пожалуй, и дуб не выдержал бы столько: пошёл бы трещинами, начал подгнивать. Разве что – его обработали каким-то особым составом. Или вода здешнего колодца обладала чудодейственными свойствами – препятствовала гниению.

Иванушка передал Алексею пистолет господина Полугарского. А сам подошёл к колодезному срубу, склонился над ним, опершись о его край руками, свесил голову и стал вглядываться в промозглую черноту.

Сперва ему показалось: в колодезной воде, покачивая круглым верхом, плавает деревянное ведро. И лишь пару мгновений спустя до купеческого сына дошло: вовсе не ведро круглится сейчас в колодце. Иван Алтынов даже забыл дышать на целых четверть минуты. Ведь не могло же это зрелище быть подлинным! Да, он слышал: если днём забраться в тёмный колодец, то оттуда, посмотрев на небо, можно увидеть луну и звёзды. Но, чтобы вот так, заглянув в колодец, увидеть в воде отражение лунного диска – средь бела дня…

– Да ведь сейчас и не полнолуние… – едва слышно прошептал Иванушка.

Однако садовник Алексей его слова явно услышал.

– Не полнолуние, – долетел до купеческого сына его ответ – словно из дальнего далека. – Луна убывает.

Иван ещё ниже склонился над колодцем – так перевесился через его сруб, что Алексей издал предостерегающий возглас. Явно испугался, как бы его хозяин не полетел вниз. Вот уж это совсем было бы не вовремя! Но купеческий сын падать не собирался. Прежде ему уже доводилось сваливаться в колодец, и повторять подобный опыт он категорически не желал: крепко держался обеими руками за каменный край. И, напрягая глаза, вглядывался в отражение «волчьего солнышка», слегка подрагивавшее на воде.

Впрочем, с полнолунным колодцем можно было разобраться и позже. Посоветоваться, к примеру, с Агриппиной Федотовой. Но возможно это было лишь при условии, что нынче из Духова леса они вернутся живыми. А стало быть, им следовало поспешить.

Иванушка отступил от колодца и подошёл к Басурману, который стоял вполне себе смирно. Казалось, норовистый гнедой жеребец уразумел, что в этих местах следует потише себя вести. К седлу ахалтекинца был приторочен длинный рогожный свёрток. Однако не тот самый – всего лишь кочерга, обмотанная тряпками. Примитивная маскировка, конечно; однако Иван рассчитывал, что для дальнего расстояния и её будет достаточно.

– Делаем, как условились. – Купеческий сын передал свёрток Алексею. – Ты переступишь через рухнувший частокол и сразу же крикнешь, что хочешь произвести обмен сам. Без моего участия. Потому как…

Но договорить Иван Алтынов не успел. Перекрывая его слова, сзади раздался низкий, словно звук басовой струны, и хриплый, будто карканье ворона, звериный рык.

Глава 4
Зверь

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

«…ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить²», – промелькнуло в голове у Иванушки за тот миг, пока он оборачивался.

Позади них, шагах в десяти, темнела между берёзовых стволов массивная приземистая фигура. Но, если бы не рычание, Иван решил бы: он видит не зверя, а вставшего на четвереньки человека. Который зачем-то напялил на себя клочковатую звериную шкуру – как во время святочных колядок. Ни в положении этой фигуры, ни в наклоне головы – с оскаленной пастью – не было той натуральной звериной грации, что присуща любому хищнику. Это создание выглядело каким-то неловким, вывихнутым, хотя все четыре лапы имелись у него в наличии.

– Алексей, стреляй! – закричал Иван ровно в тот момент, когда кудлатый монстр оттолкнулся от земли в прыжке.

Конечно, каким бы прыгучим он ни был, перескочить сразу на десять шагов вперёд он не мог. Вот только – ужасающее создание словно бы поплыло по воздуху к Ивану, вытянувшись над землёй в почти прямую линию. Неистово заржал и взвился на дыбы Басурман. Закричал от ужаса Никитка, державший поводья и собственной лошади, и отцовской. А сжимавший пистолет Алексей начал поднимать руку – так медленно, словно к ней привесили пудовую гирю.

Впрочем, время явно замедлилось исключительно в восприятии Ивана. Когда Алексей спустил курок старинного дуэльного пистолета, мнимый зверь свой прыжок всё ещё не завершил. А не то вцепился бы в горло купеческому сыну, ноги которого будто вросли в мягкий моховой ковёр, расстилавшийся под деревьями.

Увы: серебряная пуля едва задела шерсть на правом боку жуткого зверя. Однако и этого мимолётного касания оказалось достаточно, чтобы сбить монстру прицел. Он приземлился примерно в шаге от Иванушки, который сумел-таки отпрянуть в сторону: за толстый ствол берёзы, что росла неподалёку от деревянного ангела. Зверь крутанулся на месте, будто его слегка оглушило. И купеческий сын успел выхватить из кармана и бросить Алексею мешочек с серебряными пулями, порохом и пыжами. Садовник поймал его на лету, да толку-то?.. На то, чтобы перезарядить старинную игрушку, ушло бы с полминуты – самое меньшее.

– Бегите, Иван Митрофанович! – закричал Никита, всё видевший и явно понявший, кто для зверя – главная мишень.

Однако Иван этого возгласа и не дожидался. Оттолкнувшись руками от берёзы, он помчал прочь – совершая на бегу скачки то вправо, то влево, на манер удирающего от погони зайца. На долю секунды Иванушка испытал сомнение: куда именно ему бежать? Не к руинам ли села – где можно было укрыться в какой-нибудь избе, не до конца разрушенной? Однако он понятия не имел, кто может поджидать его в Княжьем урочище. Сколько ещё таких тварей обитало там? И как он стал бы обороняться от них – теперь, оставшись без своего единственного оружия?

И купеческий сын припустил зигзагами по лесу: проваливаясь в мох и всем сердцем жалея, что не может сейчас прыгнуть в седло своего ахалтекинца, чьи копыта годились даже для бега по зыбким пескам Туркестана.

Позади что-то кричал Алексей. Но Иван Алтынов слов его разобрать не мог. Он слышал только хрипловатое дыхание зверя у себя за спиной – и грузное плюханье, которое возникало всякий раз, когда тот пытался в прыжке настичь добычу.

2

Раза три кудлатый монстр промахивался в своих атаках. Хотя, быть может, и не из-за ухищрений Ивана. Купеческий сын надеялся, что серебряная пуля всё-таки задела зверя по касательной. И хоть и ненамного, но всё же замедлила его.

Но – замедленный или нет, а волкулак постепенно приближался. Ивану не требовалось оглядываться, чтобы это понять. Дыхание существа становилось всё громче, а прыжки его завершались уже так близко от купеческого сына, что тот всякий раз ощущал колыхание воздуха, когда зверь приземлялся. А лес между тем становился всё гуще, и берез в нём практически не осталось: пространство вокруг занимали гигантские тёмные ели, нижние ветки которых спускались к самой земле.

И купеческий сын понял: выход у него остаётся один. На бегу он ухватился за одну из еловых лап – и пожалел, что для верховой езды не надел перчатки: мгновенно исколол себе руки. Но сразу же подтянулся и, перебирая ногами по стволу, моментально взобрался на одну из нижних веток. А потом полез вверх с такой скоростью, что и Эрик Рыжий, пожалуй, не обогнал бы его.

«Если эти умеют лазать по деревьям, мне конец!..» – мимолетно подумал Иван. Однако тут же услышал звук, который показался ему сладчайшей музыкой: раздосадованный рёв зубастого монстра. И, бросив короткий взгляд вниз, Иванушка увидел: зверь, упершись передними лапами в ствол и запрокинув уродливую башку, яростно на него смотрит. Однако попыток за ним последовать не предпринимает. Так что купеческий сын, поднявшись ещё сажени на полторы, сел на толстую еловую ветку верхом и чуть перевёл дух.

Только сейчас до него стало доходить, какую авантюру он затеял. Да ещё и вовлек в неё Алексея с Никитой! План-то казался простым и разумным: выманить зверя и выстрелить в него из засады. Или – пальнуть в давешнего «чернеца», если на зов Алексея выйдет похититель-человек. Ну а если никого не удалось бы застрелить, Иван и Алексей отвлекли бы на себя внимание зверя или человека (пусть даже – двоих зверей). А Никита тем временем отыскал бы Парамошу и вызволил его.

И рухнул этот план по очень простой причине. Существа, с которыми они встретились, не были ни волками, ни людьми. Они соображали куда лучше волков. А чутьё у них было куда лучше, чем у людей. Так что звериным своим нюхом кудлатый монстр сразу уловил, что к урочищу приблизились гости. И перехватил их ещё на подходе. Немедленную гибель всех троих предотвратило только то, что, приняв обличье волка, оборотень не удержался – издал громогласный рык перед нападением.

Ну а сейчас чернец (Иванушка не сомневался, что преследует его именно он – похититель Парамоши) так просто сдаваться не собирался. Задрав морду, он глухо рычал, скрёб передними лапами еловый ствол и как будто пытался раскачивать его. Причём этот волкулак не был чёрным, даже если в человечьем обличье он носил одежду монашеских цветов. В отличие от тех чудищ, что преследовали алтыновскую тройку утром, теперешний зверь был обычной серой масти – как и большинство волков. И означать это могло лишь одно: оборотней в Духовом лесу водилось уж точно больше трёх!

А серый волкулак перестал царапать еловый ствол когтями. Чуть отбежав в сторону, он резко мотнулся обратно и врезался в дерево кудлатым боком.

Ель была – руками не обхватишь. Но этот волчий таран обладал, казалось, неестественной силой. Толстенное дерево содрогнулось при ударе. А еловая лапа, на которой восседал Иванушка, качнулась наподобие опахала. И купеческому сыну, чтобы не упасть, пришлось схватиться одной рукой за ствол. Сделал он это вслепую: глядел, не отрываясь, вниз. Потому и не понял, с чего это вместо древесной коры пальцы его вдруг задели что-то холодное, подвижное и словно бы чешуйчатое.

Спасло купеческого сына то, что инстинкты его сработали раньше, чем разум. Иван резко отдёрнул руку, ощутив, как на затылке у него мелкие волоски встали дыбом. И только потом перевёл взгляд на древесный ствол, едва видный в густом сумраке, который давали мохнатые ветки. Но и смутного света Иванушке хватило, чтобы уловить на коре старой ели извилистое, волнообразное движение.

Вёрткая тварь была примерно в аршин³ длиной, угольного цвета, с тонким жёлто-оранжевым кончиком хвоста, с приплюснутой сужающейся головой. Купеческий сын всю жизнь прожил в этой местности и мгновенно понял, кто присоседился к нему на дереве: чёрная гадюка. И сейчас она начала переползать со ствола на ветку, которую облюбовал Иванушка.

Непроизвольно купеческий сын подался назад – к тонкому концу ветки. И в этот самый момент ель снова покачнулась.

3

Он помнил, что говорила ему когда-то нянюшка Мавра Игнатьевна: от змей нельзя убегать или отмахиваться. Если уж повстречался со змеюкой, нужно потихонечку, медленно от неё отступать: без резких движений, чтобы её не раздражать. Но как, спрашивается, было сейчас последовать такому совету? Отступать оказалось некуда. А ветка под Иваном так раскачивалась, что за неё пришлось схватиться обеими руками, дабы не сверзиться прямо в зубы кудлатому монстру. И чёрная гадина с шипением разинула пасть, показав ядовитые зубы: пустотелые иглы, наполненные отравой. А раздвоенный змеиный язык задёргался, словно пытаясь попробовать жертву на вкус.

Купеческий сын знал: змеи хорошо лазают по деревьям. Слышал и о том, что порой они забираются весьма высоко: выискивая птичьи гнёзда, где лакомятся яйцами. Но сейчас сезон гнездования давно прошёл. И все птенцы мало того что вылупились, но ещё и встали на крыло. Так что же, спрашивается, ядовитая гадина делала на этакой верхотуре? Почему ей на земле не сиделось?

– Вот же – гадюка семибатюшная… – пробормотал Иван; ему сделалось на миг смешно: гадюка-то была настоящая – без всяких там фигур речи.

А между тем и волкулак уловил, что у его противника не всё ладно. Коротко глянув вниз, Иванушка увидел запрокинутую морду чудища, на которой промелькнуло выражение удивлённого злорадства. Впрочем, в последнем купеческий сын уверен не был: тут же вновь перевёл взгляд на гадюку. Которая уже начала приподниматься, изготавливаясь к нападению. Если бы дерево в этот момент качнулось снова, Иван точно не удержался бы – рухнул вниз. Но, похоже, в Духовом лесу имелись силы, не только вредившие, но и помогавшие внуку Кузьмы Алтынова: волкулак явно решил выждать, чем кончится дело наверху. Таранить дерево перестал.

Иванушка сунул одну руку в карман сюртука – скорее машинально, чем в расчёте отыскать там хоть какое-то оружие. И пальцы его внезапно натолкнулись на холодный железный полукруг: дужку замка, снятого с секретной подвальной двери. Сердце застучало в груди Ивана Алтынова так, что, казалось – ещё мгновение, и оно, пробив ему рёбра, выскочит наружу. Стиснув железную дужку, он рванул замок из кармана. И со всей силы, на встречном ударе, врезал по метнувшейся к нему змеиной голове с разинутой пастью.

Сперва он решил, что не попал: извивающаяся мерзавка не прекратила своего движения. Он замахнулся снова, пусть и знал, что не успеет повторить удар. Но тут чёрная гадюка обвисла на ветке, словно кусок каучукового шланга. И пару секунд купеческий сын мог созерцать её раскуроченную голову. А затем мёртвая тварь свалилась вниз.

Волкулак видел это и отпрыгнул было в сторону. Но явно уразумел: семибатюшная гадюка уже ничем ему не навредит. Да и раньше, быть может, не навредила бы. Среди вещей, что могли убить оборотня, Зинина баушка не упоминала змеиные укусы.

«Зато она говорила про змеиный топор…» – беззвучно прошептал Иван и поглядел на предмет у себя в руке. На замке осталась то ли кровь чёрной гадюки, то ли её выбитые мозги. Однако купеческий сын не успел решить: может ли змеиный замок послужить заменой топору? Волкулак внизу, опамятовавшись, снова ударился всем телом о еловый ствол. И, чтобы схватиться обеими руками за ветку, Иванушка выпустил тяжеленную железяку, позволил ей свалиться наземь; вернуть её в карман он просто не успел бы.

Но толчок оказался такой силы, что купеческий сын всё равно не усидел на ветке – с неё сполз. И, цепляясь за хвою лишь крайними фалангами пальцев, повис саженях в пяти над землёй.

Он даже не сразу осознал, что звериный рык снизу больше не доносится. А когда осознал – почти тотчас об этом забыл.

4

Иван понял, что сорвётся, за миг до того, как пальцы его соскользнули с коротких иголок и он начал падать. Правда, широкая еловая лапа, раскинувшаяся прямо под ним, чуть замедлила его падение. И он попробовал было за неё ухватиться. Но когтей, как у Эрика Рыжего, у него не имелось. Да ещё и пальцы он успел исколоть в кровь. Ладони Иванушки только влажно проехались по ветке, и после кратчайшей паузы он спиной вперёд полетел вниз.

Ельник устилал мягкий моховой ковёр, и всё равно – купеческий сын так грянулся оземь, что из него едва дух не вышибло. Перед глазами у него замелькали синеватые искры, и ему показалось: он хрипло застонал. Но, кое-как сумев сделать вдох, Иванушка уразумел: это не он стонет! И он вскочил на ноги, решив: рядом снова зарычал кудлатый монстр.

Ну, то есть: Иван Алтынов подумал, что он вскочил. На самом же деле, кое-как перекатившись на бок, он с трудом оттолкнулся от земли, медленно поднялся на четвереньки и только потом кое-как принял вертикальное положение. «Странно, что волкулак на меня ещё не кинулся!..» – мелькнуло у него в голове. И он принялся озираться по сторонам, поворачиваясь всем корпусом: шея у него болела так, что двигать ею он не мог.

Вот тут-то странность с волкулаком и разъяснилась.

Иванушка так удивился открывшейся ему картине, что сперва не поверил в её реальность. Решил, что после удара о землю у него зрение мутится. А между тем удивляться как раз и не следовало. Просто закон всемирного тяготения сделал всё за Ивана Алтынова.

В паре шагов от него, рядом с исцарапанным еловым стволом, лежал – не давешний волк с серой кудлатой шкурой, нет! Там лежал голый мужчина лет примерно сорока, и череп его был раскроен от темечка примерно до правого уха. И тут же, неподалёку, красовался на подстилке изо мха тяжеленный навесной замок, теперь уж точно – перепачканный кровью и мозговым веществом.

Однако по-настоящему купеческого сына поразило даже не то, что оброненный им змеиный замок упал точнёхонько на голову волкулаку. И что от полученной травмы тот вернулся в человеческий облик – но не умер сразу, а издавал теперь те самые хриплые стоны. К подобному преображению Ивана отчасти подготовила история с отстрелянной волчьей лапой, которая стала затем мужской рукой. А что существо это не скончалось на месте – ничего удивительного: нечисть живуча!

Нет, Ивана Алтынова потрясло другое: он узнал этого человека – невзирая на его изуродованную голову! И понял, почему его сумел опознать Парамоша. Младший сынок Алексея и Стеши нередко бывал в алтыновском доме, так что наверняка мог видеть дворецкого, которого наняла для себя маменька Иванушки, Татьяна Дмитриевна.

Он-то, этот дворецкий, и валялся сейчас нагишом под еловыми лапами. Иван осознал: он даже имени его не знает. Купеческий сын сделал три неловких шага к поверженному противнику и медленно, чтобы не потревожить отбитую спину, опустился рядом с ним на одно колено. Дворецкий-волкулак завёл глаза – посмотрел на своего визави. Но стонать не перестал.

– Где Парамоша? – Иванушка схватил раненого за плечо, тряхнул его как следует – сейчас было не до политеса. – И где моя маменька? Куда ты увёз хозяйку свою – Татьяну Дмитриевну Алтынову?

Дворецкий-волкулак наконец-то перестал издавать хриплые стоны – из горла его вырвался какой-то клекот. И купеческий сын не сразу понял: то был смех!

– На тебе моя кровь… – прохрипел раненый и указал глазами на Иванушкину правую руку, сжимавшую его плечо; на её тыльной стороне и в самом деле обнаружилось круглое кровавое пятно размером с пятак. – Ты тоже теперь проклят. И сделаешься таким же, как я, – когда день перестанет быть длиннее ночи…

И едва он произнёс это, как по телу его пробежала судорога, голова запрокинулась, бывший волчара сделал ещё один судорожный вдох, а затем – его обнажённое тело обмякло и застыло без движения.

5

Иван Алтынов попробовал нащупать у дворецкого-волкулака пульс на запястье. Прикасаться к его шее означало бы ещё больше перепачкаться в крови. Ему хватило и одного пятна, которое почему-то никак не желало стираться с правой кисти, хоть купеческий сын вытянул из внутреннего кармана сюртука носовой платок и несколько раз провёл им по круглой багровой отметине.

Жилка на руке дворецкого-волкулака не билась. А чёртово пятно всё никак не исчезало, сколько Иванушка ни елозил по нему платком. Мало того: оно почему-то моментально высохло. Так что на белом батисте кровавых следов не осталось.

И тут в отдалении купеческий сын услышал голоса:

– Иван Митрофанович! – звал Алексей. – Где вы?

– Иван Митрофанович, отзовитесь! – вторил ему Никитка.

Но сердце Ивана наполнилось чистой радостью, когда он услышал третий голос:

– Вы живы, Иван Митрофанович?

Этот вопрос задавал Парамоша.

Глава 5
Колодец Ангела

28 августа (9 сентября) 1872 года Февраль 1722 года

1

– Я здесь!.. – попытался крикнуть Иван, однако голос его пресёкся, и ему пришлось откашляться, прежде чем он сумел ответить громко и отчётливо: – Я в ельнике! Идите сюда и лошадей с собой ведите!

Он через силу встал на ноги, кое-как доковылял до лежавшего чуть в стороне дверного замка и, подняв его, обернул своим носовым платком – который так и остался чистым. А затем опустил «змеиный замок» в карман сюртука. И лишь после этого снова посмотрел на тело дворецкого-волкулака, распростёртое на земле. Что с ним делать, Иванушка понятия не имел. Везти его в Живогорск было немыслимо. Ведь формально это он, Алтынов Иван Митрофанович, сын и наследник купца первой гильдии, убил прислужника своей сбежавшей матери. И в обличье волкулака никто в городе человека этого не видел. Даже если бы Алексей дал показания насчёт кудлатого волка, который напал на его хозяина, это ничего не решило бы. Ведь процесса превращения зверя в голого субъекта Алексей не наблюдал. Конечно, был ещё Парамоша, опознавший своего похитителя. Но много ли значили бы для исправника Огурцова слова десятилетнего мальчишки?

А между тем он, этот мальчишка, уже бежал к Ивану – впереди всех. Глаза у Парамоши покраснели – он явно успел наплакаться за сегодняшний день, – но на лице сияла счастливая улыбка.

– Вы всё-таки от него спаслись, Иван Митрофанович! – ещё издали закричал он.

И тут же осёкся на полуслове, запнулся о моховую кочку и едва не растянулся во весь рост: увидел того, кто лежал на земле. Иван запоздало подумал: надо было снять с себя сюртук и набросить на мёртвого дворецкого-волкулака. Однако мальчика открывшееся зрелище не напугало и не расстроило. Совсем наоборот!

– Так вы его прикончили! – с восторгом воскликнул Парамоша. – Получил он по заслугам, ирод!

Мальчик бросился к голому покойнику и размахнулся обутой в сапожок ногой – явно желая пнуть того в бок. Но Иван кинулся ему наперехват, придержал:

– Парамоша, нет! Не трогай его!

И едва сдержал стон – такой болью прострелило ему спину. Но не хватало ещё, чтобы и младший Алексеев сынок перепачкался нестираемой кровью оборотня!

Мальчик опустил ногу, но посмотрел на Ивана с досадой, а затем пробурчал:

– Не заслужил он, чтобы с ним цацкаться!..

И тут из-за деревьев появились Алексей и его старший сын. Алтыновский садовник вёл в поводу и свою лошадь, и Басурмана, который хоть и фыркал недовольно, но всё-таки терпел чужую руку. А Никита держал под уздцы невысокого мерина, на котором он сам приехал сюда. Но глядел при этом во все глаза на того, кто лежал под елью, у ног Ивана и Парамоши.

– Это он? – спросил Никитка у брата. – Тот стервец, который тебя уволок?

– Он самый. – Парамоша насупился. – Когда я понял, что он тащит меня в Княжье урочище, выпустил голубя из-за пазухи. Думал: пусть хотя бы птица Божья спасётся. Мне-то самому, я решил, теперь конец. – И он шмыгнул носом, а потом смущённо глянул на отца и старшего брата – явно считал, что стыдно ему реветь при них.

А Иван сел прямо на мох – понял вдруг, что ноги больше его не держат. И, когда Алексей с Никитой подошли, обратился к Парамоше:

– Расскажи, что с тобой происходило! А потом и я вам кое-что порасскажу.

2

Парамоша тоже опустился на землю – в шаге от мёртвого дворецкого-волкулака, на которого Алексей и Никита взирали с ужасом и отвращением.

– Да что рассказывать-то… – Мальчик снова шмыгнул носом. – Я так думаю: это был сам дьявол в человечьем обличье – дворецкий маменьки вашей…

Он виновато покосился на Ивана, но тот кивком показал ему: ничего, продолжай!

– Так вот… – Парамоша заговорил уже чуть бодрее. – Когда он меня приволок в урочище, то сразу потащил на старый Казанский погост, к деревянной церкви. Она, хоть и покосилась маленько, но стоит ещё! И этот, – он кивнул на мертвеца, – поднялся на паперть. Меня он под мышкой держал, и ножик всю дорогу прижимал мне к горлу. А тут ножик убрал, двери церковные распахнул и меня швырнул в притвор. И сам тут же двери за мной запер. Я слышал по звуку: он их подпёр чем-то снаружи. И мне ни словечка не сказал при этом! Хоть бы велел тихо сидеть… – Парамоша судорожно втянул в себя воздух.

Алексей сквозь зубы пробормотал какое-то ругательство. А Никита, бросив поводья мерина, шагнул к брату и, присев рядом с ним наземь, приобнял его за плечи. Но Парамоша не расплакался – совладал с собой. И продолжил свой рассказ:

– Я услышал, как он спустился с паперти. А там, в притворе, было два оконца зарешёченных. Ну, я на ноги вскочил, подбежал к одному из них и выглянул наружу. Думал: вдруг уйдёт сейчас ирод? Я бы уж тогда как-нибудь, да выбрался наружу!.. Только он уходить и не подумал. Я разглядел: от паперти шагах в пяти стояло ведро старое, деревянное. Здоровенное такое – чуть ли не с половину кадушки, в каких солят огурцы!.. И видно было, что в нём вода: она на солнце посвёркивала. А ирод этот – он сразу же к ведру и пошёл. Я решил: напиться хочет. Ан нет! Он к нему подступил и над ним наклонился – руки в коленки упёр. И будто принялся что-то там разглядывать. Я думал: рыба, что ли, там плавает? И тут вдруг такое вершиться начало!..

Дальше Парамоша говорил торопливо, захлёбываясь от волнения. Опасался, как видно, что ему не поверят или его перебьют. Но никто его рассказ не прерывал и даже малейшего недоверия не выказывал. А Иван представлял себе всё происходившее так ясно, будто это он сам, а не младший сынок садовника, смотрел из окошка церковного притвора.

3

Дворецкий Татьяны Дмитриевны Алтыновой постоял неподвижно с минуту. Или, может, чуть дольше. А потом отступил немного назад и принялся снимать с себя своё чёрное одеяние. Сперва – швырнул наземь разбойничью шляпу, потом – стащил с себя чёрную тужурку, а затем – сбросил всё остальное, включая сапоги. Так что скоро он стоял под деревьями Казанского погоста голяком. Однако этим дело не ограничилось.

Недавний чернец снова склонился над старым ведром, но теперь по-другому: опустился подле него на четвереньки. А потом всё-таки принялся пить – прямо ртом, не зачерпывая воду ладонями. И, по мере того как он пил, внешний его вид становился иным.

Вначале голова бывшего чернеца стала вытягиваться вперёд, челюсти его удлинились, и вскоре он лакал воду по-собачьи – работая одним языком. А пока он это делал, перемены охватили уже всё его нагое тело. Руки его утратили человеческий вид: укоротились, стали обрастать шерстью. Плечи сузились, опали и словно бы покрылись серым клочковатым войлоком. А затем аналогичные метаморфозы случились и с туловищем, и с ногами жуткого существа: они превратились в части тела зверя. Разве что – задние его лапы оказались непомерно длинными. Финалом же всего явилось то, что из нижней части спины существа – оттуда, где у человека находится копчик, – пробился, словно диковинный мохнатый росток, волчий хвост. И начал расти так быстро, что за минуту сделался с аршин длиной.

И как только преображение завершилось, дворецкий-волкулак перестал лакать воду: отвалился от ведра, как насосавшаяся крови пиявка – от ноги купальщика. После чего уселся рядом – в звериной позе, не в человечьей.

Так он сидел часа два – а может, и больше. Парамоша не отлипал от оконца – всё ждал, не уйдёт ли чудище куда-нибудь? И наконец дождался. Волкулак вскочил вдруг (на ноги) на лапы и начал нюхать воздух, водя запрокинутой мордой вправо-влево. После чего сорвался с места и прыжками понёсся прочь. Лишь кладбищенские кусты, через которые он продирался, качали ветвями у него за спиной.

Парамоша тут же заметался по притвору, ища: нельзя ли чем-нибудь высадить входную дверь? Она выглядела хлипкой, подгнившей – её и без топора можно было пробить: железным прутом или любым увесистым предметом. Однако ничего подходящего мальчику не подворачивалось. Он хотел перейти из притвора в основную часть храма, да двери, ведшие туда, оказались заперты на ключ. И выглядели вполне себе крепкими.

Тут-то взгляд мальчика и упал на старинный, проржавевший ящик для пожертвований, что стоял в тёмном углу, за деревянной колонной. Парамоша схватил его и, орудуя им как тараном, принялся долбить в среднюю дверную панель. Внутри железного ящика дробно позвякивали монетки; в нём явно так и лежала часть приношений, сделанных когда-то прихожанами.

Пролом в двери возник ровно в тот момент, когда со стороны леса до мальчика донёсся звук выстрела. И, выбравшись через дыру наружу, Парамоша кубарем скатился с паперти и со всех ног припустил в ту сторону, где только что стреляли. Позабыл даже, что собирался как следует разглядеть ведро, из которого пил воду дворецкий-волкулак.

4

«А ведь возле Колодца Ангела не было ведра, – вспомнил Иван, когда Парамоша завершил свой рассказ. – Не оттуда ли оно перекочевало на Казанский погост? Хотя – при колодце нет никаких приспособлений, чтобы воду набирать… Ни во́рота, ни журавля колодезного. Разве что – кто-то принёс с собой ведро на верёвке, зачерпнул им воды, а потом забрал с собой…»

Купеческий сын машинально потёр круглое пятно на тыльной стороне правой ладони, и опять – без всякого результата. Спасибо, хоть левую руку не испачкал вдобавок ко всему! С четверть минуты он помолчал, а потом поведал Алексею, Никитке и Парамоше о своих собственных злоключениях. И про «гадюку семибатюшную» рассказал, и про змеиный замо́к, и про падение с дерева, и про бесславную кончину дворецкого-волкулака. Умолчал только о его последних словах.

А когда купеческий сын договорил, первым подал голос Никита:

– Ну а что нам теперь делать-то с ним? – И он указал на обнажённого мертвеца.

– А и вправду – что? – К Ивану повернулся и Алексей. – Тут его бросить нельзя. И в город везти – тоже.

Алтыновский садовник явно понимал не хуже, чем его молодой хозяин: исправнику не объяснишь, что убитый дворецкий оборачивался волком и пытался загрызть сына купца первой гильдии.

Иван посмотрел на небо, а потом вытащил из кармана сюртука серебряные часы и сверился с ними. До заката оставалось меньше двух часов, и на то, чтобы исследовать в Княжьем урочище всё, времени у них не оставалось. Купеческий сын очень хорошо помнил, какие преображения происходят с разными инфернальными существами после захода солнца. Конечно, не похоже было, что оборотни Духова леса обустроили себе логово именно здесь, в Старом селе. Ведь тогда они наверняка присоединились бы к охоте, которую устроил на Ивана дворецкий-волкулак. Но ничего определённого об их местонахождении купеческий сын, увы, не знал.

Как ничего не знал о том, где находится его маменька Татьяна Дмитриевна. Не ведал, где укрывается сейчас Валерьян. А главное – не представлял, куда подался купец-колдун Кузьма Петрович Алтынов, когда был выпущен из своего узилища, которое Иван даже не успел толком осмотреть.

Однако здесь, в Княжьем урочище, кое-что осмотреть они должны были. Да, это представлялось крайне рискованным предприятием. Но, во-первых, у них имелось теперь два вида оружия: не только пистолет с серебряными пулями, но и «змеиный замок». А во-вторых, им требовалось отыскать подходящее место для мёртвого дворецкого-волкулака.

Дело оставалось за малым: забросить мертвеца на одну из лошадей. И, уж конечно, не на Басурмана. На том Иванушка намеревался ехать сам – благо ахалтекинцы славились своим плавным ходом, так что отбитая спина наездника не должна была разболеться ещё сильнее. Но, прежде чем садиться в седло, купеческий сын забрал у Алексея старинный пистолет и заряды к нему: положил и то, и другое в седельную сумку.

5

Зина Тихомирова не находила себе места с того момента, как от её Ванечки прибежал посыльный и забрал пистолет господина Полугарского. А тут ещё бабушка её, Агриппина Ивановна, заявила: ей нужно сходить на Губернскую улицу, в дом Зининого папеньки – протоиерея Александра Тихомирова. И разузнать, что там и как. А подразумевала она, конечно: выяснить, не вздумала ли всё-таки её дочь Аглая настраивать своего мужа против брака Зины с Иваном Алтыновым? Как видно, не очень-то она ей доверяла – ожидала любого подвоха.

Так что баушка ушла, оставив Зину одну в номере (голубь Горыныч в расчёт не шёл; он только хлопал крыльями да переступал нервно по жёрдочкам, словно тоже ощущал беспокойство). И поповская дочка, побродив какое-то время по комнатам, присела на диванчик, что имелся в гостиной. А потом ей ужасно захотелось прилечь – такая вдруг усталость на неё навалилась. Девушка вытянулась на мягких диванных подушках и сама не заметила, как провалилась в сон.

И сновидение, в которое она погрузилась, поначалу представлялось ей словно бы явью.

Она видела саму себя: семнадцатилетнюю дочку священника. И маменьку свою видела тоже. Однако находились они почему-то не в собственном, а в каком-то чужом доме: со стародедовской обстановкой, но зато – двухэтажном. Да и платья на них с маменькой были такие, какие Зина видела лишь на картинках в исторических книгах – о жизни прошедшего, восемнадцатого века.

А тут ещё маменька её заговорила, и голос у неё оказался совсем не таким, как у Аглаи Тихомировой: не звонким и молодым, а усталым и как бы присушенным.

– Что-то отец твой долго не идёт, – проговорила эта женщина. – Послать, нешто, Лушу-просвирню в храм – узнать, отчего это служба вечерняя так затянулась?

И Зина откуда-то знала, что эта просвирня состоит ещё и кухаркой при доме священника.

А уже через десять минут запыхавшаяся Луша прибежала обратно.

– Храм заперт, матушка Наталья! – сообщила она. – И нет замка на дальней калитке! А к ней по снегу следы мужеские тянутся! Не иначе как отец Викентий там прошёл!..

Вот тут-то, при упоминании неправильных имён священника и его жены, Зина и уразумела наконец, что всё происходящее видится ей во сне. Поняла она и то, что этот сон перенёс её из Живогорска в одно из близлежащих сёл. А также – ей откуда-то сделалось известно, что дальней калиткой в селе именовали выход с храмового погоста, ведший на окраину села – к са́мому частоколу, которым его обнесли. Прихожане этим выходом никогда не пользовались, калитку держали запертой, и ключ от неё был только у отца Викентия. Не Зининого папеньки – какого-то другого протоиерея, у которого имелась дочка Зининых лет. А ещё – невеста Ивана Алтынова и это знала! – имелся сынок Митенька, чуть постарше её годами.

А матушка Наталья при словах просвирни обеспокоилась уже не на шутку.

– Одевайся, дочка! – велела она той, чьими глазами всё видела Зина. – Пойдём батюшку твоего искать.

И вот – втроём, взяв с собой и верную Лушу, – они выбежали из дому. Стояла зима, сумерки густели, и Зина собралась уже сказать матушке Наталье: нужно захватить с собой какие-нибудь лампы. Иначе они в двух шагах от себя ничего не увидят. Но тут издали послышались заполошные крики; и Зина каким-то образом поняла: доносятся они как раз с той стороны села, куда выходит пресловутая дальняя калитка.

Матушка Наталья, Зина и Луша кинулись бежать через погост: по неширокой тропинке, что была протоптана в снегу. И как-то очень быстро выскочили и за калитку, и за ворота в частоколе, что оказались открытыми. А выскочив, очутились около странноватого сооружения с деревянной скульптурой подле него: круглого каменного колодца. Рядом с ним гомонило уже человек двадцать народу.

– Епитрахиль отца Викентия прямо рядом с колодцем валялась – в снегу! – крикнул один из мужиков, что находились там, и потряс в воздухе шитой золотом тяжёлой лентой.

На него тотчас зашикали стоявшие поблизости бабы. Грех было так говорить о священническом облачении: валялось. И никто будто и не удивился, что священник вышел из храма, епитрахили не сняв. Получалось – и стихарь должен был оставаться на нем! А все знали: батюшка всегда ходит по селу в скромном чёрном подряснике. Зимой же сверху тулуп надевает. Что же это выходило: он епитрахиль прямо поверх тулупа набросил? Или – шёл по морозу в одном только богослужебном одеянии?

Все эти соображения в один миг промелькнули в голове Зины. Однако принадлежали они явно не ей самой.

Матушка же Наталья как увидела епитрахиль мужа – так и застыла, будто к месту приросла. А Зина (или та, кем она была в своём сне) тотчас припустила к колодцу. Перед девушкой все расступились, но вместе с ней к колодезному срубу не поспешил никто.

Зина уперла руки в край колодца, свесила голову в колодезное жерло и закричала – тоненько и испуганно, не своим голосом:

– Батюшка! Батюшка, вы там? Отзовитесь?

Все стоявшие рядом мужики и бабы как по команде закрестились, зашептали: «Господи, помилуй!» И тут с попадьи сошёл наконец столбняк. Она подбежала к дочери, и они стали звать отца Викентия уже в два голоса. Никто снизу не отозвался. Однако Зина понятия не имела – хорошо это или худо?

Потом все долго суетились. Кто-то сбегал за смоляными факелами и за свечными фонарями – ведь уже опустилась полная тьма. Кто-то – принёс моток толстой верёвки. И на ней спускали один из фонарей в колодец, заглядывали внутрь. Но ничего, кроме переливчатой чёрной воды, узреть не сумели. Разве что: какой-то бледный круг на этой воде виднелся. Но, надо думать, то было отражение света фонаря.

Между тем с наступлением ночи резко захолодало. И сельчане все как один заспешили по домам. Сколько ни стыдила их попадья, сколько ни упрашивала, остаться на пробиравшем до костей морозе не пожелал никто. Но матушке Наталье пообещали, что наутро непременно возобновят поиски. Причем так, чтобы охватить ими не только само село, но и окрестный лес. Ведь отсутствовали неопровержимые доказательства, что отец Викентий в самом деле попал в колодец (говорить «прыгнул» никто не решался).

А едва все три женщины вернулись в дом и заперли за собой дверь, как в неё кто-то принялся стучать снаружи. Как если бы всю дорогу шёл за ними по пятам, а теперь их настиг.

– Не отпирайте, матушка! – крестясь, зашептала Луша.

– Но, может, это Митенька вернулся! – воскликнула попадья. – Он с полудня пропадал невесть где!.. И не знает, что с отцом его несчастье приключилось.

И матушка Наталья шагнула к двери, в которую всё стучали, и стучали…

6

…и стучали.

Зина открыла глаза, резко села на диванчике. Однако частый перестук не прекратился. Напротив, он словно бы сделался ещё громче. И происходил точно не из её сна.

Девушка поднялась с дивана и направилась было к дверям апартаментов. Но, когда она покинула гостиную, звук сделался чуть тише: стучали не из коридора. И дочка священника повернула обратно. Да так и застыла на пороге гостиной, чуть приоткрыв от изумления рот.

Номер, который Ванечка снял для них с баушкой, располагался на третьем этаже. Однако сейчас за окном явственно маячило человеческое лицо. И его обладатель нетерпеливо постукивал в стекло согнутыми пальцами.

Однако Зину Тихомирову поразило даже не появление человека за окном как таковое. Наверняка где-то рядом имелась пожарная лестница. И при желании с неё можно было перебраться на неширокий карниз, который проходил вдоль всего третьего этажа, и перебраться по нему сюда. Да ещё и окна апартаментов, занимаемых Зиной и её бабушкой, выходили не на Миллионную улицу, а в тихий сад. Так что подобной эскапады никто и не заметил бы.

Нет, дочка протоиерея Тихомирова изумилась другому. Заоконный посетитель был ей знаком. И пребывать ему сейчас надлежало в совершенно ином месте.

Глава 6
Визитёр

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник 26–27 августа 1872 года. Ночь с субботы на воскресенье

1

Иван Алтынов знал, кого именовали заложными покойниками. Нянюшка Мавра Игнатьевна когда-то рассказывала ему о них. Люди, умершие без церковного покаяния, а при жизни знавшиеся с нечистой силой, – это, главным образом, были они. Но не только. Самоубийцы или те, кто погиб от сил природы (считалось, что с людьми благочестивыми подобного случиться не может) тоже попадали в эту категорию. Таких усопших – включая тех, кто утонул, кого насмерть зашибло деревом в лесу или, к примеру, загрызли волки, – не просто запрещалось хоронить в освящённой земле. Народные обычаи не дозволяли вообще закапывать этаких мертвецов в землю. Проистекало это, очевидно, ещё из языческих верований: древние славяне опасались, что мать сыра земля прогневается на них, если положить в неё тела людей неправедных. Их надлежало не закапывать, а просто закладывать чем-нибудь: камнями, ветками, досками – да хоть мусором! Оттого-то покойников-изгоев и стали именовать заложными.

Всё это Иванушке вспомнилось, когда он прикидывал, как поступить с мёртвым дворецким-волкулаком. Как ни странно, при жизни тот свободно расхаживал по Казанскому погосту, пусть и заброшенному. Но, разумеется, оставлять его тело в пределах кладбищенской ограды купеческий сын не собирался. А вот поблизости, с наружной её стороны – это другое дело.

В Княжье урочище они попали – кто конным, кто пешим. Сам Иван ехал на Басурмане. Позади, на крупе гнедого жеребца, умостился Парамоша – державшийся за луку седла. Никита ехал на отцовской чалой кобыле. А поперёк седла Никиткиного мерина было переброшено нагое тело дворецкого-волкулака. Даже спокойный всегда меринок поминутно фыркал, прядал ушами и всячески давал понять: он только и думает, как бы сбросить с себя ужасную ношу. Так что в поводу его пришлось вести Алексею. Никита просто не удержал бы взвинченное и напуганное животное.

Хорошо, что хотя бы путь им предстоял недолгий. Оставив по левую руку Колодец Ангела, они выбрались из елово-берёзового леса на обширную поляну. Туда, где находились развалившиеся дома Старого села, рухнувший частокол и чуть в отдалении – маленькая одноглавая сельская церковка с настенной звонницей, окружённая покосившимися крестами, которые выступали из-за деревьев и кустов.

Ограда сельского некрополя была не чугунной, как на Духовском погосте: являла собой дощатый заборчик. На него-то и устремил взор Иван Алтынов. Если он не ошибся и другие оборотни не устроили себе логово в Княжьем урочище, то он сам и его спутники должны были беспрепятственно добраться до этой оградки. А уж подле неё наверняка отыскалось бы местечко, где они могли бы спрятать тело дворецкого-волкулака. И потом, если останется время, им следовало наведаться ещё и на погост – к церкви, где сидел запертым Парамоша. И к загадочному ведру с водой, которое младший сынок Алексея так и не успел рассмотреть.

2

Белый турман Горыныч так громко захлопал крыльями в своей клетке, что Зина едва расслышала, как заоконный визитёр произнёс:

– Зинаида Александровна, пожалуйста, впустите меня! Я должен сказать вам нечто крайне важное!

«Не отпирайте!..» – тут же вспомнились девушке слова Луши-просвирни из её сна.

Но она всё-таки подошла к окну: медленно, приостанавливаясь чуть ли не после каждого шага. И встала у подоконника, глядя на визитёра через стекло, – отпирать не поспешила.

– Что вам угодно, Валерьян Петрович? – выговорила она. – И как вы попали сюда?

Она хотела прибавить: «Разве вам не следует находиться сейчас в сумасшедших палатах?» Однако Валерьян Эзопов упредил её вопрос.

– Я, сударыня, в бега пустился! – На губах его возникла радостная и совершенно безумная улыбочка. – Разве жених ваш не сообщил вам? Я вчера дом скорби покинул!..

Зина отступила на шаг и, нахмурившись, опустила взгляд. Несколько мыслей разом промелькнуло у неё в голове: «Почему Ванечка не сказал?..», «А когда он сам об этом узнал?», «Не потому ли он попросил тот пистолет?» Но главной – и самой неприятной – была мысль: «Чего ещё он мне не сообщил?» Она вздрогнула, скрестила на груди руки и вновь посмотрела на Валерьяна – пытаясь понять: действительно ли он не в себе? Или только симулирует сумасшествие?

А тот между тем опять постучал в окно:

– Зинаида Александровна! Прошу, впустите меня! Клянусь: я вам ничем не наврежу. Но мне есть что вам сказать. А отсюда я говорить не могу. Неровен час, меня услышат они… – И Валерьян поглядел себе через плечо с таким видом, будто и вправду считал: позади него висит в воздухе некто, способный подслушать его слова.

Зина не знала, что ей делать. Турман продолжал хлопать крыльями в своей клетке. Сердце её трепыхалось почище любой птицы. И никакого оружия у неё, как на грех, при себе не осталось.

Но тут Валерьян Эзопов сказал:

– Иван сейчас в страшной опасности! Да и весь город – тоже. Я понимаю: у вас нет оснований мне доверять. Но, умоляю, выслушайте!

Девушка снова шагнула к окну, приблизила к стеклу губы.

– А вам-то, Валерьян Петрович, что за дело до судьбы Ивана? И до судьбы всего Живогорска? Чего ради вы-то на стенку полезли?

Она ожидала: визитёр смешается, начнёт мяться и врать. Однако Валерьян тут же ответил без тени смущения:

– Они знают, что мне известно об их замыслах. Я случайно их разговор подслушал – когда сидел в сумасшедших палатах. Потому я и сбежал оттуда. Чудом спасся – думал: они решат меня убить. А они-то решили кое-что похуже со мной сделать!.. – И он снова бросил короткий безумный взгляд себе за спину.

И дочка протоиерея Тихомирова сдалась: протянула руку, отодвинула и верхний, и нижний шпингалеты на оконной раме. А незадачливый визитёр – девушка только теперь заметила, что он так и оставался в больничной одежде: пижаме и халате, – моментально распахнул окно, перевалился через подоконник и упал к Зининым ногам. В буквальном смысле.

3

В Княжьем урочище не Иван первым заметил возле кладбищенской ограды нагромождение речных ракушек: его углядел Никита, ехавший впереди всех на отцовской кобыле. Мальчик издал удивлённый возглас и указал рукой вперёд – на какую-то зеленовато-бурую кочку, как сперва показалось Иванушке. И лишь полминуты спустя до купеческого сына дошло, что именно они все видят.

Никита удивлялся неспроста. Ни одна мало-мальски значимая река близ Живогорска не протекала. Хотя ручьёв и родников было – сколько душе угодно. Некоторые из них славились даже своей целебной водой, за которой люди приезжали со всей губернии. Но, конечно, возле этих источников не водились крупные моллюски с двустворчатыми панцирями, перламутровыми изнутри. Иван Алтынов вспомнил их латинское название: Unionidae. Чтобы набрать столько раковин от унионид, требовалось специально посылать кого-нибудь, скажем, на Оку. А ещё – удивительно было, что сельские жители, когда-то здесь обитавшие, не растащили все эти ракушки, перламутр внутри которых и сейчас ещё переливался в лучах предзакатного солнца.

И внезапно Иван осознал, для какой цели раковины свезли сюда в таком количестве. Что ими заложили. И почему никто не посмел их разворовать. Воистину, здешний князь был тот ещё причудник, если не пожалел сил и средств, чтобы так обустроить последнее пристанище кого-то из заложных покойников!

– Остановимся здесь! – скомандовал Иван, натягивая поводья Басурмана.

И едва он это произнёс, как ему показалось: со стороны небольшого кургана из речных ракушек донёсся сухой, старческий и словно бы довольный смешок. Однако никто из спутников Иванушки явно ничего не услышал. Так что он решил: это шумит у него в голове – вследствие падения с великанской ели.

Алексей – спасибо ему! – догадался подставить Ивану плечо, когда тот слезал с лошади. И купеческий сын, стараясь ступать твёрдо, подошёл к нагромождению унионид.

4

Зине, хочешь не хочешь, а пришлось помогать Валерьяну подняться. Тот оказался ещё и босым, и ноги его были сбиты в кровь. Оставалось только гадать, как он не сверзился на землю, пока пробирался по карнизу к Зининому окну. «А по городу-то как он шёл?» – изумилась мысленно девушка. Впрочем, сегодня даже Миллионная улица выглядела пустынной. Никто и не мог заметить, в каком неавантажном виде бывший чернокнижник разгуливает по Живогорску.

Но теперь, попав в помещение, визитёр никак не мог отдышаться. И Зина, крепко ухватив его за локоть, потянула вверх – заставила встать на ноги. А потом подвела к одному из кресел и усадила в него. Попутно девушка не без удивления отметила: белый турман прекратил гоношиться в своей клетке – притих. И, посмотрев на Горыныча, Зина обнаружила: тот взирает на незваного гостя с явственным интересом: чуть склонив голову набок. И во взгляде птицы читается нечто, смахивающее на сочувствие.

– Ради Бога, дайте воды! – взмолился Валерьян.

Хорошо хоть хрустальный графин с водой стоял здесь же, на столе – на маленьком серебряном подносе, вместе со стаканами. Уж чего не хотелось Зине, так это оставлять визитёра без присмотра. Она принесла поднос с графином и одним стаканом незадачливому беглецу. Однако тот не потрудился никуда воду переливать: схватил графин и стал пить прямо из горла. Как будто желал окончательно фраппировать барышню Тихомирову!

Он выпил всё, до капли. И поставил графин прямо на ковёр, рядом с креслом. А потом, без всяких вопросов со стороны Зины, принялся рассказывать:

– Мне в ночь с субботы на воскресенье не спалось. Как, впрочем, и всё время – с того момента, как меня определили в жёлтый дом. Доктор прописал мне какое-то снотворное, но оно на меня почти не действовало. Только мышцы от него слабели. Так что я просто лежал на кровати – поверх одеяла, не раздеваясь. И сон ко мне не шёл. Никто этого не видел: моя так называемая маменька расстаралась – меня поместили в отдельную палату. А в ту ночь духота стояла, и санитар оставил окошко открытым. Сбежать я не мог: там на всех окнах – решётки. Зато слышал весь до последнего слова разговор, который вели в больничном парке те четверо. А первым заговорил тот самый санитар, который заходил ко мне вечером – я узнал его голос…

5

– Приступать нужно сейчас, – услышал Валерьян. – Пока Иван Алтынов не вернулся. Потом он может стать нам помехой. У него ведь тоже – та кровь. Не забывайте, чей он внук! Его дед…

Однако санитар не договорил: его оборвал другой мужчина, голос которого был незнаком пациенту дома скорби:

– Ивана Алтынова вместе с его невестой мы сумеем устранить раньше, чем они доберутся до Живогорска. А заодно и от ведьмы Федотовой избавимся! Она точно нам здесь ни к чему.

Но и этого говорившего прервали: вклинился третий из собеседников. И Валерьяну показалось: он уже слышал прежде его насмешливый бархатистый баритон.

– Ничего нелепее, милостивый государь, я в жизни своей не слышал! Иван Алтынов – наследник миллионного состояния! Нужно, чтобы он играл на нашей стороне. Когда всё завертится, алтыновские миллионы нам чрезвычайно пригодятся.

– И каким же образом вы хотите привлечь его на нашу сторону? – вступил в разговор четвёртый. – То, что мы затеваем, делу Алтыновых, как пить дать, не пойдёт во благо.

– Да очень простым образом! – Бархатистый баритон издал короткий смешок. – Я берусь устроить всё так, что он станет одним из нас. Он и сам не поймёт, как это произошло! Только помните…

Он понизил голос и заговорил гораздо тише, так что Валерьян перестал разбирать его слова. Главное же: пациент дома скорби никак не мог припомнить, кому этот мягкий, вкрадчивый голос принадлежит. Должно быть, снотворное туманило ему рассудок. И, кое-как поднявшись с кровати, Валерьян побрёл к распахнутому окну. Подошёл к нему вплотную и уткнулся в железную решётку лбом.

В парке царил сумрак; лишь из немногих освещённых окошек жёлтого дома падал на аллеи слабенький свет. Так что четверо говоривших предстали взору Валерьяна в виде смутных силуэтов. Он попробовал повернуться боком – надеясь, что ему станет лучше видно. Только вот – координация его подвела. И он со всего маху врезался в железные прутья плечом.

Грохот раздался такой, словно кто-то ударил в надтреснутую рынду. Валерьян отпрянул от окна, но поздно: те четверо, что разговаривали в парке, все разом повернули головы в его сторону. И ему показалось: глаза их засветились зеленоватым огнём. Впрочем, эти инфернальные искры если и были, то сразу же и погасли. А вся четвёрка разом распалась. Трое незнакомых Валерьяну господ (включая того, с бархатистым баритоном, которого он так и не опознал) по разным аллеям поспешили из парка прочь. Ну а санитар – дюжий детина – бодро пошагал ко входу в жёлтый дом. И не возникало сомнений, в чью палату он направится, едва только попадёт внутрь.

Валерьян заметался, не зная, что ему предпринять. Соображал он плоховато, но всё же одна мысль его посетила: решётка загромыхала как-то очень уж сильно, когда он ударился об неё плечом. Пациент устремился к окну, и – удача: одна из двух решётчатых створок держалась, что называется, на соплях. Петли её расшатались так, что замок, на который решётка запиралась, превратился просто в фикцию. Валерьян подналёг на расшатанную створку всем своим весом, и она вывалилась наружу, повиснув на одном замке.

А следом выкатился из окна и сам пациент: потеряв по дороге больничные шлёпанцы, почти не видя ничего вокруг себя от ужаса. Он лишь чудом не налетел с разбегу на старый корявый дуб, росший неподалёку. Проломился сквозь кусты акации. И, как был – босой, припустил к выходу из парка.

6

В то самое время, когда Валерьян Эзопов сообщал о своих злоключениях дочке протоиерея Тихомирова, Алексей и Никита закончили разбирать завал из перламутровых ракушек, сооружённый возле ограды погоста. Парамошу к этой работе Иван не допустил. Догадывался, что обнаружится под нагромождением панцирей унионид. И не ошибся.

– Матерь Божья! – Алексей осенил себя крёстным знамением, и его примеру последовал Никита; оба при этом даже не сняли рабочих рукавиц, которые, по счастью, у них с собой оказались. – Да ведь это же скелет человеческий!..

Басурман встревоженно заржал, и две другие лошади к нему присоединились. Их всех привязали к покосившейся ограде, но они принялись мотать головами, пытались взбрыкивать и явно давали понять: оставаться здесь они не имеют ни малейшего желания. Ладно ещё, что тело дворецкого-волкулака успели снять со спины мерина! А то, чего доброго, напуганное животное сбросило бы его и вдобавок принялось топтать. И не хватало только, чтобы конские копыта оказались в крови этого существа!

Иван, стараясь не морщиться от боли, тоже подошёл к ограде. А Парамоше сделал знак: оставайся на месте!

На земле, среди раскиданных ракушек, и вправду лежал пожелтевший, распадающийся скелет. Женский – судя по размеру и форме костей. При этом кости рук были вывернуты за спину этой заложной покойницы. А между её верхней и нижней челюстями что-то поблёскивало – лента? пояс? Никакой одежды на скелете не уцелело, и оставалось изумляться: как не истлело и это нечто, которым умершей завязали рот?

– Дай-ка мне свои рукавицы! – попросил Иванушка, поворачиваясь к Алексею, – и вновь пожалел, что не надел перчаток в эту поездку.

Брезентовые «верхонки» садовника оказались ему чуть великоваты, но не исколотыми же в кровь руками было прикасаться к старому черепу? Да и то пятно, что никак не желало сходить с правой руки Ивана – лучше было, чтобы оно с заложной покойницей не соприкасалось.

Череп купеческий сын легко поднял с земли – тот уже ничто не держало на позвоночнике (Бедный Йорик!). Но развязать полосу ткани, в которую умершая явно впивалась когда-то зубами, Ивану минут пять не удавалось. Но наконец этот странный кляп оказался у него в руках. И, вернув череп к другим останкам, Иванушка смог разглядеть, чем завязывали рот злосчастной женщине.

Это был шёлковый кушак, когда-то весь расшитый золотом. Ткань его потемнела, стала заскорузлой и липкой, однако часть узоров, вышитых на нём, всё ещё можно было рассмотреть. И среди диковинных птиц, зверей и цветов Иван Алтынов углядел и кое-что другое.

Золотые нити на многочисленных вышивках потускнели и разлезлись. Но один рисунок Иванушка опознал: дуб, а под ним – идущий на четырёх лапах медведь. То был уцелевший фрагмент герба князей Гагариных; его полное изображение купеческий сын видел недавно в многотомном гербовнике господина Полугарского, хозяина усадьбы Медвежий Ручей.

Пару мгновений Иван колебался: не поместить ли княжеский пояс обратно – на пожелтевший череп? Но потом передумал: поковылял к Басурману – спрятал вышитую тряпицу в седельную сумку: во вторую, не рядом с пистолетом. А потом стянул брезентовые рабочие перчатки и передал их Алексею.

– Положите нашего волкулака вместе с этими костями! – сказал он садовнику и его сыну. – Только голыми руками его не трогайте! И ракушками обоих забросайте – чтобы всё выглядело как раньше. Да, и поторопитесь: до захода солнца нам нужно успеть вернуться в Живогорск. У нас – около часа времени. Ну а я пока наведаюсь на здешний погост. Ждите меня минут через пятнадцать.

И купеческий сын, оставив Басурмана привязанным, пешим ходом двинулся к высоким арочным воротам сельского кладбища, в которых отсутствовали створки. Ехать на ахалтекинце по бурелому и ухабам он опасался: не хотел, чтобы гнедой жеребец повредил себе ногу. Да и пройти до маленькой церковки предстояло полсотни шагов, не более. Уж такое расстояние Иван Алтынов рассчитывал преодолеть самостоятельно.

7

– По счастью, – сказал Валерьян Зине, завершая свой рассказ, – парковая калитка оказалась отпертой. Должно быть, её оставили так для тех конспираторов. Но их самих я не увидел: побежал в город.

Зина лишь головой покачала. Сколько могло быть правды, а сколько – вымысла в словах беглеца из сумасшедшего дома?

– И где же вы прятались два дня? – спросила она.

– Два дня и полторы ночи! – Валерьян вдруг понизил голос, подался вперёд.

Зина, всё это время стоявшая напротив его кресла (не решалась она присесть в его присутствии), невольно отступила на шаг. В глазах её собеседника плескалось безумие, перемешанное с каким-то благоговейным, восторженным ужасом.

– И я знаю, что минувшей ночью творилось на улицах! Вы, я думаю, слышали уже: кое-кого в городе загрызли. Ну так вот: ещё больше было тех, кого просто погрызли. И оставили погрызенными…

А дальше Валерьян Петрович Эзопов, двадцати пяти лет от роду, учудил такое, чего Зина уж никак не могла от него ожидать. Одним прыжком он вдруг выскочил из кресла, пал перед девушкой ниц и принялся осыпать поцелуями её домашние туфельки. А она, ошарашенная, даже с места не могла сдвинуться, чтобы это безобразие прекратить.

– Зинаида Александровна, Бога ради… – причмокивая, будто упырь из повести Алексея Константиновича Толстого, причитал визитёр. – Спасите меня! Вам власть дана! Я к ним не хочу! Но они меня заберут!..

Одна штанина на пижамных штанах Валерьяна задралась до колена, пока он елозил по полу. И Зина вдруг сделала открытие, от которого окончательно приросла к месту. Ступни беглеца не были сбиты в кровь, как она поначалу решила. Ну то есть: может, он, пока носился по городу босым, и вправду сбил себе ноги. Но главная причина их жуткого вида состояла не в этом! Вся голень Валерьяна, от щиколотки до подколенных сухожилий, выглядела так, словно её и в самом деле погрызли – вырвав из неё зубами огромные куски плоти. Наверняка поначалу нога беглеца кровоточила, но теперь ни малейших признаков кровотечения Зина не видела. Конечность, объеденная чуть ли не до самой кости, смотрелась так, будто была замороженной свиной ляжкой, с которой сре́зали мякоть. Никакой крови – одна сухая безжизненная поверхность.

А Валерьян между тем продолжал неистово целовать Зинины туфли, приговаривая:

– Я ведь их секрет знаю, сударыня! Понял его, когда они меня… Когда пытались… Я тогда и боли не ощущал, только понимание… И я всё расскажу вам и вашему жениху!.. Но вы должны поклясться, что не отдадите меня им! Даже если я сам…

Но тут от порога гостиной донёсся возмущённый возглас, прервавший бредовые (бредовые ли?) откровения визитёра:

– Это ещё что такое?!

Зина оглянулась и чуть не заплакала от облегчения. Ещё никогда в своей жизни она не радовалась так появлению баушки!

Глава 7
Они обернутся волками?

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

Сельская церковка отбрасывала длинную тень, терявшуюся среди заскорузлых старых елей и буйно разросшихся бузинных кустов. Впрочем, Иван к самой церкви не пошёл: приостановился шагах в десяти от невысокой паперти – возле большущего, почерневшего от времени деревянного ведра, на две трети заполненного водой. Как видно, вылакать её всю дворецкому-волкулаку оказалось не под силу.

Иванушка, кривясь от боли, опустился на одно колено и так низко склонился над ведром, будто и сам хотел напиться из него. Вода теперь не играла бликами, как тогда, когда на неё смотрел из оконца Парамоша. Её осталось меньше, да и солнце стояло ниже – его лучи больше не касались водной поверхности. Так что поначалу купеческому сыну показалось: жидкость в ведре имеет чёрный, как у нефти, цвет. Но, взглянув попристальнее, он понял, что ошибся – да ещё как!

Если на что и походила чёрная гладь внутри ведра, так это на беззвёздное ночное небо. На беззвёздное – но не безлунное. Приглядевшись, купеческий сын обнаружил, что в центре тёмного круга воды имеется ещё один кружок: светлый, желтоватого оттенка. Поначалу маленький – не больше пуговицы, – он, пока Иван на него смотрел, начал увеличиваться в размерах. Вот – он стал уже с серебряный рубль. А вот – разросся до диаметра кофейного блюдца.

И только тут до Иванушки дошло, что именно он видит! А ведь мог бы сразу догадаться: нечто подобное он наблюдал, когда заглядывал совсем недавно в пресловутый Колодец Ангела. Да, это была она: идеально очерченная, как знаменитая окружность художника Джотто, полная луна. Ну то есть: её отражение, конечно.

– Да откуда же оно здесь взялось? – прошептал купеческий сын; а затем, запрокинув голову, посмотрел на небо – словно и вправду рассчитывал, что оно окажется не голубым с предзакатным пурпурным оттенком, а чёрным, как смертный грех.

Но, конечно, небо над ним не изменило своего цвета. И полная луна не возникла на нём, переменив свою природную фазу. Только вот – когда Иван снова заглянул в деревянное ведро, картина там стала иной.

Купеческий сын ахнул и отшатнулся: на него взирала колыхавшаяся на поверхности воды серая волчья морда. Не оскаленная, не злобная – скорее, задумчивая и печальная.

Первой мыслью Иванушки было: волк отражается в воде, заглядывая в ведро ему из-за плеча. А пистолет господина Полугарского остался в седельной сумке! Купеческий сын моментально сунул руку в карман сюртука, где лежал «змеиный замок», выхватил его и обернулся, одновременно привставая.

Позади него никого не было. Только лёгкий ветерок колыхал кусты бузины неподалёку. И гроздья карминово-красных ягод казались скоплениями насосавшихся крови клопов.

Иванушка снова заглянул в деревянное ведро. И на него глянуло оттуда уже его собственное лицо: страшно напряжённое, но тоже – преисполненное печали.

Купеческий сын вскочил на ноги, почти не заметив боли, что пробила всё его тело. В ушах у него загрохотала кровь, а перед глазами поплыли пятна цвета ягод бузины. Со всего маху он ударил ногой по чёртову ведру – выплёскивая из него всю воду, отшвыривая далеко в кусты. Пролетев по высокой дуге, оно ухнуло в густую зелень. А Иванушка едва не упал – как ни крути, а ноги плохо держали его.

Кое-как приняв устойчивое положение, он сунул замок обратно в карман – едва попал: пальцы дрожали. «Надо было это ведро сжечь!..» – посетила купеческого сына запоздалая мысль. Он шагнул к бузинным кустам, заглянул под низко свисавшие ветви, но – ничего там не увидел. Или деревянная ёмкость слишком далеко откатилась, или рассыпалась на части от удара о землю.

Иван хотел было раздвинуть кусты, протиснуться между ними – поискать дьявольский предмет. Но тут со стороны ворот погоста донёсся голос Алексея:

– Иван Митрофанович! Вы где? Мы всё сделали, и солнце скоро зайдёт!

– Да, – крикнул в ответ Иванушка, – я иду!

Хотел он того или нет, а им пора было возвращаться в город.

2

Зина воспользовалась замешательством господина Эзопова и быстренько от него отскочила. А её баушка немедля прошла в гостиную. И первым долгом подняла Валерьяна на ноги: не церемонясь, дёрнула его вверх, потянув за ворот больничного халата. Визитёр что-то протестующе проскулил, но Агриппина Ивановна и ухом не повела. Так же, за шкирку – как нашкодившего щенка – она доволокла его до прежнего кресла и без всяких усилий в него забросила. Валерьян плюхнулся на сиденье так, что взлетели вверх его окровавленные ноги. И Зина отметила про себя: погрызенной оказалась лишь одна из них – левая. А правая и в самом деле была просто сбита при ходьбе босиком.

– Это что же, милостивый государь, вы тут вытворяете? – грозно вопросила пожилая женщина, а потом повернулась к Зине: – И скажи мне, дорогая внучка, как этот умалишённый сюда попал?

Девушка уже открыла было рот, чтобы всё объяснить – оправдаться. Однако Валерьян Эзопов её опередил. Поспешно одёрнув штанины, он произнёс – явно стараясь соблюсти достоинство:

– Зинаида Александровна впустила меня из благородных побуждений – чтобы спасти мне жизнь. И не вам, сударыня, попрекать меня тем, что я сделался умалишённым! Не вы ли в своё время о том порадели?

Но Агриппина Ивановна, казалось, уже и не слушала его. Похоже, она сумела кое-что разглядеть, прежде чем визитёр оправил на себе одежду. Зинина бабушка присела перед креслом, в котором он сидел – словно бы в глубоком книксене. И медленно подвернула левую штанину беглеца. Тот явно смутился: поджал босые пальцы, попытался спрятать ногу под кресло. Но не тут-то было: его левую щиколотку крепко держали.

– И давно это с тобой приключилось? – Агриппина Ивановна подняла глаза на Валерьяна, а Зина подумала: не к добру, что её баушка перешла с ним на «ты».

– Позапрошлой ночью. Точнее: вчера на рассвете. – Визитёр посмотрел на Агриппину Ивановну то ли с ужасом, то ли с надеждой. – А вам, вероятно, такие повреждения уже доводилось видеть?

Похоже было: он моментально позабыл, какие претензии имелись у него к этой женщине. Но та на его вопрос не ответила – только головой покачала, будто обдумывая что-то.

– Ну, так, – проговорила она наконец. – Времени ещё не очень много минуло… И грызли они одну ногу, не обе… А ну, покажи руки-то свои! – вскинулась она вдруг.

Валерьян беспрекословно закатал рукава халата и пижамной куртки. Зина заранее содрогнулась, представив, что может под ними оказаться. Но нет: бледная кожа на предплечьях визитёра выглядела чистой и гладкой.

– Вот что, мил-человек, – обратилась к нему Агриппина, по своему обыкновению меняя манеру речи на простонародную. – Я дам тебе отвар, который замедлит воздействие их яда. И, покуда нога твоя не заживёт, ты останешься таким, как прежде. Это верный признак: у кого волкулаковы укусы зажили, тот уже сам – волкулак. Может, ещё неделю ты продержишься. Много – если десять дней. А там уж – не обессудь…

– Да неужто ничего нельзя с этим сделать?!

Зине показалось: Валерьян сейчас расплачется.

Но Агриппина Ивановна снова ему не ответила. Вместо этого велела:

– Расскажи-ка ты мне без утайки: как ты из сумасшедших палат дёру дал? И где потом тебя покусали? Да, и поведай: как ты сюда ухитрился попасть, раз уж внучка моя о том помалкивает.

Она бросила короткий взгляд на Зину, и та смущённо потупилась. А ведь ничего предосудительного она не сделала! Или – сделала?..

Агриппина же Ивановна отпустила ногу Валерьяна, поправив сперва на ней штанину. После чего подошла к диванчику, на котором Зина давеча дремала, медленно опустилась на него и взмахом руки показала внучке, чтобы и та садилась рядом.

И, когда они обе уселись, Валерьян принялся по второму разу излагать историю, которую Зина уже слышала.

3

Иван заметил исправника Огурцова и двоих городовых, когда только подъезжал на Басурмане к алтыновскому доходному дому на Миллионной улице. Парамошу он ссадил ещё на Губернской; мальчик тут же помчался к матери. И там же остался Никитка. А вот Алексей поехал вместе с хозяином: решил, что без посторонней помощи тот сейчас и с лошади не слезет, и в седло не заберётся.

– Мне нужно повидаться с Зинаидой Александровной, – сказал ему Иванушка по дороге. – А ты сможешь вернуться на Губернскую, к Стеше и детям. И Басурмана с собой забери. А за мной часа через два приезжай в экипаже.

Вот тут-то купеческий сын и углядел исправника. Денис Иванович шёл вместе со своими подчинёнными прямиком к парадному крыльцу доходного дома. Причём, завидев купеческого сына, Огурцов как будто обрадовался.

– А вот и вы! – Ивану показалось, что исправник с облегчением перевёл дух. – Очень, очень кстати, господин Алтынов, что и вы здесь! Тут, видите ли, происшествие случилось пренеприятное…

И купеческий сын подумал: этот понедельник с его происшествиями, похоже, не закончится никогда. А Денис Иванович Огурцов тем временем продолжал:

– Вам, вероятно, уже сообщили о побеге родственника вашего из дома скорби? Так вот: Эзопов Валерьян Петрович после этого расхаживал по Живогорску – попадался обывателям на глаза. И, вообразите себе, даже одежду казённую не сменил на что-нибудь приличное! Хотя – чего ждать от умалишённого? А полчаса назад мне донесли: его видели как раз тут – возле вашего доходного дома. На улице он, правда, недолго ошивался – свернул за угол: к калитке, что ведёт в сад…

Но купеческий сын уже не слушал Дениса Ивановича. Не дожидаясь, пока Алексей поможет ему, он спрыгнул с жеребца – и едва не застонал от вспыхнувшей в спине боли. Однако не задержался ни на секунду. Вперёд исправника Иван стал подниматься по ступеням крыльца: прихрамывая, и всё равно – чуть ли не рысью. А едва войдя внутрь, сразу же поспешил к лестнице, которая вела наверх.

4

Зина пропускала мимо ушей то, что говорил Валерьян. Всё это она уже слышала. Другие мысли занимали и тревожили её.

Она раздумывала: откуда её бабушка заранее узнала о невиданном бедствии, которое ожидало Живогорск? Существует ли возможность исцеления для тех, кто пострадал от яда, переносимого, надо думать, слюной волкулаков? А главное, что будет, если исцелить этих несчастных не удастся? Сколько ещё народу в Живогорске оказалось погрызено? Сколько потенциальных оборотней уже расхаживает по городу: не ощущая боли от укусов, не догадываясь о своей грядущей участи? Или, может, когда они обратятся, их достаточно будет накормить церковными просфорами – ведь баушка говорила о таком способе! Не случайно же Зине привиделась во сне та сельчанка: Луша-просвирня…

«Если только, – мелькнуло в голове у девушки, – все эти волкулаки окажутся именно недобровольными оборотнями!»

Однако потом мысли Зины вернулись к Ванечке. Тот явно неспроста попросил у неё пистолет господина Полугарского и серебряные пули. И как же теперь девушка сожалела, что не отправилась сама на Губернскую улицу вместе с тем мальчишкой-посыльным: не добилась от жениха правды, для чего ему понадобилось это оружие?

Но тут Валерьян завершил свой рассказ и, поднявшись с кресла, шагнул к диванчику, на котором восседали Зина и её бабушка. А затем простёр к Агриппине Ивановне руку: ладонью вверх, будто за подаянием.

– Простите меня, госпожа Федотова, что я говорил вам дерзости! Я раскаиваюсь в том и молю вас о снисхождении и помощи!

Зина чуть было не прыснула от смеха: ещё никто не называл её бабушку госпожой Федотовой. Однако уже в следующий миг желание смеяться у неё пропало.

Входные двери апартаментов вдруг распахнулись. И грохот раздался такой, словно в них врезался разъярённый бык – вроде тех, которых дразнят испанские тореадоры на своих безумных корридах. А в следующий миг в гостиную ворвался Иван Алтынов, размахиваясь для удара правой рукой, в которой он сжимал что-то тяжёлое, с железным боком. И целил он этой железкой в голову Валерьяну.

– Нет, Ванечка, нет! – Зина вскочила с диванчика, отпихнула в сторону Валерьяна, который застыл истуканом в своей дурацкой просительной позе, и схватила жениха за руки. – Он ничего плохого не сделал! Он тоже от волкулаков пострадал!..

Да и сам Валерьян опамятовался наконец: подался назад, спрятался за спинку кресла, в котором только что сидел. И у него были для этого основания. В глазах своего Ванечки поповская дочка прочла то, чего никогда прежде в них не видела: непреклонное намерение убить.

Впрочем, ей вполне могло это и померещиться. Ведь почудилось же ей, что она сейчас обожглась о тыльную сторону ладони своего жениха!

– Ай! – Зина отдёрнула пальцы от Ванечкиной руки. – Что это было?

Она поднесла руку к глазам: уже смеркалось, а лампы в комнате так никто и не зажёг. Но никаких признаков ожога не увидела. Зато на подушечке большого пальца своей левой руки девушка обнаружила округлое, слегка размазанное красное пятно. Она решила бы: чернильное. Только где её жених мог бы перепачкаться красными чернилами?

Она перевела на него взгляд: никакой жажды убийства в светло-голубых глазах Ивана Алтынова больше не читалось. Он смотрел на Зину испытующе и встревоженно.

– Что случилось, Зинуша? – спросил он.

А потом словно бы с удивлением посмотрел на предмет, который он сжимал: навесной дверной замок. И опустил его в карман сюртука.

«У тебя кровь на руке?» – хотела спросить Зина.

Но тут Валерьян, явно понявший, что его противник отвлёкся, выскочил из своего укрытия и устремился к двери гостиной. Однако пересечь её порог не успел. На пути у него возникла вдруг фигура осанистого черноусого мужчины в полицейской форме: исправника Огурцова.

– Куда это вы, сударь, собрались? – грозно вопросил он.

Валерьян ему не ответил – попытался отпихнуть его с дороги. Но это оказалось примерно то же самое, что пытаться оттолкнуть кирпичную стену. И тогда беглец из сумасшедших палат совершил нечто такое, что Зина подумала: не зря его туда определили!

Отступив на пару шагов назад, он сделал коротенький разбег и ринулся на Огурцова головой вперёд – врезался макушкой в его массивный живот. Денис Иванович, не сдержавшись, издал матерное междометие, а затем выхватил из чёрной кобуры, что висела у него на поясе, никелированный револьвер с длинным стволом. И рукоятью его огрел Валерьяна по голове, когда тот вознамерился повторить свою атаку.

Иван издал протестующий возглас – как будто он сам и не пытался минуту назад раскроить череп своему родственнику! А Валерьян Эзопов рухнул на пол, глаза его закатились, и с уст сорвался хриплый стон.

Но даже не из-за этого Зина с ужасом уставилась на Дениса Ивановича. Остатки дневного света, серым пологом падавшие из окна, позволили ей разглядеть не только полицейский револьвер, но и руку исправника. Лишь на пару секунд запястье Огурцова показалось из-под обшлага кителя – Денис Иванович тут же его одёрнул. Даже прежде, чем сунул револьвер обратно в поясную кобуру. Но дочке протоиерея Тихомирова этих секунд хватило.

Всё, что находилось выше белой форменной перчатки исправника, походило на кость, которую обглодали собаки. Но никакого дискомфорта Денис Иванович при этом явно не ощущал. А иначе как бы он сумел нанести этой рукой сокрушительный удар своему товарищу по несчастью: такому же «погрызенному», как он сам, – Валерьяну Эзопову?

5

Эрик Рыжий обнаружил, что возле дома шастает чужак, вскоре после того, как солнце закатилось за горизонт. Котофей к тому времени уже с полчаса возлежал на крылечке кухни алтыновского дома: кухарка Стеша оставила открытой кухонную дверь, выходившую во двор, чтобы проветрить помещение на ночь. А сама вместе с Парамошей и Никитой ушла в людскую, где мальчишки, надо думать, рассказывали ей сейчас о своих приключениях.

Эрик дремал вполглаза: ждал, когда вернётся хозяин. Коту было слышно, как на конюшне ржал гнедой жеребец Басурман, на котором днём уезжал Иван Алтынов. И по всему выходило: тот и сам находился сейчас где-то в городе. Но домой всё не шёл.

Вечерний ветерок приятно обдувал Эрика: ерошил ему густую шерсть на загривке и на боках, доносил яблочную свежесть из обширного сада, что начинался в конце двора. И котофей совсем недавно перекусил примерно четвертью жареной курочки – Стеша расщедрилась. Однако ни то, ни другое не приводило рыжего зверя в привычное состояние довольства жизнью. А причина состояла не только в том, что его терзало подспудное беспокойство из-за длительного отсутствия Ивана. Было и что-то ещё…

Но что именно тревожило его, Эрик уразумел лишь тогда, когда разглядел в саду, за стволами старых яблонь, тёмную мужскую фигуру, будто переломленную в спине. Сумерки ничуть не мешали Рыжему: он видел сейчас не хуже, чем в ясный полдень. Так что сразу опознал того – кот в своих мыслях ни за что не стал бы именовать его человеком. Эрик не забыл, какие вещи «тот» вытворял некоторое время назад на Духовском погосте – когда обитатели тамошних могил полезли наружу.

При виде чужака Рыжий вскочил на лапы: с поднявшейся дыбом шерстью, ощерившись, прижав уши. Но не издал при этом ни звука: совсем ему не хотелось, чтобы тот его заметил.

Между тем обладатель переломленной фигуры чуть пошевелился: повернулся к дому левой стороной, явно – чтобы лучше его видеть. Совсем не лишнее действие – ведь у того был открыт один только левый глаз. А на месте его правого глаза виднелся какой-то безобразный бугор, окантованный чёрным.

Так они и стояли: кот со вздыбленной шерстью глядел на одноглазого; сам одноглазый глядел на алтыновский дом. Но потом тот развернулся и пошагал через сад прочь – туда, где находилась калитка, выходившая на задворки близлежащих домов. Рыжий хорошо её знал.

Пару мгновений он просто глядел на удаляющуюся спину того. Шерсть котофея прилегла, а уши теперь просто стояли топориком. И вовсе не собирался Эрик ничего предпринимать в этой ситуации! Только вот – лапы вдруг сами собой вынесли его во двор, а после этого – в сад. И, припадая к земле, как во время охоты, кот Ивана Алтынова устремился следом за тем, кого его хозяин именовал дедулей.

Глава 8
Кот и купец-колдун

28–29 августа (9—10 сентября) 1872 года. Ночь с понедельника на вторник

1

За восемь лет своей жизни Эрик Рыжий бегал этой дорогой бессчётное число раз. Делал это и днём, и ночью, и в любое время года. Через алтыновский сад до калитки – которую он преодолевал в прыжке, если она бывала заперта. А потом – по неширокому проходу, что пролегал между чужими заборами и плетнями: на край города, откуда виднелся уже Духов лес. Бывало, что попутно Рыжий охотился на попадавшуюся ему под лапу мелкую живность: мышей-полёвок, ящериц или зазевавшихся птиц. Иногда заглядывал он и в чужие сады: изучал там всё, порой ввязываясь в драки с местными котами. А порой и совершал амурные вылазки, чаще всего – в начале весны. Но никогда ещё рыжему зверю не доводилось проходить здесь в такой компании.

У кота трещала шерсть, словно в преддверии грозы. А на усах, как ему самому казалось, мелькали крохотные синеватые искры. Но, даже в пылу своей авантюрной погони, Эрик осознавал: никакой грозой сегодня и не пахнет. Темнеющее небо сияло звёздами, и можно было наблюдать жёлтый полукруг убывающей луны. А те разряды, что возникали сейчас в воздухе, исходили отнюдь не с небес. Их источник двигался сейчас шагах в десяти впереди Рыжего: с согнутой в дугу спиной, с правой рукой, которая выглядела длиннее левой.

Тот явственно испускал волны, невидимые даже кошачьему глазу, но совершенно реальные. Они создавали напряжение в воздухе – сродни предгрозовому. Однако они же удивительным образом приманивали Эрика. Именно из-за них он и вздумал пуститься в это немыслимое путешествие. Он ведь понимал: одноглазый не остановится на опушке Духова леса – непременно углубится в него. И знал, что сам он не свернёт с пути: последует за ним.

Между тем луна хоть и светила, но словно бы с неохотой. И ни одного живого существа, хоть бы и самого ничтожного, вроде ночных мотыльков, не попадалось им по дороге. Да что там по дороге – нигде вокруг! Летними вечерами всегда лаяли где-нибудь живогорские псы. Вблизи или в отдалении, поодиночке или перебрехиваясь между собой. Рыжий никогда не заваливал ухо: вслушивался в их голоса. А ещё – всегда держал в поле зрения какую-нибудь верхотуру, недоступную для пустобрёхов. Чтобы, в случае чего, сорваться с места и мчать со всех лап туда. Он повидал жизнь – не позволил бы зубастым шавкам подловить себя, как это произошло семь лет назад, когда он был ещё юным и неопытным котом.

Однако сегодня вечерние сумерки накрыли Эрика Рыжего, сопровождаясь полным безмолвием. И что же это получалось: живность попряталась куда-то по всему городу? Кот настолько удивился этому своему открытию, что не сразу уловил момент, когда одноглазый покинул безопасные задворки и вышел на почтовый тракт, отделявший Губернскую улицу от Духовского погоста и леса за ним. У последнего забора, на который, если что, можно было вскочить, Рыжий приостановился – и медлил до тех пор, пока тот не отдалился от него на добрый десяток шагов.

Кот понимал: открытое пространство всегда – угроза погибели. Да, короткие расстояния кошки преодолевают куда быстрее собак или даже более крупных хищников. Но кошачьи лапы не годятся для того, чтобы уходить от длительной погони. В случае опасности кошкам нужно как можно скорее найти укрытие: узкий продув подвала, дерево или высокий забор. А ничего этого на почтовом тракте не имелось.

Но котофей всё-таки решился. С самого начала знал, что решится. Если бы сейчас он отступил, то на кой чёрт вообще было красться за согбенной фигурой одноглазого дедули?! А потому Рыжий, оставив за спиной надёжный забор, выбежал на пыльный тракт, где росли только чахлые кусты вдоль обочины.

И расплата за это не замедлила наступить.

Одноглазый шёл мимо придорожных кустов, уже начинавших желтеть, когда из-за них послышалось глухое ворчание. Эрик ощутил, как шерсть у него на загривке сызнова встаёт дыбом. И, быть может, успел бы повернуть назад – рвануть к спасительным задворкам с их заборами. Но зрелище, открывшееся в прогалине между кустами, отвлекло его: он потерял драгоценные мгновения.

Там, на привядшей осенней траве, лежал человек. Мертвец – как сперва решил Рыжий. Да и немудрено, что у него возникло такое впечатление. Мужчина, явно – не простонародного происхождения и не какой-то пьянчуга, – распростёрся на земле, обнажённый до пояса. На нём оставались приличные партикулярные брюки и новые ботинки, однако пиджак и сорочка отсутствовали. А справа и слева к нему подступили две здоровенные чёрные собаки – как сперва показалось Эрику. Только потом до него дошло: это такие же собаки, как те, что преследовали хозяйскую тройку, когда кот со своими людьми проезжал через Духов лес! И сейчас эти чёрные твари с упоением жрали: отрывали зубами куски плоти от рук лежавшего на земле человека и, почти не жуя, проглатывали их. А пожираемый не шевелился при этом и не издавал ни единого звука.

Но затем глаза полуобнажённого человека вдруг распахнулись. И он, будто почувствовав присутствие посторонних, повернул голову: посмотрел на проходившего мимо дедулю. Да и тот явно обратил внимание на происходящее: сперва замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

Вот и кота затормозило это зрелище: человек, пожираемый заживо, не сопротивлялся и даже не орал – хотя находился в полном сознании. Эрик оторопело воззрился на полуголого – из обглоданных рук которого почему-то не текла кровь. А когда чёрные волки бросили свою жертву – кинулись с двух сторон к Эрику и к дедуле, – бежать было уже поздно.

И Рыжий предпринял единственное, что ему оставалось. Если бы у него нашлось время на обдумывание, он никогда не поступил бы так. Но – времени-то у него и не было. Равно как и других возможностей. И котофей в два прыжка подскочил к дедуле, а затем одним махом, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя лапами, запрыгнул на его согбенную спину. После чего в мгновение ока перебрался тому на плечо: вцепился когтями в чёрную расползавшуюся ткань его пиджака.

2

Иван видел, как в голову его родственника врезалась рукоять новейшего револьвера системы «Смит и Вессон». Однако предпринять ничего не успел. Боль снова прошибла снизу доверху его спину, когда он хотел кинуться к исправнику – придержать его руку. Всё, что удалось купеческому сыну, – это сделать несколько неловких шагов к Валерьяну, когда тот уже лежал на полу. Иванушка склонился над ним – прошептал ему в самое ухо:

– Ответь: где сейчас мой дед? Куда ты его поместил?

Но беглец из сумасшедших палат ничего не сказал. Веки его затрепетали – вот и всё. Он даже глаз не открыл. И купеческий сын, встав в полный рост, двинулся на исправника:

– Вы что же это, милостивый государь, творите? Кто вам дал право бить душевнобольного человека? А если он после этого не выживет? Или окончательно повредится рассудком?

Наверняка при иных обстоятельствах Денис Иванович дал бы купеческому сыну гневную отповедь. Но теперь он как-то опасливо поглядел Ивану за плечо – туда, где стояла Зина. После чего облизнул губы и вяло, чуть ли не запинаясь, произнёс:

– Вы же видели: он первый на меня бросился…

А Зина с непонятной злостью ответила из-за спины Иванушки:

– Видели, да!..

Она явно хотела и что-то ещё прибавить, но тут в двери апартаментов вбежали двое городовых. Купеческий сын подивился, что они появились только теперь, однако этому тут же нашлось объяснение. Огурцов повернулся к своим подчинённым – и руки его сжались в кулаки.

– Я же велел вам: ждать в коридоре, пока я не позову! – гаркнул он.

– Но мы шум услыхали, ваше благородие! Думали: вдруг вам помощь нужна? – начал оправдываться тот полицейский, что был помоложе.

А вот его старший товарищ сразу заметил неладное. Он зажёг наконец-то одну из ламп, что крепились к стенам гостиной, склонился над Валерьяном и, подвернув его левую штанину, с ужасом воззрился на ногу беглеца:

– Мать честная! Да никак и этого волки погрызли! Как же он ходил-то?..

Тут и купеческий сын поглядел вниз – разглядел ногу своего родственника. А потом повернулся к Зине и Агриппине Ивановне – бросил на них вопросительный взгляд. Его невеста, однако, смотрела не на него: так и вцепилась глазами в исправника. И без конца тёрла большой палец левой руки указательным пальцем правой – словно бы пародируя жест леди Макбет.

А вот её баушка – та посмотрела Ивану прямо в глаза. И выговорила медленно, раздельно:

– Думаю, Иван Митрофанович, родственника твоего лучше обратно в дом скорби не отправлять. Вон – ему уже один раз удалось оттуда сбежать. И гляди, что с ним после этого приключилось!

Однако Иванушка ничего ей не ответил. Вместо этого он шагнул к Зине – взял её левую ладонь, повернул к свету. А потом выхватил из кармана сюртука носовой платок – принялся с остервенением тереть им большой палец девушки.

Но толку из этого не вышло никакого. Платок Ивана остался таким же белоснежным, как и тогда, когда он пытался очистить с его помощью свою собственную руку. Алое пятно будто впиталось в подушечку Зининого пальца.

3

Волки бросились на того с двух сторон: молча, не рыча – только раззявив жуткие пасти. Ужас обуял Рыжего: сумерки ничуть не помешали ему разглядеть, как на пыльный тракт падали с волчьих морд крупные капли слюны. Кот будто воочию увидел: твари кидаются на дедулю, сбивают с ног, валят наземь. Но раньше, чем набрасываются на него, начинают рвать зубами самого Эрика. Пожирать его заживо – как поступали они с полуголым человеком, лежавшим на земле.

Но котофей очень сильно недооценил одноглазого. Молниеносно дедуля выбросил вперёд правую руку – ту, что казалась длиннее левой. И сразу же стало ясно: это не было обманом зрения. Волки не успели ещё преодолеть и половины расстояния от придорожных кустов до дедули, а с его конечностью уже произошли удивительные изменения. Случились они так быстро, что глаза Рыжего не сумели их уловить. Вот только что – правая рука того лишь на вершок⁴ дальше выглядывала из-под пиджачного рукава по сравнению с левой. А в следующий миг она удлинилась до такой степени, что вдвое превзошла рост одноглазого – который отнюдь не мог считаться коротышкой. И на этой чудовищной конечности локтей обнаружилось пять или шесть. Или, возможно, семь. Рыжий понимал, что означают числа, но считать умел плохо; так что вполне мог ошибиться.

Своей многосуставчатой ручищей дедуля и ухватил за шкирку первого из двух чёрных волков, когда тот оказался уже в двух шагах от него. Поднял его с земли так легко, словно это был новорождённый щенок. Зверь извернулся в воздухе и даже успел клацнуть зубами: хотел вцепиться в руку того. Но уже в следующий миг летел, кувыркаясь, по воздуху: описывая невероятно высокую дугу, прямиком к чугунной ограде Духовского погоста, что находилась за трактом не меньше чем в тридцати шагах.

Ограда эта была раза в полтора выше человеческого роста и состояла из прутьев, которые увенчивались острыми наконечниками. Походили на пики, какие Рыжий видел у бравых казаков, когда их сотня проезжала пару лет назад через Живогорск. И волк, отброшенный дедулей, пролетел над землёй все тридцать шагов, что отделяли его от кладбищенской ограды, а затем с размаху насадился брюхом сразу на две из псевдоказачьих пик.

И тут уж чёртов зверь подал голос! От воя, который он издал, у Эрика в очередной раз поднялась на загривке шерсть. А уже в следующий миг одноглазый таким же манером схватил и второго из волков. Очевидно, не уразумевшего, что они с приятелем выбрали для себя неподходящую добычу. Но ему всё же повезло чуть больше, чем первому. Дедуля немного не рассчитал бросок – или, может, сделал более короткий замах из-за того, что действовать следовало быстро. Так что второй зверь всего-навсего ударился с размаху о чугунные прутья ограды – и упал наземь, не остался трепыхаться в воздухе, как рыба на остроге. Но не похоже было, что он собирается встать. Он лишь подёргивал лапами и жалобно, позорно поскуливал.

Дедуля после случившегося постоял пару мгновений на месте. Но явно не потому, что ему требовалось отдышаться: кот вообще не слышал, чтобы он дышал. Одноглазому, вероятно, просто хотелось удостовериться, что поле боя осталось за ним. Он крутанулся вокруг своей оси: убедился, что новой атаки ниоткуда не предвидится. И его многосуставчатая конечность тут же втянулась обратно в рукав пиджака – стала почти обычной длины.

Рыжий весь напружинился: решил, что дедуля сейчас стряхнёт его со своего плеча. И приготовился уже лететь очертя голову к задворкам Губернской улицы – с их заборами и раскидистыми плодовыми деревьями. Но нет: одноглазый будто и не заметил, что у него появился пассажир. Развернувшись, он пошагал по тракту в том же направлении, что и до этого: прочь от городских окраин и Духовского погоста. Резво пошагал, как и до этого, однако без всякой поспешности; его поступь и близко не напоминала бегство. При этом дедуля ни разу не оглянулся, будто ему и не любопытно было узнать: что станут делать его недавние противники и недоеденная ими жертва?

А вот Рыжему было любопытно – в высшей степени! Сделав разворот на дедулином плече, он стал смотреть назад. И много чего углядел.

Перво-наперво он увидел, как полуголый господин с обглоданными руками преспокойно поднялся с земли. И, слегка покачиваясь, побрёл к кустам, возле которых, оказывается, валялись предметы его одежды. Он поднял с земли и кое-как надел на себя белую сорочку, даже не попытавшись застегнуть на ней пуговицы. А потом стал напяливать поверх неё тёмный сюртук, в рукава которого он всё никак не мог попасть – раз за разом промахивался. И за этим жалким зрелищем Рыжий очень быстро перестал следить – кое-что иное привлекло его внимание.

То действо, которое происходило возле кладбищенской ограды, вряд ли разглядели бы люди – с их ущербным дневным зрением. Скорее всего, их взорам предстало бы лишь копошение смутных теней. Но Эрику всё открылось вплоть до мельчайших деталей.

Чёрный волк, что лежал возле ограды, всё-таки сумел встать на ноги. Да, именно так: на ноги, поскольку, пока он поднимался, с ним случилось преображение. Волчья шерсть стала на нём втягиваться внутрь – как втягиваются кошачьи когти в подушечки лап. Конечности зверя начали удлиняться. Голова из вытянутой сделалась круглой, покрытой редкими тёмными волосёнками. И вот – возле ограды уже стоял, держась за её прутья, голый мужчина: невысокий, сутуловатый, с бледной кожей. Стоял он спиной к Рыжему, но тот отчего-то сразу решил: этот новый – человек уже не особенно молодых лет. Примерно ровесник отцу Ивана Алтынова – Митрофану Кузьмичу, который запропал невесть куда.

Но на этом перемены, наблюдаемые Эриком, отнюдь не закончились. Зверь, которого дедуля забросил на острия ограды, уже больше не выл по-волчьи: звуки, издаваемые им, походили теперь на тяжкие стоны раненого человека. Да и вся его фигура начала меняться примерно так же, как до этого – у его товарища. Разница состояла лишь в том, что брюхо, в которое вонзились прутья-пики, оставалось прежним: покрытым чёрной густой шерстью. Бедолага что-то проговорил, но вышло у него это настолько невнятно, что Рыжий его слов не разобрал – хоть ему и была хорошо знакома человеческая речь. И расстояние, которое отделяло его от полуволка на заборе, не мешало кошачьему уху улавливать звуки.

Между тем то существо, которое уже полностью очеловечилось, не стояло без дела. Голый мужчина стал карабкаться на ограду, ставя ноги туда, где прутья перекрещивались с поперечными перекладинами. При каждом движении он качался вправо-влево – явно не умел держать равновесие. И неясно было, как он собирается помочь своему сотоварищу в его плачевном положении. Но тот и не стал дожидаться, когда ему помогут. Продолжая стонать, он принялся крутиться на пиках, как ящерица, если её прижать лапой к земле. А потом стал сам себя вздёргивать наверх – прямо через навершия чугунных прутьев.

Ящерицы в случае чего оставляют противнику хвост, а сами удирают – Рыжий сталкивался с подобным не раз. А этот недообратившийся человек оставил на чугунных остриях огромные куски своего мяса – вместе с шерстью, – когда сумел-таки освободиться, и свалился вниз. Прямо на голову своему соплеменнику, который лез его выручать – а в итоге вместе с ним рухнул к основанию ограды. И, вероятно, грохнулся оземь куда сильнее, чем его собрат, упавший на него.

Окрестности огласились сдвоенным воплем: яростным и постыдным в равной мере. Примерно так вопят проигравшие схватку коты, когда их обращают в бегство и они вынуждены удирать, позорно показывая противнику хвост. Так что Эрик Рыжий не утерпел: издал торжествующий, победный мяв. И тут же замер в напряжении: не сгонит ли его теперь тот – одноглазый и долгорукий? Но он и шага не замедлил: продолжил топать по тропинке, что отходила от почтового тракта – вела к Духову лесу, от которого уже тянулся сероватыми клочьями ночной туман.

Глава 9
До дня осеннего равноденствия

29 августа (10 сентября) 1872 года. Начинается вторник

1

С доводами Агриппины Ивановны нехотя согласился даже исправник Огурцов. Да и то сказать: пребывание Валерьяна Эзопова в доме скорби оплачивалось из алтыновских денег. И в случае ненадлежащего ухода, явно имевшего место, семья имела полное право забрать оттуда пациента.

Иван был благодарен Зининой бабушке за то, что она взяла на себя все объяснения и распоряжения. Он сам только и смог, что рухнуть в кресло, которое до этого, похоже, занимал Валерьян. Брошенный без внимания Горыныч возмущённо трепыхался в своей клетке, но у Иванушки не осталось сил даже на то, чтобы подойти – накрыть чем-нибудь голубиное узилище. Слишком уж много событий пришлось на этот день, и хоть бы одно – приятное! Однако доконало купеческого сына алое пятно на руке его невесты: такое же нестираемое, как и у него самого. Бог весть как, но Зина смогла перепачкаться в крови дворецкого-волкулака, которая ещё пару часов назад засохла на руке Ивана.

Девушка между тем посмотрела на него – обеспокоенно и с оттенком непонимания. Однако не поспешила к нему подойти: принялась помогать своей бабушке с улаживанием текущих дел. И в итоге уже четверть часа спустя Валерьяна (по-прежнему – бесчувственного) Алексей увёз на алтыновском экипаже в особняк на Губернской улице, где к нему должны были приставить для ухода лакея. Агриппина же Ивановна немедленно вызвала в номер посыльного и отправила его на городской телеграф: отбивать телеграмму какому-то доктору, который раньше жил в Живогорске, а потом уехал. Как Иванушка понял, когда-то сей эскулап ему самому помог появиться на свет. Но согласился бы он стать домашним врачом Алтыновых – это был ещё вопрос.

А Дениса Ивановича Огурцова вместе с его городовыми Агриппина очень быстро выставила прочь. При этом Зина так странно смотрела на исправника, что Иван и в своём нынешнем состоянии заметил это. И, когда в апартаментах остались лишь они трое, бабушка и внучка повернулись к своему гостю.

– Я смотрю, Иван Митрофанович, – проговорила Зинина баушка, подходя к нему и наклоняясь, чтобы вглядеться в его лицо, – ты сегодня где-то здорово расшибся. Да и вообще… – Она запнулась, словно бы в сомнении, однако потом всё же договорила: – Какая-то скверность с тобой приключилась! Давай-ка – выкладывай всё! Уж не занесло ли тебя в Духов лес, куда я не велела тебе ходить ни под каким видом?

А сама Зина подошла сперва к клетке Горыныча и набросила на неё какой-то платок, хоть белый турман больше и не хлопал крыльями: успокоился, едва ушёл исправник. Только потом девушка повернулась к Ивану, произнесла с укором:

– Отчего же ты не сообщил, Ванечка, что Валерьян сбежал из сумасшедшего дома? Ведь ты же знал об этом!

Купеческий сын вздохнул:

– Ты угадала, Зинуша: знал! И твоя бабушка права: пора мне рассказать вам обо всём, что приключилось. Но вы присядьте обе. История моя короткой не будет. А заодно и ты поведаешь нам, что не так с нашим исправником? Отчего ты смотрела на него, как волк на сани?

И тут же, осознав, какой фразеологизм он использовал, купеческий сын мучительно закашлялся. Поперхнулся собственными словами. Так, что целых пять минут не мог потом говорить.

2

Пока Иван вёл рассказ о событиях минувшего дня и пока Зина описывала, как выглядела правая рука исправника Огурцова, на Живогорск опустилась глубокая ночь. Однако сон, в который погрузились горожане, оказался тяжёлым и далеко не безмятежным. Некоторые, едва успев задремать, просыпались, разбуженные вознёй и звериным ворчанием, что доносились с улицы. Но мало кто решался встать с постели и выглянуть в окно; необъяснимый страх охватывал жителей города при этих звуках. А те, у кого хватало-таки духу поинтересоваться, что происходит снаружи, могли разглядеть только зловещие и словно бы вывихнутые силуэты. Невозможно было определить, кому они принадлежали: людям? зверям? воплотившимся бесам?

Но в большинстве всё же оказывались те из горожан, кто в эту ночь вовсе не мог сомкнуть глаз. Люди ворочались в кроватях, прикрывали головы одеялами, зажмуривались так, что у них сводило мышцы лица – ничего не помогало. Сон к ним не шёл. И отстраниться от звуков, которые долетали с улиц, им было не суждено. Однако среди бедолаг, страдавших бессонницей, имелось ещё меньше любопытных, чем среди тех, кого устрашающие звуки вырывали из объятий Морфея. Мало кто из них решался высунуться из-под одеяла – не то что подойти к окну и посмотреть на происходящее.

Но всё же и первые, и вторые могли считать себя счастливчиками: что бы ни творилось в Живогорске, они были в этом спектакле только зрителями или невольными слушателями. А вот уж тем, кто в ночной час осмеливался высунуть нос на улицу, действительно не подфартило. И число таковых измерялось уже не единицами – десятками. Тёплой ночью на исходе лета нашлось немало тех, кто не увидел повода оставаться дома – невзирая на все слухи, что наводнили город ещё накануне.

3

– Перламутровые ракушки… – в задумчивости произнесла Агриппина Федотова; Иван и Зина оба уже закончили говорить. – Считай: маленькие зеркальца…

Купеческий сын подумал при этом: «Зеркальца, в которых все отражения будут выглядеть перевёрнутыми». А вот Зину история о перламутровых зеркалах явно не взволновала: её ум, похоже, занимало иное. Продолжая потирать большой палец левой руки, она подошла к креслу, в котором Иванушка сидел, и велела:

– Покажи!

И он, ничего не спрашивая, протянул ей правую руку – на тыльной стороне которой всё так же краснело пятно размером с пятак. Иван лишь удивился, что Агриппину не напугало до дрожи известие о полученной им кровавой метке – а ведь он поведал и о своём волчьем отражении в ведре! Впрочем, она, вероятно, ещё не поняла, что и её внучке досталась такая же отметина. А купеческий сын Алтынов – что же, он Агриппине Федотовой был пока не родственник. Да и к тому же приходился внуком её старинному врагу!

О том, что тело Кузьмы Алтынова пропало из подвала, Иван упоминать не стал. Опасался, что это известие может вывести из равновесия даже Зинину бабушку – при всём её хладнокровии. Ведь, по мнению Иванушки, купец-колдун Кузьма Петрович потому и решил вернуться из мира мёртвых, что не мог упокоиться, пока по земле ходили его убийцы. А лишила жизни купца первой гильдии именно Зинина баушка – пусть и действуя чужими руками.

Впрочем, тут же выяснилось: и в рассказе Иванушки, и в том, что касалось Зины, она поняла всё. Мрачно, но без всякого намёка на панику, Агриппина проговорила:

– Ничего, внучка! Вижу, у тебя теперь – тот же знак, что и у твоего жениха. Но у вас обоих ещё есть время! Вспомни, что сказал тот волкулак перед смертью: сделаешься таким же, как я, – когда день перестанет быть длиннее ночи.

Ивана едва не подбросило в кресле. Он даже и про усталость позабыл.

– День осеннего равноденствия! – воскликнул он. – Ну конечно!..

А вот Зина, не выпуская руки Иванушки, поглядела на свою бабку с укором и почти со злостью:

– Да, я помню, мы учили в гимназии: по нашему календарю равноденствие приходится на десятое сентября. А по европейскому – на двадцать второе. Меньше двух недель осталось!.. Ну, и много нам проку в такой отсрочке?! И Валерьян так и не успел раскрыть нам, что он понял о планах волкулаков!.. Исправник не растерялся: огрел его по голове!

Но вместо Агриппины ей ответил Иван:

– Прок есть! Я читал о таком в одной немецкой книге про вервольфов, только у меня из головы выскочило. Равноденствие – это время, когда силы Света и Тьмы равны. В космическом масштабе. А потом Тьма начинает брать верх. Потому-то дни после осеннего равноденствия обычно и считаются праздниками оборотней. Думаю, если мы сумеем до этого дня отыскать и обезвредить колдуна, который заправляет волкулаками, – у нас будет шанс избавиться от кровавых меток! А главный здесь – наверняка тот тип, чей голос Валерьян слышал в парке при сумасшедших палатах.

– Бархатный баритон!.. – Зина отпустила наконец руку Ивана – снова принялась тереть пятно на собственном большом пальце. – Может, нас мог бы вывести на него тот, кому я отстрелила лапу… Ну то есть – руку. Только мы ведь так и не попытались ничего о нём узнать…

Иван не сдержался – расплылся в довольной улыбке:

– Твой жених, Зинуша, не такой уж простофиля! Я ещё днём поручил Лукьяну Андреевичу навести справки обо всех подходящих одноруких: о ком достоверно неизвестно, когда и при каких обстоятельствах они лишились левой руки. Надеюсь, когда я вернусь домой, он мне уже подготовит перечень. И ещё – твой папенька, возможно, сумеет нам в этом деле помочь. Вдруг этот волкулак – житель одной из окрестных деревень? А отец Александр частенько совершает по ним пастырские поездки. Он мог бы легко и не вызывая подозрений расспросить тамошних жителей об инвалидах, которые появились ниоттуда-ниотсюда.

Зина издала неуверенный смешок:

– Да, хочешь не хочешь, а папеньку придётся в это дело посвятить. Он и вправду может нам помочь. И, кстати, – она повернулась к Агриппине Ивановне, – как там папенька и маменька поживают? Ты ведь мне так и не рассказала, как прошёл твой к ним визит.

Агриппина поморщилась, ответила после паузы:

– Впустую прошёл, можно сказать. Папеньку твоего я дома не застала. И, вообрази себе: Аглая, твоя маменька, сообщила мне, что он отправился как раз в поездку по окрестным селениям! Когда он возвратится, она ответить не смогла. И только всё талдычила, что ты, внучка, должна вернуться домой и жить до свадьбы с родителями. Но настаивать, впрочем, не решилась.

Зина явно хотела о чём-то ещё спросить бабушку, но тут в двери апартаментов постучали: вернулся Алексей – сообщил, что всё исполнил и за Валерьяном присматривают.

– Уже половина второго ночи! – сказал Иван, глянув на свои карманные часы. – Пора и мне отправляться восвояси.

4

Перед тем как ехать домой, Иван условился с Зиной и её бабушкой, что те ни под каким видом не будут покидать свои апартаменты. А еду станут прямо туда заказывать из ресторана. Зина такому его распоряжению удивилась, а вот Агриппина Ивановна, похоже, – нет. Лишь посмотрела испытующе на внучкиного жениха. Но тот её взгляд выдержал – глаз не отвёл. И не стал ей говорить, что за её безопасность он не сможет поручиться, даже если она будет сидеть взаперти. Он знать не знал, куда направился его злокозненный дедуля после своего побега.

Быть может, Валерьян сумел бы просветить его на сей счёт – если, конечно, купца-колдуна выпустил из алтыновского подвала именно он. Однако Алексей, который отвёз погрызенного безумца на Губернскую, сообщил: тот по-прежнему пребывал в беспамятстве.

По ночным улицам они катили на старом одноконном экипаже Алтыновых, который пришлось использовать вместо пропавшей парадной коляски. И Живогорск показался Ивану куда более тёмным, чем когда-либо прежде. Да, уличное освещение в городе не работало. Но тьма представлялась купеческому сыну неестественно густой даже не из-за отсутствия фонарей. Ему чудилось: подлинный источник этой тьмы таится внутри него самого.

Мысли Иванушку одолевали невесёлые. Перед своей невестой он бодрился, а сейчас чёрная тоска охватила его.

Он не ведал, куда подался его дед.

Он понятия не имел, где находится сейчас его маменька Татьяна Дмитриевна.

Он не мог уразуметь, почему люди, которых грызли волкулаки, не сопротивлялись? И почему двоих мужиков всё-таки загрызли насмерть?

Одно ему было ясно: как только у Валерьяна заживут раны от волчьих укусов, он тоже станет оборотнем. Но вот как Ивану было определить, когда завершится процесс его собственного обращения – если снять проклятие кровавых меток не удастся? Как он поймёт, что они с Зиной тоже стали…

Однако эту свою мысль Иванушка додумать не успел.

Они уже свернули на Губернскую улицу, когда впереди он увидел два огонька: фонарики на оглоблях. В точности такие имелись на одноконной бричке отца Александра Тихомирова, Зининого папеньки. И купеческий сын тут же подумал: «Нужно будет попросить у священника просфор и святой воды про запас». Если Агриппина Федотова сказала правду, то для них с Зиной и то, и другое могло бы стать спасением. Или хотя бы надеждой – на самый крайний случай.

«Прямо сейчас и попрошу, – решил Иванушка. – Заодно и поздороваюсь с будущим тестем». И он велел Алексею:

– Поезжай отцу Александру навстречу!

И, только произнеся это, Иван осознал: поповская бричка уже проехала мимо дома Тихомировых. А теперь как-то очень уж быстро приближалась к их экипажу – словно лошадь гнали галопом. Чего благоразумный священник в жизни своей не стал бы делать!

– Да они сами нам навстречу мчат! – прокричал Алексей и едва успел сдать вбок, к краю дощатой мостовой, когда бричка пронеслась мимо.

Ею не правил возница – вожжи оказались брошены. Ни отец Александр, ни кто-либо другой в этой бричке не ехал.

Впрочем, лошадь всё-таки остановилась сама: в самом конце Губернской – там, где брала начало протяжённая Миллионная улица. И, когда Алексей поворотил алтыновский экипаж и они с Иваном доехали туда, их ждала единственная находка: на облучке, засунутый под край сиденья, белел свернутый листок бумаги. Купеческий сын извлёк его, развернул, поднёс к одному из двух фонарей брички.

На листке рукой отца Александра оказалось выведено пять строк: выстроенные в столбик пять имён и фамилий.

5

Кузьма Петрович Алтынов шёл по Духову лесу в полной темноте. Даже луна ушла за тучи. Но Эрик Рыжий отлично осознавал, что мрак ничуть не мешает дедуле. Тот явно обладал столь же острым ночным зрением, как и сам алтыновский кот.

Эрик без конца крутился у долгорукого на плече, тревожно озираясь по сторонам. Однако новых нападений пока что ниоткуда не предвиделось. Да и вообще – лес казался подозрительно тихим. Ну, точь-в-точь как давеча – Живогорск. Ни одна мышь не шуршала в траве возле заросшей тропы, по которой вышагивал тот. И не ухал филин. И даже комары не пищали в воздухе.