Читать книгу: «Сердце воительницы. Путь в Навь», страница 2

Глава 4: Учебный бой

Простояли три дня.

Разведка, высланная князем вперед, долго не возвращалась, и войско встало лагерем в широкой речной долине, защищенной от степного ветра невысокими, поросшими колючим кустарником холмами. Неопределенность и безделье – худшие враги воина. Они разъедают боевой дух быстрее, чем ржавчина – сталь. К исходу второго дня по лагерю уже поползли недовольный ропот и пьяные драки. Святослав, будучи князем молодым, но неглупым, понял, что пар нужно выпустить, пока котел не взорвался.

Утром третьего дня воеводы согнали всех на обширный луг у реки и объявили учебные бои. Не насмерть, разумеется. Сражались затупленным оружием или деревянными палицами, но били всерьез. Синяки, сломанные ребра и выбитые зубы были обычной платой за то, чтобы не растерять хватку и злость.

Воздух наполнился криками, кряхтением, тяжелым дыханием и глухими ударами дерева о щит. Зоряна любила эту грубую работу. Она размяла плечи, несколько раз крутанула над головой учебную деревянную секиру – тяжелую, хорошо сбалансированную болванку, способную легко сломать кость, – и шагнула в круг, который тут же образовали вокруг нее воины ее сотни.

– Ну, кто хочет проверить, не затекли ли у бабы руки? – крикнула она с веселой дерзостью, и ее вызов приняли с одобрительным гулом.

Первый, молодой и горячий парень по имени Верен, продержался не дольше десятка ударов. Зоряна легко парировала его яростные, но предсказуемые атаки, а затем, поймав момент, когда он слишком широко замахнулся, шагнула вперед и сбила его с ног подсечкой. Второй, более опытный дружинник, пытался измотать ее, кружа и делая ложные выпады, но Зоряна стояла твердо, как скала, экономя силы, и в конце концов подловила его на ошибке, с оглушительным треском влепив своей «секирой» ему по щиту так, что тот выронил меч и затряс рукой.

– Неплохо, девка, – пробасил воевода Доброгнев, наблюдавший за боями. – Сила есть. Но злости мало. Ты их жалеешь. Врага так жалеть не будешь. Ну-ка, кто еще?

И тут из толпы северян, которые с любопытством наблюдали за поединком, шагнул он. Лютомир.

В руке он держал простой деревянный меч-макет. Он шагнул в круг спокойно, без вызова, и кивнул сначала воеводе, а затем ей.

– Я попробую, с твоего позволения, воительница.

В толпе пронесся возбужденный гул. Это было интересно. Лесная сила против полевой. Мужчина против женщины. Два молчуна, что уже несколько дней будоражили лагерь своим негласным противостоянием.

Зоряна почувствовала, как кровь ударила в виски. Это было то, чего она и боялась, и жаждала одновременно. Не просто учебный бой. Это был разговор. Единственный, который они могли себе позволить здесь и сейчас.

– Позволяю, – голос ее был ровен, но она чувствовала, как напряглись все мышцы.

Они сошлись в центре круга. Вблизи он казался еще крепче. Зоряна смотрела не ему в лицо, а ниже, на грудь, на плечи, отслеживая малейшее движение, которое могло бы выдать его намерения. Но он стоял неподвижно, лишь его карие глаза внимательно, почти ощутимо, изучали ее.

– Начали! – рявкнул Доброгнев.

Первым двинулся Лютомир. Он не бросился вперед с диким криком. Его атака была плавной, экономной, почти ленивой. Короткий выпад в сторону ее незащищенной ноги. Зоряна легко отбила его древком секиры. Затем еще один удар – на этот раз в плечо. Снова блок. Он не вкладывал в удары всю силу, он пробовал ее, щупал оборону, искал слабые места. Как волк, что кружит вокруг лося, прежде чем нанести решающий удар.

Зоряна ответила в своей манере. Она взревела, как медведица, и обрушила на него всю мощь своего тела. Ее тяжелая секира со свистом рассекла воздух, целясь ему в голову. Любой другой попытался бы отбить этот страшный удар или отпрыгнуть. Но Лютомир сделал то, чего она не ожидала. Он шагнул навстречу удару, внутрь ее замаха, и его деревянный меч коротким, резким движением ткнулся ей под ребра. Удар был несильным, но неожиданным. Зоряна охнула, сбившись с дыхания. Если бы это был настоящий меч, бой был бы окончен.

Она отскочила, тяжело дыша. На ее щеках горел румянец – смесь ярости и унижения. Он обманул ее, использовал ее же силу против нее.

Он не стал добивать. Он ждал, и в его глазах не было насмешки. Только спокойная сосредоточенность и… интерес. Он изучал ее реакцию.

– Ты быстра, – произнес он тихо, так что слышала только она. – Но твоя ярость делает тебя слепой.

– А ты хитер, – прошипела она. – Как лесной змей.

– В лесу выживает хитрый, а не только сильный. Давай еще раз.

И бой начался снова, но уже совсем другой. Зоряна уняла свою ярость, загнав ее глубоко внутрь, превратив в холодную, расчетливую энергию. Теперь они не просто обменивались ударами. Это был танец. Жестокий, опасный танец, где каждый шаг, каждый поворот корпуса, каждый взгляд имел значение.

Его меч был быстр и точен. Он мелькал, меняя направление, жаля, как оса. Ее секира была медленнее, но каждый ее удар нес в себе сокрушительную мощь. Она заставляла его отступать, ломала его атаки весом своего оружия, крушила его защиту. А он, в свою очередь, уворачивался, скользил, как вода, просачиваясь сквозь ее оборону, и раз за разом его деревянный клинок находил брешь и оставлял на ее теле болезненные, ноющие отметины.

Они оба тяжело дышали. Пот заливал им глаза, стекал по спинам. Толпа вокруг затихла, наблюдая за поединком, в котором было нечто большее, чем простая тренировка. Это было столкновение двух стихий, двух философий боя, двух одиночеств.

В какой-то момент их оружие скрестилось, и они замерли, прижавшись друг к другу, пытаясь пересилить. Зоряна была на несколько вершков выше, но его ноги стояли на земле крепче. Она уперлась ему в грудь, чувствуя сквозь рубаху твердые, напряженные мышцы и жар его тела. Она видела его лицо так близко, что могла сосчитать капельки пота на его висках. Его карие глаза горели яростным, упрямым огнем, и она ответила ему таким же взглядом. В этот миг, в этом физическом контакте, напряжения было больше, чем в самом жестоком ударе. Это была близость боя, самая честная и интимная близость, которую она знала.

И она увидела в его глазах не просто противника. Она увидела отражение самой себя. Упрямство. Волю. Одиночество. И впервые в жизни, столкнувшись в бою с мужчиной, она не почувствовала себя женщиной, доказывающей свое право быть воином. Она чувствовала себя просто воином, встретившим равного.

Лютомир резко оттолкнул ее и тут же провел обманный финт, заставив ее дернуться в сторону, а сам ударил с разворота рукоятью меча по затылку. Удар был выверен – достаточно сильный, чтобы в глазах потемнело, но не настолько, чтобы свалить.

Зоряна пошатнулась, в ушах зазвенело. Бой был проигран.

Круг взорвался криками. Северяне радостно гудели, сотня Доброгнева разочарованно охала.

Лютомир не стал праздновать. Он опустил свой деревянный меч и протянул ей руку.

– Ты хорошо бьешься, Зоряна, – сказал он так же тихо, и его голос был немного хриплым от усталости. – У тебя сила берсерка. Если научишься ее усмирять, цены тебе не будет в бою.

Зоряна проигнорировала протянутую руку. Она выпрямилась, тряхнув головой, чтобы прогнать туман. Ее самолюбие было уязвлено, но где-то глубже, под слоем обиды, зарождалось новое чувство.

– А у тебя хватка рыси, Лютомир, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Бьешь тихо, но в самое сердце.

Он понял ее двойной смысл. В его глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное, и тут же исчезло, сменившись привычной сдержанностью.

– Такова уж наша работа, – сказал он и, кивнув, вышел из круга.

Зоряна осталась стоять, переводя дух. Ее тело болело от пропущенных ударов, но это была приятная боль. Она проиграла, но не чувствовала себя униженной. Наоборот, она чувствовала странное, пьянящее возбуждение. Искра, высеченная их оружием, не погасла. Она зажгла огонь. Огонь взаимного уважения, который был куда горячее и опаснее простого влечения.

Глава 5: Рассказы у огня

Ночь опустилась на степь быстро и безжалостно. Она принесла с собой пронизывающий до костей холод и такое густое, чернильное небо, что звезды на нем казались свежими осколками льда. Единственными островками жизни и тепла в этом безбрежном океане тьмы были костры. Они горели, как десятки гневных оранжевых глаз, отпугивая ночных тварей и призраков прошлого, которые всегда приходят в безмолвии.

Воины сбились вокруг огня, как овцы в бурю. Шумный гвалт учебных боев сменился тихим, усталым гулом. Кто-то дремал, завернувшись в плащ, кто-то чинил ремень на сапоге, кто-то молча жевал вяленое мясо, глядя в огонь невидящим взглядом. Разговоры были тихими, отрывистыми, как будто слова, произнесенные громко, могли привлечь беду из степной тьмы.

Зоряна сидела, прислонившись к тому же колесу телеги. На боку под рубахой расцветал багровый синяк – памятный подарок от Лютомира. Она осторожно растирала ушибленное место мазью из трав, которую всегда носила с собой. Мазь холодила кожу, но тупая, ноющая боль под ребрами никуда не уходила. И дело было не только в ушибе.

Он подошел беззвучно, как тень. В руке он держал две дымящиеся деревянные чаши. Одну он протянул ей.

– Выпей, – сказал он. Его голос был ровным, без приказа или просьбы, просто констатация факта. – Зверобой с чабрецом. Кровь гонит, боль унимает.

Зоряна взяла чашу. От нее шел густой, горьковато-пряный аромат, напомнивший ей о лесе. Она сделала глоток. Горячий, терпкий отвар обжег язык и горло, а затем разлился по телу согревающей волной, которая была куда действеннее браги. Она подняла на него глаза.

– Откуда знаешь, что нужно? Ты знахарь?

– Мой отец был знахарем. И охотником, – он сел рядом, но на почтительном расстоянии, так, чтобы не теснить ее, и сделал глоток из своей чаши. – В лесу эти два ремесла всегда рядом ходят. Одно – как отнимать жизнь, другое – как ее возвращать. Нужно знать оба.

Вокруг них продолжалась своя жизнь, но Зоряна ее больше не замечала. Словно они с Лютомиром оказались под невидимым куполом тишины, в центре которого плясал огонь.

– Твой дом в лесу? – спросила она, сама удивившись своему вопросу. Ей никогда не было дела до чужих домов.

Лютомир кивнул, глядя на угли. Его лицо в переменчивом свете огня казалось высеченным из камня, но в глазах тлели живые огоньки.

– На берегу быстрой реки. Дальше только топи и старый бор, куда и летом солнце не пробивается. Из людей – только мы, да еще три семьи ниже по течению. Вокруг – лес. Он кормит, поит, одевает. И он же судит, если ты глуп или слаб. Он не добрый и не злой. Он просто есть. И ты должен научиться жить по его правилам. Слушать, как трещит ветка, понимать, о чем кричит птица, читать следы на мху.

Он говорил медленно, подбирая слова, будто доставал их из какого-то потаенного места. Зоряне казалось, что она чувствует запах его дома – запах сырого мха, сосновой смолы и холодной речной воды.

– Почему ты ушел? – вырвалось у нее. – Если там так… правильно.

Лютомир долго молчал. Он смотрел в самую сердцевину огня, где угли светились почти белым светом.

– Иногда, – наконец произнес он, и голос его стал глуше, – чтобы сохранить мир в своем лесу, нужно пойти в чужую степь и выжечь там бурьян. Чтобы шакалы, наевшись крови здесь, не повадились приходить туда, где тихо. Мой отец лечит, а я… я делаю так, чтобы ему было меньше работы. Это тоже ремесло.

В его словах была такая простая, непоколебимая правда, что Зоряне стало не по себе. Она всегда думала о войне как о ярости, как о мести, как о добыче. А для него это была работа. Необходимая, как заготовка дров на зиму.

Он повернулся к ней. Теперь он смотрел прямо на нее, и его взгляд был серьезным и пронзительным.

– А ты, Зоряна? Твой путь… он не похож на дорогу, которую выбирают. Скорее на ту, на которую толкают.

Ее рука невольно сжалась на чаше. Его слова попали точно в цель, обойдя всю ее броню. Он не спросил "почему ты стала воином?". Он спросил, что ее заставило.

– Мне было четырнадцать, – заговорила она тихо, глядя на свои мозолистые руки. – Печенеги. Налетели на рассвете, когда туман стоял стеной. Я проснулась от крика матери и визга коней. Отец схватил топор, вытолкнул меня в сени, крикнул: "Сиди здесь!". Я смотрела в щель. Видела, как они рубят наших соседей… как… – она запнулась, голос дрогнул. – Я видела, как отцу в спину вошла стрела. Он упал на колени, а потом его ударили мечом. Он просто… лег в грязь.

Она замолчала. Воспоминание, которое она столько лет держала под замком, вдруг вырвалось наружу.

– Я не помню, как выскочила из дома. Помню только, как подобрала его топор. Он был тяжелый, весь в его крови. Теплый. И я ударила. Не знаю кого, не видела лица. Просто ударила, вложив в удар все, что во мне было – весь страх, всю ненависть, всю боль от того, что я видела. И еще раз. И еще. – она посмотрела на свои руки, будто видела их впервые. – Это не было выбором, Лютомир. Это было как удар молнии. С того дня веретено в руках казалось мне чужим и мертвым. А рукоять топора… она была как продолжение моей руки. Моей души. С ней я чувствовала, что могу что-то сделать. Могу не дать повториться тому, что случилось с отцом. Могу стоять стеной.

Она выдохнула, чувствуя, как с плеч упала невидимая гора. Она никогда никому этого не рассказывала. Даже матери. Это была ее тайна, ее рана и ее сила. А сейчас она просто отдала ее этому почти незнакомому мужчине, и это показалось ей самым естественным поступком на свете.

Лютомир долго молчал. Он не произносил пустых слов утешения, не говорил, что она молодец. Он просто смотрел на нее, и в его глазах было тяжелое, мрачное понимание. Он не жалел ее. Он понимал ее. А это было во сто крат ценнее.

– Значит, ты – стена, а я – меч, что идет в степь, – наконец сказал он очень тихо. – Мы оба делаем одно дело. Просто с разных концов. Это тяжелый жребий, Зоряна. И плата за него высока.

Он осторожно, почти невесомо коснулся пальцами ее руки в том месте, где она держала чашу. Его прикосновение было легким, как падение листа, но Зоряну будто пронзил разряд тока. Тепло его пальцев обожгло ее кожу, прогнало остатки степного холода и заставило замолчать тупую боль под ребрами.

В этот миг у костра, окруженные спящим войском и враждебной тьмой, они перестали быть просто мужчиной и женщиной, воинами из разных сотен. Они стали двумя людьми, которые показали друг другу свои шрамы. И оказалось, что эти шрамы – одного происхождения.

Глава 6: Первая кровь

Предрассветный час – время призраков. Время, когда мир живых еще не проснулся, а мир ночных тварей еще не ушел на покой. Густой, молочный туман лежал на земле, делая видимость не дальше вытянутой руки. Он был холодным и мокрым, как смертный саван. Именно в этот час они и ударили.

Княжеская разведка наконец вернулась – потрепанная, без двух человек, но с ценными сведениями: впереди, в балке у пересохшего ручья, засел хазарский дозор. Десятков пять всадников. Небольшая сила, но достаточно сильная, чтобы наделать шуму и предупредить основные силы. Святослав решил действовать быстро и тихо. Две сотни, Доброгнева и северян, были подняты по тревоге, чтобы окружить и уничтожить дозор до того, как взойдет солнце.

Никто не кричал. Команды отдавались шепотом, оружием старались не звенеть. Воины двигались сквозь туман бесшумными тенями. Зоряна шла, сжимая в руке «Вдовушку». Деревянный макет в учебном бою – одно, а отточенная, жаждущая крови сталь – совсем другое. Секира была холодной и тяжелой. Она успокаивала. Страх, всегда копошившийся в животе ледяным червяком перед боем, отступал под этим знакомым весом. Она думала о словах Лютомира. "Ты быстра, но твоя ярость делает тебя слепой". Сегодня она не будет слепой.

Ее десяток двигался по левому флангу, обходя балку. Десяток Лютомира – по правому. Они должны были сойтись в тылу у хазар, отрезав им путь к отступлению. Туман был и врагом, и союзником. Он скрывал их, но и мешал видеть друг друга.

В какой-то момент туман чуть поредел, и на гребне соседнего холма Зоряна увидела силуэты северян. И его фигуру. Он не ехал на коне – в такой атаке кони только помеха. Он шел пешком, чуть впереди своего десятка, низко пригнувшись к земле. Он словно сливался с ней, становился ее частью. Он поднял руку, подавая ей знак: "Вижу. Готов". Она так же молча кивнула, хотя и знала, что он вряд ли разглядит. Но это было неважно. Важно было то, что они оба знали, где находится другой.

Первым звуком, разорвавшим мертвую тишину, был не крик и не лязг стали. Это был короткий, булькающий хрип. Один из их лазутчиков беззвучно снял хазарского часового. И тут же с холма донесся яростный, гортанный рев:

– Русь! Вперед!

Это был сигнал.

Мир взорвался. Туман ожил, наполнившись криками на двух языках, предсмертными воплями и звуком, который Зоряна ненавидела и любила больше всего – глухим, мокрым хрустом, с которым сталь входит в живую плоть.

Она неслась вниз по склону, и холодная ярость, которую она сдерживала, наконец-то вырвалась на волю. Но это была другая ярость. Не слепая, а зрячая. Управляемая. Она видела все: как споткнулся молодой Верен, как хазарский всадник, выскочивший из тумана, заносит над ним кривую саблю.

Ее тело сработало раньше, чем мозг успел отдать приказ. Она метнула в спину всадника свой метательный топорик – короткое, тяжелое оружие, висевшее на поясе. Топорик со свистом вошел хазарину между лопаток. Тот дернулся, выронил саблю и мешком свалился с коня. Верен, белый как полотно, вскочил на ноги и кивнул ей, тут же бросаясь в гущу схватки.

Битва была короткой и злой. Хазары, застигнутые врасплох, спросонья не успели толком сорганизоваться. Они выскакивали из своих шатров, на ходу хватая оружие. Бой мгновенно распался на десятки одиночных поединков в клубящемся тумане.

Зоряна работала секирой. Раз. Короткий, рубящий удар снес пол-лица бородатому хазарину. Два. Древком она отбила выпад копья, а обратным движением лезвия вспорола ему живот. Внутренности, дымясь на холодном воздухе, вывалились на траву. Три. Тяжелый удар сверху вниз проломил круглый щит и череп под ним с отвратительным треском, похожим на звук раскалываемого ореха. Кровь, густая и теплая, брызнула ей на лицо. Она смахнула ее тыльной стороной ладони, не переставая двигаться.

И тут сбоку, из тумана, на нее выскочили сразу двое. Она успела парировать удар одного, но второй уже заходил ей за спину. Краем глаза она увидела блеск его сабли. Она не успевала.

Тень, выросшая, казалось, из самой земли, метнулась ей наперерез. Это был Лютомир. Его «Молчун» пел свою короткую, смертельную песню. Первый хазарин, атаковавший ее в лоб, захрипел и осел, зажимая руками шею, из которой фонтаном била кровь. Второй, тот, что заходил за спину, развернулся к новому противнику, но Лютомир уже был там. Он не стал рубить. Его меч совершил короткое, почти незаметное колющее движение. Точно в сердце. Хазарин замер на мгновение, удивленно глядя на рукоять, торчащую из его груди, а потом беззвучно рухнул на землю.

Все произошло за два удара сердца.

– Спина, – бросил он ей, не оборачиваясь, и тут же шагнул в сторону, уходя от стрелы, просвистевшей из тумана.

– Ноги, – так же коротко ответила она.

Их диалог был окончен. Дальше они действовали без слов. Они встали спина к спине, образовав маленький островок смерти в этом хаосе. Он – быстрый, точный, смертоносный, как укус гадюки. Она – сокрушительная, яростная, неумолимая, как обвал. Он принимал на свой щит стрелы и быстрые сабельные удары, а она своей секирой отбрасывала тех, кто пытался прорваться нахрапом.

Они не смотрели друг на друга. Они просто знали. Знали, где находится партнер, что он делает, куда будет двигаться в следующий миг. Он оставлял ей тех, против кого нужна была грубая сила, она оставляла ему тех, где требовалась скорость. Ее секира с ревом проносилась в вершке от его головы, а его меч вспыхивал под ее рукой. Это был тот же танец, что и в учебном бою, но теперь его цена была – жизнь. И в этом смертельном танце они были идеальной парой.

Стычка закончилась так же внезапно, как и началась. Оставшиеся в живых хазары, поняв, что окружены, попытались прорваться, но были встречены копьями второй волны атакующих. Скоро все стихло. Осталось только тяжелое дыхание победителей и стоны умирающих.

Туман начал рассеиваться, открывая страшную картину. Земля была усеяна телами. Утренняя роса смешалась с кровью.

Зоряна оперлась на свою секиру, пытаясь унять дрожь в руках – верный признак того, что боевая ярость отступает. Она была вся в чужой крови.

Лютомир стоял рядом. Он вытирал свой меч пучком травы. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в его карих глазах стоял тот же холодный, отрешенный блеск, который, как она знала, сейчас был и в ее собственных.

– Ты не слепая, – сказал он тихо, не глядя на нее. – Ты видишь бой.

– Ты спас меня, – ответила она, и слова дались ей с трудом. Признавать свою слабость было непривычно.

Он наконец посмотрел на нее. Его взгляд скользнул по ее забрызганному кровью лицу, по рукам, все еще сжимающим секиру, и остановился на ее глазах.

– Мы спасли друг друга. Такова уж наша работа.

Он закончил чистить меч и вложил его в ножны. «Молчун» снова затих.

Они стояли молча среди трупов, пока первые лучи восходящего солнца не пронзили остатки тумана. И в этот миг, окруженная смертью, Зоряна впервые в жизни не чувствовала себя одинокой. Человек, стоявший рядом с ней, дышал тем же воздухом, видел тот же кровавый рассвет и понимал ее без слов. Искра уважения, зажженная в учебном бою, только что была закалена в первой совместной крови. И превратилась в нечто гораздо более прочное и опасное.