Читать книгу: «Пелена Мары», страница 8

Глава 33: Упорные Тренировки

Рассвет ещё только окрашивал небо в бледные, предрассветные цвета, а в лагере уже кипела жизнь. Для десятины Ратибора день начался не с каши, а с изнуряющей пробежки вокруг лагеря. Десятник бежал впереди, задавая ровный, тяжёлый темп, и его десятина, пыхтя и отдуваясь, старалась не отставать. Это было первое испытание – не на силу, а на выносливость и волю.

После пробежки и быстрого завтрака начиналось главное. Ратибор отводил их на дальний край тренировочного поля, подальше от общего шума, и там начиналась муштра, не похожая на то, что делали другие сотники.

– Стена щитов – это не просто ряд мужиков с деревяшками! – рычал Ратибор, расставляя их плечом к плечу. – Это черепаха! Это кабан! Это единое живое существо! Щит соседа – это твой щит! Прореха в строю – это рана в твоём собственном теле!

Первые дни были сущим адом. Они никак не могли научиться двигаться вместе. Кто-то спешил, кто-то отставал, строй ломался от малейшего толчка. Ратибор был безжалостен. Он не бил их, но заставлял повторять одни и те же движения сотни раз, до полного изнеможения. Шаг вперёд. Удар копьями из-за щитов. Шаг назад. Поворот. Снова шаг вперёд.

– Я не слышу вас! – кричал он, прохаживаясь перед их неровной линией. – Вы должны дышать вместе! Топать вместе! Вы – один организм!

Постепенно, через пот и боль, у них начало получаться. Они научились чувствовать локоть соседа, двигаться, не глядя под ноги. Их разношёрстные щиты – круглые, каплевидные, простые деревянные и окованные железом – стали смыкаться в единую, почти монолитную стену.

Когда они освоили азы передвижения, начались учебные бои. Ратибор выставлял их против другой, такой же тренирующейся десятины, и давал команду: "Сойтись!". И тут проявлялись все слабости. В хаосе боя, под градом тупых тренировочных копий, было сложно держать строй. Но Ратибор был рядом. Он не участвовал в бою, а бегал вдоль их линии, выкрикивая команды, указывая на ошибки.

– Микула, не высовывайся! Ты не на охоте! Держи ряд!

– Вадим, щит выше! Хочешь без зубов остаться?!

– Братья, Ждан, Богдан! Слишком далеко отошли! Вернитесь в линию!

Именно в этих учебных схватках Яромир впервые по-настоящему проявил себя. Сила, выкованная в кузнице, давала ему огромное преимущество. Он стоял в центре их маленькой стены щитов, как скала. Его круглый, окованный железом щит, казалось, был прикован к земле. Никакой натиск не мог сдвинуть его с места. Он принимал на себя самые сильные удары, давая товарищам передышку.

Но не только сила выделяла его. Уроки матери не прошли даром. Он не просто тупо стоял. Он видел. Он читал бой. Он замечал, где в строю противника намечается слабина, куда сейчас будет нанесён удар.

– Слева! – вдруг рявкнул он во время одной из схваток, когда заметил, как два воина из другого отряда готовятся ударить во фланг Лютобору.

Лютобор, погружённый в свои мысли, среагировал на долю секунды позже, но Яромир, сделав выпад из строя, своим щитом отбил оба удара и тут же вернулся на место. Это было нарушение приказа Ратибора – не ломать строй. Десятник подбежал к нему после боя.

– Я сказал – держать ряд, кузнец! – прорычал он.

– Они бы прорвали строй. Лютобор бы не успел, – спокойно ответил Яромир, глядя ему в глаза.

Ратибор молчал, изучая его. Он видел, что Яромир был прав. И он видел, что тот заметил угрозу раньше него, командира.

– В следующий раз кричи, но не высовывайся, – буркнул он, но в его глазах появилось уважение. – Твоя задача – быть опорой. А не бегать туда-сюда. Но… глаз у тебя зоркий. Это хорошо.

С каждым днём их десятина становилась всё более слаженной. Они научились доверять друг другу. Остап со своего края строя своим длинным копьём не давал врагу подойти близко. Братья-близнецы действовали как единое целое, прикрывая друг друга. Даже вечно унылый Лютобор, чувствуя поддержку товарищей, начал сражаться с отчаянной, глухой яростью.

А Яромир стал их негласным центром, их наковальней. Когда напор становился слишком сильным, они сбивались вокруг него, зная, что его щит выдержит. Его спокойствие и уверенность передавались остальным. В перерывах между тренировками он чинил их погнутое оружие, подгонял ремни на щитах, и эта молчаливая забота скрепляла их отряд лучше любых громких слов.

Ратибор видел всё это. Он видел, как на его глазах из десяти случайных людей рождается настоящее боевое братство. И он видел, что в центре этого братства стоит могучий, молчаливый сын кузнеца, в котором силы было не меньше, чем скрытой мудрости. Он всё чаще стал прислушиваться к коротким, точным замечаниям Яромира о тактике противника.

Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, Ратибор подозвал Яромира к своему костру.

– Ты хорошо видишь бой, кузнец, – сказал он, передавая ему кружку с квасом. – Порой лучше меня. Где ты этому научился?

– Мать учила, – просто ответил Яромир.

– Добрая у тебя мать, – кивнул Ратибор. Он помолчал, глядя в огонь. – В настоящем бою всё будет в десять раз быстрее и страшнее. И крови будет по щиколотку. Но я начинаю верить, что наш кулак сможет выдержать удар. Во многом благодаря тебе. Ты – наш центральный камень. Если ты устоишь – устоит вся стена.

Это была высшая похвала, на которую был способен Ратибор. И для Яромира она стоила всех пролитых за эти дни капель пота. Он не просто стал воином. Он обрёл своё место. Здесь, в этой маленькой десятине, он был нужен.

Глава 34: Усталость и Видения

Дни сливались в одну бесконечную череду изнуряющих тренировок, скудной еды и короткого, беспокойного сна. Тело Яромира, привыкшее к тяжёлой, но размеренной работе в кузнице, теперь испытывало нагрузки иного рода. Это была не просто усталость мышц, а глубокое, всепроникающее истощение, которое накапливалось день за днём. И чем тоньше становилась грань между бодрствованием и сном наяву, тем чётче и настойчивее становился для него другой мир, тот, о котором предупреждал волхв.

Раньше это были лишь мимолётные тени на периферии зрения, короткие, неясные вспышки, которые можно было списать на игру света или утомление глаз. Теперь всё изменилось. Пелена, отделявшая его от мира духов, истончилась, стала почти прозрачной. Он начал их видеть. Не просто чувствовать, а видеть – отчётливо и пугающе ясно.

Это началось во время изнурительных пробежек вокруг лагеря. Когда лёгкие горели огнём, а в глазах темнело от напряжения, он вдруг замечал их. Вдоль дороги, притаившись в высокой траве, сидели маленькие, сморщенные существа, похожие на старичков, сплетённых из корней и мха. Они провожали бегущих воинов взглядами своих глаз-угольков. Это были полевики, духи лугов, обеспокоенные тем, что тысячи ног топчут их владения. Они не были злыми, лишь ворчливыми и недовольными.

Вечерами, когда он сидел у костра, почти засыпая, но всё ещё слушая разговоры товарищей, видения становились ещё ярче. Он видел, как в дыму над костром проступают искажённые, страдающие лица – духи деревьев, сожжённых для походных нужд. Они беззвучно кричали, и их мука была почти осязаема.

Самым странным было то, что он видел в самом лагере. Он начал различать своих – духов, привязанных к вещам и людям. За спиной у Ратибора он иногда видел смутный, полупрозрачный силуэт сурового бородатого воина, словно дух предка-хранителя приглядывал за своим потомком. Вокруг Вадима, когда тот хвастался или мечтал о подвигах, вились мелкие, суетливые бесенята, похожие на сгустки дыма с острыми зубками – духи тщеславия, питавшиеся его эмоциями.

Однажды, проходя мимо шатра одного из воевод, он замер. Изнутри доносился кашель – сухой, надсадный. И Яромир увидел, как сквозь тканевую стену шатра наружу просачивается нечто, похожее на сероватую, паутинистую плесень. Она обвивала шатёр, пульсируя в такт кашлю. Это была тварь-болезнь, лихоманка, которая вцепилась в воеводу и медленно высасывала из него жизнь. Другие проходили мимо, не видя ничего, кроме обычного шатра. А Яромир видел смерть, которая уже поселилась там. На следующий день объявили, что воевода Борислав слёг с тяжким недугом.

Эти видения выматывали его не меньше, чем физические тренировки. Они были постоянным, навязчивым фоном его жизни. Он не мог их выключить. Он пытался следовать совету Велемудра и не бояться, но это было сложно. Сложно сохранять спокойствие, когда ты видишь, как за спиной твоего товарища корчится голодный дух или как из пролитого на землю вина тянутся к нему жадные, бесплотные рты.

Иногда, в минуты крайнего утомления, он видел нечто большее. Однажды, после особенно жестокого учебного боя, когда он, тяжело дыша, опёрся о свой щит, он на мгновение увидел весь лагерь не как скопление людей, а как огромное, копошащееся гнездо. Над ним, в небе, висела гигантская, тёмная, едва различимая тень, похожая на паука. Она медленно опускала на лагерь свои невидимые нити, питаясь эманациями страха, ярости и надежды, исходившими от десятков тысяч воинов. Это было видение самой войны, её духовной, хищной сущности.

Он зажмурился, и наваждение исчезло. Сердце бешено колотилось. Камень волхва на его груди стал горячим.

Его товарищи по десятине начали замечать его странности.

– Ты чего замер, кузнец? – спросил его как-то Микула. – Глядишь в пустоту, будто там девка голая пляшет.

– Задумался просто, – отговаривался Яромир.

Он не мог им рассказать. Как объяснить то, чего они не видят? Они бы сочли его сумасшедшим, одержимым. Он был один на один со своим даром, и это одиночество было тяжелее любой физической нагрузки.

Его единственным спасением была кузница. Когда он брал в руки молот, стук металла о металл, рёв огня и жар, исходящий от горна, отгоняли видения. Материальный, плотный мир железа был его убежищем от мира теней. Но он не мог вечно стоять у наковальни.

Иногда, в самые тяжёлые моменты, он доставал платок Любавы. Он вдыхал его едва уловимый запах трав, проводил пальцами по вышивке. Этот маленький кусочек ткани был единственным, что не имело тёмной ауры. Он светился ровным, спокойным, чистым светом. Это был его якорь в мире людей, в мире Яви. Он напоминал ему о том, ради чего он здесь, и давал силы не утонуть в пучине открывшегося ему иного мира.

Усталость накапливалась, но вместе с ней росло и его понимание. Он начинал различать духов. Отделять безобидных, ворчливых домовых, привязавшихся к вещам воинов, от настоящих хищников, притянутых запахом грядущей крови. Он учился. Учился жить с открытыми глазами там, где остальные были слепы. И этот урок был самым тяжёлым из всех.

Глава 35: Слово Князя

Прошло почти три недели с тех пор, как Яромир покинул дом. Лагерь разросся до немыслимых размеров, превратившись в настоящую военную машину, отлаженную и готовую к бою. Десятины были слажены, сотни обучены, а воеводы получили свои приказы. И вот настал день, когда войско должно было увидеть того, чья воля собрала их всех здесь. Настал день слова Князя.

Утром по всему лагерю пронеслись глашатаи, приказывая всем сотням строиться на главном поле. Огромная, гудящая масса людей вылилась из лагеря, заполняя собой широкое пространство. Десятки тысяч воинов выстроились в ровные каре, каждое под своим стягом, на котором был изображён знак их земли. Над полем колыхался лес копий, а солнце играло на тысячах шлемов и щитов. Это было грозное и величественное зрелище – вся мощь Руси, собранная в одном месте.

Десятина Ратибора стояла в рядах своей сотни, почти в самом центре. Яромир, возвышавшийся над многими своими товарищами, хорошо видел всё, что происходило впереди. Там, на небольшом естественном холме, уже собралась вся знать: бояре в дорогих, шитых золотом кафтанах, воеводы в сверкающих доспехах, иноземные послы и седовласые старцы.

И вот из шатра, установленного на вершине холма, вышел он. Князь Святослав Игоревич.

Яромир ожидал увидеть человека, подобного богу – огромного, в золотых доспехах, с короной на голове. Но то, что он увидел, поразило его до глубины души.

Князь был невысок, но широк в плечах, жилист и крепок, как степной волк. На нём не было ни золота, ни драгоценных камней. Лишь простая белая холщовая рубаха, подпоясанная широким воинским поясом, и штаны, заправленные в сапоги. В ухе у него висела одна-единственная золотая серьга с рубином. Но самой примечательной была его голова – полностью бритая, за исключением одного длинного клока волос, свисавшего с макушки. Чуб воина, знак того, кто посвятил свою жизнь войне.

Он не выглядел как правитель, сидящий в тереме. Он выглядел как вожак, ведущий свою стаю на охоту. Его голубые глаза были холодными и острыми, как лезвия мечей, и в его взгляде была такая несокрушимая воля, что казалось, он может сдвинуть горы.

Он не стал взбираться на помост. Он просто шагнул вперёд, на край холма, и вся многотысячная толпа замерла, вперившись в него взглядом. Наступила такая тишина, что был слышен лишь шелест знамён на ветру.

– Братья! Дружина! – начал он, и его голос, не громкий, но резкий и ясный, разнёсся над полем без всякого усилия. В нём не было пафоса, не было медовых речей. Была лишь суть. – Я собрал вас здесь не для того, чтобы говорить красивые слова. Я собрал вас, чтобы идти на войну.

Он сделал паузу, обводя ряды воинов своим пронзительным взглядом.

– С запада пришли вести. Ляхи, что веками грызли друг друга, как шакалы, нашли себе вожака. И этот вожак, опьянённый лёгкой победой над дикарями-пруссами, обратил свой голодный взор на наши земли. Он думает, что мы – жирная, ленивая добыча. Он думает, что наши границы – это просто черта на земле, через которую можно перешагнуть. Он думает, что может прийти, ограбить наши города, сжечь наши сёла, увести в полон наших жён, и уйти безнаказанным.

Его голос стал жёстче, каждое слово – как удар молота.

– Я говорю ему – НЕТ! Я говорю всем, кто смеет с жадностью смотреть на Русь, – НЕТ! Эта земля – наша! Она полита потом наших отцов и дедов! Каждый её клочок – это могила нашего предка и колыбель нашего сына! И мы не отдадим ни пяди!

По войску прошёл глухой, одобрительный гул, как рёв просыпающегося медведя.

– Мне не нужна война на моей земле! – продолжал Святослав, и его глаза сверкнули. – Я не хочу, чтобы наши дети видели дым сожжённых деревень! Я не хочу, чтобы наши женщины прятались в лесах! Мы не будем ждать врага у своего порога! Мы встретим его там, на его земле! Мы будем бить врага на чужой земле, а не на своей!

Эта простая, хищная логика была понятна каждому, от простого ополченца до опытного воеводы. Это была философия самого Святослава, который всю свою жизнь провёл в походах, никогда не давая врагу прийти к нему первым.

– Мы идём на запад! – провозгласил он, указывая рукой в сторону заката. – Мы идём не как грабители. Мы идём как кара. Мы идём напомнить нашим соседям, что такое Русь! Пусть они знают, что меч, поднятый на нас, ударит по ним самим сторицей! Пусть знают, что у нас есть клыки и когти, чтобы защитить своё!

Он посмотрел на свои руки, потом снова на войско.

– Многие из вас не вернутся. Война – это не пир. Но те, кто погибнет, – погибнут с честью, защищая свой род и свою землю. Имена их будут помнить. А те, кто вернётся, – вернутся со славой! Я не обещаю вам лёгкой прогулки. Я обещаю вам тяжёлую битву. Но я обещаю вам и победу! Ибо с нами правда! И с нами боги наших предков!

Он выхватил из-за пояса свой меч. Простой, боевой, без украшений. И вскинул его над головой.

– Кто со мной?!

И в этот миг всё поле взорвалось. Десятки тысяч глоток взревели в едином порыве, и этот рёв был подобен грому, сотрясшему землю. "Свя-то-слав! С князем! На смерть!" – неслось со всех сторон. Тысячи мечей и копий взметнулись в воздух, превращая поле в сверкающий стальной лес.

Яромир, стоявший в рядах, тоже кричал, сам не помня себя. Энергия, исходившая от князя, была почти сверхъестественной. Она захватила его, увлекла за собой, как могучий поток. Его личные страхи, его сомнения, его видения – всё это на мгновение отступило перед этой всепоглощающей волной общей воли, общей ярости и общей цели.

Но даже в этот момент экстаза его дар не спал. Он видел. Он видел, как над князем горит яркая, слепящая аура силы, аура истинного вождя. А над всем войском, поднявшимся на его зов, сгустилась огромная, багровая туча – эгрегор войны, готовый обрушиться на запад.

Князь опустил меч. Рёв медленно стих, сменившись возбуждённым гулом.

– Готовьтесь! – коротко бросил он. – Завтра на рассвете выступаем!

Он развернулся и так же просто, как и пришёл, скрылся в своём шатре.

Слово было сказано. Воля была проявлена. Огромная военная машина Руси пришла в движение. И ничто уже не могло её остановить.

Глава 36: Войско Выступает

Рассвет следующего дня был не просто началом нового дня. Он был началом похода. Ещё до того,– как солнце показалось над левым, пологим берегом Днепра, лагерь под стенами Киева уже гудел, как растревоженный улей. Но это был не хаос первых дней. Теперь это был шум отлаженного механизма, готовящегося к работе.

По сигналу сотен рогов потухли последние костры. Воины спешно разбирали шатры, укладывали пожитки на телеги, проверяли сбрую коней. Сотники и десятники бегали вдоль рядов, выкрикивая команды, сверяясь со списками, выстраивая свои подразделения в походные колонны. В воздухе стоял густой туман из пара от дыхания людей и лошадей, смешанный с запахом остывающей золы и предрассветной сырости.

Первой выступила конница – элита княжеского войска. Тяжёлая дружина, закованная в кольчуги и шлемы-шишаки, на могучих боевых конях. Их копья с яркими стягами-яловцами создавали над их головами трепещущий лес. За ними – лёгкая конница степных союзников, торков и берендеев, быстрых и юрких, с их кривыми саблями и мощными луками. Они пронеслись мимо, и гул от тысяч копыт, казалось, заставил саму землю дрожать.

Затем настала очередь пехоты. Бесконечная, серая река людей, растянувшаяся на вёрсты. Десятина за десятиной, сотня за сотней, полк за полком, каждый под своим знаменем. Они шли ровными рядами, в ногу, и их мерный, глухой шаг был похож на биение гигантского сердца. Щиты за спиной, копья на плечах, мечи на поясе. Их лица были серьёзны и сосредоточены. Вчерашний восторг от речи князя уступил место суровой решимости.

Десятина Ратибора шла в середине одной из таких колонн. Яромир шагал рядом со своими товарищами. Он уже не чувствовал себя чужим или потерянным. Он был частью этого потока, этой несокрушимой силы. Слева от него шёл Микула, справа – Вадим, а за спиной он чувствовал надёжное плечо Остапа. Их шаги сливались в единый ритм.

Проходя мимо стен стольного града, они видели, как на них высыпали тысячи жителей – женщины, дети, старики. Они не плакали, как в родной деревне Яромира. Они молча смотрели на уходящее войско. Кто-то махал рукой, кто-то крестился по-новому, кто-то просто стоял, и в их глазах была смесь гордости, тревоги и надежды. Они провожали своих защитников.

Яромир на мгновение поднял голову и посмотрел на золотые купола. Они всё так же горели на восходящем солнце. Но теперь они не казались ему чужими. Теперь он понимал: он идёт защищать и их тоже. И священные рощи своих предков, и эти каменные храмы – всё это была его земля, Русь.

За пехотой, скрипя и стеная, двинулся огромный обоз. Сотни телег, запряжённых волами, везли провиант, шатры, запасное оружие, осадные приспособления и походные кузницы. С обозом шли маркитанты, лекари, священники и жрецы старой веры.

И среди них ехала фигура, которую Яромир заметил сразу. Верхом на белой кобыле, в длинных серых одеждах, ехал тот самый седовласый воин, что обратил на него внимание в лагере. Он был похож на воеводу, но не носил доспехов. Вокруг его седла были приторочены многочисленные мешочки и свёртки, а в руках он держал посох из гладко отполированного тиса. Яромир понял. Это был не воевода. Это был главный волхв, сопровождавший князя в походе.

И снова их взгляды встретились. На этот раз взгляд волхва был не просто внимательным. В нём было узнавание. Он слегка кивнул Яромиру, как старому знакомому, и от этого простого жеста по спине у Яромира пробежали мурашки. Его дар, его тайна, не была тайной для тех, кто сам умел видеть.

Огромная армия медленно выползала из-под стен Киева, растекаясь по широкой дороге, ведущей на запад. Эта дорога больше не была пустынной лесной тропой. Теперь это был военный тракт, до самого горизонта забитый людьми, лошадьми и повозками. Над войском плыл гул – неразборчивый, мощный, как гул приближающейся грозы.

Всё утро и весь день они шли мимо города, и казалось, этому потоку не будет конца. Тысячи и тысячи людей, объединённых одной волей и одной целью, отправлялись в поход, из которого вернутся не все.

Когда солнце начало клониться к закату, Яромир обернулся в последний раз. Золотые купола Киева ещё виднелись на горизонте, маленькие, как искры. А потом холм скрыл и их. Столица осталась за спиной. Впереди лежали сотни вёрст пути, чужие земли и неизвестность. Война началась.