Читать книгу: «Целитель»

—1—

В теплице пахло землей и влагой. Я сидела возле маленьких росточков и вдыхала в них жизнь, прикладывая руку. Ладони выделяли мягкий свет и тепло, ускоряя рост будущих томатов. Через пару минут растение оживало, на веточках возникали завязи, а затем крупные плоды с тонкой кожицей, через которую проступали желтые прожилки.

Это был мой ежедневный ритуал, моя работа. Я была мостиком, спасающим мой народ от голодной смерти. Под моими руками вырастали томаты, картофель и многие другие овощи. Затем они отправлялись на стол к людям.

Я отдавала свою силу без остатка, выжимая себя по капельке. Но это была моя жизнь и мой долг.

Я поднялась с колен и осмотрела свои труды. Три больших корзины томатов и четыре – огурцов. Нормально, но хватит с трудом. Часть томатов сразу уйдет на семена, чтобы завтра я снова приложила руки, и под ними выросли плоды. И послезавтра тоже. Растения жили недолго – им не позволяла мертвая земля. Три года назад наша земля утратила плодородие и стала непригодной для выращивания плодов. И если бы не моя сила, не мой природный дар, народ нашего острова уже погиб бы от голода.

Мы жили бедно, нуждались в ресурсах и еде. У нас было только самое необходимое и то складывалось из остатков материалов, которые были найдены на острове при заселении. В этом нам повезло, если можно так сказать. Этот остров был практически не задет катастрофой. И люди, жившие здесь, с радостью поделились своим домом.

С радостью. Горькая ирония висела в воздухе гуще влажного тепличного пара. Да, они поделились. А потом вымерли от странной лихорадки, которую принесли с собой «гости» – наши предки. Их могилы были нашими первыми огородами. Мы унаследовали не только их кров, но и их проклятие – клочок земли, который медленно, но верно умирал вместе с нами.

Дверь теплицы скрипнула, впустив полосу слепящего солнца. На пороге стояла мать. Ее взгляд, всегда такой острый, будто она слышала не только звуки, но и сами мысли, скользнул по корзинам, а затем уставился на меня.

– На этом всё? – спросила она. В этих словах был весь мой мир: упрека, безжалостность, уныние.

Я кивнула, зная, что это значит. Значит, завтра мне придется выжать из себя еще больше. Пройти по краю, за которым не просто изнеможение, а пустота, выжженная пустота, когда пальцы отказываются светиться, а мир плывет перед глазами.

Я вышла из теплицы, и свет ударил по глазам. Наше поселение лежало передо мной – жалкая кучка хижин, слепленных из ржавых листов, глины и серого камня. Когда-то здесь кипела жизнь, о которой мы знали лишь по пожелтевшим страницам. Теперь эти руины были нашим домом и нашим щитом.

Мой народ сновал между домами, худые, загорелые, с глазами, в которых читалась одна—единственная мысль: «Продержаться бы до завтра». Я смотрела на них и чувствовала, как тяжесть на моих плечах сгущается, превращаясь в осязаемую ношу. Я держала их на плаву. Но что случится, когда мои силы иссякнут? Мы все пойдем ко дну, как когда-то пошло ко дну старое человечество, только на этот раз – в полной, безмолвной тишине.

И в этой тишине я услышала собственное сердцебиение – отчаянный, испуганный стук единственного моста над пропастью.

—2—

После работы, несмотря на усталость, я всегда ходила на берег. Я любила смотреть на вечернюю речку и проводить пару часов со своей близкой подругой. В этот раз Вики припозднилась, но пришла. На лице – усталость, в глазах грусть.

Мы сидели на коряге, втиснутой в песок, и смотрели, как вода уносит в никуда обломки прошедшего дня. Тишина между нами была не неловкой, а общей, как одеяло, которым укрывались двое замерзших.

– Снова пропал пациент, Хен, – наконец произнесла Вики, и слова ее упали в тишину, как камни.

Я испуганно выдохнула. Хен был моим соседом. Немногословный, но очень приветливый, он всегда махал мне при встрече. Хен был одним из охотников, хотя от отца я часто слышала, что он ленив и неповоротлив. Но это не мешало нам дружить с ним – я приносила ему лишний томат с теплицы, он угощал меня вкусным жареным мясом.

– И Лира сегодня с охоты принесли с раной.

– Жив?

– Жив, но его рана… Такая глубокая, что мы не надеемся даже. – она замолчала и посмотрела на меня.

В ее глазах я увидела печаль и боль. Вики работала в больнице, помогала врачам перебинтовывать раны, колоть лекарства, ухаживать за больными. Я ее за это очень ценила. Если мое замешательство стоило всего лишь одного растения, то ее – целой человеческой жизни. Она видела разное – от простого пореза до глубокой ампутации, но каждый раз рассказывала об этом с большим ужасом в глазах.

– Жаль, что у нас нет целителей, кроме тебя.

В ее голосе не было упрека, только сожаление. Да, наш народ долгие годы выживал благодаря запасам медикаментов и целителям. Но год назад умерла моя бабушка – самый сильный целитель. На ее фоне я была лишь жалкой пародией. Я могла залечить небольшие раны, но серьезные увечья и болезни – нет. И сейчас врачи использовали скудные остатки медикаментов и трав, запасы которых иссякали с огромной скоростью.

Я вздохнула. Звук вышел прерывистым, словно его разорвали изнутри. Наш народ вымирал. Мы так долго боролись за жизнь после всемирной катастрофы, унесшей миллиарды. Мы пережили огонь, пепел и радиацию, чтобы построить этот хрупкий мирок. И сейчас мы умирали так глупо, так нелепо – от того, что не могли вылечить банальную простуду, от того, что у нас кончались бинты и антибиотики, от того, что я, наследница величайшего целителя, была слишком слаба, чтобы поднять это наследие.

Я не умела исцелять людей. А точнее, умела, но ценой своей жизненной силы. Бабушка учила меня, как прикладывать руки к ране, как вызывать тепло в ладонях. Но попытки исцелить человека всегда заканчивались одним – я падала без сил, а потом долго болела. Отец за это на меня злился, кричал, что я слишком слабая. Бабушка лишь качала головой и говорила, что еще не пришло мое время.

Я очень ее любила. Она была тем светом в окне, который каждый день ждет заключенный в темнице. Я приходила к ней за утешением, когда отец в очередной раз наказывал меня за провинность, когда мать не заступалась за меня, а только равнодушно смотрела. Вечерами мы сидели у ее очага, и она рассказывала мне интересные истории, а потом я засыпала, положив голову ей на колени.

Бабушка была великим, уважаемым человеком. Она должна была стать правителем после смерти мужа, моего дедушки, но отказалась, передав правление моему отцу. Мне она говорила, что такая роль ей не по плечу, что она может повелевать цветами и ранами, а людьми – нет. И за это я ее любила больше жизни. За простоту, за заботу и ласку.

Бабушка ушла тихо и незаметно, оставив большую рану на моей душе и чувство одиночества.

Когда умерла бабушка, отец заставил меня развивать силу. Но как развить то, чего нет. Я пыталась выжимать из себя хоть половину того, что умела она, но получалось плохо. Отец так и не смирился с этим, и при каждом удобном случае напоминал, что я так и не стала настоящим целителем.

Нас спасало только прошлое, закованное в книги. Они были нашим ковчегом, уцелевшим в пожаре цивилизации. На их пожелтевших страницах хранились рецепты лекарств, которые можно было создать из растений. Но здесь был смертельный парадокс: нужные нам травы не росли на нашем острове. Чтобы добыть их, нужно было плыть на соседний остров.

Это был еще один клочок земли, оставшийся в живых, поросший дикими, нетронутыми лесами. Там мы черпали ресурсы, которые были нам так необходимы. Там была жизнь, кипевшая с такой силой, о которой мы здесь могли лишь мечтать.

Если бы у нас было время и ресурсы, этот остров мог бы стать нашим новым домом. Но экспедиции туда были сродни самоубийству. Каждый поход за травами стоил нам лучших лодок, запасов пресной воды и смельчаков, которые слишком часто не возвращались – сгинув в тумане, наткнувшись на диких животных или просто пропав без вести.

Отец называл это «бухгалтерией смерти». «Мы можем спасти десять человек сегодня лекарством с того острова, но потерять пятерых, кто его добудет» – говорил он, и народ его слушал.

И пока мы вели эти скорбные расчеты, мы были вынуждены оставаться здесь, в тени руин, довольствуясь жалкими запасами и отдавая дань уходящему дню.

Но голод был не единственной нашей проблемой. Он был лишь тихим, ползучим недугом. Настоящий шторм приходил с другого берега.

На соседнем острове, который мы хотели разглядеть, взбираясь на руины, жили наши враги. Народ сонки. Расстояние до них можно было преодолеть за пару часов на судне, но сложнее было преодолеть преграду между нами. Их земля, как говорил отец, была выжжена хуже нашей, их запасы подходили к концу. У них не было целителей, способных вырвать у мертвой почвы хоть травинку, не было Неки, в чьих руках распускались цветы.

И потому они приходили к нам. Приходили нагло по ночам и забирали наших людей из больниц и домов.

Отец, пытаясь унять панику, говорил, что сонки используют похищенных для рабского труда, пытаясь выжать из своего клочка земли последние соки. Это была логичная, почти успокаивающая версия. Версия правителя.

Но у народа были другие версии. Те, что передавались шепотом у колодцев, от которых стыла кровь в жилах. Говорили, что сонки не просто берут силу. Они ее поглощают. Что их дары, столь чуждые и пугающие, питаются чем-то иным. Что пропавшие люди – это не рабы, а ходячие батарейки, доноры, свечи, чей жир сжигают, чтобы продлить чужой миг.

И однажды они пришли к нам, чтобы забрать самое ценное – нашу природу, которую мы так бережно хранили. Они отравили наши растения, забрали плодородие у грунта. Это был удар, равносильный тому, что ощутили люди триста лет назад, когда техника обрела общий интеллект и запустила все ракеты разом. Мы словно снова пережили катастрофу. Только если наши предки погибали мгновенно от жара и радиации, то нам оставалось наблюдать, как медленно умирают наши близкие.

– Неки, как думаешь, наследник и правда придет? – голос Вики вырвал меня из мыслей. – Правда заберет нас всех и высосет нашу силу?

– Но у тебя же нет силы, – хмыкнула я, чтобы разрядить обстановку.

– Но он же об этом не знает…

Я не ответила. Притворилась, что смотрю на реку. Многие выжившие после катастрофы обрели силу. Старики до хрипоты спорили у костра: одни говорили, что произошла поломка ДНК от радиации, мутация, которая дала нам козырь в борьбе за выживание. Другие, как моя бабушка, считали, что после Всемирного Удара выжили не просто самые стойкие, а лишь те, в ком уже дремала эта искра – латентная способность, которая лишь проснулась в час гибели, чтобы передаться их детям и внукам.

Правды мы не знали. Наши знания были лоскутным одеялом, сшитым из обрывков учебников, суеверий и полузабытых мемуаров.

– Может, он уже здесь, – прошептала Вики, обняв себя за плечи. – Может, он прячется среди нас. Или… или он уже в одном из нас.

– У нас охрана везде. Если он придет, то мы услышим. И ты успеешь спрятаться. – я снова хмыкнула.

И, словно сама судьба подслушивала мои слова, раздался громкий звук сирены. Не сговариваясь, мы с Вики побежали в сторону домов.

—3—

Это был он – наследник сонки, правитель. Его звали Дери. Молодой, на пару лет старше меня, он выглядел как настоящий воин. И о нем мы знали достаточно, чтобы бояться.

Мы знали, что с самого рождения Дери обладает огромной силой. Он умел перемещаться между островами на любое расстояние. Еще он владел телекинезом и мог парализовать своего соперника. Он прикасался к человеку, и тот замирал, не в силах пошевелиться. О нем рассказывали родители своим детям вместо вечерней сказки, им пугали хулиганов. Он стал местным монстром, о котором говорили все шепотом, чтобы он не услышал.

Впервые Дери пришел к нам с отцом около трех лет назад. Они осматривали наши земли, о чем-то беседовали с отцом. Бабушка тогда говорила, что силы двух народов объединяются, чтобы помочь друг другу. Помню, как два правителя наблюдали за нашей работой и восхищенно кивали.

А потом пришла война. Тихо и внезапно, словно мышка подкралась к выброшенному огрызку. Мы проснулись утром уже без своих полей, с полностью погибшим урожаем. Это сильно ударило по отцу. Он кричал, что сонки отравили землю, уничтожили наши труды. Бабушка плакала, говорила, что теперь мы все погибнем от голода.

С этого и началась война. У нас стали пропадать люди. Отец отправлял охотников на их остров, чтобы отомстить за погибшую землю, но лодки возвращались пустыми. Мы потеряли много людей и продолжаем терять до сих пор.

Отец практически каждый день говорит о том, что Дери ответит за поступки своего народа. И причина гораздо глубже, чем отравленная земля.

На острове сонки есть хранилище семян и медикаментов. Раньше мы получали редкие семена, когда наши растения гибли, а их лекарства помогали выхаживать больных. Но после того, как сонки отравили нашу землю, мы остались без какой-либо помощи со стороны соседей. Наши острова разделились.

Год назад отец Дери снова пришел на наш остров, мы попрятались по домам, предчувствуя беду. Помню, как слышала их крики – отец обвинял сонки в предательстве, отец Дери оправдывался, говорил, что не посмел бы так сделать. Хладнокровие и жестокость отца сделали свое дело – он вонзил нож в сердце правителя сонки, а затем погрузил его мертвое тело на лодку и отправил на соседний остров.

На смену отцу пришел его сын. Старшее поколение шепталось, что теперь он уничтожит всё живое здесь. Но из живого на нашем острове остались только люди, и те доживали свои года в голоде и страхе.

На нашей земле Дери в открытую появился в первый раз после смерти своего отца. Он приходил лишь по ночам и забирал людей, тихонько, без посторонних. Никто не видел, как он это делает, но все знали, что сонки мстят за смерть своего правителя.

И это была не единственная история, которую нам рассказывали. Местные писатели создавали сказки и рассказы, в которых главным антигероем бы наследник. Именно таким мы его и знали – кровожадным, беспощадным, злым. Сейчас он мне таким не показался. В его взгляде читался интерес, словно он первый раз ступил на эту землю.

Я завороженно смотрела, как Дери ловко перемещался между руинами, не оставляя своим соперникам ни малейшего шанса схватить его. Это пугало и восхищало одновременно – наш народ нуждался в такой силе, но лишь немногие обладали даром, в большинстве случаев – примитивным. Например, мой отец мог зажигать огонь пальцами. Полезная штука, конечно, но телепортация позволила бы нам брать ресурсы с соседнего острова без потерь.

На площади опустело, я выглянула из укрытия и услышала тихий плач. От матери мне достался еще один странный и удивительный дар – чуткий слух. И в этот момент я понимала, что не все сумели убежать и спрятаться. Тихонько подкравшись к другому укрытию, я поняла, что плач усиливается – я шла в правильном направлении.

Мой слух меня не обманул – за камнем я увидела малыша. Он сидел на земле и держал ногу, по ней тонкой струйкой бежала кровь. Ребенок был серьезно травмирован и не мог самостоятельно убежать. Ему повезло – он находился вне зоны видимости Дери. Ждать не было возможности – малыш мог умереть от потери крови, его срочно нужно было спасать. Но как это сделать, не привлекая внимания чудовища, я не понимала.

Решение нашлось быстро. Я взяла камень и бросила в противоположную сторону, где в огромной куче лежали пласты металла. Камень с громким ударом упал на листы, чем привлек внимание Дери.

Это был мой шанс. Я рванула вперед, перепрыгивая через валуны. До ребенка оставались несколько шагов, когда он, заметив меня, громко всхлипнул. Я прижала палец к губам, но было поздно.

Я ощутила его взгляд на себе. Тяжелый, пронизывающий. Оглянувшись, я увидела, как Дери смотрит на меня с холодным любопытством, словно наблюдая за букашкой, осмелившейся перебежать ему дорогу. Я ускорилась, чувствуя, как ледяной ужас сковывает легкие.

Я успела добежать до ребенка, но почувствовала движение сзади. Резко обернувшись, увидела Дери. Он все еще с любопытством смотрел на меня, поглядывая на мальчика. Я закрыла ребенка собой в страхе, что теперь убьют нас обоих.

– Пошел прочь с нашей земли! – послышалось сзади. Дери обернулся – за его спиной стояли охотники с арбалетами.

Наследник на мгновение замер, его взгляд скользнул по мне, полный обещания будущей расплаты, а затем он просто растворился в воздухе.

Тишина, наступившая после его исчезновения, была оглушительной. Малыша забрали, а я, на ослабевших ногах, побрела домой. Только теперь страх, дремавший все это время, начал вырываться наружу, заставляя сердце биться в бешеном ритме.

Люди выходили из укрытий. Те, кто видел мою отчаянную пробежку, смотрели с благодарностью и гордостью. Но гордиться было нечем. Это не было геройством. Это был долг. Тот самый долг, что был навязан мне отцом и бабушкой, и от которого, как я теперь поняла, смотря в пустоту, где только что стоял Дери, мне не спастись.

—4—

Страх пришел поздно. Только когда я заперла за собой дросчатую дверь нашего дома, сложенного из грубых камней и глины, он накрыл меня с головой. Руки дрожали так, что я не могла развязать пояс на платье. В ушах стоял оглушительный грохот собственного сердца. Я прислонилась лбом к прохладной стене, пытаясь выровнять дыхание, но перед глазами снова возникало его лицо – спокойное, холодное, с тем самым интересом, с которым смотрят на только что найденный клад.

Он смотрел именно на меня. И в его взгляде было не слепое бешенство сонки, а осознание силы. И любопытство.

Его образ стойко стоял перед глазами. Высокий, широкий, словно гора. Чтобы посмотреть на него, когда он был рядом, мне пришлось задрать голову. Закатанные рукава грубой рубашки обнажали сильные, загорелые руки с проступающими венами и шрамами на коже. Безумно похож на своего отца.

И эта сила. Он так ловко исчезал и появлялся, не оставив после себя и следа в воздухе, что замирало сердце. Такую силу я видела впервые.

На пороге жилища появился отец. Он застыл в проеме, заполнив его собой, словно грозовая туча. Хмурый взгляд, испачканная сажей и чем-то темным кофта, тяжелый запах гари и пота, который он принес с собой, как дурную весть. Он не смотрел на меня – его глаза медленно скользили по нашей бедной обстановке, по глиняным чашам на столе, по потускневшему полу, будто подсчитывая убытки или оценивая, что еще можно отнять.

Воздух в комнате застыл от напряжения. Казалось, даже пламя масляной лампы потускнело под его тяжелым, безмолвным взглядом. Он не спрашивал, не требовал отчета. Его молчание было громче любого крика – оно было обвинительным приговором, который я чувствовала кожей.

Наконец его взгляд упал на меня. Не на дочь. На наследницу.

– Решила показать свою храбрость, – это был не вопрос, а обвинение, – не очень умно.

– Но отец, там был ребенок, один.

– Мне плевать, даже если сотня детей! Ты не должна попасть в его руки! Без твоего дара этот остров не проживет и месяца!

Его слова больно вонзились в сердце. Он берег не меня, а только мой дар. Обида накрывала меня с головой. Я не ждала от него поддержки или благодарности, но меньше всего мне сейчас хотелось слушать обвинения от него.

– Я поняла, отец. – я покорно опустила голову, показывая свое подчинение. Он еще пару секунд смотрел на меня, а затем ушел.

Я осталась одна в полной тишине. Униженная и раздавленная. Это тоже было частью моей жизни.

—5—

Я часто приходила на могилу к бабушке и разговаривала с ней. Это место было одним из тех, где еще росли цветы. Отец считал это совпадением, а я думаю, что даже после смерти ее тело выделяло тепло и лечило землю.

Бабушка много работала, чтобы в наших скромных теплицах появлялись растения. Она учила меня как правильно направлять энергию на росток, чтобы не отдавать всю свою силу целиком. Я училась у нее и мне это нравилось. Мы приходили в теплицу ранним утром и проводили там весь день. Она рассказывала истории, мы смеялись, и я забывала, что дома меня ждет отец – тиран.

Когда она ушла, теплицы стали моим проклятием. Чтобы хоть немного приблизиться к тому объему урожая, что мы собирали вместе с бабушкой, мне приходилось работать без отдыха и полностью отдавать свою силу.

– Это цена наследия! – говорил отец, утверждая, что я, как дочь правителя, имела долг перед народом.

И я добросовестно его выполняла, не просила благодарности или поощрений. Я просто делала свою работу, чтобы мой народ не голодал.

И только здесь, на могиле у бабушки, я позволяла себе слабость. Я плакала, потому что мне ее так сильно не хватало.

Перед уходом у меня был ритуал – я оживляла один поникший цветок. Это была моя отдушина, словно я говорила бабушке, что помню ее, что ее сила со мной. Я притрагивалась к соцветию, и оно под моими руками оживало.

Я опустилась на колени, не обращая внимания на влажную землю, и бережно прикоснулась пальцами к поникшим лепесткам ириса. Не требовательно, без спешки, как показатель моей любви и памяти. Цветок мгновенно откликнулся на тепло и потянулся к свету, расправив синие лепестки.

– Я помню, – прошептала я, – я очень скучаю по тебе, бабушка.

Медленно встала с колен и услышала шорох, мягкие шаги за спиной. Нервно сглотнула, в надежде, что это просто мимо идет человек, что он не ко мне, я не нужна ему.

Снова шаг, аккуратный, словно нога сначала выбирает пустое место на земле, чтобы не создавать шум. Я не стала поворачиваться, не стала показывать свой страх. Зажала еще горячую ладонь в кулак и пошла в обратную сторону. Прислушалась. Тишина. Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, удалялась в спокойном темпе от могилы бабушки.

Когда отошла на большое расстояние, осмелилась себе обернуться – никого. Вздох облегчения. Сердце бешено колотилось, страх стоял в горле, заставляя дышать чаще и тяжелее.

Это был наследник, я точно это знала, я чувствовала это. Он наблюдал за мной, смотрел как я разговариваю с бабушкой и… как оживляю цветок! Я только что показала ему свою силу. Закусив губу, ускорила шаг в направлении к дому. Теперь он точно не оставит меня в покое.

Несмотря на бедность и голод, наш народ был дружным. Все занимались общим делом – выживанием, только вклад у всех был разным. Мужчины ходили на охоту, охраняли территорию, строили дома и укрытия. Женщины из шерсти и запасов тканей шили одежду, работали в теплице вместе со мной, обучали детей.

Моя мать шила одежду из лоскутков – платья, брюки, накидки. У нее получались красивые вещи, которые она раздавала всем желающим. Мне она тоже шила, хотя никогда не проявляла ко мне каких-либо чувств и эмоций, кроме упреков. Каждый раз ее доброта в виде протянутого платья казалась мне настоящим благословением, словно я сделала что-то очень важное. В такие моменты я чувствовала себя ее дочерью, представляя, как бережно она складывает лоскутки, как протыкает палец иголкой, но терпит «Все ради дочки».

Я вообще часто рисовала себе другой мир, в котором от меня требовалось не выполнение долга, а просто быть. Если другие девушки мечтали о замужестве, о красивых нарядах и украшениях, то мои мысли были куда скромнее, но менее осуществимей. В мечтах мы с матерью и отцом гуляли по берегу, держась за руки. Вот отец рассказывает историю, и мама весело смеется, а я чувствую себя счастливой.

Реальность была противоположной. И чем старше я становилась, тем сложнее мне было представить другую жизнь. И каждый раз, сталкиваясь с броней матери, я ощущала себя более ненужной этой семье.

Вечерами, когда отец приходил с охоты, мы садились за стол. Мать ставила на стол металлические чашки, наполненные едой и по стакану воды. Мы всегда молчали. Лишь изредка отец что-то говорил матери вроде «Надо залатать сеть» или «Завтра еды с собой положи побольше». Мать кивала, и на этом разговоры заканчивались. Мы не обсуждали дела в теплице, в городе, на охоте. Они никогда не спрашивали, как у меня дела. Я молча доедала свою порцию и уходила к себе, ложилась спать и сразу засыпала.

В этот раз отец заговорил со мной.

– Мальчишка этот не должен увидеть твою силу.

Я кивнула, ком встал в горле. Он уже увидел. Но если об этом узнает отец, здорово разозлится.

– Походит, походит, да перестанет, – он вяло зачерпнул ложкой суп, – если не сглупишь опять.

– Не сглуплю, отец, – я смотрела в тарелку, аппетит пропал.

Он постучал пальцем по столу. Я не поднимала глаз, боясь, что он увидит в них ложь.

– Чертов мальчишка, – протянул отец, – надо с ним что-то делать. – с этими словами он встал и вышел из дома.

Я еще поковырялась в тарелке и тоже встала, помогла матери убрать со стола и хотела уйти спать, но мать меня остановила. Она небрежно протянула мне новое платье. Сшитое из лоскутов, но таких светлых и нежных, что оно словно светилось в полумраке комнаты. Молочного цвета, с кружевами, аккуратно собранными у горловины, и вышитыми у подола скромными полевыми цветами.

Я молча смотрела на подарок, не в силах вымолвить ни слова. Мать не смотрела на меня, ее пальцы гладили ткань, сшитую, я знала, по ночам, при свете очага.

– Мама, оно такое…– я не могла подобрать слова от восторга.

– Носи, – с теплотой отозвалась мать, – особенно когда с Морисом. А то ходишь как оборванка, а не дочь правителя.

В ее голосе не было упрека, и хотя она старалась держать холодно, в голосе слышались нотки нежности. Я едва не расплакалась, понимая, что такие чувства вижу от нее впервые за много лет.

– Спасибо, мама, – тихо произнесла я, – за всё спасибо.

Мать кивнула и лимит нежности на этом был закончен. Лицо моментально переключилось на холодное, равнодушное. И я поняла, что в ней еще осталась капля человечности, которую она тщательно скрывала за маской жены правителя. И эта маска стала ей настолько родной, что другого лица она не знала.

—6—

Мы прогуливались с Вики после работы, осматривая наши территории. Вечерний воздух был густым и теплым, пах дымом очагов и сухой пылью. Каждый второй встречный кланялся, останавливался с вопросами «Неки, как твои дела?» или «Наследница, удачи тебе». Я кивала, стараясь побыстрее пройти мимо, чувствуя, как под этим вниманием кожа покрывается мурашками. Все эти люди видели не меня, а лишь тень моей бабушки и призрак будущей правительницы.

Вики без умолку болтала о чем-то, её голос был единственным, кто обращался ко мне просто как к подруге. Она была моей полной противоположностью – солнце там, где я была тенью. Она обожала внимание, могла заговорить с кем угодно и грезила самыми невероятными вещами, например, попасть на соседний остров.

– …и мне говорили, что наследник чертовски красив! – выпалила она, размахивая сорванной веточкой. – Ну, а ты что скажешь? Ты же видела его вблизи!

Вики отчаянно хотела замуж. Иногда мне казалось, что если бы сам Дери, этот кровожадный правитель наших врагов, предложил ей руку и сердце, она бы только вздохнула и спросила, когда свадьба.

– Ну, расскажи же, подруга! – пристала она, дёргая меня за рукав с такой силой, что чуть не порвала ткань. Её глаза сияли нездоровым азартом.

– Вот когда придёт он захватывать наши земли, сама всё и увидишь! – отрезала я, стараясь скрыть под колкостью внезапную дрожь, пробежавшую по спине при воспоминании о его взгляде.

– Надеюсь, он и меня с собой захватит, – хихикнула она, подмигивая.

Я тоже выдавила улыбку, хотя на душе было грустно. Это была не просто глупая шутка. Это была горькая пилюля нашей реальности, общий страх, заставляющий просыпаться по ночам.

Мы пришли на берег реки, я посмотрела по сторонам. Местность была открытой, находиться на такой было очень опасно. Нас учили, что нужно постоянно быть рядом с укрытием. Но мы с Вики очень любили это место, особенно по вечерам. Речка на закате становилась волшебной. Вода, днём быстрая и серая, теперь текла медленно, окрашенная в цвета раскалённой меди и расплавленного золота. Небо в ней переливалось, как в расписной эмали, а длинные тени от прибрежных ракит ложились на воду бархатными, сиреневыми полосами.

Именно эта красота и была нашей ловушкой. Она заставляла забыть о правилах, о приказах, о постоянном, едва уловимом страхе, что щекочет нервы в спине. Мы с Вики знали каждую впадину на берегу, каждый камень, каждое дерево, от которого оставался лишь сухой скелет. Опасность делала эти минуты особенными, словно украденными у самой судьбы.

Мы не говорили ни слова. Просто сидели на мягком песке, и смотрели, как последний луч солнца выжигает на воде огненную дорожку. В эти мгновения речка была не просто водой и берегом. Она была обещанием. Обещанием того, что где-то там, за её поворотом, ещё есть мир, не тронутый войной, где можно будет просто прийти и смотреть на закат, не прячась.

Мне не хотелось уходить отсюда, возвращаться домой, где родители снова не будут обращать на меня внимание. Хотелось остановить время, чтобы продлить это ощущение легкости и беззаботности. Но до наступления темноты мы должны были вернуться – таковы местные правила.

Я привстала и уловила шорох за спиной. Резко повернувшись, я увидела наследника. Возможно, он только появился, или наблюдал за нами с первой минуты нашего появления.

– Вики, уходи! – сказала я, закрывая ее спиной.

Она вскочила, ахнула и побежала к жилищам. Дери посмотрел ей вслед. Я думала, я боялась, что он пойдет за ней, но он не ушел. Он пристально посмотрел на меня, в его глазах блестел холодный интерес, словно я была не живым человеком, а редким и странным насекомым, которого он обнаружил в своём саду. Он не был агрессивен, но в его спокойствии таилась такая же угроза, как в замершем перед прыжком животном.

– Твоя подруга бегает быстро, – его голос был ровным, без насмешки, просто констатация факта. – А ты предпочла остаться. Почему?

Я не нашлась что ответить. Сердце колотилось где-то в горле, а ноги стали ватными. Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступила, чувствуя, как холодок страха пробежал по спине. Но отступать было некуда – за спиной была холодная тёмная вода, поглощающая последние отсветы заката.

– Тебя не учили, что за нарушение правил положено наказание? – он спросил это тихо, почти вежливо, и от этого стало ещё страшнее.

Он остановился в двух шагах, его взгляд скользнул по моему бледному лицу, по напряженным рукам. И вдруг в уголках его глаз дрогнули едва заметные морщинки.

– Или, может быть, закат того стоил? – в его тоне появилась неуловимая нота, не то любопытства, не то понимания.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дери ещё мгновение постоял, изучая меня, затем медленно, не спеша, повернулся и растворился в сгущающихся сумерках так же бесшумно, как и появился.

Я осталась стоять одна, дрожа от страха и непонятного облегчения, смотря в пустоту, где только что он был. Ощущение лёгкости и беззаботности бесследно испарилось, но его место заняло другое – щемящее, тревожное и странно живое. Ощущение, что что-то только что началось.

—7—

На следующий день ко мне в теплицу пришла хмурая Вики. Она нервно теребила пояс на платье, переминаясь с ноги на ногу.

– Зря мы не рассказали твоему отцу о вчерашнем.

Я посмотрела на подругу и вздохнула.

– Ничего не случилось. Он ушел

– Я испугалась, Неки. Он мог нас утащить

– Но не утащил же. А вот если мы расскажем родителям, то потеряем наше любимое место. – я дотронулась пальцем до кончика ее носа. Она знала, как дорого мне это место.

– Ты прости, подруга, но я больше туда ходить не буду. Мне было очень страшно. И вообще родители мне запретили гулять вечерами.

– Хорошо, больше не буду тебя звать на вечерние прогулки, – безразлично ответила я, хотя ее слова меня ранили. Я так нуждалась в ее обществе, даже когда мы просто молчали. А теперь у меня забрали и эту возможность. Ненависть к сонки росла словно росток под моими руками – еще чуть-чуть и она станет осязаемой. – Только родителям не рассказывай о вчерашнем. Иначе мне здорово влетит от отца.

Вики грустно вздохнула. Она жила по правилам, как и ее родители. Ей уже исполнилось двадцать три, она была не замужем и очень боялась, что, если нарушит местные законы, все мужчины от нее отвернутся. Я искренне любила ее за легкость, заразительный смех, поддержку. Но иногда так хотелось, чтобы она забыла про правила и просто жила. Убегала по ночам из дома, сидела на краю обрыва и любовалась звездами. Это было то, чем жила я. И когда я предлагала ей нарушать правила вместе, она всегда обиженно надувала губы и говорила, что это у меня отец правитель, и мне такие выходки простят, в отличие от нее. Только она не понимала, что это за мной пристально следил народ, а отец всегда ждал моей ошибки, чтобы лишний раз напомнить, какая я никчемная. Но каждый раз, нарушая правила, я чувствовала себя обычным человеком, позволяла себе наглость не думать о долге и моих обязательствах перед народом и отцом.

Я не упрекала Вики в ее стремлении следовать правилам. А вот от нее периодически я слышала упреки, приправленные ноткой зависти. «Вот у тебя есть дар, ты везучая, а моя семья не имеет способностей», – говорила она, или – «Морис тебе уже три раза предлагал выйти за него, а ты отказываешься, глупая. Была бы я на твоем месте…». Но я всегда закрывала на это глаза, лишь бы не потерять нашу дружбу – один из тех якорей, что еще держал меня у причала.

И сейчас, когда она сказала, что не будет гулять со мной по вечерам, я чувствовала, как этот якорь становится слишком легким, чтобы удерживать меня от полного распада. Я оставалась одна и мне это совсем не нравилось.

После работы в теплице я вышла на улицу и вдохнула свежий воздух, который сразу наполнил легкие. Усталость отступала, и я хотела по привычке дойти до Вики, позвать на берег. Но потом вспомнила, что теперь смотреть на водную гладь мне придется одной.

Я не боялась, что придет наследник. Я боялась, что приду домой и снова попаду в привычную для меня атмосферу равнодушия и ненависти. Уже темнело, но мне хотелось хоть на пару минут оказаться там, где мысли улетают по бескрайней речке, к несуществующим берегам и надеждам на мирную жизнь.

Я долго раздумывала – вернуться домой или пойти на берег. С одной стороны, было страшно снова встретиться с ним, с другой я не могла позволить ему отнять у меня еще и мое место.

– Всего на пару минут, – прошептала я себе и направилась к берегу.

Погода была хорошей – легкий ветерок, остатки дневного тепла. Но речная прохлада заставила поежиться, и я пожалела, что не взяла кофту. Осторожно приблизившись к берегу, я посмотрела по сторонам. Пусто.

Я наслаждалась закатом и багреющей рекой, когда мой слух уловил стон. Он был не рядом, но довольно ощутимый. Я двинулась в сторону звука. Возможно, кто-то из местных детей упал, подвернул ногу и не мог вернуться домой.

Я шла вдоль берега и увидела мужчину, лежащего возле реки. Приближаясь, я узнала его. Это был Лир – тот самый охотник, который недавно вернулся с ранением. Он тихонько стонал, пытаясь подняться.

Что он здесь делает, промелькнуло в голове. Может, ушел с больницы прогуляться? Я ускорила шаг, но вдруг из воздуха возник наследник. Он присел рядом с Лиром, что-то шепнул ему на ухо и взял за спину.

– Не смей, – крикнула я, – и ветер понес мой голос далеко за пределы берега.

Дери поднял голову, посмотрел на меня. Растерянный взгляд, словно не ожидал увидеть меня. Я побежала, я должна была спасти Лира. Но через секунду Дери исчез, забрав Лира с собой.

Я подбежала в надежде, что они не исчезли, а просто потерялись в тени. Я в панике осмотрела берег и не увидела ничего, кроме песка и камней. Я не успела… Он забрал его с собой.

Я прибежала домой и бросилась к отцу:

– Отец, наследник похитил Лира!

Отец даже не взглянул на меня.

– Лир сегодня умер в больнице

– Что? Но я сама видела.

Он вздохнул так раздраженно, что я отступила назад.

– Лир… Сегодня… Умер… – по слогам, с нескрываемым раздражением, сказал он.

– Отец…

Он не ответил, лишь кинул на меня презрительный взгляд, от которого стало страшно и холодно.

Я не понимала, что происходит, но ушла. Еще одна загадка в моей копилке. Еще одна загадка, которую предстояло разгадать.

—8—

В процессе работы я часто думала о том, как бы мы жили в окружении настоящей природы. Я помнила, что раньше здесь было все по-другому. Но появление химикатов на нашей территории просто уничтожило всё, что так бережно хранила природа после катастрофы. А мне так хотелось почувствовать запах свежей зелени на лугу, послушать пение птиц и изучить насекомых. В моем представлении это было словно волшебство, такое недосягаемое и невозможное.

Мои мечты прервал резкий, сухой кашель за спиной. Я обернулась. На пороге теплицы стоял Калеб, опираясь на посох из гладкого дерева – реликвию прошлого. Он был ученым, мудрецом и просто нашей опорой. Он умел по крупицам собирать прошлое, находить живое там, где всё умерло.

– Неки, – его голос был хриплым, но твердым. – Урожай снова меньше, чем в прошлом месяце.

Я опустила взгляд, сжимая в земле пальцы. Они, такие теплые и живые, чувствовали, как скудеет почва с каждым днем. Я могла заставить семя взойти за секунду, но не могла вернуть земле былое плодородие. Я была всего лишь костылем для умирающей земли, а не исцелением.

– Я делаю все, что могу, Калеб. Но у меня недостаточно сил. Я не могу исцелить землю.

– Я знаю, дитя. Но «всего» скоро может не хватить. – он подошел ближе, и его старые, проницательные глаза упали на мои руки, покрытые тонкой паутиной золотистых прожилок – видимым следом моей странной силы. – Сила, что в тебе, – это не просто инструмент. Бабушка твоя говорила, что это был дар, последний шанс, данный самой природой. Но мы используем его, чтобы бороться с симптомами, игнорируя болезнь.

Он помолчал, глядя на багровый шар запыленного солнца за стеклом теплицы. Его руки, давно покрывшиеся морщинами и пигментными пятнами, дрожали, держа пожелтевший посох.

– Нам нужно отправиться к сонки, – медленно произнес он, – мы нуждаемся в их помощи.

У меня перехватило дыхание. Соседний остров был синонимом смерти. Я вспомнила визиты их наследника и у меня сковало горло. Как мы можем пойти к ним, когда они прогнали нас, когда забрали последнюю надежду на жизнь? Они разрушили свою землю, уничтожили нашу, закрыли доступ к хранилищу, а теперь нагло уводили людей.

– Это безумие! – вырвалось у меня.

– Это необходимость, – невозмутимо парировал Калеб. – В их хранилище сохранились споры грибов, очищающих землю от химического ожога. Без этого… – он не договорил, но его взгляд, скользнувший по увядающим листьям томатов, был красноречивее любых слов.

Сердце заколотилось в груди. Ужас перед мертвыми землями за стенами нашего острова смешивался с пьянящим, запретным любопытством. Увидеть не изуродованный химикатами клочок земли, а настоящий луг? Услышать не скрип ржавых механизмов на ветру, а пение птицы?

– Почему ты говоришь это мне? – тихо спросила я.

– Потому что ты единственная, кто может отличить живое от мертвого, Неки, – сказал мудрец. – Твои руки почувствуют, есть ли в той земле жизнь. И, возможно… возможно, твое тепло сможет разбудить те самые споры, если мы их найдем.

– Это очень опасно, – я встала, стряхнув с ладоней землю. Росточек, который не успел подняться под моими руками, медленно опал и засох. Я только что погубила одно семечко.

Калеб слегка пожал плечами и прошелся по теплице.

– Неки, в твоих руках огромная сила. В них – источник жизни. Ты самая сильная из всех живущих на острове. Благодаря тебе земля снова станет плодородной и цветущей.

– Какой в этом смысл? – я не смогла сдержать горькую усмешку. – Ты думаешь, они просто отдадут нам эти споры? После того, как они отравили нашу землю, а отец убил их правителя?

Калеб остановился перед лотком с увядшими огурцами. Его палец осторожно коснулся бурого листа.

– Они не отдадут. Но они могут обменять.

Ледяная дрожь пробежала по моей спине.

– Нет. Только не это.

– У нас больше нет ничего другого, Неки. Ни ресурсов, ни технологий. Есть только ты.

Я отшатнулась, как от удара. Мои руки, эти самые руки, что должны были нести жизнь, вдруг стали валютой в чудовищной сделке. Он предлагал мне стать вещью, предметом бартера.

– Ты хочешь, чтобы я пошла к ним? Чтобы я… работала на них? Чтобы оживляла их землю, пока наша умирает?

– Я хочу, чтобы ты спасла обе, – голос Калеба прозвучал с несвойственной ему усталостью. – Они нашли споры, но не могут их «разбудить». Их земля мертва по-иному. Без твоего дара эти споры для них всего лишь пыль. А без спор… Он снова посмотрел на засохший росток у моих ног. – …мы обречены. Оба наших народа. Это не предательство, Неки. Это стратегия. Ты дашь им надежду, а мы получим инструмент для настоящего исцеления.

Я смотрела на свои ладони. Золотистые прожилки на них будто пульсировали в такт бешеному стуку сердца. В них была сила. Но достаточно ли ее, чтобы выстоять против ненависти, которую я испытывала к тем людям? Чтобы войти в логово волка и не быть съеденной?

Я представила его лицо. Наследника. Холодные глаза, которые видели в нас лишь жалких дикарей, цепляющихся за жизнь.

– Они убьют меня, как только я сделаю свою работу, – прошептала я.

– Возможно, – Калеб не стал лгать. – Но это наш единственный шанс. Иногда, чтобы вырастить новый сад, нужно спуститься в самые адские глубины и принести оттуда одно-единственное семя. Даже если это будет стоить жизни садовника.

Он повернулся и пошел к выходу, оставив меня наедине с тишиной теплицы, пахнущей тлением и безысходностью. Мой дар всегда был моей сутью, моей целью. Теперь же он стал моим проклятием и разменной монетой.

И в глубине души, сквозь страх и ненависть, проклюнулся крошечный, но цепкий росток любопытства. Смогут ли мои руки по-настоящему исцелить землю, которая умерла?

Но теперь я понимала другое – зачем Дери приходил на наш остров. Он наблюдал за мной. Он знал, что в моих руках – их спасение. Он ждал, пока я покажу свою силу, чтобы затем забрать к себе. Калеб был не прав – никакого обмена не будет. Наследник придет за мной и, не спрашивая разрешения, заберет на свою землю.

С теплицы я ушла пораньше, прокручивая в голове слова Калеба. На острове было только одно место, где я могла спокойно подумать, не выслушивая претензии матери и гнетущее молчание отца. Я шла к берегу. Солнце еще не садилось, у меня был как минимум час до наступления сумерек, чтобы побыть наедине с собой.

Речка была спокойной и светлой. Я села на гладкий, отполированный водой камень, и опустила ладони в прохладную струю. Вода немедленно отозвалась – заискрилась, замутилась едва уловимым золотистым светом, и вокруг моих пальцев тут же завились тонкие зеленые нити водорослей. Жизнь, такая быстрая, такая послушная. И такая хрупкая.

«Ты самая сильная… В твоих руках – источник жизни».

Сила? Какая же это сила, если я не могу сказать «нет»? Если мой дар превращают в разменную монету в сделке с теми, кого я презираю. Я сжала кулаки под водой, и водоросли тут же потемнели и рассыпались. Смерть шла так же легко, как и жизнь.

Мысль о том, чтобы ступить на их остров, вызывала тошноту. Я помнила беспощадный взгляд Дери. В его глазах только холодная, оценивающая поволока, словно он рассматривал не людей, а скот.

Из-за кустов послышался шорох. Я резко обернулась, выдернув руки из воды. На берег, хмуро сплющившись, смотрел маленький лягушонок. Один из тех, что еще умудрялись выживать в нашем скудном мире. Он был худым, почти прозрачным.

Не думая, я протянула к нему руку. Тепло медленно потекло из ладони, мягкая, нежная волна. Лягушонок замер, а затем сделал прыжок прямо на мою руку. Его кожа, тусклая и сухая, на глазах стала влажной, насыщенного изумрудного цвета. Он сидел неподвижно, его маленькое брюшко ровно и быстро дышало.

Я осторожно поставила лягушонка на землю, и он прыгнул в воду, полный сил, которых у него не было минуту назад.

Это единственное, на что я была способна. Вырастить кустик, спасти лягушку. Даже эти, казалось бы, элементарные для целителя вещи, давались мне с трудом.

Я взяла в руки маленький камень с берега и посмотрела на него. Полезный в строительстве, но когда их много, от одного можно избавиться. Такой же была и я. Нужной, пока нет других таких же. Эта мысль разозлила меня, и я и кинула в воду. Он упал, оставив после себя круги на поверхности речки. Я взяла второй, третий камень. Я бросала их, словно пытаясь выбросить свою печаль и жалость к себе и своему народу. Каждый всплеск был прощанием. С прощением к матери, чьи глаза всегда полны упрека. С молчанием отца, который смотрит сквозь меня, видя лишь инструмент для выживания. С наивной девочкой, которая верила, что ее дар – это благословение.

Круги на воде расходились, сталкивались, исчезали. Так и мы – наш маленький, затравленный народ, чья жизнь казалась таким же хрупким следом на лике бесконечной, равнодушной пустоши.

Последний камень я зажала в ладони. Он был гладким и холодным. Я сжала его так, что кости пальцев побелели. Тепло, всегда готовое вырваться наружу, сконцентрировалось в кулаке, и камень на мгновение стал обжигающе горячим, почти живым. А потом я резко закинула камень и бросила как можно дальше в воду.

Но камень не упал с привычным «бульк». Он завис в сантиметре над водой. Я с удивлением смотрела на него, не понимая, что происходит. Я взяла другой камень и кинула, он тоже завис над водой.

Понимание пришло мгновенно. Я вскочила и обернулась. Дери стоял чуть позади и держал руки ладонями вверх. Взгляд жесткий, ухмыляющийся, был направлен на меня. Он медленно опустил ладони. Камни один за другим, с тихими всплесками, упали в воду. Он отряхнул руки, словно бросал камни без помощи своих способностей.

– Привет, – внезапно сказал он. Я молчала. И только смотрела в его глаза, в которых отражалось уже уходящее в закат солнце.

Страх медленно подступил к горлу. В голове прозвучало «Бежать». Но ноги не слушались, словно уже налились свинцом под его невидящим, но ощутимым давлением. Он сделал шаг вперед. Песок под его ботинками слегка хрустнул.

Я быстро глянула за его спину, махнув рукой. Дери оглянулся, но там никого не было. Не было и меня на прежнем месте. Я уже бежала, быстро, перепрыгивая камни и ветки. Дыхание сбивалось, я чувствовала, что он приближается. Не шагами – их не было слышно, а каким-то иным, более страшным ощущением. Чувством давления в затылке, леденящим холодом между лопаток.

– Беги, не оборачивайся, – шептала я себе, набирая скорость. Бежать было сложно – сгущались сумерки, под ноги попадались большие камни, под которыми подворачивалась лодыжка. Дыхание стало тяжелым, сердце вот-вот было готово выпрыгнуть из груди.

Внезапно нога провалилась в невидимую яму, и я с размаху грохнулась о землю, больно ударившись локтем. На мгновение в глазах потемнело. Я попыталась подняться, но его рука, тяжелая и горячая, удержала меня, прижимая к земле.

– Уловка была неплоха, – раздался его голос прямо над ухом. Он дышал ровно, будто и не бежал вовсе. – Но бессмысленна.

Его сильная хватка перевернула меня на спину. Я лежала, беспомощно глядя на его силуэт, черневший на фоне последней багровой полосы заката. Он медленно присел на корточки, его лицо скрылось в тени. Но я видела его взъерошенные темные волосы, большие глаза и выразительные скулы.

Он провел пальцем по моей щеке, и по коже побежали мурашки. Внутри все кричало. Я сжала кулаки, чувствуя, как тепло отчаяния пульсирует в ладонях. Но что я могла сделать? Вырастить под ним цветок?

Я лежала на земле, чувствуя пульсацию в ноге и саднящие раны на руках. Он сидел рядом, словно играя с добычей. Нет, ему было недостаточно просто забрать меня. Он питался моим страхом, хотел заставить играть по его правилам.

Рука нащупала на земле камень, я размахнулась и ударила его по виску. Удар получился слабым, но от неожиданности он завалился на бок, прижимая руку к голове. Это был мой шанс. Я вскочила и, забыв про больную ногу, побежала дальше. Я не могла сдаться так просто, позволить забрать себя в мир, который я ненавижу.

На берегу совсем стемнело. Лишь неполная луна слабо освещала речку, делая ее жутковатой на вид. Добежав до обрыва, я резко остановилась и посмотрела вниз. Обрыв был всего в метр высотой, но довольно крутой, и спуститься по нему с больной ногой я бы не смогла. Резко обернулась – Дери неспешным шагом шел за мной, убежденный в моем безвыходном положении. Я заметалась, ища решение, за спиной был обрыв и ледяная река, спереди – он.

– Лучше умру, – снова прошептала я сама себе, развернулась и бросилась в воду. Ледяная вода обожгла кожу, словно огонь. На мгновение мир погрузился в гулкую, сжимающую темноту. Потом я вынырнула, отчаянно хватая ртом воздух, отплёвываясь от горьковатой воды. Течение тут же подхватило и понесло меня, ударив о торчащий из воды камень. Боль пронзила бок, но адреналин заглушал её. Я видела его, он стоял на краю обрыва и смотрел на меня. Я снова нырнула и поплыла на глубине холодной, темной речки. А когда вытащила голову на воздух, Дери уже не было.

Пустой берег. Только шепот воды да скрип веток в ночном лесу. Я медленно, с трудом выбралась на свой берег, дрожа от холода и пережитого ужаса. Тело ломило, из раны на боку сочилась кровь, смешиваясь с речной водой.

Он словно проверял меня на прочность, словно хотел не убить, а испытать. Только я в эти игры не играю. И идея Калеба мне больше не нравится. Мы справимся сами, без их помощи.

Я вернулась домой, хромая и раненная. Сильно болел бок и нога. Пришлось приложить ткань к коже, чтобы остановить кровь. Если мать узнает, что я взяла кусочек ее материала, мне несдобровать.

Я легла на жесткую подстилку и закрыла глаза. Из мыслей не уходил сегодняшний день. Слишком много всего, чтобы быть правдой. Споры, которые могли нас спасти, находились так рядом, но разделяла нас вражда. Этот чертов наследник не оставляет меня, словно ходит за мной по пятам. Я прислушалась – возможно, он сейчас стоит в комнате и наблюдает. Но тут же отогнала эту мысль.

Возможно, он приходит не из-за меня, а забрать людей. Почему он забрал Лира? И как тот оказался на берегу? Столько вопросов, на которых не было ответов.

Я повернулась на здоровый бок, и лодыжка снова заныла. Хоть бы не перелом… По коже до сих пор бежали мурашки от ледяной воды. От страха оказаться там, где ждет жизнь еще хуже, чем здесь.

Перед глазами был он. Его взгляд, холоднее воды в реке, огромная фигура в свете луны, неприятное касание по лицу. Я помнила, как он шел за мной по темному лесу, и мне снова становилось страшно. Я поежилась, сворачиваясь калачиком. Он так близко подобрался ко мне в этот раз, но допустил ошибку. В следующий раз он будет осторожнее и умнее. Я должна быть готова к этому.

—9—

В моменты грусти и отчаяния со мной всегда рядом был Морис. Он держал меня за руку, понимающе смотрел в глаза, нежно прижимал к себе, чтобы успокоить. С ним я чувствовала себя другой, не разбитой и склеенной из осколков вазой, а редкой драгоценностью. Он всегда внимательно изучал мое лицо, словно пытаясь увидеть что-то новое, особенное.

В нем мне нравилось практически всё – золотые кудряшки на голове, ямочки на щеках, прямые белые зубы, красивый мужской голос. Морис словно сошел со страниц старых журналов, которые мы в юности с девчонками рассматривали после уроков, и томно вздыхали, глядя на парней из прошлого.

Мы росли с ним, играли вместе в наши скудные игрушки. Родители только умилялись нашей дружбе. Постепенно она выросла в нечто больше. Сначала тихие разговоры у моего дома по ночам. Потом касания руки, неловкие поцелуи, признания. Это было волшебным временем, когда наша земля еще не пострадала от сонки, и у меня было время на свидания.

Когда на наш остров пришла беда, потребность в отношениях угасла. Иногда я замечала, что сторонюсь Мориса, избегаю встреч. Но он настойчиво приходил, ждал меня после работы и просто был рядом. После смерти бабушки я совсем расклеилась, но он не оставлял меня. Давал выплакаться на его плече, нежно гладил руку и вытирал слезы.

Все знали, что скоро мы поженимся и эта мысль вызывала грусть. Я не торопилась со свадьбой, утверждая, что еще не время. Он ждал, не торопил, не настаивал.

Но между нами всегда была недосказанность. Вроде говорим друг другу всё, но как будто у каждого есть скелет в шкафу. Я не рассказывала про свои отношения с родителями, свои переживания по этому поводу. Просто не хотела выглядеть слабой в его глазах. Он тоже что-то недоговаривал, хотя казался открытым, словно книга.

У Мориса была особенная способность, которой не было больше ни у кого – дар убеждения. Как это работает я не знала, да и не хотела проверять. Морис говорил, что силой никогда не пользуется – нет повода, и угасла она еще в детстве. Я верила, у меня не было выбора. Но когда он уходил, а я стояла в тени собственного дома, я чувствовала пустоту. Не счастливое воодушевление от встречи с любимым, а гнетущую пустоту, словно был подвох в наших отношениях.

Но не только это пугало меня в нем. Еще он был слишком близок с моим отцом. Отец всегда брал его с собой на охоту, учил метать стрелы, вести ночной патруль. Они всегда были вместе как отец и сын, как правитель и его наследник. Я не спорила, не противилась, и даже не пыталась бороться за внимание отца. Моя судьба на этом острове уже давно была решена – я выхожу замуж за Мориса, после смерти отца мы становимся правителями. Он правит, я продолжаю работать в теплице.

В этот раз Морис снова возник внезапно и в тот момент, когда мне хотелось поддержки. Он стоял возле теплицы, облокотившись на металлический столб, и наблюдал, как я заканчиваю сборку урожая. Работа сегодня шла плохо – сильно болела нога, рана на боку постоянно кровоточила. Я старательно скрывала это от него, чтобы не пришлось рассказывать правду. Правду, которая запрет меня дома без возможности на свободу.

Когда я закончила, посмотрела на Мориса и улыбнулась ему. Не говоря ни слова, он подошел ко мне и притянул к себе за талию. Его рука больно задела рану на теле, и я охнула. Он испуганно убрал руку.

– Милая, что такое? Я сделал тебе больно?

– Нет, – я попыталась улыбнуться, – я вчера в теплице поранилась, но уже всё в порядке.

Придерживая меня за плечи, он осмотрел меня с ног до головы, пытаясь найти источник боли. Его забота умиляла и раздражала одновременно.

– Всё в порядке, Морис. Правда.

Он нежно погладил меня по голове и поцеловал в щеку. Было приятно, но после вчерашней встречи с Дери мне совсем не хотелось, чтобы меня трогали. Лицо до сих пор помнило ощущение от прикосновений его холодных рук. Он словно оставил отметину, которая теперь зудела и пульсировала, напоминая об игре, втянувшей меня против моей воли.

Морис вызвался проводить меня до дома. Я пыталась идти не хромая, чтобы он снова не начал меня ощупывать, горестно вздыхать и переживать. Мы шли, держась за руки, и просто молчали. Потом он резко остановился передо мной.

– Неки, мы сегодня были на охоте, и снова вернулись ни с чем. Животных почти не осталось, с каждым днем находить еду становится все тяжелее и тяжелее. – он смотрел прямо в глаза, слегка наклонив голову. – Я разговаривал сегодня с Калебом и он сказал, что есть выход. Есть способ вернуть земле плодородие. Это бы очень помогло. Не только нам, но и животным тяжело выживать в таких условиях.

Он обвел руками, и я посмотрела по сторонам, хотя и так знала, что намека на растительность становится все меньше.

– Если бы у нас было достаточно растений, мы могли бы заняться скотоводством. И тогда не пришлось бы охотиться. А мы могли бы больше времени проводить вместе.

Я молчала. А знал ли он цену всего этого? Знал ли, что ради этого мне придется покинуть родную землю и, возможно, навсегда.

– Я знаю, что тебе предложил Калеб. И мне это совсем не нравится. Но решение будет за тобой. Если ты согласишься, я пойму тебя.

Он произнес эти слова так, словно пытается убедить меня в том, что это мое решение. И от этого становилось только хуже. Он словно забивал последний гвоздь в крышку гроба перед тем, как я буду закопана заживо.

– Я пойду домой, Морис, – тихо произнесла я, – очень устала.

Он не стал спорить, проводил меня до дома и ушел, быстро клюнув в щеку. И снова эта пустота в душе. Словно он забирал с собой мою душу, когда уходил. По телу пробежал холодок.

Я подождала, пока он уйдет, и снова пошла на берег. Если они так хотели, чтобы я ушла, то пусть. Пусть он забирает меня. Я родилась наследницей правителя и должна была сделать то, что требовал долг, навязанный отцом.

Я пришла на берег и села на камень. В голове мелькнула мысль, что я могу попробовать с ним договориться. Предложить свою добровольную помощь взамен на споры, которые помогут нашей погибающей земле. Вероятность согласия низкая, но она была. Во мне была такая уверенность и сила, что я готова была позвать его. Я ждала, готовила речь, но Дери не пришел. Именно тогда, когда он был нужен, он не пришел. И на следующий день тоже.

—10—

Единственный человек из взрослого поколения, с кем я могла поговорить на острове, был Калеб. Его мудрость и спокойствие восхищали. Нам он казался таким старым, что еще в детстве мы шутили, что он пережил ядерную катастрофу и получил бессмертие. На самом деле Калеб не был бессмертен, он угасал, и это было видно по его потухающим глазам, но неровной походке и хриплому голосу. Он уже плохо видел и слышал, но никогда не переспрашивал, словно умел читать мысли. Мне он был роднее отца. Его теплый взгляд, мягкое касание рук, поддержка спасали меня после ссор с родителями, когда бабушка покинула меня. Только он знал, как ко мне относятся родители, и для этого мне не нужно было говорить – он понимал всё без слов.

Калеб всегда встречал меня с легкой улыбкой. Это было так мило, ведь родители никогда не радовались мне, принимая мое появление и работу как данность. Я никогда не видела от них нежности и не слышала добрых слов. Для них я словно была ношей, которую они вынуждены нести.

– Проходи, дитя. – Калеб впустил меня в свое скромное жилище и указал пальцем на стул. Я присела, осмотревшись по сторонам. Я много раз была здесь, но каждый раз с удовольствием смотрю на его жилище. Оно было очень маленьким, но вмещало столько всего интересного. На стенах висели высушенные растения – редкие виды, которых у нас не осталось. Рядом красовались нарисованные бабочки и мухи – роскошь, которую мы не могли себе позволить. В баночках хранились приготовленные лекарства, а на полках покрывались пылью старые книги.

– Калеб, мне нужны ответы. – прямо сказала я.

– Я слушаю тебя, дитя. – он аккуратно присел на стул напротив меня, опершись рукой на свой посох.

– Зачем наследник приходит на нашу территорию?

Калеб протер рукой усталые глаза, вздохнул и посмотрел куда-то в пустоту. Лицо выражало задумчивость, словно он выбирал – что можно мне сказать, а что нет.

– Это нужно спросить у него, деточка. Твой отец убил его отца. Мы полагаем, что он хочет мстить.

– Но почему же не мстит? Почему только проявляет безмолвный интерес?

– Он думает, как причинить твоему отцу такую же боль, как он причинил ему.

Я хмыкнула. Даже если меня порвут на кусочки на глазах у отца, он и бровью не поведет. Наверное, Дери не в курсе, что мой отец не питает ко мне никаких чувств.

– Их земля нуждается в целителе, – медленно проговорил Калеб, и в его глазах мелькнула тень, от которой по спине пробежал холодок. – возможно, он ждет проявления твоей силы. Может, тихо наблюдает, готовясь к удару.

Он откашлялся, и его пальцы снова сомкнулись вокруг посоха, будто ища в нем опору.

– Твой дар, дитя, – это не просто благословение. Это рычаг. Это единственное, что удерживает твоего отца у власти. Болезнь, что поразила наши земли, не щадит никого. Только ты можешь исцелять растения. Пока ты жива и подчиняешься отцу – его правление непоколебимо.

Я опустила взгляд на свои руки – эти самые руки, что могли вернуть жизнь увядшим растениям и затянуть самые страшные раны. В них не было ни силы, ни мощи, только эта странная, тихая энергия, которую я никогда не понимала.

– Так что же ему нужно? – прошептала я. – Наблюдать? Ждать, пока я сама не сломаюсь?

Калеб тяжело поднялся и, подойдя к полке с засушенными цветами, провел пальцем по хрупким лепесткам одного из них.

– Наследник Дери… он не похож на своего отца. Говорят, он много читает. Изучает старые книги. Ищет корень проблемы, а не просто рубит сорняки. Возможно, его интерес… не только мстительный.

В его голосе прозвучала неуверенность, словно он сам не был до конца убежден в своих словах. Но этого было достаточно, чтобы в груди шевельнулось что-то новое, тревожное и щемящее. Не страх, а любопытство.

– Думаешь, он не намерен меня убить? – я подняла на него глаза. – Что, если он знает то, чего не знаем мы, и приходит как вестник, а не как убийца?

Калеб повернулся ко мне, и его усталое лицо озарилось грустной, но гордой улыбкой.

– Тогда, дитя мое, тебе следует быть очень осторожной. Потому что искать правду – значит копать так глубоко, что может обрушиться все, на чем стоит твой мир. Включая твоего отца.

Калеб знал больше, чем говорил, но не раскрывал всех карт.

– Калеб, почему так произошло? Почему два острова не могут жить не в соперничестве, а дружно? Мы же могли бы помочь друг-другу.

– Проблема намного глубже, чем тебе кажется. Их корень – во взаимном обвинении. Наш народ винит их в отравлении нашей земли, их народ – в попытках захвата. Война идет давно, уже погибло много людей. Но главная война еще впереди.

– Что ты имеешь в виду?

– Твой отец крепко держится за руль, и вряд ли позволит забрать его у себя. Когда была возможность решать проблему болезни земли сообща, твой отец выбрал власть. Он не позволил отцу наследника командовать им, отказавшись от всякой помощи. – он помолчал немного, задумчиво рассматривая узоры на стене и продолжил. – Сонки живут по другим правилам. Они вообще… другие. И это привело к гибели нашей земли. Только истинная причина всего этого кроется глубже, чем ты думаешь.

Калеб обошел комнату, осматривая растения, словно в первый раз.

– Калеб, ты говоришь загадками. Ты не говоришь всей правды, я чувствую это. Что я должна знать о сонки, о Дери, прежде чем он заберет меня?

Он снова тяжело вздохнул:

– Если бы твой отец был бы более сговорчивым, тебе не пришлось бы делать выбор. А сейчас всё зависит от тебя. Согласишься поменять свой дар на споры – твой народ будет спасен. Нет – погибнет под гордостью правителей.

Его слова были словно упреки. Я должна была отвечать за ошибки отца? За его упрямство и властность? Да для чего ему эта власть, если скоро властвовать будет не над кем.

– Калеб, и снова загадки, – я подошла к нему и дотронулась до плеча, – ты не можешь мне сказать, потому что боишься отца?

Он устало повернулся:

– Ты должна сама узнать обо всем.

– Но…, – я нервно сглотнула, – я не хочу знать ценой своей свободы и жизни. Я отдала этой земле всю себя, моя жизнь – жалкое существование. И это всё благодаря им. Как я могу шагнуть в эту пропасть, если ловить меня там некому?

Калеб молчал. Я прислонилась спиной к теплой стене.

– Мой дар – это мое проклятие. Но каждый раз, отдавая свои силы растениям в теплице, я убеждаю себя, что так надо, что это мой долг, что я делаю доброе дело. Но я устала, Калеб! От того, что во мне давно перестали видеть человека, только инструмент для выживания. И когда я уже свыклась, что проведу всю жизнь на коленях в теплице, мне предлагают решение – отдать себя врагу. Тому, кто забрал не только наши земли, но и мою душу. И ты говоришь, что я должна все узнать, понять сама. А если я не хочу знать таким способом? Если я достаточно их ненавижу, чтобы…

Слезы подступили к слезам. Я заморгала, чтобы не расплакаться.

– Дитя, – Калеб взял меня за руку, – твоя сила не в способностях, а в добром, отзывчивом сердце. И многие этим пользуются, а ты не позволяй, слушай только себя.

– Я не хочу помогать врагам. Я не хочу на их остров, – медленно прошептала я.

– Это твое решение, только тебе делать выбор.

Но я знала, что это не так. Что выбор за меня уже сделан. И когда придет время, никто не спросит – чего хочу я.

Я направилась к выходу, а на пороге обернулась:

– Как думаешь, как бы поступила моя бабушка?

– Она бы поступила… правильно.

Что-то бормоча себе под нос, Калеб удалился. Я не стала его останавливать.

Когда я подходила к дому, то услышала тихий разговор отца и Мориса. Я не обрадовалась визиту своего кудрявого принца, особенно когда поняла, что голоса у обоих напряжены, отец зол.

Заходить в жилище мне не хотелось, но я ступила на порог дома, где на меня сразу устремились взгляды отца и Мориса. Жених сразу опустил глаза, отец сделал гримасу отвращения и отвернулся. Я хотела словно мышка проскользнуть к себе, но отец схватил меня за руку и остановил:

– Что происходит с овощами? Почему урожая становится меньше?

– Отец, земля не дает питательных веществ совсем. Все держится только на моей силе. – я попыталась выдернуть руку, но отец крепко держал меня за запястье.

– Мы обменяем тебя на споры. Толку от тебя на этом острове всё меньше и меньше.

Он говорил это таким обыденным тоном, словно собирался обменять камень на другой такой же. Словно я не была его дочерью.

– Если получится убрать этого наглого пацана, будет здорово. Если нет, придется тебе с ним договариваться.

– Отец, я не пойду на это! Моих сил не хватит оживить сразу два острова!

Отец резко дернул меня за руку, заставив вскрикнуть от боли. Его лицо, испещренное морщинами презрения, приблизилось вплотную.

– Ты пойдешь, потому что я так сказал, – его голос был низким и шипящим, как у змеи. – Твои силы… твое существование принадлежит мне. Я терпел тебя все эти годы не из-за сентиментальностей.

Он швырнул мою руку, и я отшатнулась, потирая покрасневшее запястье. Морис все это время молчал, глядя в пол, и его молчаливое согласие жгло сильнее отцовских слов.

– Сонки не будут церемониться, – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Они выжмут из меня все силы до последней капли и выбросят умирать.

– Тогда убедись, что они выжимают тебя медленно, – безразлично бросил отец, поворачиваясь к окну. – Нам нужно время, чтобы вырастить другого целителя. А твоя смерть купит нам это время. Да и свой человек на их территории нам не помешает. Когда придет время, ты дашь нам то, в чем так нуждается наша земля.

В горле встал ком. Он говорил о моей смерти как о стратегическом ресурсе, как о просроченном товаре, который нужно сбыть с максимальной выгодой.

– Дери, наследник… – вдруг вырвалось у меня, отчаянная попытка найти хоть какой-то аргумент. – Он проявляет ко мне интерес.

Отца будто подменили. Он медленно обернулся, и в его глазах впервые за вечер вспыхнул не гнев, а холодный, расчетливый интерес.

– Интерес? – он перевел взгляд на Мориса, затем снова на меня. – Какой именно интерес?

Я поняла, что совершила ошибку. Оголила свое единственное уязвимое место, свою странную, необъяснимую надежду.

– Он… следит за мной. Не атакует. Я думаю…

– Он хочет тебя заполучить, – перебил отец, и на его лице появилась уродливая пародия на улыбку. – Покажи ему свою силу, пусть видит. И тогда дело останется за малым. Он сам заберет тебя, даже просить не придется.

Он подошел ко мне и грубо взял за подбородок.

– Может быть, твоя единственная ценность, в том, чтобы стать приманкой в ловушке для более важной дичи.

Он отпустил меня и вышел из комнаты, не оглядываясь. Морис бросил на меня быстрый, полный вины взгляд, и последовал за ним.

Я осталась одна, в центре комнаты, дрожа от ярости и бессилия. Приманка. Теперь я была не просто ресурсом. Я была разменной монетой в игре, правил которой не знала.

И где-то там, за стеной тумана, был наследник Дери, чье молчаливое внимание только что подписало мне смертный приговор.

Я не могла больше оставаться в этой гнетущей тишине и ушла. Ушла туда, где мне хорошо, где не нужно делать выбор. Любое живое существо цепляется за жизнь до последнего. Я тоже не хотела умирать. Но еще больше я не хотела стать рабыней в руках врага. От этой мысли мне становилось плохо. Я готова была отрубить себе руки, чтобы избавиться от дара, который притягивает чужеземцев. Паника и страх одолевали меня, хотелось кричать от несправедливости и боли.

С шага я перешла на бег, остановившись только на берегу. Тихая речка приветствовала меня блеском солнца на закате. Легкие волны с небольшим шумом ударялись о берег, и это был лучший звук в моей жизни.

Я села на берег и погрузила руку в песок. Он был таким мягким и теплым, словно вбирал последнее дневное тепло. Песчинки скользили между пальцев, устремляясь вниз к своим сородичам.

Я посмотрела вдаль и заплакала. От боли и обиды, от собственной слабости. Что я могла сделать в мире, где собственный отец готов отдать меня на растерзание врагам?

Мои мысли перебил уже такой знакомый шорох, осторожная поступь за спиной. Я оглянулась. За мной стоял Дери. Снова пришел поиграть со мной, нащупать уязвимое место. Но я не была готова к этому. Я скользнула безразличным взглядом по нему и отвернулась, вновь уставившись вдаль на реку.

Наследник помедлил пару секунд, ожидая мою реакцию, подошел и присел рядом. От него пахло елью таким дурманящим запахом, что хотелось закрыть глаза и представить себе сосновый лес, живой и настоящий. Я вдохнула глубже, не в силах остановиться.

Он тоже посмотрел на реку и молчал.

– Я знаю, зачем ты приходишь. – тихо сказала я. Он повернул голову и внимательно посмотрел на меня. – Хватит игр, можешь забрать меня.

Молчаливый, вопросительный взгляд, с ноткой победы.

– Я прихожу посмотреть на реку. На этом берегу она особенно красива. – он бросил камушек в воду, наблюдая как расплескивается вода. – Но можем снова побегать.

Ухмылка, озорной огонек в глазах. Издевается. Ему кажется это забавным, пока мое сердце рвется на кусочки.

Я медленно вдыхала еловый аромат, исходивший от него, и чувствовала мягкое, какое-то домашнее тепло. Оно словно согревало меня, давало надежду, позволяло расслабиться рядом с врагом. Но когда я смотрела на него и видела этот взгляд, взгляд хищника, который только что прижал свою жертву в угол, и она готова сдаться, заставлял холодок бежать по телу, вызывая ощущение приближающейся опасности.

– Нам нужны споры грибов для очищения земли. – это была не мольба, а констатация факта. Словно я рассказывала историю своему старому другу.

– А вы пробовали просить, а не воровать, вторгнувшись на чужую территорию? – его голос стал грубее, ниже, словно я задела еще не зажившую рану.

– Я сейчас прошу. – в моем голосе проскользнули нотки отчаяния, и я тут же откашлялась, чтобы он заметил мой страх.

– Поздно. – он встал и отряхнулся от песка. – Поздно просить, когда мы не хотим вам помогать. У вас была возможность.

Я тоже встала. Песчинки быстро скатились с моего платья.

– И что же ты хочешь?

Он внимательно посмотрел на меня, нагло рассматривая с головы до ног.

– Узнаешь. – сказал он и растворился в воздухе. У него был какой-то план, намного хуже, чем просто забрать меня.

Его исчезновение было оскорбительно легким. Не вспышка света, не клубы дыма – просто воздух сомкнулся там, где только что стоял он, оставив после себя лишь колючее ощущение его присутствия и запах хвои, медленно растворяющийся в речном бризе.

«Узнаешь».

Это слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Оно било больнее, чем прямая угроза. Потому что прямая угроза – это нечто осязаемое, к чему можно подготовиться. А это… это была игра в темноте, где только он знает правила.

Я стояла, вцепившись в складки платья, и смотрела на пустое место. Тепло, которое он принес с собой, быстро рассеялось, сменившись леденящим холодом. Надежда, что хоть в ком-то есть капля человечности, рассыпалась в прах. Он не был лучше моего отца. Он был просто изощреннее. Отец хотел продать меня, как вещь. Дери же хотел… чего? Не просто подчинить. Не просто забрать. Его план был «хуже». Что может быть хуже рабства или смерти?

Мысль обожгла, как раскаленное железо. Он хотел сломать. Не тело – волю. Он видел мою слабость, мои слезы, и для хищника это был знак – добыча готова. И теперь он не просто набрасывался. Он отступал в тень, чтобы я сама, в мучительном ожидании, дорисовала в воображении все ужасы, которые он мог мне приготовить.

Я резко развернулась и почти побежала прочь от реки, от этого места, где он снова нашел меня. Песок хрустел на зубах, слезы снова подступали, но на смену страху и отчаянию приходила ярость. Глухая, бессильная ярость загнанного в угол зверька.

—11—

От моего отца мне достались зеленые глаза и русые волосы. В остальном мы были совсем не похожи – маленький нос я получила от матери, низкий рост тоже. Но мало кто удерживался от восхищения в том, как же я похожа на своего отца.

Я пыталась ему подражать. Мне так хотелось ему понравится, что я начала развивать свой дар раньше, чем другие дети. Я усердно училась и много читала, пыталась спасти каждый погибающий росток. Но никогда не видела даже нотки одобрения в глазах отца. Он принимал это как должное и сторонился меня, лишь иногда покалачивая за шалости.

Но на людях отец был иным. Народ обожал его за смелость, отвагу и решимость. Он собирал людей на площади и хвалился, как хорошо у нас работают теплицы, что урожая хватит на несколько недель. Словно это была его заслуга. Словно это он, выжигая себя до костей, работал в теплице. Он присваивал себе мои заслуги. Я никогда не пыталась спорить с этим, лишь однажды сказав ему, что мог и бы поблагодарить меня за мои старания. За это я получила привычный удар по лицу, и больше никогда не заикалась об этом.

Отец был красивым, статным мужчиной. Его украшали даже мелкие морщины возле губ, когда он разговаривал. Хмурился он тоже по-особенному, что только делало его еще привлекательнее. С возрастом на лице появилось много морщин, взгляд стал более суровым, но красоты он не утратил.

В то утро он снова собрал народ на площади. Сначала он говорил о своих успехах. Люди слушали его, заглядывая в рот. Они верили ему и восхищались им.

– Вы все знаете, что с народом сонки у нас идет война. И сейчас нам предстоит забрать то, что они отняли у нас – плодородие земли.

Народ загудел, поддерживая его.

– У них есть то, в чем так нуждается наша земля! Но добровольно они не хотят это отдавать! Мой народ, мне нужна ваша поддержка! В первую очередь, взрослые, здоровые мужчины должны быть готовы пойти со мной в бой.

На площади начали кричать, что они согласны. По моим подсчетам, не менее тридцати мужчин были готовы пойти на верную смерть.

– А еще нам нужны целители. У кого дети обладают такой силой, приводите их, мы начнем обучение для развития способностей.

Народ затих. Мне стало ясно, что кроме меня, людей с таким даром не было. Это провал, отец.

– И лучше не скрывать это от меня, – крикнул он, – ваши дети будут в безопасности. Я лично прослежу за этим.

И снова тишина. Дважды провал, отец. Даже если и были такие дети, все знали о текущей ситуации с наследником, и мало кто хотел подставить своего ребенка. Кроме тебя, отец. И ты не сможешь так просто от меня избавиться, оставив свою землю без целителя. Это очень рискованно. Теперь ты обязан защищать меня.

Именно в этот момент, сквозь толпу, нашлись глаза. Мои. Холодные, зеленые, точная копия его собственных. Я стояла в тени у входа в наше жилище, прислонившись к косяку, и смотрела прямо на него. Я не пряталась. Я не опускала взгляд. Впервые в жизни.

Он говорил, его голос, громовой и убедительный, витал над замершей толпой. Но его взгляд, скользнув по мне, на мгновение задержался. И в этих, обычно ледяных, глазах я прочла не гнев, не раздражение, а нечто новое – стремительную, почти молниеносную оценку. Оценку ресурса. Угрозы. И неизбежности.

«Да, отец, – думала я, не отводя взгляда. – Это я. Твой единственный целитель. Твоя главная ставка и твое самое уязвимое место».

Он плавно закончил речь, призвав народ готовиться, и сошел с импровизированной трибуны – старого ржавого контейнера. Толпа медленно расходилась, взбудораженная, но притихшая после неудачи с «целителями». Он шел ко мне, неспешно, его статная фигура заслоняла восходящее солнце. Люди почтительно расступались, и он кивал им с тем самым величием, которое они так любили.

Остановился передо мной. Пахло потом, пылью и металлом – привычный запах охоты и власти.

– Ты слышала, – сказал он. Это не был вопрос. Констатация.

– Я слышала, правитель, – ответила я, и мой голос не дрогнул.

Его глаза сузились. Он ненавидел, когда я называла его так наедине.

– Твоя сила понадобится. Пока… Пока ты нужна здесь. Мы уберем нашу главную угрозу, а затем настанет твоя очередь. И работать придется много.

Я позволила себе улыбнуться. Слабую, едва заметную улыбку, что не дотягивалась до глаз.

– Что же ты, отец, больше не отправляешь меня на съедение волкам? Ведь это такая замечательная идея – обменять меня. А теперь узнал, что других целителей нет, и наконец понял мою ценность на этом острове? – я слишком много себе позволяла, возможно, впервые в жизни. Страх перед ним куда-то ушел, только обострилось чувство самосохранения.

Я видела, как скулы его напряглись, как сжались кулаки. Старая привычка – замахнуться, ударить, заставить замолчать. Но вокруг были люди, проявлять эмоции, при которых было непозволительно.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что у меня нет запасного плана. Если не получится забрать споры, я убью наследника и смогу забрать их земли. И тогда ты мне будешь уже не нужна. – он прошипел, сузив глаза. Я здорово разозлила его.

– Забрать их земли? Но что забирать, если там такая же разруха, как и здесь?

Он осекся, словно сказал что-то лишнее. Я ждала ответа. Отец, как и Калеб, явно недоговаривал.

Он резко развернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Но его молчание было громче любой брани. Только что он сказал больше, чем я должна была знать. Зачем им пустая земля, если она погибает, как наша? Чтобы продлить агонию перед смертью?

—12—

Следующие несколько дней я наблюдала, как мой отец готовится к вторжению. Он готовил особые стрелы. Одни имели красный наконечник, начиненный смертельным ядом, вторые – желтый, с ядом, парализующим силы. Отец безумно гордился этим оружием, ведь это было его изобретение. Не без помощи Калеба он придумал, как парализовать жертву, чтобы она не погибла, а замерла в ожидании своей участи. На людей со способностями они действовали не как на животных. Стрелы парализовали не человека, а его силу. Такое оружие им было нужно для ответов. О расположении хранилища семян они знали лишь в теории, поэтому им нужен был кто-то, кто с удовольствием расскажет под страхом смерти. Я предполагала, что так они пытаются поймать Дери. От этой мысли я ухмыльнулась. Жалкая попытка победить наследника. В его глазах и движениях столько уверенности, что ловить его придется долго.

Стрелы, начиненные ядом, были очень опасными. Они не давали своей жертве шансов на выживание. В охоте они не использовались, поскольку отравляли мясо, и оно становилось непригодным в пищу. Думаю, эти стрелы предназначались для несговорчивых сонки. Или для тех, кто сказал всё, что нужно.

Отец был уверен в своих силах, я – нет. Но мое мнение никто не спрашивал, я была лишь молчаливым наблюдателем.

Я шла после работы в теплице и думала о том, что скоро моей силы будет недостаточно для возвращения растений к жизни. Плодов становилось все меньше. Имеющихся запасов хватило бы на несколько недель скромного потребления, а дальше только голод.

Мои мысли прервал резкий звук сигнальной трубы. По всей территории дежурили охотники. Наследник сам подписывал себе смертный приговор, не оставляя наш народ в покое. Я выбежала на площадь и увидела его – Дери стоял на открытой местности, всего в ста метрах от лучников. Но вместо хаотичного бегства он был неподвижен, его взгляд был направлен прямо на меня.

Раздалась команда, и в воздух взметнулся град стрел. Но Дери не исчез. Вместо этого он поднял руку, и стрелы, словно наткнувшись на невидимую стену, с треском падали на землю в нескольких шагах от него. Он даже не моргнул. Его сила была не только в телепортации – он мог создавать барьеры.

И тогда он снова посмотрел на меня. И в его взгляде я прочитала не угрозу, а вызов. «Смотри, – словно говорил он. – Смотри, на что я способен».

Охотники перезаряжали луки, но было ясно – обычное оружие против него бессильно. Он позволил им сделать выстрел, просто чтобы продемонстрировать свою мощь. Игрушки закончились. Теперь он показывал истинную силу. И этот безмолвный урок был страшнее любого внезапного появления в темноте.

Внезапно он исчез, и я почувствовала легкое дуновение ветра. Секунда – и он возник передо мной.

Я инстинктивно прижала руки к груди, согнув их в локтях, словно пытаясь защитить сердце, и шагнула назад. Мне казалось, что я смогу оттолкнуть его от себя, но он направил на меня свой паралитический дар, крепко прижав к себе. Его руки обхватили мою спину, я не могла сопротивляться. Голова беспомощно уткнулась в его плечо, и я невольно вдохнула аромат ели, исходивший от рубашки.

– Я вернулся, – проговорил он, – но теперь ты не убежишь.

Я слышала крики женщин и детей, видела панику, разбегающийся народ. Все это происходило в замедленном ритме, или мне так казалось.

Я не чувствовала свое тело, но мои руки еще хранили тепло, которым я исцеляла растения. Мне нужно было всего пару секунд, чтобы сделать их настолько горячими, чтобы защитить себя.

Дери продолжал держать меня. Не забирая и не отпуская. Он словно наслаждался моментом победы. Но я не собиралась сдаваться без борьбы. Собрав всю волю, я направила силу в ладони, заставляя их не исцелять, а сжигать.

Рука, лежащая на его груди, обожгла и так горячую плоть наследника, и он отпрянул. Паралич сошел с тела, и я бросилась бежать. Я бежала вглубь острова, уводя его от людей. Бежала, не оглядываясь, в надежде, что и на этот раз он уйдет, растворится в воздухе.

Когда я оказалась за домами, в вымирающем лесу, Дери резко возник передо мной, и я едва не врезалась в него. От резкого торможения упала и попятилась назад.

– Куда же ты убегаешь? – засмеялся он. – Ты же сама просила забрать тебя!

–Я передумала! – резко выкрикнула я и направила еще горячую руку на маленький росток на земле. Он мгновенно ожил и вырос до большая куста, ограждая меня от Дери. Кусту долго не выжить, но я получила фору в пару секунд. Я поднялась и побежала снова, даже не разбирая, в какую сторону бегу. Слух уловил разговор охотников впереди. Это был шанс. Я побежала в их сторону, но Дери нагнал меня и повалил на землю.

Я готова была упасть лицом на жесткую землю, но Дери обхватил меня, и мы приземлились на его руку. Я вырвалась, поползла вперед и когда хотела встать, он схватил меня за ногу и потянул к себе. Перевернулась на спину, попыталась ударить его второй ногой, цепляясь за ветки и камни. Но он, конечно, был сильнее. Без особого труда схватил мою вторую ногу, привстал и повалился на меня, прижав к земле. Я начала бить кулаками ему по груди, отчаянно вырываясь из его плена. Он лишь улыбался, наблюдая за моими тщетными попытками побороть его.

– Прекрати, – почти дружелюбно сказал он, заглядывая мне в глаза.

– Сонки! – вдруг крикнул кто-то. Дери резко посмотрел в сторону охотников и привстал. Я почувствовала, что он ослабил хватку и попыталась вырваться. Одна из стрел угрожающе пролетела над нашими головами.

Он встал, полностью выпустив меня из внимания. Я сначала поползла вперед, а потом встала на ноги и побежала. Еще стрела… Мне пришлось уйти в сторону, чтобы не попасть под обстрел. Было тяжело дышать, сердце гулко стучало в ушах, перекрывая голос охотников. Мне оставалось совсем немного до них, хватило бы сил.

Резкое движение возле меня, и вот Дери уже держит меня за запястье. Я вырывалась, пыталась снова обжечь его, но он схватил меня крепкой хваткой и снова прижал к груди, закрывая себя мной, словно щитом. Охотники были уже близко. Среди них был мой отец, я слышала его голос.

– Отпусти меня, и уходи! – прошипела я. – Они не выстрелят в меня!

– Посмотрим, – хмыкнул он и только крепче прижал к себе. Его сердце билось ровно. Он не боялся. Он был уверен в себе.

– Я делаю последнее предупреждение, Дери! – крикнул отец

– Стреляй! – ответил Дери. – Я не отпущу твою дочь! Пора поквитаться за всё, что ты сделал!

Отец мог убить меня без особой жалости, но я была нужна ему. Без меня эти земли погибнут, даже если они получат те самые споры.

Я стояла, прижавшись грудью к своему врагу и слушала стук его сердца. Он парализовал меня, мои руки безвольно лежали вдоль тела, голова упала ему на плечо. Я ждала, когда отец опустит лук, когда спросит, что он хочет взамен, но он молчал. Он хотел, чтобы Дери забрал меня и только делал вид, что беспокоится за меня, дразнил его.

Звук летящих стрел в создавшейся тишине пронзал до самых костей. Я услышала этот свист и зажмурилась. Это конец, мне было страшно умирать, прижатой к главному врагу своего народа. И когда смерть казалась неизбежной, я зажмурилась, меня качнуло и отбросило, при этом я продолжала ощущать крепкую хватку Дери. Я открыла глаза, и увидела, что нахожусь теперь в другом месте. Меня окружали зеленые деревья, трава, вдали было слышно пение птиц. Воздух был совсем иным – дышалось легко, легкие наполнялись кислородом и расправлялись, словно воздушный шарик.

– Я же говорил. – Дери ослабил хватку, взял меня за плечи и посмотрел в глаза. – Готов был убить собственную дочь!

Я смотрела на него и впервые увидела его так близко. Голубые глаза с зеленой радужкой не излучали ненависть или зло. В них я видела только любопытство, отражаемое легким прищуром.

– Отпусти меня, – пробормотала я, больше не желая смотреть в эти глаза.

Дери убрал руки, сразу же прекратился паралич. Я встряхнула руками и ногами, чтобы снять онемение конечностей.

– Я унес нас в свой мир, – словно отвечая на мой внутренний вопрос, произнес Дери, – ты в безопасности. хотя я все еще могу убить тебя, просто так или ради мести.

– Почему же не убьешь? – я слушала его, но не могла насмотреться на природу, которая меня окружала. Она была настолько красивой, что казалась ненастоящей.

– Потому что мы не убийцы, в отличие от вашего народа. – резко ответил Дери. – Это вы приходите на чужие земли и убиваете людей, воруете, уничтожаете то, что вам не принадлежит.

Он замолчал и отвернулся от меня.

– Ты даже не представляешь, сколько боли и бед вы нам принесли. И все ради чего? Ради клочка земли, который мы берегли эти сотни лет от разрушений. Который мы спасли после ядерной войны, позволив своему народу жить в гармонии с природой! Оглянись вокруг, что ты видишь? Зеленые леса, птицы и животные! Здесь есть жизнь, и это наш мир! А что есть у вас? Разруха, голая серая земля, остатки человечества!

– Ты врешь! – я смотрела на его спину. – Нас учили… Нам говорили, что это вы отравили нашу землю, забрали наших лучших охотников!

Он повернулся и посмотрел на меня. Его тело было напряжено, словно он готовился к броску.

Я молчала и пристально смотрела ему в глаза. Он не должен был видеть, как мне сейчас страшно.

– Ты забрал меня, чтобы использовать, чтобы заставить работать на вашей земле! Но знай, что тебе лучше сразу убить меня, потому что я никогда не соглашусь стать пленницей на этой земле!

Он посмотрел по сторонам, а затем приблизился ко мне и схватил за шею:

– Я уже взял тебя в плен, девчонка! И я буду решать, когда ты вернешься домой. И вернешься ли вообще!

Я вцепилась в его руку, которая еще прочно держала меня за шею, перекрывая дыхание:

– Ты не получишь мой дар! Ни одно растение не оживет на этой земле благодаря мне!

Он отпустил меня, и я рухнула на колени, кашляя. Передо мной поплыли сочные травы, чистый ручей, щебетание невиданных птиц. Этот мир был идеальным. Слишком идеальным, чтобы быть правдой, которую нам внушали. Но я не могла показать ему свою слабость перед природой. Не могла показать, что в душе уже растет зерно сомнения.

– Твой отец убил моего отца, когда он пытался договориться о мире. Вы начали эту войну. А мы… мы лишь защищаем свой дом.

Я подняла на него глаза.

– Зачем тебе я?

Он отвернулся, его плечи напряглись.

– Потому что я устал, – его голос внезапно стал усталым, почти человеческим. – Я устал от убийств. Я хочу, чтобы хоть кто-то из вашего народа увидел правду. И я.… я почувствовал в тебе что-то иное. Ты не жаждешь боя, как другие. Ты просто… смотришь на реку.

Он обернулся, и в его странных глазах я наконец увидела не врага, а такого же заложника этой бесконечной войны, как и я.

– Когда они придут за тобой, – тихо сказал он, – они увидят этот мир. И поймут, за что на самом деле сражаются. А ты… ты должна выбрать, на чьей стороне правда.

—13—

Мой плен трудно было назвать пленом. Наследник привел меня к себе в дом и познакомил с матерью. Ее звали Эви. Красивая, голубоглазая женщина средних лет сначала смотрела с недоверием, а потом улыбнулась.

– Так ты и есть та самая ворки, из-за которой мой сын рискует головой? – спросила она, и в ее голосе не было злобы, лишь усталая грусть. Она подошла к столу и налила мне чай в тонкую фарфоровую чашку. – Не бойся, девочка. Мы не причиним тебе зла.

Я молча взяла чашку, чувствуя, как дрожат мои пальцы. Все было не так, как рассказывали нам. Вместо темниц и оков – уютная комната, пахнущая травами, и чай с медом. Вместо ненависти – настороженное, но гостеприимное любопытство.

Дери стоял у окна, отвернувшись. Его плечи были напряжены.

– Я все равно ей не доверяю, – тихо сказал он матери, бросая на меня взгляд через плечо.

Эви покачала головой, поставив чайник на место. Ее движения были полны той же усталой грации, что и голос.

– Доверие – роскошь, которую мы не можем себе позволить, милый. Но жестокость – это выбор, – она повернулась ко мне.

– Неки, – сказала Эви, и мое имя в ее устах зазвучало по-новому, мягче. – Ты сейчас как перелетная птица, заблудившаяся в чужих землях. Мы не станем ломать тебе крылья. Но и выпустить просто так не можем. Понимаешь?

Я кивнула, сжимая чашку. Пар от чая щекотал нос, смешиваясь с ароматом сушеных трав. Эта комната была одновременно и убежищем, и клеткой. А Дери у окна – и тюремщиком, и заложником той же ситуации. Его недоверие висело в воздухе плотной завесой, но сквозь нее пробивалось что-то еще – любопытство. То самое, что заставляло его снова и снова появляться у нашей реки.

– Я нужна на своем острове, у меня есть долг перед народом. – тихо сказала я, глядя на его спину.

Он резко обернулся.

– Твой народ скоро погибнет от дурости своего правителя.

Эви вздохнула, словно эта ссора длилась уже века.

– Замолчи, Дери. Сегодня мы не решим войну за чашкой чая. Дадим девочке прийти в себя.

Она коснулась его плеча, и он снова повернулся к окну, замолчав, но его спина по-прежнему выражала несогласие.

Потом Эви тихо ушла, оставив нас вдвоем. Дери повернулся ко мне.

– Это была идея матери притащить тебя сюда. Ты – наследница, имеешь влияние на свой народ. И если ты увидишь, что мы не такие, как пишут в ваших книжках, то это может положить конец войне.

– Но что я могу сделать? Пока правит мой отец, мое слово там ничего не значит!

Дери внимательно выслушал мои слова, его взгляд стал более пристальным.

– Ты важна своему народу, – произнес он тихо, но весомо. – если будешь убедительна, то справишься.

Я встала. Мне было сложно принять эту информацию. Последние недели я жила, спала и просыпалась в страхе, что наследник заберет меня, заставит лечить их больную землю. Я представляла, как он стоит надо мной, подталкивает ногой и палкой, чтобы я работала быстрее. И сейчас, находясь в их доме, в это красивой светлой кухне, мне говорят о том, что я просто должна… поверить?

– Послушай… Ты хочешь, чтобы я поверила тебе, своему врагу, побывав на твоей территории несколько минут? Хочешь, чтобы я отказалась от всего, во что верила последние несколько лет? Ты, конечно, красиво говоришь, а мама твоя чудная женщина, но красивое пение перед убийством – удел не только животных.

Дери хмыкнул, но мои слова его задели. Он не убил меня, не закрыл в темном сыром подвале. Он привел меня к себе в дом, а значит не был для меня угрозой. Я больше не боялась его.

– Я вижу, что у вас здесь не так, как показано в книгах. И что это дает понять? Что вы не убиваете мой народ, не похищаете людей? Или что не отравили нашу землю? К чему вся эта красивая картинка, если вся настоящая жизнь спрятана далеко за этими стенами?

– Глупая девчонка, – прошипел он со злостью, – надо было убить тебя еще тогда на реке. Задушить тебя, и смотреть как ломаются хрупкие косточки на твоей шее. И тогда я бы отомстил за смерть отца, за смерть своих воинов и страдания людей!

Страх словно замер глубоко внутри меня и не решался показаться. Но Дери должен знать, что наш народ стойко стоит на защите своего острова, и слова врага не будут восприниматься на веру.

Я осмелела, подошла к нему ближе, взяла его руку и положила на свою шею:

– Давай, – проговорила я, смотря ему прямо в глаза, – сделай это сейчас!

Его пальцы были холодными и твердыми на моей коже. Я чувствовала, как под ними уже пульсирует страх, но не отступала. Воздух натянулся, как струна. В его глазах бушевала война – гнев, обида, долг… и что-то еще, чему я не могла найти названия.

Вдруг его пальцы дрогнули. Не сжимаясь, а наоборот – смягчившись. Он не отдернул руку, но и не давил. Он просто… чувствовал эту пульсацию жизни под своей ладонью.

– Что ты сейчас чувствуешь? – продолжила я. – Власть, удовольствие? Что еще? Моя жизнь не стоит тысячи жизней моего народа. И если ты думаешь, что я побегу спасать вас, то очень ошибаешься! Я сама видела, как умирала моя земля, как плакали женщины и дети, ожидая скорую голодную смерть. Как погибали наши люди в больницах без медикаментов, потому что вы забрали то, что принадлежало двум островам! Я видела, как ты забирал нашего человека, чтобы… Что? Забрать его силу, использовать для рабского труда?

Он молчал и пристально смотрел в мои глаза. А я уже не могла остановиться. Не могла допустить, чтобы он управлял моей жизнью и решал – жить мне или умереть.

– Ты приходил, наблюдал за мной, угрожал мне, играл со мной. Нашел новую игрушку? Думаешь, раз ты такой сильный, значит можешь подчинить себе всех? Только на меня это не действует! Убей меня здесь и сейчас, иначе, когда я вернусь домой, сделаю всё, чтобы убить тебя! – я сильнее сжала его пальцы на своей шее, обхватив его ладонь двумя руками. Но пальцы Дери были безучастны, слово не слушались своего хозяина.

И тогда он сорвался.

С резким движением он отшвырнул мою руки, его пальцы соскользнули с моей шеи. Он отпрянул, словно обжегшись, его лицо исказила гримаса ярости и боли. Он резко развернулся, схватил первую вещь, что попала под руку – ту самую фарфоровую кружку, из которой я пила чай, – и с силой швырнул ее в стену. Хрустальный звон осколков разнесся по комнате.

– Черт! – его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, хриплый и надломленный. – Черт возьми! Я ошибался, думая, что среди вас есть хоть кто-то нормальный!

Он тяжело дышал, стоя ко мне спиной. Воздух звенел от невысказанного напряжения.

– Убирайся, – прошипел он, не оборачиваясь. – Убирайся отсюда, пока я не передумал. Пока я не сделал то, чего от меня ждут все.

Он обернулся, и в его глазах бушевала буря – обида, разочарование и та самая непонятная боль, что заставляла его пальцы трепетать на моей коже.

– Но запомни, Неки. Когда мы встретимся в следующий раз, не надейся на мою слабость. В следующий раз я буду тем монстром, в которого ты так хочешь верить.

Я тихонько попятилась к двери, все еще наблюдая за ним.

– И когда твой народ будет гибнуть от моих рук, вспоминай, что у тебя был шанс остановить эту войну.

Рукой я нащупала дверь и уже повернулась, чтобы уйти, как услышала от него:

– А, гребаная девчонка!

В ту же секунду он схватил меня, крепко прижав к себе и не давая пошевелиться. Он снова парализовал меня, забрав надежду вернуться домой. Его дыхание обжигало шею, а голос звучал низко и опасно прямо у самого уха:

– Ты так уверена, что хочешь этого? Хочешь, чтобы я стал монстром? Чтобы сжег твой остров и смешал с землей всё, что ты любишь? – его объятия стали почти болезненными.

Он резко развернул меня к себе, заставив встретиться взглядом. В его глазах, помимо ярости, плясали отблески чего-то неуловимого – боли или отчаяния.

– Хорошо. Ты получишь свою войну. Но сначала… сначала ты увидишь, что теряешь. Вся твоя ненависть строится на лжи. И я не отпущу тебя, пока не вырву ее с корнем.

Он не стал ничего больше объяснять. Только сильнее прижал к себе, и знакомое ощущение телепортации охватило меня – полная дезориентация, провал в безвременье.

—14—

Мы оказались в красивом месте, где было столько природной красоты, что захватывало дух. Воздух перехватило в груди, будто от внезапного удара. Не от страха – от красоты. Такой насыщенной, такой щедрой, что глазам было больно.

Деревья подпирали небо, их кроны переплетались в изумрудный свод, пропускающий золотой свет солнечных лучей. Под ногами пружинил живой ковер из трав, усыпанный полевыми цветами, чьи лепестки сияли сапфирными, алыми и лиловыми пятнами. Где-то вдали звенел ручей, а воздух трепетал от многоголосья невидимых птиц.

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Моя земля… моя земля была выжженной, серой, скудно отдающей последние соки нескольким грядкам, за которыми я ухаживала. А здесь… здесь жизнь била через край, буйная, почти беспорядочная.

Это было похоже на сон. На сказку, которую я слышала в детстве и давно перестала считать правдой. Я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо.

Я невольно сделала шаг вперёд, и моя рука сама потянулась к ближайшему цветку. Его лепестки были настолько нежными, что я боялась их повредить.

– Это… невозможно, – прошептала я.

Дери наблюдал за мной, и в его взгляде не было прежней ярости.

– Это не только возможно, – тихо сказал он. – Это должно быть нормой. Ваш народ когда-то тоже жил среди такой красоты, пока не погубил всё, к чему прикасался. И теперь твой народ хочет забрать и нашу красоту.

Я не могла оторваться от цветка. Мне хотелось упасть в это цветущее полотно и вдыхать аромат свежей зелени.

Такая природа осталась лишь в старых альбомах и бабушкиных сказках. Но даже наш остров до – до катастрофы, до пепла – никогда не был таким. Он был… функциональным. Практичным. Земля – для зерна, поля – для картофеля, луга – для выпаса. Никто не сеял цветов у порога, не высаживал розы просто так, чтобы ими можно было любоваться. Словно сама душа нашей земли была отравлена задолго до того, как на ней разлилось ядовитое пятно. Словно мы разучились видеть красоту, пока учились выживать.

Я подняла на Дери восхищенный взгляд.

– Но почему у вас так красиво? Почему ваш остров словно придуманный писателем?

– Мы берегли эту землю с самого заселения, – спокойно пояснил Дери, – наши люди трепетно относятся к каждой травинке на лугу. И природа отвечает нам благодарностью.

Я не верила своим глазам. Им не нужен был целитель, чтобы вернуть земле плодородие и наполнить ее красками. Она уже была такой, такой трепетной, нежной, сказочной.

– Но это не всё, что ты должна увидеть, – сказал Дери и протянул ко мне руку, – пойдем.

Я покорно встала, он обнял меня за плечи, и мы перенеслись в другое место. Это был небольшой домик белого цвета. Он находился за невысоким забором, построенным из дерева. Внутри расстилался ковер из травы.

У крыльца сидел мужчина и что-то неспешно мастерил из дерева. Услышав наши шаги, он поднял голову, и я замерла.

Мир будто перевернулся. Кровь отхлынула от сердца, заставив его на мгновение застыть, а потом забиться с бешеной силой. Это был он. Тот самый человек, которого я видела на берегу, в тот ужасный миг, когда Дери схватил его и силой увлек в темноту. В моей памяти он навсегда был запечатлен с искаженным ужасом лицом, жертвой, исчезнувшей в ночи. А теперь он сидел здесь, абсолютно безмятежный, как будто возвращался с мирной прогулки. Где же следы борьбы? Где отчаяние? Мысль о том, что он мог быть не пленником, а… добровольным спутником, обожгла сознание ледяным ужасом. Вся картина происшедшего на берегу, которую я так четко сложила в голове, рассыпалась в прах, оставляя после себя зияющую пустоту и жуткое, необъяснимое чувство предательства. Я узнала его.

– Лир! – окликнул его Дери.

Мужчина отложил свою работу и подошёл к нам. Я заметила, что он слегка прихрамывает, но движения его были уверенными.

– Наследник, – кивнул он, а потом его удивленный взгляд его упал на меня. – Неки?

Во рту пересохло. Весь мир сузился до пения птицы на дереве и тихого голоса Лира. Стены из предрассудков, которые годами возводили во мне, дали трещину и поползли, как подточенная плотина.

– Но… тебя же похитили… – выдохнула я, и это прозвучало жалко и неубедительно, как заученная фраза из чужого спектакля.

Лир рассмеялся – не горько и не злорадно, а так, будто я только что сказала нечто забавно-нелепое. Его смех был теплым и живым, как солнечный свет рядом с его хижиной.

– Меня? Нет, дитя. Меня спасли. Дери нашел меня на берегу, истекающего кровью, почти бездыханного. И не прошел мимо. – он обвел рукой двор – Они дали мне не просто кров и пищу. Они вернули мне чувство дома. То, что я потерял, кажется, еще до того ранения.

Я смотрела на морщинки у его глаз, на расслабленные плечи, на тщательно выструганную деревянную игрушку, которую он не выпускал из рук, – и последние осколки моей веры в старую правду впивались в сердце, заставляя его сжиматься.

– Тебя ранили на охоте, ты попал в больницу, а затем… исчез, а отец сказал, что ты умер, – пробормотала я уже почти механически, словно убеждая себя в этих словах.

– Неки, я не помню всего. Помню удар, боль, больничную палату… а потом – холод гальки на щеке и шум прибоя. Его руки, что осторожно взяли меня за плечи. Его голос, что не позволил уснуть. Я до сих пор хромаю, да, – он хлопнул себя по колену, – но я жив! И я счастлив здесь. По-настоящему.

Он улыбался, а я чувствовала, как почва уходит у меня из-под ног. Не сила покидала меня – покидала та реальность, в которой я жила. И от этого становилось и страшно, и невыносимо легко.

Боясь упасть, я схватилась за забор. Сильно себя ущипнула, чтобы убедиться в том, что не сплю и почувствовала боль – реальную, настоящую.

– Нам пора, Лир! – махнул Дери, взял меня за руку и увел. Я обернулась, ожидая, что дом и мужчина исчезнут как оазис в пустыне. Но мы удалялись, а дом оставался. Оставался и Лир, который дружелюбно махал нам вслед.

Мы снова оказались на поле с цветами. Я присела в траву, внимательно изучая каждый цветок. Мой взгляд упал на сломанный, уже увядающий цветочек. В нем я увидела себя. Я вроде находилась среди своих, но была сломлена. Сломлена ложью, сомнениями и тяжестью чужой ненависти, которую мне пришлось нести как свою собственную.

Я осторожно провела пальцем по поникшему стеблю, и он безропотно склонился ещё ниже. Именно таким я себя и чувствовала – сломленной не от внешней силы, а от осознания, что всё, во что я верила, оказалось пеплом.

Дери присел рядом, но ничего не говорил. Он просто ждал, наблюдая, как я собираю по крупицам своё прежнее «я» и понимаю, что сложить его обратно уже не получится.

Я прикоснулась к цветку, и под моими пальцами его стебель начал медленно распрямляться. Увядшие лепестки словно наполнялись влагой, обретая упругость, а бледный цвет постепенно сменялся нежным розоватым румянцем. Ко мне возвращалась жизнь, и я чувствовала, как вместе с ней в мою душу проникает странное, почти забытое спокойствие.

Я не просто наблюдала за чудом – я сама была его частью. В этом хрупком существе я видела своё отражение: такую же испуганную, надломленную, но всё же жаждущую жить.

– Готова продолжить? – спросил Дери. Он с любопытством смотрел на оживший цветок.

Я кивнула, всё ещё не в силах оторвать взгляд от цветка. Его лепестки теперь уверенно тянулись к солнцу, будто и не было минутной слабости.

Он поднял меня на ноги, притянул к себе, я хотела возразить, что объятий на сегодня достаточно и можно ли перемещаться без этого, но не успела. За долю секунды я оказалась прижатой к Дери, охваченной его крепкими руками, но уже не парализованной.

Мы оказались снова рядом с полями. Но теперь это была не просто трава, это была пшеница, картофель, морковь. У меня захватило дух от увиденного! Сотни метров плодородной земли, на которой прекрасно себя чувствовали растения без помощи целителей.

– Нам не хватает рук, чтобы ухаживать за растениями. Поэтому мы приглашаем ваш народ на нашу землю. Мы даем им жилье, работу и питание. Они – работают в поле. Мы не похищаем их, чтобы съесть, – он засмеялся, – или зачем-то еще, что говорят на вашей земле.

Он показал в другую сторону. Там виднелись загоны с коровами, я слышала щебетание кур.

– Мы давно занимаемся скотоводством. И предлагали твоему народу помощь. Но правители твоего острова всегда от нее отказывались. Твой народ с трудом выживал, имея сильного союзника.

В его голосе не было упрёка, лишь сожаление. Я смотрела на эту процветающую землю и думала о наших жалких теплицах, о вечном голоде, о страхе, который заставлял нас видеть врага в тех, кто протягивал руку.

– Почему… почему нам не сказали правду? – прошептала я, чувствуя, как в груди закипает гнев. Уже не на сонки, а на собственных правителей.

– Потому что голодным и напуганным народом легче управлять, – тихо ответил Дери. – Страх – лучший инструмент власти. А мы… мы просто стали удобными монстрами для ваших сказок.

Он лег на траву, закинув руки за голову. Его задумчивый взгляд устремился в небо.

– С самого начала вашим островом правили диктаторы. Народу навязывался долг, который они должны были нести. Наша земля никогда не была такой. Мы свободны, понимаешь? – он посмотрел, как я осторожно присаживаюсь рядом на траву. – Мой дед, а потом и отец хотели объединить земли. На нашей – жизнь и природа, на вашей построить фабрики, пекарни. Но ваши правители зубами вцепились в эту безжизненную землю, считая, что мы хотим свергнуть власть, захватить обе территории. Все считают, что война началась после того, как земля была отравлена. Но на самом деле, она началась гораздо раньше.

Он вздохнул, все еще наслаждаясь чистым небом. Я смотрела на него, изучая. Грубые, волевые скулы, высокий лоб, прочерченный парой глубоких морщин, которые выдавали привычку к напряженной мысли. Прямой нос, упрямый подбородок… а губы, обычно плотно сжатые в тонкую полоску, сейчас были расслаблены. Темные волосы игриво взлохмачены, кое-где проглядывала седина – слишком ранняя, слишком яркая.

Он был расслаблен и спокоен, словно война закончилась, а время остановилось. Сейчас он не казался мне беспощадным правителем, не терпящим возражений. Он был просто молодым парнем с озорным огоньком в глазах. И только сильные мышцы рук, и легкие морщины показывали, что он несет огромное бремя ответственности. Но мне больше не было страшно, этот дурманящий еловый запах, его расслабленная поза и молчание, между нами, словно было символом свободы. И впервые за всё мое время здесь я не хотела домой.

Внезапный резкий звук прервал эту блаженную тишину. Сирена. Дери вскочил на ноги:

– Нам пора, кажется это за тобой, – он быстро схватил меня за руку, обнял и перенес в город.

—15—

Дери оставил меня в лесу, сказав, чтобы я не показывалась отцу. Сначала я хотела спрятаться, но потом решила, что именно здесь, на этой земле, мы должны поговорить и найти выход из бесконечной войны.

Я бежала на звук, прислушиваясь к их разговорам. Я слышала, что отец требует вернуть меня, грозит убить Дери, если он не скажет где я. Сердце бешено стучало в груди – угрозы на него не действовали. Я слышала его спокойный голос, в котором читалось не отчаяние, а уверенность. Стальная уверенность в себе и своих решениях.

Выглянув на поляну, я увидела отца, Мориса и еще несколько охотников. Они стояли возле берега, не пытаясь прорвать оборону из местных воинов. Но и вид острова их не удивлял, словно они не видели всю красоту вокруг.

– Отец, – крикнула я, оказавшись на поляне рядом с ними, – давай поговорим! Давай здесь и сейчас остановим конфликт и примем помощь от этого народа!

Отец молчал, держа лук с ядовитыми стрелами. Его взгляд был суров, и мне хотелось подойти и потрясти его за плечи, чтобы он заговорил.

– Отец! – снова крикнула я. – Пора остановить эту войну и поговорить! Этот народ хочет жить так же, как и мы! Они дают кров нашим людям, спасают их, а не убивают! У них есть всё, что нужно для жизни, и они не нуждаются в наших ресурсах!

Я шла к отцу и видела, как стоящий рядом с ним Морис что-то шептал ему на ухо. Отец сразу поменялся в лице, повернулся в мою сторону и схватил стрелы.

– Всего за день перешла на сторону врага, паршивая девчонка! Стала предателем собственного отца! За это я казню тебя прямо здесь, – крикнул он.

Его рука медленно натянула тетиву, я хотела пойти к нему, объяснить всё и рассказать, но меня остановил Дери. Он возник из воздуха и загородил проход рукой, не давая пройти. Стрела взмыла в воздух, направляясь в нашу сторону и почти достигла цели, но Дери взмахом руки откинул ее в реку. Следом полетела вторая стрела, за ней третья.

– Хватит! – наконец крикнул Дери, и в его голосе впервые прозвучала властность, заставившая всех замереть. – Вы стреляете в свою же кровь! Разве ради этого вы начали эту войну? Чтобы убивать собственных детей?

Отец на мгновение застыл, его пальцы ослабили тетиву. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на сомнение, но тут же погасло, вытесненное привычной ненавистью.

– Она больше не моя кровь, – прошипел он. – Она перешла на сторону врага.

– Нет, – тихо, но чётко сказала я, выходя из-за спины Дери. – Я перешла на сторону правды. И она не на твоей стороне, отец.

Воздух снова напружинился, но теперь уже от тишины, повисшей между нами. Тишины, в которой рушились последние остатки доверия и рвались вековые узы. И я понимала, что обратного пути нет.

Всё произошло в одно мгновение. Пока Дери был сосредоточен на отце, тень скользнула сбоку. Я успела заметить Мориса, прицеливающегося из арбалета, и ледяной ужас пронзил меня.

– Дери, сбоку!

Я бросилась вперёд, пытаясь оттолкнуть его от линии выстрела, но он оказался быстрее. Его руки обхватили меня, резко развернув и прижав к себе. Всё тело Дери напряглось, прикрывая меня, как щит.

Глухой, влажный звук, когда стрела пробила плоть и кость, показался оглушительно громким. Дери дёрнулся, издав сдавленный, хриплый звук, больше похожий на рычание раненого зверя, чем на человеческий голос. Его пальцы впились мне в спину, но он не отпустил, не оттолкнул.

Мир поплыл, цвета смешались в зелёно-коричневую пелену. Телепортация всегда была стремительной, но на этот раз она ощущалась как падение в пропасть. Мы рухнули на мягкий ковёр из хвои в глубине леса. Дери, всё ещё сжимая меня одной рукой, другой судорожно схватился за древко стрелы, торчащее из его плеча. Его лицо побелело, на лбу выступили капли пота.

– Глупо… – выдохнул он, и его дыхание стало прерывистым. – Не нужно было… меня… закрывать…

Я ничего не могла ответить. Глядя на кровь, просачивающуюся сквозь ткань его одежды, я понимала только одно – он снова спас меня.

Дери отпустил меня, и его рука упала на землю. Рана на плече покрывалась черным пятном – стрела была отравлена. Я смотрела на него и не знала, что мне делать дальше.

Я присела к нему, разорвала рубашку и увидела жуткую картину – черное пятно расползалось по телу, медленно убивая Дери. Он схватил меня за руку и сказал:

– Ты все видела… Расскажи народу… Останови войну.

Его лицо покрывалось испариной, руки дрожали, тело холоднело. Я знала, что спасения от яда нет. Это самый сильный яд, который убивает за минуты.

Сейчас он мне казался хрупким ростком, к которому тянется сила, чтобы исцелить. Я замешкалась. Мечта увидеть его смерть и окончание войны, была сейчас так реальна. Еще пару минут и всё закончится с его последним вздохом. Но что-то меня пугало в его отсутствии. Всего за день он показал мне мир, в который никогда не верила. Возможно, он оставался моим врагом. Но внутри меня приходило осознание, что с его смертью ничего не закончится. Мой отец не верит никому. И надежда Дери, что я смогу это изменить, умирала сейчас вместе с ним. Я не смогу, отец никогда не будет меня слушать. Стоит мне сказать хоть слово, он снова пустит стрелу. И тогда погибну не только я, но и народ двух островов. Бедные люди, которые просто хотят жить.

Я сидела рядом с ним и смотрела на то, как редко вздымается грудь от тяжелого дыхания. Он не открывал глаза. Он умирал, но я не чувствовала облегчения. И мои руки, моя сила, тянулись к нему. Я не умела исцелять такие раны, но сила требовала попробовать.

Я вытащила стрелу, от чего он издал легкий стон. Приложила руку к ране, закрыла глаза и представила, как в этого человека возвращается жизнь. Тепло сначала поднялось от живота к рукам, а затем сконцентрировалось в ладонях. У меня получалось. От рук шло легкое свечение, которое направлялось на рану.

Дери не двигался. Он перестал дышать, закрыл глаза и уронил голову набок. Ладони погасли. Исцеляя его, я забыла, что не могу воскрешать. Я уже пробовала на своей бабушке. Но мой дар был полезен только для живых и то не для всех и не всегда. Мертвым я точно помочь я не могла.

Я не успела… Возможно, так лучше, пусть умрет и всё закончится. Но снова это гнетущее сомнение, что я не должна дать ему умереть на своих руках.

– Я буду жалеть об этом, – прошептала я и ударила Дери по груди, надеясь запустить сердце. Мне нужно было всего несколько секунд его жизни, чтобы спасти его.

Еще удар в грудь, Дери дернулся и я услышала слабое сердцебиение. Да, у меня получилось! Я снова приложила руки к его ране и, не пытаясь себя сдерживать, направила всю силу на исцеление.

Дышал. Слабый, едва уловимый вздох, но это было достаточно. Его грудь снова поднялась, и цвет лица начал медленно возвращаться. Я продолжала держать руки на его ране, чувствуя, как последние остатки яда и повреждений покидают его тело. Моё собственное сознание начинало плыть. Голова кружилась, в ушах стоял звон, а в глазах темнело.

Когда рана на его плече окончательно закрылась, оставив лишь бледный шрам, я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. Это была не просто усталость. Это было ощущение, будто я отдала часть собственной жизни, чтобы вернуть к жизни его.

Мои руки бессильно упали. Я попыталась удержаться на коленях, но мир накренился, и я рухнула на землю рядом с ним, в мягкий мох. Последнее, что я увидела, прежде чем сознание поглотила тьма, – как его веки дрогнули, и его потухший взгляд снова наполнился светом, уставившись на меня в немом вопросе.

Я очнулась в темном месте, похожем на пещеру. Во рту пересохло, очень хотелось пить. Кроме жажды я ощущала сильную боль в теле, словно каждая кость была сломана. Не было сил поднять руку или сказать что-нибудь.Боль словно разрывала меня, тянула в разные стороны, натягивая мышцы и суставы… Я снова закрывала глаза и проваливалась в пустоту.

В пустоте я слышала голоса. Странные, далекие, тихие.

– Твоя сила здесь. Призови ее.

Я шла на голос, но не находила его источник.

– Тебе поможет сила. – и снова этот голос. Я оглянулась. Но вокруг меня была лишь пустота. Голос исходил ниоткуда и отовсюду сразу.

Я приоткрыла глаза и снова увидела темноту. Лишь вдалеке виднелся свет от горящей свечки. Огонек слегка плясал на ветру, медленно приближаясь ко мне.

Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь толстый слой ваты. Первым пришло осознание боли – она была уже не острой, а глубокой, ноющей, разлитой по всему телу. Я лежала на чём-то мягком, укрытая лёгкой тканью. В воздухе витал запах дыма, трав и чего-то незнакомого, сладковатого.

Я попыталась пошевелить рукой и смогла, хотя движение отозвалось ломотой в суставах. Повернув голову, я увидела очаг, у которого сидел Дери. Он смотрел на пламя, его лицо было усталым и сосредоточенным. На его плече, там, где должна была быть страшная рана, зияла лишь полоска розовой, свежей кожи.

Услышав моё движение, он обернулся. Его глаза встретились с моими, и в них не было ни прежней насмешки, ни холодности. Что-то изменилось.

– Ты вернулась, – тихо сказал он. Его голос был хриплым, но спокойным.

Вода. Мне всё ещё мучительно хотелось пить. Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый шёпот.

Дери тут же поднялся, подошёл ко мне и, осторожно приподняв мою голову, поднёс к губам деревянную чашу с прохладной водой. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как влага возвращает меня к жизни.

– Как… долго? – наконец смогла я выговорить.

– Три дня, – ответил он, отставляя чашу. – Три дня, пока твоё тело справлялось с ценой. С той ценой, которую ты заплатила.

Мне было больно пошевелиться, тело не слушалось меня. Голова была словно прикована к чему-то мягкому и теплому. Я закрыла глаза и снова провалилась.

Очнулась от ощущения прикосновений к волосам. Они были легкими, но приятными. Это чуть ослабило боль, и я открыла глаза. Он смотрел на меня, на мои попытки повернуть голову. Я хотела сказать что-нибудь, но он остановил меня.

– Не надо, молчи, не трать силы. – его голос, такой легкий, нежный, словно шепот ветра, успокаивал, и я снова закрывала глаза, – зачем? Зачем ты меня исцелила такой ценой…

– Не стоит благодарить, – прошептала я.

Дери слегка засмеялся. Странно, но мне было приятно его слышать.

– Мы в пещере. Здесь тебя не найдет твой отец. – Дери встал, взял кружку с водой и поднес к моим губам. – Выпей.

Я жадно прилипла губам к воде, мои пересохшие губы сразу впитали в себя воду.

– Отец? – прошептала я.

– Ушел, – тихо произнес Дери, убирая стакан, – когда мои люди попытались его задержать, он убил одного из моих воинов ядовитой стрелой. Двух ваших охотников задержали.

Он присел рядом на пол и посмотрел мне в глаза.

– Послушай, Неки, я знаю, что тебе не очень нравится моя компания. Но только мы можем остановить войну, которую затеяли наши близкие. Мы должны держаться вместе, помогать другу другу.

Он заботливо поправил одеяло, заметив мелкую дрожь на моем теле. Затем резко отпрянул и вскочил на ноги.

– Ты должна знать правду о своем народе. С самого начала они хотели забрать наши территории. Они убивали наш народ, а мы терпели. Когда стал править мой отец, он хотел закончить это, и отправился на переговоры с твоим отцом. Но твой отец не был настроен дружелюбно, он выгнал моего отца и едва не всадил ему нож в спину. Мы не могли это оставить, но и остановить твой народ у нас не получалось. – он замолчал и снова посмотрел на меня. – Мы не отравляли ваши земли и не похищали людей. Мы предлагали добровольно поселиться у нас, обещали жилье, еду и работу. И многие соглашались. Все, кто после охоты не вернулся домой или не вышел утром из своего убежища, живут сейчас с нами! Тебе, да и всему народу, просто врали, настраивали против нас. Твой отец не хотел, чтобы народ уходил жить к нам. Когда он понял, куда пропадают люди, то потребовал вернуть всех. И за отказ мой отец был убит. За то, что хотел мира и согласия между островами.

Дери замолчал, намочил тряпку и положил мне на лоб. От нее пошло приятное тепло и дрожь медленно начала отступать. Он присел рядом.

– Твой отец – тиран и убийца. И если ты помнишь, он хотел убить тебя. Минимум дважды.

Я помнила. Я помнила холодную ярость в его глазах, тетиву, натянутую до предела, и стрелу, летящую прямо в меня. Я помнила, как Морис, мой Морис, стоял рядом и не сказал ни слова в мою защиту.

Всё, что я считала правдой, оказалось карточным домиком, построенным на лжи. Мой народ не был невинной жертвой. Мы были захватчиками, ослеплёнными жаждой чужого. А мой отец… мой отец был готов принести в жертву даже собственную дочь ради власти.

Но внутри меня были смешанные чувства – я хотела верить Дери, но я ему не верила. Мне казалось, что всё, что я видела на его земле – ложь, придуманная специально для меня. Во мне росла уверенность в том, что я попала в ловушку. И сейчас мной красиво манипулировали, сделав абсолютно беззащитной. Да, я сама исцелила Дери, но настолько высока вероятность того, я просто играю по их правилам? Ведь нас убеждали, что народ сонки жестокий и хитрый. А Дери месть настолько затмила глаза, что он жаждал не крови, а сладкой, тягучей расплаты, чтобы смотреть, как медленно умирает наш остров. Он забрал меня, оставив землю без целителя, а значит и без еды. И я вся эта забота лишь театр, чтобы я не сбежала с отцом, когда он придет в очередной раз.

Мысли бешено крутились в моей голове, разматывая клубок недоверия. Я поверила ему, что у него благие намерения, что ему не нужна моя сила. Ему действительно не нужна моя сила… Но, чтобы ее не было и на острове ворки.

Гнев, обжигающий как лавина, начал подниматься из живота. Снова игрушка в чьих-то руках, снова жалкая и беспомощная, без права выбора. Только теперь на чужой территории, ненавистная отцу и всему своему народу. Он действительно красиво мстил отцу через мою боль.

Он взял мою руку, и я услышала, как учащается у него пульс. Прикосновение показалось обжигающим, больным.

– А теперь послушай меня, Дери. – слова давались мне тяжело, но я должна была сказать, что не верю ему, что я не глупая девчонка, которой можно легко манипулировать. – Мы с тобой враги с самого рождения. И будем ими оставаться. Я исцелила тебя инстинктивно, так требует мой дар. Но я все еще не могу доверять тебе. Не могу перечеркнуть те знания, которые нам дали. Я не знаю, на что ты способен еще, и к чему сейчас эта демонстративная забота.

Во мне что-то пробуждалось, что-то злое и пугающее. Я словно слушала себя со стороны, словно кто-то говорил за меня.

Дери отпустил мою руку и встал. Он отошел вглубь пещеры и повернулся спиной ко мне. Его тело говорило о напряжении, обиде.

– Ты ничего не знаешь обо мне, – продолжила я. – А я не знаю о тебе, кроме того, что написано в книгах. Ты показал мне многое на своей земли. И, возможно, убедил в существовании настоящей жизни на этом острове. Но что это меняет? Как это может перечеркнуть многолетний конфликт?

Дери обернулся – его взгляд был тяжелым, разочарованным. Я задела его тем, что выплюнула правду ему в лицо.

– Ты забрал меня из дома, почему? Почему именно меня? Чтобы оставить землю без дара, на котором там держится вся жизнь! Сделал из меня предателя в лице отца, отрубив мне все пути домой. Чтобы я подчинилась тебе, а ты наблюдал как угасает наш остров.

Я замолчала. Сильно болело горло от хрипа, сил говорить не оставалось. Но правда – это всё что у меня оставалось.

Я смотрела в его голубые глаза, которые стали темнее без солнечного света. Смотрела и ждала его реакции. Пусть задушит меня, пусть выбросит мое слабое тело в реку. И тогда мне не придется наблюдать, как гибнет мой народ, и как он смотрит на это с довольной ухмылкой.

– Ты можешь уходить, мне не нужна твоя помощь. И забота твоя не нужна. Оставь меня, ты уже сделал всё, что мог, забрав меня от семьи. – меня накрывала обида. – Ты заменил одну клетку на другую, просто повесил на стены красивые картины! Ты думаешь, я не видела, как ты за мной следил? Каждый мой вздох, каждый шаг? Это не забота. Это контроль. Ты сейчас здесь, чтобы не упускать из виду. Чтобы, как только я встану на ноги, не сбежала отсюда!

Я замолчала. Боль выжигала меня изнутри. На секунду мне казалось, что я разговариваю не с Дери, а с отцом. Все эти слова я могла и очень хотела сказать ему. Тому, что дал мне жизнь, но не дал свободу.

– Я ненавижу тебя каждым сантиметром своего тела! Ненавижу за то, что заставил усомниться во всем, во что я верила с самого детства! За то, что сделал предателем в глазах своего отца, который и так меня никогда не любил!

Слова, острые и ядовитые, как стрела моего отца, вырывались из меня, будто кто-то другой управлял моим языком. Я наблюдала, как его спина напрягается, как он смахивает чашу с водой и исчезает в свете у входа в пещеру.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Давящей. И только тогда я позволила себе расплакаться. Рыдания выворачивали наизнанку, сотрясая моё измученное тело, смешивая физическую боль с душевной. Я кривила рот, пытаясь заглушить их, кусая губы до крови, но остановиться не могла.

А в ответ на мои рыдания была лишь тишина пещеры и отголоски моих же слов, которые теперь висели в воздухе ядовитым дымом. «Я ненавижу тебя!» Ложь. Горькая, трусливая ложь. Я ненавидела не его. Я ненавидела эту войну. Ненавидела своего отца за его готовность меня убить. Ненавидела себя за эту слабость, за эту потребность в тепле и защите, которую я, предавая саму себя, нашла в глазах врага.

Я осталась одна. Совершенно одна. Сломленная, преданная своими и оттолкнувшая того, кто… Кто что? Кто спас меня? Кто пытался говорить? Кто смотрел на меня не как на врага, а как на человека?

Темнота за краем сознания снова стала накатывать, сладкая и неумолимая. На этот раз я не стала сопротивляться. Пусть. Пусть заберёт эту боль, этот страх, это предательство. И последней моей мыслью перед тем, как провалиться в небытие, было не лицо отца, не образ Мориса, а тень на фоне света – уходящая, обиженная, ранимая спина Дери.

—16—

Следующие несколько часов я провела в бреду. Меня знобило, ломило кости и сильно болела голова. А еще я хотела пить. Я смотрела на растекающееся пятно на камне от опрокинутого стакана и мечтала, чтобы эта живительная влага оказалась у меня во рту. Мне было очень плохо, я постоянно проваливалась в сон и чувствовала, что умираю.

Похоже у меня начались галлюцинации. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Я проваливалась в липкие, беспокойные сны, где лица отца, матери и Дери сливались в одно размытое пятно. Их голоса, глухие и искажённые, доносились будто из-под толщи воды: «…умирает…», «…ничего нельзя сделать…».

Я пыталась крикнуть, протянуть руку, но мои конечности были тяжёлыми, неподъемными. В очередном приступе жара мне померещилась бабушка – она стояла рядом, такая же тёплая и живая, как в моих воспоминаниях. Я из последних сил потянулась к ней… и рухнула с каменного ложа прямо на острые камни пола.

Новый приступ боли, на этот раз ясный и реальный, на мгновение пронзил бредовый туман. Я лежала на холодном камне, щекой прижавшись к шершавой, влажной поверхности. Сил подняться не было. Не было и желания. Леденящий холод от пола просачивался в кости, обещая забвение. Это было почти облегчением.

Сквозь полузакрытые веки я увидела тень, перекрывшую свет от входа. Но мне было уже всё равно. Пусть это будет смерть. Пусть это будет конец.

Но вместо коснувшейся меня пустоты я почувствовала осторожные, но твёрдые руки. Они приподняли меня с холодного камня и снова уложили на мягкую подстилку. Кто-то протёр моё лицо прохладной влажной тряпицей, и на секунду жар отступил. Потом к моим губам снова прикоснулась чаша. Я инстинктивно сделала маленький глоток, чувствуя, как живительная влага стекает по пересохшему горлу.

Я не видела его лица, не слышала слов. Но в тишине, в его осторожных движениях, в самом факте его возвращения был единственный ответ, который имел сейчас значение. Война, ненависть, правда или ложь – всё это отступило перед простым, неоспоримым фактом: он вернулся. И пока он здесь, я, возможно, ещё не мертва.

– Чертова ворки, – услышала я свою галлюцинацию в виде Дери.

И снова провал, снова пустота и тишина. Это конец, подумала я и ощутила небывалую легкость в теле. Боль прошла, мне стало хорошо.

Путь к смерти оказался коротким. Сначала я видела только пустоту, потом слабый свет. Я шла к нему, к освобождению. Я знала, что там нет войны, там нет боли и страданий. Но там есть моя бабушка, мой самый близкий человек. Я протянула руку к свету, и услышала женский голос.

– Неки! Ты меня слышишь? Неки, открой глаза.

Но глаза у меня были открыты. Я остановилась.

– Неки, девочка, очнись.

Я зажмурилась и резко открыла глаза. Передо мной была Эви. Она улыбнулась мне, поправила одеяло и сказала с теплотой:

– Жива. Неки, кивни если слышишь и понимаешь меня.

Я кивнула.

– Очень хорошо. А теперь сожми мою руку.

Она вложила свою ладонь в мою, я сжала ее руку.

– Просто замечательно! Можешь что-нибудь сказать?

Я сглотнула, не понимая почему еще жива. И почему рядом со мной эта женщина.

– Где Дери? – почему-то спросила я

– Я здесь, – откликнулся Дери позади моей головы.

– Я тебе велела уйти, – по слогам сказала я

– О, детка, – Эви снова улыбалась, – он ушел и пришел ко мне за помощью. Я помогу тебе поправиться. У меня есть рецепт особого отвара, который восстанавливает силы.

Эви потрогала мой лоб, затем дала выпить травяной отвар. На вкус он оказался горьким, противным, но его тепло ощущалось просто волшебным.

– Неки, ты очень слаба, – продолжила Эви, – но тебе нужно собрать всю свою силу и направить ее на восстановление своей жизни. Только так ты поправишься.

– А если я не хочу? – тихо произнесла я, обращаясь не к ней, а к себе.

– Девочка моя, – проговаривала Эви с материнской нежностью, – ты должна жить. Нужно бороться.

Дери шагнул вперёд, оказавшись в поле моего зрения. Он смотрел на меня не как на врага или союзника, а с тем же сложным выражением, что и раньше – с виной, ответственностью и чем-то ещё, что заставляло моё сердце биться чаще.

– Ты была права, – произнёс он. – Мы не можем доверять друг другу. Слишком много лжи и крови между нами. – Он сделал паузу. Но мы можем начать с малого. С одного шага. С того, чтобы просто… не дать тебе умереть.

Это было не признание и не просьба о доверии. Это была констатация факта. Мы оказались в одной лодке, независимо от нашего желания. И сейчас этот хрупкий, вынужденный союз был единственным, что у нас оставалось.

—17—

Следующие два Эви была рядом, Дери тоже, но всегда держался позади, лишь изредка выполняя просьбы матери. Удивительно, но Эви была права – её лекарство быстро возвращало мне силы. Уже через три дня я попыталась встать. Ноги подкосились, мир поплыл, и я уже готовилась к болезненному падению.

Но оно не случилось. Дери оказался рядом мгновенно, его рука уверенно обхватила мою талию, прижав к себе. Я снова почувствовала его близость, твёрдые мышцы плеча под щекой и тот самый свежий, древесный запах ели, который теперь навсегда будет ассоциироваться с ним.

Я замерла, не в силах и не желая вырываться. Его дыхание было ровным, а рука – тёплой и надёжной.

– Торопиться некуда, – тихо произнёс он прямо над моим ухом. Его голос больше не был колючим, в нём слышалась лишь усталая забота. – Мир никуда не денется.

И в этот миг я поняла, что он ошибался. Мир уже изменился. Он перевернулся в тот момент, когда я спасла его. И теперь, стоя в его объятиях, я не знала, как жить в этом новом, хрупком и пугающем мире, где враг стал моей единственной опорой.

На следующий день я услышала их разговор на улице. Способности ко мне возвращались, я снова могла слышать на расстоянии.

– Дери, она должна пойти к своему народу и все рассказать. Только так она может это остановить!

– Мам, ее отец хотел убить. Она теперь там предатель, и ничем хорошим это не закончится!

– Там вся ее семья, друзья, ее народ. Она наследница, и к ней обязаны прислушаться. Дери, у нас нет выхода! Если они придут сюда, то сломают всё, что мы так бережно хранили.

– Когда они придут, мама, я буду защищать наши земли.

– Мы слишком много потеряем в этой войне, милый. И я не хочу потерять тебя, как отца.

– Отец погиб за то, что пытался миром решить все вопросы. – голос Дери стал ниже, злобнее. – А ее народ слепо верит своему правителю. Мы напрасно подвергнем ее опасности.

Я стояла, прислонившись к прохладной каменной стене, и слушала, как каждый их голос вонзается в меня, словно отравленная стрела. Эви хотела остановить войну, а Дери боялся. За меня? Внутри приятно защемило.

Я представила, что будет, если сейчас мой народ придет сюда. Они заберут семена, найдут меня и заставят работать. Не как раньше, а больше, забирая мою силу до капельки. И это будет лучшим исходом событий. Но я предполагала, что отец нападает на остров, держа ядовитые стрелы. Погибнет много людей. Должна ли я защищать чужой народ?

Эти люди, решающие сейчас мою судьбу, были мне чужими. Они не держат и не отпускают. И сейчас они наверняка знают, что я слышу. Понимание пришло мгновенно. А что, если проблема намного глубже?

В голове крутилось столько вопросов. И я хотела вернуться домой. И пусть там меня не любят и не ждут, но там я нужна. Своей земле, своему народу. Отец приходил забрать меня не просто так. Вот уже несколько дней остров без целителя, без новых плодов. А здесь я чужая.

Но когда я наступала на землю здесь, на этом острове, я ощущала себя по-другому. Меня тянуло к этому месту. Словно сама природа разговаривала со мной, с моей силой.

А еще мне хотелось прийти к Калебу и попросить, нет, потребовать ответы на свои вопросы. Он знал, что местная земля не бедна, что сонки не нуждаются во мне как в целителе. Но отправлял меня сюда, говорил, что я могу оживить этот остров. Мне нужно было попасть на свой остров… Даже если придется обмануть этих людей, которые выхаживали меня в пещере.

Я оттолкнулась от стены и вышла к ним. Оба замолчали, повернувшись ко мне.

– Ты права, Эви, – сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. – Я должна идти.

Они переглянусь.

– Нет! – резко выдохнул Дери, делая шаг вперёд.

– Я не спрашиваю твоего разрешения, – я посмотрела прямо на него, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. – Это мой долг. Перед твоим народом и перед моим. Я должна попытаться остановить это безумие.

– Они убьют тебя! – в его голосе прорвалась отчаянная злоба, за которой скрывался страх.

– Возможно, – тихо согласилась я. – Но если я не попытаюсь, то умрут все. И тогда моя жизнь ничего не будет стоить.

—18—

Идея была больше черновиком и очень рискованной. Но времени на раздумье не оставалось, действовать нужно было быстро, пока отец не вернулся со своими ядовитыми стрелами.

Дери стоял рядом, нахмурившись. Я думала. Мне нужно было попасть домой и остаться там. Нужно было заставить Дери уйти, рассказать матери всю правду, которую я узнала. И пусть она не питает ко мне теплых чувств, она могла дать ответы хоть на часть вопросов.

Дери распахнул руки в объятия, приглашая меня.

– А нельзя просто за руку? – проговорила я, приближаясь к нему.

– Тогда телепортируется только твоя рука, – ухмыльнулся он, и его хмурость сменилась озорной улыбкой.

Что же, ответ был убедительным. Я сделала шаг вперёд и прижалась к нему, чувствуя, как его руки плотно обхватили меня. Еловый запах, мышцы плеча под щекой – всё это стало за последние дни странно родным и привычным. Он помедлил пару секунд, его дыхание на мгновение замерло у моего виска, словно он и вправду наслаждался этим мигом близости. А затем знакомое головокружительное ощущение пустоты, и мы оказались в полумраке моего жилища.

Воздух здесь был другим – спёртым, пахнущим пылью и старой древесиной, без намёка на свежесть леса или аромат трав из дома Эви. Я сделала шаг назад, выходя из его объятий, и потёрла внезапно замёрзшие руки.

Я стояла посреди знакомой тесноты, и на меня нахлынули воспоминания. Всё здесь было пронизано скудностью и выживанием. Грубый деревянный стол, за которым мы ели свою скудную похлёбку. Очаг, дым от которого вечно ел глаза. Заплатанные одеяла в соседней комнате, где спали родители, прижавшись друг к другу для тепла.

И вдруг эта бедность, которую я всегда принимала как данность, показалась мне не необходимостью, а выбором. Выбором моего отца и его предшественников. Выбором, основанным на страхе и контроле.

Сонки, которых мы называли дикарями, жили в гармонии с природой, не отвергая при этом чистоту, комфорт и красоту. У них были тёплые дома, целебные отвары, ухоженные сады. А мы… мы цеплялись за своё «единение с природой» как оправдание собственной нищеты и нежелания двигаться вперёд. И на миг мне захотелось вернуться туда, в лес. Там, где буду только я и природа, которая меня так манила.

Я подошла к узкому дверному проёму, затянутому промасленной тканью, и отодвинула её. Воздух внутри был таким же спёртым и пыльным. Там была мать. Женщина, которая смирилась с этой жизнью, которая молчала, пока её дочь отправляли на убой.

Прямо сейчас ей нужно было показать не только правду о сонки, но и правду о нас самих. О том, что мы сами загнали себя в эту клетку. И ключ от неё был не в новой войне, а в том, чтобы наконец-то перестать бояться жить по-настоящему.

Я шепнула Дери, чтобы он уходил. Но он не двинулся с места. Его контроль начинал раздражать.

– Мама, – позвала я, войдя в комнату.

– Неки?

Мама встала и направилась в мою сторону. Мне очень хотелось броситься к ней, обнять и заплакать. Мне так не хватало материнской любви и ласки, чтобы она успокоила меня, поддержала.

– Ты зачем пришла?

Ее вопрос застал меня врасплох. Я ожидала, что она спросит как я, где была все это время.

– Мама, я чуть не умерла… – Слезы подступили к горлу, мне хотелось рыдать.

Она подошла ко мне, взяла руку и перевернула ладонью вверх. На коже виднелся ожог.

– Ты исцелила его?! – зло проговорила она. – Да за это лучше бы ты умерла, чертова девчонка!

Я стояла, чувствуя, как её слова впиваются в кожу острее любого ножа. Её пальцы сжимали моё запястье так сильно, что пальцы начинали синеть от нехватки крови. Слёзы, которые только что подступали, мгновенно высохли, сменяясь ледяным оцепенением.

– Мама… – прошептала я, не в силах выдержать её взгляд, полный не просто гнева, а настоящей ненависти.

– Ты слабая, поддаешься эмоциям, как и твоя бабка! Нет в тебе настоящей силы ворки, только жалкое подобие!

Мир рушился на моих глазах с оглушительным грохотом. Не только отец. Она. Моя собственная мать. Женщина, родившая меня, но сначала отдавшая на воспитание бабушке, а потом вздохнувшая с облегчением, когда дочь сгинула на остров врагов.

Я вырвала руку, отступая к стене. Сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди.

– Почему? – голос мой сорвался на хрип. – Почему вы все так нас ненавидите? Бабушку… меня…

– Потому что вы видите мир не так! – выкрикнула она, и в её глазах горел фанатичный огонь. – Вы видите в этих тварях людей! Вы готовы простить, забыть! А мы – нет! Мы должны уничтожить их, стереть с лица земли, чтобы наш род стал сильнее! А вы… вы – наша слабость! Вы – гниль, разъедающая нас изнутри!

Мама дернулась и быстрым шагом направилась в первую комнату. Мне оставалось только надеяться, что Дери услышит это и исчезнет. Но нет, острым слухом он не обладал, поэтому даже не шелохнулся, когда мать вошла в комнату. Он стоял, оперевшись спиной о дверной косяк, сложив руки на груди. Он посмотрел исподлобья на нее, не показывая каких-либо эмоций.

– Ты еще и притащила его в наш дом!

Всё произошло за одно мгновение. Мать, с искажённым яростью лицом, рванула меня за волосы. Острая боль пронзила кожу головы, мир накренился. Я увидела край грубого стола, навстречу которому меня несли с нечеловеческой силой.

И тут Дери оказался между нами. Его движение было не просто быстрым – оно было неестественным, смазанным, будто он возник из самой тени. Его рука сомкнулась на запястье матери с такой силой, что её кости хрустнули. Она вскрикнула от боли и неожиданности, её пальцы разжались, освобождая мои волосы.

– Только попробуй еще раз так сделать. – его голос был низким, беззвучным рычанием, в котором не было ни капли прежней сдержанности. В его глазах, пристально смотрящих на мать, плясали зелёные искры чистой, неконтролируемой ярости.

Мать замерла, заглянув в эту бездну. Вся её ненависть на мгновение отступила перед животным страхом. Она пыталась вырваться, но его хватка была железной.

– Ты… тварь… – прошипела она, но в её голосе уже слышалась неуверенность.

Дери не ответил. Он просто держал её, и в тишине комнаты было слышно лишь его тяжёлое дыхание и моё прерывистое. Он смотрел на неё, на женщину, которая только что пыталась убить собственную дочь, и в его взгляде читалось не просто желание защитить, а нечто более тёмное, более примитивное – готовность уничтожить угрозу.

– Правильно сказал отец – ты предала нас. Связалась с врагом, с тем, кто убивает наш народ.

– Мама, послушай меня! – перебила я ее – Останови отца! Он нас всех обманывал. Сонки не нуждаются в наших землях, у них есть всё. Там такая природа, такой густой лес и запах. – я мысленно унеслась туда, где пахло свежестью и травами.

Она молчала.

Я знала, что поддержки мне здесь не ждать. Это не моя мама, это жена правителя, готовая растерзать даже собственную дочь. Мне стало очень грустно и больно. Мать мне не верила.

– Ты должна думать не о войне, а о том, что погибнут наши люди, мама. Давно пора прекратить это, пойми.

Она меня не слышала. Она верила только книгам и отцу, как и все на этом острове. Я сама в это верила, пока мои глаза не заставили взглянуть на реальный мир.

– Дери, оставишь нас? – спросила я. Он напрягся, и я добавила – Пожалуйста.

– Я не оставлю тебя одну с этой. – ответил он.

– Иди, всё будет хорошо.

Он неодобрительно посмотрел в сторону моей матери. Она молчала. Дери кивнул мне и исчез.

Когда тепло от его присутствия рассеялось, мать повернулась ко мне.

– Ты принесла?

Я вопросительно посмотрела на нее.

– Споры, – нетерпеливо сказала она, – пойдем, я спрячу тебя от него. И завтра примешься за работу.

– Нет, мама, я не принесла. – и почему-то почувствовала себя виноватой.

– Что? А что ты делала всё это время там?

– Они постоянно рядом, Дери и его мама. Как я могла взять споры? Я была очень больна, умирала.

Она выпрямилась.

– А зачем тогда вернулась?

Этот вопрос повис в воздухе, и я не нашла, что ответить. Потому что правда была слишком сложной. Я вернулась, потому что это был мой дом. Потому что я наивно надеялась, что смогу что-то изменить. И чтобы она наконец посмотрела на меня как на дочь, а не инструмент выживания.

Но глядя в ее глаза – холодные, полные разочарования и гнева, – я поняла: этого не будет. Никогда.

– Я вернулась, потому что здесь мой дом, – тихо сказала я, и голос мой дрогнул. – И я хотела, чтобы ты увидела правду.

– К черту правда, когда остров скоро вымрет от голода. Мне плевать, как они живут, что едят, что у них там растет. Отец позволил тебя забрать только с одной целью – чтобы ты принесла домой спасение! Без него ты здесь не нужна.

– Да послушай же ты меня! – я уже почти кричала. – Отец хочет начать войну, пойти с оружием на их остров. Погибнут люди, много людей! И все ради чего? Ради земли? Но ведь можно договориться, пусть отец и Дери решат конфликт мирным путем, оставив вражду!

– Договориться? – мать издала резкий, сухой звук, похожий на лай. – Ты действительно настолько наивна? Твой отец не ведет переговоров. Он побеждает. Или умирает. Как и все мы.

В ее глазах горел фанатичный огонь, тот самый, что заставляет матерей отправлять сыновей на убой.

– Мама, но люди… Пострадают наши люди.

– Ни одна война не обходится без жертв, – она почти дружелюбно пожала плечами, – но я могу попробовать уговорить отца отложить наступление.

Она ближе подошла ко мне:

– Мы подождем, пока ты принесешь споры, а потом…

– Ты хочешь, чтобы я вернулась туда?

– Ты обязана это сделать. И в следующий раз, я надеюсь, придешь не с пустыми руками. Иначе мы полностью в тебе разочаруемся.

Она демонстративно отвернулась. Я вышла из жилища, которое раньше считала своим домом. Ноги сами понесли меня к Калебу.

Дом Калеба пустовал, в нем была какая-то пугающая тишина и холод, от которого я поежилась. На улице тоже никого не было. Я обошла дом и увидела соседку Калеба. Я подошла к ней и поздоровалась.

– Неки, рада тебя видеть!

– Джина, где Калеб?

Она печально посмотрела на меня, и я всё поняла.

– Как это случилось?

– Он был стар, Неки, и болел, но не говорил никому. Ушел быстро, во сне.

Я поникла. Калеб, который был мне сейчас так нужен, больше был не с нами.

Быстро попрощавшись с Джиной, я ушла. Дери не возвращался, и с одной стороны это мелкими зубами грызло меня, с другой стороны я чувствовала облегчение. Пусть не приходит. Пусть поймет, что я не помогу им. Слишком слабая, беспомощная.

Я пришла на берег. Туда, где беззлобная речка живет своей жизнью и не обращает на меня внимания. Ей было безразлично – кто я, каким даром обладаю. Она просто двигалась по течению, мягко и непринужденно, не испытывая обид и жалости. Я тоже хотела быть речкой. Быть нужной, важной, но в случае опасности уметь заглотить того, кто перешел черту.

Движение за спиной. Вернулся.

– Ты снова здесь.

– У меня не вышло. – грустно сказала я, вытянула ладонь, чтобы почувствовать первые капли начинающегося дождя. Они падали на мою теплую ладонь и сразу испарялись.

– Ничего, мы найдем другой выход. – он поежился, дождь ему не нравился так, как мне. – Давай вернемся, холодно.

– Зачем я тебе? Меня не слушает родная мать, я бесполезна для вас. – еще несколько капель упали на ладонь, но уже крупных, ощутимых кожей. Они не высыхали, образуя маленькую лужицу в складках кожи.

– Ты у меня в плену, забыла? – в его голосе была легкость, шутливость. Но я знала, что правда намного глубже.

Я вздохнула. Выбора у меня не было, как, впрочем, и всегда.

– И что будет дальше? Что будет со мной?

– А чего бы хотела ты? – он склонил голову в мою сторону, ожидая ответа.

Я хотела слишком многого. Чтобы земля на моем острове ожила, чтобы мать с отцом увидели во мне дочь, чтобы люди перестали делать за меня выбор… Но разве кого-то могли волновать желания никчемного целителя, который не смог даже свою силу развить как полагается.

– Я могу попробовать убедить отца, – я не ответила на его вопрос, – но тебе придется уйти.

– Он не будет тебя слушать.

– Дери, а что предлагаешь ты? – я встала с холодного камня и расправила складки на платье. – Ты просил помощи, просил союза? Я согласилась, я перешла на твою сторону. Но какой от этого смысл, если от меня нет пользы? Ты ошибся, когда подумал, что я могу что-то изменить на этом острове…

Я посмотрела ему в глаза, пытаясь прочитать эмоции. Но кроме интереса ничего не увидела.

– Я не смогу помочь тебе. Я даже себе не могу помочь. – голос предательски дрожал, пришлось до боли закусить губу, чтобы не расплакаться. – Твой план провалился, Дери. И если ты не намерен отомстить отцу моей смертью, то уходи.

Он мешкался.

– Ты правда хочешь остаться здесь?

– У меня нет выбора, Дери! – с отчаянием, что не могу остановить слезы, прокричала я. – За меня всё давно решили! Эта земля нуждается во мне, эти люди, – я махнула в сторону домов, – тоже нуждаются во мне. Это мой долг, моя ноша! И… возможность чувствовать себя нужной.

– Я спросил – чего хочешь ты, а не какой у тебя долг.

– Это не имеет никакого значения. – я посмотрела на темное небо, на опускающиеся капельки дождя, подставив им свое лицо, чтобы скрыть слезы. – Готовь свой остров к наступлению. Отец придет, будь готов.

Он окинул меня тяжелым взглядом, полным каких-то обещаний, и растворился в воздухе.

Я с шумом выдохнула. Не от облегчения, а заполняя пустоту, которую он оставил после себя.

Когда я вернулась домой, то на пороге сразу увидела отца. Не дав ему оправиться от удивления и предупредив атаку на меня, сказала:

– Отец, ты слеп! Я не нужна им, их земля здорова! Им не нужны наши земли – они даже не пытаются наступать! – мой голос срывался.

– Я не буду это с тобой обсуждать! Я своими глазами видел их разрушенную землю, пустоту. Их голодные взгляды. Если мы не победим их, они победят нас!

Я не скрывала удивления. Как отец, который много раз был на этом острове, не видел красоты леса, не чувствовал этот пленительный запах.

– От тебя требовалось только взять споры и оживить эту землю! Но ты и этого сделать не смогла!

Он стукнул кулаком по столу. Его ненависть вырвалась наружу. Лицо покраснело, изо рта брызгала слюна.

– Они могли убить тебя, когда ты приходил. Но они отпустили тебя.

– Потому что им нужно убить меня здесь, – он резко показал пальцем в пол, – на моей территории. Только тогда наша земля станет их!

– Им не нужна наша умирающая земля!

Отец обошел стол и подошел ко мне. Я отпрянула, но он схватил меня за лицо.

– У тебя слишком много вопросов. Для той, кто помешал мне завоевать их территорию. Я убил его! А ты оживила. Разве за этим я тебя отправлял? Исцелять ИХ людей?! Ты предала нас, предала меня! И еще после этого посмела прийти в мой дом и притащить этого мальчишку!

Я схватила его за руку, чтобы ослабить боль, но отец только сильнее вонзил пальцы в подбородок.

– За жаждой крови ты ничего не видишь. Ты готов терять своих людей, но не видеть правду. Мне жаль… что я твоя дочь.

Я выплюнула ему эти слова в лицо, не убирая взгляд от его бездонных зеленых глаз. И на миг мне показалось, что в них зажегся реальный, настоящий огонь.

– Я смотрю, ты набралась от него смелости… Забыла, кто я…

С этими словами он отпустил меня и позвал мать.

– Пора напомнить ей о том, что будет, если перечить родителям, – прошипел он, и я поняла, что это означает.

Мать схватила меня за руку и вытащила на улицу, не давая сопротивляться. За жилищем нас ждала так называемая комната наказаний. Меня приводили сюда каждый раз, когда мое поведение не вписывалось в разрешенные им рамки. Мать затащила меня в эту хилую хибару и бросил на твердый пол. Я упала, больно ударившись коленями и руками.

– Ты знаешь, что самое страшное преступление на острове – это не убийство, а предательство?

С этими словами она замахнулась палкой и ударила меня по спине. Я упала, прикрыв голову руками. Я не просила пощады, ведь моя мольба все равно бы не остановила мать. Она удалила снова и снова, считая вслух: пять, шесть… На десятом ударе я потеряла сознание, но очередное прикосновение палкой пробуждало меня. Мать уже кричала: двенадцать, тринадцать, четыр…

– Пошел прочь! – внезапно крикнула она. Я открыла глаза и увидела, как Дери держит ее руку, не давая замахнуться. Второй рукой он ударил ее по лицу, заставляя остановиться. Мать ахнула и уронила палку.

Воздух в хижине внезапно сгустился, стал тяжёлым и колким, как стеклянная пыль. Я лежала на грязном полу, прижавшись щекой к старому деревянному настилу, и сквозь пелену боли видела только его ботинки. Потом он опустился на колени, и его руки, осторожные и твёрдые, подхватили меня.

Боль пронзила всё тело, когда он приподнял меня, прижав к своей груди. Я вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Его объятия были единственным, что удерживало меня от полного распада.

Из последних сил я открыла глаза. Мать стояла на коленях, одна рука прижата к раскрасневшейся щеке. Её взгляд был пустым, отрешённым. Он был устремлён не на нас, не на её избитую дочь, а на плетёную корзину с фруктами. Она стояла в углу, и идеальные, сочные фрукты внутри казались зловещими, как обвинение. Символ мира, который она только что отвергла, выбрав палку и насилие. Дери принес ее как доказательство наличия жизни на острове, как способ решить проблему без применения силы. Родителям оставалось только поверить.

Мир поплыл, краски смешались. Последним, что запечатлелось в моём сознании, прежде чем тьма поглотила меня, было её лицо – не искажённое ненавистью, а опустошённое. И одинокая ягода, выкатившаяся из корзины и лежащая в пыли у её колен, как капля крови, как невысказанное сожаление.

А потом была только тряска телепортации и твёрдые, надёжные руки, которые несли меня прочь от дома, который больше не был моим.

—19—

Мы снова оказались в пещере, где совсем недавно Эви выхаживала меня. Дери дрожал всем телом, может от злости, может от холода. Я свернулась комочком в его крепких руках и плакала. От обиды и боли. Внезапно меня охватила злость, я схватила его за рубашку и отчанно закричала.

– Это ты виноват! Зачем ты меня утащил от моей семьи, зачем постоянно приходил к нам! Это из-за тебя моя семья считает меня предателем!

Но он только сильнее прижимал меня к себе, ожидая, когда я успокоюсь.

Я била ему в грудь, вырывалась, пытаясь ударить посильнее.

– Ну вот что ты делал на нашей земле, для чего ты приходил? Зачем забрал меня! Это все ты, ты виноват!!

Меня переполняли эмоции, они вырывались как горячая лава из вулкана. Я дрожала от боли, рыданий и ненависти. А он молчал и ждал, не отпуская меня.

Потихоньку я начала успокаиваться от его непробиваемого спокойствия, ровного дыхания и стука сердца. Его руки, державшие мою спину, были теплыми и надежными, и я чувствовала, как боль от побоев уходит.

Гнев ушёл, оставив после себя лишь горькую, выворачивающую наизнанку пустоту. Я обмякла в его объятиях, прижавшись лбом к его груди, руки повисли вдоль тела.

И тогда он наконец заговорил. Его голос был тихим и надтреснутым, словно он сам был на грани.

– Я приходил, – прошептал он, и его губы коснулись моих волос, – потому что видел тебя у реки. Ты была единственной, кто не смотрел на меня с ненавистью. Ты просто… смотрела на воду. И я подумал… если хоть один из вас может видеть красоту, а не врага… то, может быть, не всё потеряно.

Он замолчал, и его руки слегка дрогнули.

– А забрал тебя… потому что не мог позволить им убить тебя. Потому что… – он сделал глубокий вдох, – …потому что ты стала для меня важнее этой проклятой войны. Даже если ты будешь ненавидеть меня до конца своих дней.

В его словах не было оправдания. Была лишь голая, неприкрытая правда. Та же правда, что жила и во мне, которую я так яростно отвергала. Я не сказала ничего. Просто прижалась к нему ещё сильнее, чувствуя, как последние стены вокруг моего сердца рушатся, смытые слезами и его тихим признанием. В этой пещере, вдали от дома и семьи, среди обломков моей старой жизни, родилось что-то новое. Хрупкое, испуганное, но настоящее.

—20—

Он прятал меня в пещере и охранял, как найденный клад. Лишь иногда мы гуляли по лесу в тишине. Для него эти огромные деревья, зеленые кусты и щекочущая ноги трава была обыденностью. Он убирал ветки, грозящие ударить по лицу, обходил кустарники, и смотрел под ноги только чтобы не упасть. Я видела это место иначе. Для меня это был новый, неизученный мир, который я не уставала разглядывать. Я позволяла веткам деревьев прикасаться к моему лицу, проводила рукой по зеленым листочкам на кустарниках, бережно обходила каждый цветок, попадающийся на пути. А еще здесь я оживала. Боль от побоев чудесным образом испарялась, злость и обида сменялись ощущением свободы.

Я думала о том, почему отец не видит реальной ситуации. Когда он говорил о разрухе на этом острове, его слова звучали убедительно. Нет, он определенно не врал мне, здешний мир ему казался таким же, каким он был нарисован в наших книгах. Словно ему надели очки, показывающие неправду.

Когда меня охватило понимание, резко остановилась напротив Дери. Он вздрогнул от неожиданности и вопросительно посмотрел на меня.

– Кажется, я начинаю понимать, в чем причина.

Снова вопросительный взгляд.

– Это Морис. Он имеет дар убеждения. Он всегда отправлялся с отцом на этот остров. И мог убедить его в том, что здесь разруха.

– Зачем?

– Я не знаю. – я снова начала ходить возле деревьев, Дери только следил за мной взглядом. – У него есть какие-то личные причины. И если это так, надо заставить его сказать всем правду. Да, мне нужно с ним поговорить.

– Думаешь, он пойдет на это?

Я замялась.

– Не уверена. Но Морис – мой жених… Я надеюсь, он даст ответы хоть на часть вопросов.

Дери опустил глаза. А потом снова посмотрел на меня с ухмылкой:

– Это не тот ли Морис, который стрелял в тебя?

– Да, но я думаю он стрелял в тебя. Отвлекал, чтобы отец мог… – я замолчала.

– Я помню, – пробубнил он и рука, словно тоже вспомнив этот момент, потрогала плечо. Хотя стрела прилетела с другой стороны – я точно это помнила.

Мне не терпелось проверить свою теорию.

– Отнеси меня к нему. Надо поторопиться, а то уже темнеет, скоро они уйдут. Он сейчас должен быть на охоте в дальней части острова. Ну там, откуда ты меня украл.

– Не украл, а спас, – снова недовольно сказал он, – тогда мы приземлимся в стороне, чтобы нас не заметили.

Я кивнула и подошла к нему. Он тяжело вздохнул, показывая свое недовольство, взял меня за плечи, и мы телепортировались.

Мы оказались рядом с охотниками. Они нас не видели, но из-за укрытия нам открывался хороший вид на остатки леса. Это место было практически единственным на нашей территории, где водились зайцы и кролики, можно было поймать мелких животных и птиц. Здесь еще прорастали сорняки, слабо разрастались кустарники и деревья. Кое-где виднелись норы. Раньше это место было более «зеленым» и служило основным местом для поиска еды. Считалось, что именно за этой территорией приходили сонки. За этим жалким клочком земли, который мой народ «выдоил» уже почти до последней капли.

Я видела своего отца и еще пятерых мужчин нашего народа. Они проводили здесь целый день, но не всегда приходили с добычей. Судя по пустующим емкостям и грустному взгляду правителя, сегодня был именно такой день.

Вдали появился еще один мужчина. Прислушавшись, я поняла, что это Морис. Но я не могла пойти к нему с Дери. Это было опасно для нас обоих, поэтому эту миссию я должна была выполнить в одиночку.

Дери мою идею не одобрил, назвав сумасшедшей. Но если я кому и могла доверять, то это Морис. Он всегда меня поддерживал и понимал, всегда был рядом и очень помог, когда умерла бабушка. Странно, но на своей земле я чувствовала себя по-другому. Снова становилась слабой и беспомощной, жаждущей любви и заботы, зависимой от тех, кто был рядом. Здесь я снова верила родителям и близким.

Я попросила Дери переместить меня поближе к Морису, чтобы я могла поговорить с ним наедине. Ему предстояло уйти и оставить нас вдвоем. Дожидаться в укрытии, пока я не позову.

– Не выходи, слышишь? – шептала я ему. – Твое геройство мне не пригодится. Я сама к тебе приду.

Он кивал, но я знала, что кивок не означает согласие.

Дери переместил меня в укрытие поближе к Морису, взглянул и быстро исчез. Мой будущий муж стоял чуть поодаль и не видел меня. Я кинула в него маленьким камнем и попала по спине. Он обернулся, я махнула рукой. Морис сначала удивленно смотрел на меня, а потом улыбнулся и направился ко мне.

– Неки, милая моя, как же я рад тебя видеть! – нежно проговорил он, обнимая так сильно, как никогда раньше. Я чувствовала его нежность и любовь. Как же я по нему скучала! Как же хотела, чтобы всё было как раньше.

– Морис, мне нужны ответы. Ты был на острове сонки и видел красоту их природы. Но отец говорит, что там разруха, он не видит этого.

Морис все еще обнимал меня и гладил по голове. Это было так приятно, я словно растворялась в его объятиях.

– Милая, твой отец прав. Там разруха.

И я верила. Только воспоминания, которые почему-то начали стираться, не давали мне окончательно убедиться в том, что видит мой отец.

Он нежно поцеловал меня в кончик носа и взял мое лицо в свои ладони. Они были теплыми и нежными, от поцелуя по телу пошло приятное тепло.

– Но как же люди? Морис, я была там, местные жители совсем не такие, какими мы их представляли. У них много лесов, растут плоды, они даже выращивают скот! И они не похищали наших людей, они живут там счастливо, не зная голода.

– Неки, тебя обманули. Ты не знала, но сонки имеют создавать иллюзию. На самом деле, там земля разрушена больше, чем наша. Люди голодные. Всё, что ты видела – иллюзия, тебя заставили в это поверить. Просто подумай сама – зачем их наследник постоянно приходил на нашу территорию, если у них все так хорошо? Зачем его отец приходил к нашему правителю?

Я молчала.

– Мы были там, когда хотели забрать тебя. Мы видели, что там всё разрушено, у них даже нет жилищ, как у нас! Милая, я пришел забрать тебя, я хотел убить наследника, но он снова украл тебя у меня.

– Но я видела, как отец направил оружие на меня! Он крикнул, что я предатель!

– Это было сделано специально. Мы с ним так договорились для отвлечения внимания. Твой отец – лучший стрелок и целился он в тебя, но стрела попала бы в наследника.

Я начала вспоминать тот день, когда отец и Морис пришли за мной. Я точно видела, как отцовские стрелы летели в мою сторону.

Словно услышав мои мысли, Морис продолжил:

– А еще мы знали, что наследник защитит тебя. Ты нужна им для выращивания растений и исцеления. Они давно охотятся на тебя, потому что у них никто не обладает таким даром. Им не нужно тебя убивать, им нужно тебя поработить. У них никогда не было целителей, но земля требует спасения. И сейчас они с тобой играют, все сильнее затягивая в свои сети.

Иллюзия… Неужели Морис говорит правду? Дери – очень сильный, у него несколько способностей, но я видела только три. Мог ли он создавать иллюзию вокруг меня? Вполне, ведь я не знаю всех его способностей. А его мама Эви – чем она обладает. Она всегда была рядом, возможно, это ее рук дело?

Слова Мориса обрушились на меня лавиной, не оставляя места для сомнений. Они были такими ясными, такими логичными! Всё, что я видела у сонки – ухоженные сады, сытых людей, дом Эви – всё это оказалось иллюзией. Ловко сплетённой паутиной, в которую я так легко попала.

Дери… Он использовал меня. Использовал моё доверие, моё сострадание. Он играл на моих чувствах, чтобы заманить в ловушку, чтобы сделать своим целителем, своим рабом. А я, глупая, поверила в его сказки о мире.

Слёзы стыда и обиды выступили на глазах. Я прижалась к Морису, ища защиты в его знакомых, надёжных объятиях.

– Я.… я так испугалась, Морис, – прошептала я, дрожа. – Я думала, что вы отвергли меня.

– Никогда, моя любимая, – он прижал меня крепче, и его голос звучал твёрдо и уверенно. – Мы всегда защищали тебя. Даже когда ты не понимала этого. Твой отец… он вынужден был притворяться. Это было необходимо, чтобы выманить тебя и убить твоего похитителя.

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был полон решимости.

– Но сейчас ты здесь. Ты в безопасности. И теперь ты должна помочь нам закончить это. Разрушь иллюзию, Неки. Покажи себе, кто они на самом деле.

Он говорил с такой верой, с такой любовью. И я так хотела верить ему. Хотела, чтобы всё было именно так, как он говорит. Чтобы мои родители были героями, а Дери – монстром. Чтобы мой дар был благословением для моего народа, а не проклятием для меня самой.

– Я никогда тебя не обманывал. Я люблю тебя всем сердцем и никогда бы не стал тебе врать! Милая, верь мне!

И я верила. Морис всегда был рядом, он никогда не обманывал меня. Он любил меня, а я его. Его слова вонзились в мой мозг, не оставляя сомнений. Да, он был прав.

– Но как же наши люди, которые ушли на их территорию?

– Я сейчас тебе докажу, что и в этом тебе врали.

Морис посмотрел в сторону, поискал кого-то глазами:

– Помнишь Хена? Он пропал на охоте недавно. Когда мы пошли за тобой, то увидели его там в нечеловеческих условиях, и забрали домой. Хен! – крикнул он

К нам повернулся охотник и направился к нам. Он подошел к нам и удивленно посмотрел на меня.

– Неки, рад тебя видеть живой!

– Хен, расскажи ей, как попал к сонки, как они с тобой обращались.

– О, – протянул Хен, – расскажу. Я был на охоте, когда они пришли. Сначала они просто уговаривали пойти с ними, рассказывали, как у них там красиво и здорово. Я, конечно, отказался. Потом они схватили меня и перенесли на их остров. Там меня посадили в клетку. Три месяца я жил почти без еды и воды. Меня били палками, заставляли работать и только иногда кидали кости в качестве поощрения. Это было ужасно, Неки. Я так рад, что твой отец меня спас!

Хен, мой недавно пропавший сосед, стоял передо мной. Он смотрел на меня с легкой улыбкой, но внутри почему-то всё сжималось.

– Хен, я скучала, – тихо сказала я соседу, – и по твоим пирожкам тоже.

Он рассмеялся.

– Вернешься домой, и всё будет как раньше. – ответил Хен, развернулся и ушел к другим охотникам.

– Теперь ты веришь мне, милая? – Морис снова обнял меня, когда Хен ушел.

– Но получается, я предала вас всех?

– Ну что ты, ты не виновата. Я говорил с твоим отцом. Он понял, что тебя обманули. Мама твоя очень жалеет, что обращалась так с тобой. Она плакала и говорила, что должна была уговорить тебя остаться дома, с ней. Если бы ты пришла одна в тот день…

Я помнила каждый удар палкой. Синяки до сих пор украшали мою спину.

– Милая, послушай меня. Ты можешь вернуться домой. И ты можешь остановить войну, сохранив тот клочок природы, который у нас остался. И сделать это только в твоих силах.

– Что я должна сделать? – Морис говорил как моя бабушка.

– Ты близко подобралась к наследнику. Думаю, он не ждет подвоха с твоей стороны. Тебе нужно убить его. И именно тебе! В этом случае ты станешь полноправным правителем, а сонки перестанут посягать на нашу территорию. Мы заберем споры, вылечим нашу землю.

Я молчала. Всё звучало логично, и не было сомнений в словах Мориса.

– Без наследника они нам больше не враги. Война наконец-то закончится, ты сможешь направить свой дар на исцеление природы. Оживишь растения, сделаешь землю плодородной. Вся твоя семья и близкие смогут жить долго и счастливо! Неки, ты моя любимая, и мы сможем пожениться, родить детей и растить их в безопасности.

Он протянул мне нож и вложил в руку:

– Целься прямо в сердце, иначе он может выжить. И не давая притрагиваться к себе, чтобы он тебя не парализовал.

Я кивнула. Я всё поняла, что нельзя так слепо доверять всему, что говорят другие. Я поняла, что меня могут легко обмануть. Но они не учли одного – я больше не глупая маленькая девочка.

Я отошла от Мориса, сжала нож в руке, заложив его за спину и позвала Дери. Хоть бы он меня услышал!

Дери возник внезапно прямо передо мной. Сначала он посмотрел на меня, потом на Мориса. Я не видела взгляда моего возлюбленного, но чувствовала его напряжение.

Я смотрела на Дери и думала о том, мог ли он так нагло меня обманывать? О нем рассказывали много страшного, было много свидетелей того, как он убивает наш народ. Иллюзия… Действительно, люди с таким даром существовали, мы слышали об этом на уроках в школе.

Его глаза смотрели то на меня, то на Мориса. Он ждал, был слегка напряжен, но не видел нож за моей спиной. Всего один удар, чтобы снова заслужить доверие со стороны моей родни, чтобы вернуться к своему народу.

Я резко повернулась и посмотрела на Мориса:

– В тот день, когда вы пришли за мной, ты шепнул моему отцу на ухо, что я предатель. Ты забываешь, насколько у меня острый слух. Человека, который сейчас подходил к нам, зовут не Хен. Я отлично помню своего соседа и огромный шрам на его левой щеке. А еще он никогда не угощал меня пирожками, потому что не умеет печь! Ты заставил меня поверить в то, что это он. У тебя отлично работает способность убеждения, Морис, но я тебе не верю.

Морис скривился и в эту же секунду начал меняться в лице. Я увидела его настоящего – от былой красоты не осталось и следа, он стал меньше ростом, старше возрастом. На лице были язвы и бородавки. Он все это время врал мне. Убеждал даже в том, что он красив и молод. Он всегда мне врал. И поняла я это только сейчас, когда он разыграл сценку с Хеном. Но Морис не знал, что Хен был не просто моим соседом, он был моим другом.

Воспоминания дали мне возможность прислушаться к разговору Мориса и отца в день моего освобождения. Там не было предложения разыграть сценку. Там было убеждение, что я – предатель. Морис хотел, чтобы мой отец убил меня.

И еще одно воспоминание – в день, когда я встретилась с матерью. Когда Дери уводил меня, я увидела корзину с фруктами. Дери принес ее как доказательство того, что на их земле действительно растут плоды. Конечно, и здесь могла быть иллюзия, но я видела удивленный взгляд моей матери, которая уже много лет не видела таких продуктов.

– Ты хотел жениться на мне, чтобы стать правителем. Убедил меня в том, что я люблю тебя, доказывал, что я нужна тебе. Но на самом деле, это был только твой дар. И отца ты водишь за нос, заставляешь вести эту войну. Ты поплатишься за это, Морис!

Морис сначала с отвращением смотрел на меня, а потом резко выхватил арбалет из-за спины и хотел выстрелить в нас, но Дери мгновенно заключил меня в свои объятия и унес нас.

—21—

Мы снова оказались в лесу. Дери все еще держал меня, обнимая крепкими руками, а я не хотела, чтобы он отпускал меня. Я не пыталась вырваться, убрать его руки. Я чувствовала, как его крепкие и надежные ладони удерживают меня от провала в пропасть. От боли, которую причинял мне этот мир.

Обман Мориса, жестокость отца и матери, гибель нашей земли… Все это плотным комком встало в горле, и я тяжело сглотнула, но неприятные ощущения остались.

Я чувствовала, что в наших отношениях с Морисом был подвох. Не торопилась выходить за него, мысленно отталкивала, хотя головой считала, что любила, что мне нравятся его прикосновения. Сейчас, отыскав корень проблемы, ко мне вернулась настоящая память и настоящие эмоции. Я никогда не любила Мориса, никогда не тосковала по нему. Когда по ночам закрывала глаза, не представляла его рядом. Он был никем в моей жизни, но при каждой нашей встрече убеждал меня в обратном.

Эмоции, такие живые и горячие, прошлись по всему телу, и я почувствовала, что больше не могу держать их в себе. Я резко повернулась и обняла Дери, прижавшись к нему всем телом. Голова уткнулась в плечо, руки закрыли лицо, сдерживая слезы. Я боялась своих чувств, не хотела сближаться с ним, но больше не могла бороться с собой.

Я слышала, как быстро бьется его сердце. Чувствовала, как он сначала осторожно, а затем уверенно обхватывает меня одной рукой за спину, а второй прижимает мою голову к себе. И в этом объятии не было лжи или неуместного намека. Только несокрушимая надежность и защита, желание подставить плечо не только на поле боя, но и для слез. Я плакала, роняя слезы на свои ладони, ощущая, как они опустошают меня. Как выходит вся ложь, уходят воспоминания, которые мне навязали.

– Это он, я уверена. – я отстранилась от Дери, еще всхлипывая. – И теперь я знаю, как разрушить его воздействие на человека. Нужно просто убедить людей увидеть его настоящее лицо. Заставить их увидеть его ложь.

Я прикоснулась рукой к дереву, рядом с которым мы находились. Ладони потеплели, запульсировали. Я отняла руку и посмотрела на нее – такая же, как обычно. Но что-то определенно со мной здесь происходило. И думать об этом я буду позже, когда устраню главную угрозу двух народов.

– Пойдем со мной, я кое-что покажу тебе, – Дери протянул руку, и я ответила.

Мы перенеслись в необыкновенное место. Целое поле зеленой, сочной травы, находящаяся на вершине острова. Над головой – бескрайнее небо с яркими звездами. Они были так близко, что казалось, можно дотронуться до них рукой. Воздух чистый, прохладный, обжигал легкие. И тишина, которую я так любила.

Боль и обида отступали, оставляя место невероятному чувству облегчения и спокойствия. Здесь словно был другой мир, и попасть в него могли только избранные.

Внезапно Дери схватил меня за руку и закружил в танце. Его движения были тяжелыми, неловкими. И я засмеялась. Я впервые искренне засмеялась, потому что еще никогда не чувствовала себя так хорошо. Мы танцевали, забыв о времени, звезды посылали нам свет, а сверчки создавали музыку.

И тут я поняла, зачем спасла его. Чтобы увидеть этот момент, хоть на миг почувствовав себя счастливой. Чтобы увидеть другую жизнь, пусть и наполненную предательством родных. Он вытащил меня из водоворота боли, а теперь пытался залечить мои раны.

Мы не говорили о проблемах, мы просто танцевали, неумело и спотыкаясь, наступая друг другу на ноги, но улыбаясь и смеясь так искренне, что щемило внутри. И я понимала, что все попытки сохранять равнодушие между нами разбивались вдребезги с каждым нашим движением.

—22—

На следующий день после визита к Морису мы услышали сирену с берега. Дери хотел отправиться один, но я вцепилась в его руку и не отпускала, пока он не согласился взять меня с собой.

– Это ворки! – услышала я крик с берега и побежала туда. Но Дери меня остановил и велел ждать здесь. Это было плохой идеей, но я послушала его. Его защищали местные воины, собравшиеся на берегу.

Эви тоже была здесь. Они с Дери стояли рядом, готовые встретить гостей. Я видела, как приближаются мой отец, Морис и еще несколько охотников.

– Что вам здесь нужно? – крикнул Дери. Эви держалась чуть позади.

– Мы пришли с миром, – ответил отец, – я пришел поговорить! У меня есть предложение завершить войну.

– Мы с вами не воюем, уходите с нашей земли! – Дери не был настроен дружелюбно. Его голос – стальной и уверенный показывал, что он не терпит возражений.

– Мы пришли заключить перемирие. Мы больше не придем на ваш остров.

– И что вы хотите взамен? – Дери уже приблизился к охотникам.

– Дайте нам споры грибов и отдайте мою дочь! Мы вернем Неки на родную землю, и больше не будем с вами воевать.

Сначала я услышала тишину. И сквозь нее голос Дери показался мне слишком громким и властным.

– Это исключено, – ответил Дери, – Неки останется здесь!

– Откуда нам знать, что ты не врешь? – откликнулась Эви. Дери оглянулся, посмотрев на нее неодобрительно.

– Придется поверить мне на слово, Эви!

Я тоже не была уверена, что отец не врет. Почему он решил остановить войну? Неужели это снова проделки Мориса. Мне хотелось не только слышать голоса, но и читать мысли, чтобы понять их замысел.

– Неки, дочка, – крикнул отец, – я знаю, что ты меня слышишь! Возвращайся домой, ты нужна нам! Прости меня за всё, я знаю, что ты хотела остановить войну, и я готов на это ради тебя! Но пошли с нами, пойдем домой!

Отец никогда не говорил мне таких слов. Он вообще не отличался нежностью. После моего рождения я стала наследницей и точка. Я была его дочерью только в глазах других, в жизни мало кто мог сказать, что мы – родные друг другу люди.

Я медленно вышла из-за укрытия. Дери посмотрел в мою сторону и прошептал «Даже не думай». Но у меня не было выбора. Если был хоть один шанс остановить всё это, и если это зависело от меня, я должна им воспользоваться. Этот народ не должен страдать, он заслужил мирную жизнь, а не бесконечную потерю мужей, отцов и братьев.

Я боялась, что Дери меня остановит, перенесет куда-нибудь, парализует. И когда проходила мимо него, задержалась.

– Я должна уйти, там мой дом. Пока прекратить это, Дери.

Он покачал головой, но я не дала ему ничего сказать.

– Так будет лучше, для всех. – прошептала я и направилась к отцу.

Я подошла к отцу, он обнял меня и сказал с ноткой нежности в голосе.

– Теперь всё будет, как раньше.

Затем отец крикнул:

– И еще одно условие. Сонки не должны приходить на нашу территорию. Если мы увидим хоть кого-то из вас, война начнется снова. И как доказательство того, что мы не врем вам маленький подарок.

После этих слов двое охотников кинули бутылки с мутной жидкостью в лес. Стекло разбилось, жидкость полилась на травы, после чего стала увядать. Отрава. Отец принес отраву на чужую землю.

– Если вы не будете вмешиваться в жизнь нашего острова, то больше нас не увидите. В противном случае на вашу землю выльется миллион таких бутылок, которые сотрут жизнь на этом острове.

Дери дернулся, хотел кинуться в нашу сторону, но его остановили охотники. Они направили на него луки с ядовитыми стрелами, заставив замереть на месте. Он злился, его глаза сверкали от ненависти, он смотрел то на отца, то на меня.

– Дери, я прошу тебя, – крикнула я, – дай нам споры и отпусти.

Он видел, как мои глаза наполнились слезами, а голос дрогнул. Но сделать ничего не мог. Его народ не хотел больше жертв, и как правитель он должен был пойти на перемирие. Медленно оглянувшись, он кивнул матери. Она тут же растворилась в воздухе и вернулась через пару минут. Пару долгих минут, в гнетущей атмосфере. Я не могла смотреть на Дери. Я отвела взгляд и наблюдала, как недавно зеленая трава высохла и скрючилась от яда. Земля в этом месте покрылась толстой коркой.

Эви вернулась и протянула отцу сверток. В нем были споры грибов, те самые, за которыми я приходила. Ради которых я прожила несколько лучших дней в своей жизни.

Мы отступили и взошли на корабль. Его слегка качало, но телом я ощущала только дрожь. Я возвращалась домой и внутри неприятно сжималось. Это не будет счастливым воссоединением семейства. Это будет возвращение предателя, который не справился с несложной задачей.

С палубы корабля я видела Дери, его за плечи обнимала мать. Я смотрела на него и понимала, что теперь я точно потеряла самое дорогое в моей жизни.

—23—

Дома меня встретила мать. Она вышла в первую комнату, посмотрела на меня и вернулась к своим делам. Не очень-то она и рада была меня увидеть. Отец молчал всю дорогу. Я тоже не заводила с ним разговор, но гнетущая тишина говорила о том, что вся доброжелательность и любовь остались на берегу того острова.

Отец свое обещание сдержал. Война была закончена, по крайней мере на ближайшее время.

Отцовское «все будет как раньше» не сбылось. Меня все вокруг считали предателем, отвернулись даже самые близкие друзья. Кто-то шептался, что я связалась с кровожадным Дери, другие называли меня убийцей. Я это слышала и чувствовала, как тревога и боль снова меня одолевают.

Отец и мать стали относиться ко мне по-другому. И не в хорошем смысле. Я отдавала все силы на оживление споров и выращивание плодов в теплице, после чего падала замертво до самого утра в той самой комнате наказания.

Теплицы стали моей клеткой. Влажная, спёртая жара, едкий запах удобрений и бесконечные ряды хилых ростков, которые высасывали из меня жизнь так же безжалостно, как и мои родители. Я вкладывала в них свой дар, чувствуя, как с каждым распустившимся листком во мне гаснет искорка чего-то живого. Я была живым насосом, живым удобрением.

Вечером, когда силы окончательно покидали меня, мать молча приковывала цепь к моей лодыжке. Скрип железа и холодное прикосновение металла к коже стали моим ежевечерним ритуалом. Она не смотрела мне в глаза. Ни она, ни отец. Я была для них проблемой, опасным активом, который нужно было удерживать и контролировать. Не смотрели и когда избивали, в качестве наказания за то, что связалась с предателем. Я молча терпела побои, надеясь, что однажды они ударят так сильно, что мне больше не придется влачить свое жалкое существование.

Со мной никто не общался. Лишь мать ставила передо мной тарелку с едой и уходила. Соседи перестали здороваться, женщины на работе всегда смотрели косо и сторонились меня.

Хуже всего было то, что я познала другую жизнь. Я знала, что можно жить по-другому, жить лучше. Что есть место, где людей уважают и ценят, они умеют веселиться и быть счастливыми. После путешествия с Дери я не могла смотреть на свой мир прежними глазами. Мне он казался серым, унылым и жестоким.

Дери… Я вспоминала о нем каждую минуту, понимая, что он был единственным, кто относился ко мне с добротой.

Впервые он появился как призрак, как воплощение самой моей тоски. Воздух в хижине колыхнулся, и он был просто «тут». В полумраке, в лучах пыльной луны, пробивавшейся сквозь щели, его силуэт показался мне галлюцинацией, порождением боли и истощения.

Я не шевельнулась, не вскрикнула. Просто смотрела, как он приближается, и ждала, когда видение рассыплется.

Но оно не рассыпалось. Его руки, тёплые и реальные, обняли меня. И запах – тот самый, еловый, свежий, пахнущий свободой и другим миром, – ударил в нос, сокрушая последние барьеры. Я разрыдалась. Беззвучно, содрогаясь всем своим избитым, измождённым телом. Я плакала от стыда, что он видит меня такой – сломленной, затравленной, закованной. Плакала от боли, которая, казалось, наконец нашла выход. И плакала от невыносимой нежности, потому что он был здесь.

– Я заберу тебя, – его голос прозвучал прямо у уха, сдавленный от ярости, которую он пытался обуздать. – Сейчас же. Я унесу тебя отсюда.

Его пальцы осторожно коснулись гематомы на моём виске, и я вздрогнула. Нет. Нет. Всё это – побои, голод, унижение – должно было что-то значить. Если я уйду сейчас, всё это окажется напрасным. Война начнётся снова. И виноватой в ней снова буду я.

– Уходи, – прошептала я, и голос мой был хриплым и чужим. – Пожалуйста, уходи.

Он отстранился, чтобы посмотреть на меня. В его глазах, привыкших к теням, было достаточно света, чтобы увидеть всё: сломанные кости, впалые щёки, мёртвую усталость во взгляде.

– Неки… – в его голосе прозвучала непереносимая боль.

– Я не могу, – я сжала его руку, чувствуя, как кости проступают под кожей. – Если я уйду… они обвинят твой народ. Всё начнётся заново. Всё, чего мы добились…

– Ценой твоей жизни? – его вопрос прозвучал как обвинение. Миру. Ему самому. Мне.

– Если нужно, – кивнула я, и впервые за долгие дни в мою душу вернулось нечто, отдалённо напоминающее покой. Я страдала не просто так. Я страдала за что—то большее. За него. За его народ. За призрачную возможность мира. – Это мой выбор, Дери. Мой долг.

Он смотрел на меня, и я видела, как в нём борются ярость, отчаяние и какое-то новое, горькое понимание. Он видел, что я не та девочка, которую он знал. Та умерла здесь, в этой хижине. Осталась – воля, закалённая в страдании.

– Я не оставлю тебя здесь, – сказал он тихо, но с неоспоримой твёрдостью. – Если не сейчас, то потом. Я найду способ. Я обещаю.

Он наклонился и коснулся губами моего лба – бережно, легко, нежно. Это был не поцелуй влюблённого. Это была печать. Клятва.

– Держись, – прошептал он. – Ради меня. Держись.

И он исчез. Так же бесшумно, как и появился. Оставив после себя лишь запах ели в спёртом воздухе и неугасимую искру надежды в моём разбитом сердце. Я осталась одна. С цепью на ноге, с болью в каждой клеточке тела.

—24—

Время текло, как густая, мутная вода. Я больше не пыталась считать дни. Они сливались в одно сплошное полотно серости, боли и тихого отчаяния. Единственным маяком в этом море тьмы были его ночные визиты. Они были так нереальны, так похожи на сон, что я начала сомневаться в собственном рассудке. Но запах ели на моей подушке по утрам был настоящим. Осязаемым. И от этого становилось только больнее.

Каждый его приход был одновременно и благословением, и пыткой. Он был глотком чистого воздуха для утопающего, который лишь сильнее давал понять, что ты всё ещё на дне. Я жила от одного его появления до другого, и в промежутках медленно угасала.

И вот однажды ночью, когда цепи сняли – редкая, выстраданная милость, – я проснулась не на жёсткой лежанке, а в его объятиях. Лесной воздух обжигал лёгкие, а звёзды над головой были такими яркими, что резали глаза. Он держал меня, словно самое хрупкое сокровище, и его взгляд был полон такой муки, что моё собственное сердце готово было разорваться.

– Отпусти меня, – прошептала я, и голос мой дрожал. Гораздо проще было бы, если бы его не было. Если бы эта надежда, эта сладкая, разрывающая душу надежда, наконец умерла. – Пожалуйста, уйди. Забудь меня. Ты делаешь мне только больнее.

– Нет, – он только сильнее прижал меня к себе, – хватит, я больше не могу смотреть на это. Пусть приходят, пусть нападают, но лишь бы не видеть твои мучения.

– Ты не понимаешь, – шептала я, отталкивая его, – я терплю это не ради отца или Мориса. Только ради людей, которые не заслужили такой жизни. Дери, ты правитель, ты должен это понимать!

Он не спорил. Он просто смотрел, впитывая мои слова, и в его молчании была вся горечь нашего общего поражения. Он понимал. Что я прикована к этому месту не цепями, а чувством долга, которое оказалось прочнее любого металла.

– Я прошу тебя, Дери, – я подняла голову в поисках его взгляда, – оставь меня. Ты делаешь только хуже, когда приходишь… Ты даришь надежду, которая мне сейчас не нужна. Оставь меня, забудь. Я сделала то, что ты просил. Я помогла тебе остановить войну. И на этой всё, Дери, мы больше не союзники.

Он смотрел в мои глаза, искал в них понимание его поступков. Но находил лишь холод и боль, которые заполнили пустоту, оставшуюся после него.

И он отнёс меня назад. В спёртый воздух хижины, в запах пыли и отчаяния. И стоял в темноте, безмолвный, как тень. Я чувствовала его взгляд на себе, прощальный, тяжёлый.

А потом его не стало.

По-настоящему. Окончательно.

На следующую ночь я проснулась от привычного холода и одиночества. Запаха ели не было. Не было и на следующую. И через неделю.

Сначала это была пустота. Оглушительная, всепоглощающая. Хуже любой боли. Потом пришло осознание. Он сдержал слово. Он оставил меня. Чтобы мне не было больно. Чтобы я могла… жить. Или существовать.

Я осталась одна. В тишине. Без его надежды, без его боли. Только с долгом. С серыми стенами. С цепями, которые теперь были не на ноге, а на душе.

Он ушёл. И унёс с собой последний кусочек Неки. Ту, что умела любить, надеяться, чувствовать. Осталась только Пленница. Призрак в стенах собственного дома, обречённый доживать свои дни в тихом, беспросветном отчаянии, где единственным утешением была память о запахе ели.

—25—

Когда мои раны затянулись, ко мне пришел отец. Я не ожидала от него ничего хорошего, но то, что он сказал мне, повергло в шок.

– Неки, на следующей неделе ты выходишь замуж за Мориса.

– Что? Отец, нет, Морис мне врал, я вижу теперь его истинное лицо!

Но отец был непреклонен:

– У тебя нет выбора, и тебя, собственно, никто не спрашивает. Я с юности его готовил к тому, что он станет твоим мужем, он станет правителем. Не тебе же править народом, жалкая девчонка! Ты слабая, никчемная девчонка, которая живет только благодаря тому, что у тебя нет брата или сестры, которые могли стать наследниками. Твоя мать, такая же никчемная, не смогла родить мне сына, а родила только тебя.

Немного помолчал, и добавил:

– Я презираю тебя. И никогда тебя не любил, но когда ты связалась с этим…, это было моей последней каплей. Ты живешь только благодаря мне. От тебя требуется только стать женой Мориса, который, я надеюсь, станет настоящим правителем!

Напоследок отец мне сказал, что Морис, несмотря на мой поступок, не держит зла, и готов делить со мной свое жилище.

Слова отца падали, как удары молота, раскалывая остатки моего мира на осколки. Казалось, после всего, что случилось, я уже не могу чувствовать боль острее.

Я стояла, не в силах пошевелиться, ощущая, как эти слова выжигают из меня всё до тла. Не осталось ни злости, ни обиды. Только ледяная, бездонная пустота. Он не просто отдавал меня тому, кто меня предал. Он стирал меня как личность, как дочь, как человека.

Когда он ушёл, я медленно опустилась на пол. Слёз не было. Они высохли, испепелённые холодным огнём его ненависти. Я смотрела в грязный земляной пол и видела в нём своё отражение – жалкое, никчёмное, как он и сказал.

Мысль о Морисе, о его прикосновениях, о его лживой улыбке, вызывала тошноту. Но что я могла поделать? Бежать? Куда? Мои силы были на исходе после неделей недоедания и каторжной работы. Мой дух был сломлен окончательно.

«Ты живешь только благодаря мне».

Возможно, он был прав. Вся моя жизнь была иллюзией, тщательно сконструированной им. И теперь, когда иллюзия рухнула, не осталось ничего. Ни сил бороться. Ни желания.

Я подняла голову и уставилась в стену. Где-то там был мир. Мир Дери, мир зелени и смеха. Но он был для меня закрыт навсегда. Здесь, в этих стенах, был мой удел. Брак с тем, кого я презирала. И вечное презрение от того, кто дал мне жизнь.

Я медленно поднялась с пола. Во мне не было ни надежды, ни отчаяния. Была лишь смиренная, леденящая покорность.

«Что же, наверное, я это заслужила…» – прошептала я в тишину.

Это была не правда. Но это не имело значения. Правда умерла в тот день, когда Дери перестал приходить. Теперь оставалось только существовать. И ждать, когда этот кошмар подойдёт к концу.

—26—

В ночь перед свадьбой ко мне пришел Морис. Я не могла смотреть на него, на его безобразное лицо. Но у меня не было сил сопротивляться, из меня словно уходила жизнь. Дни слились воедино, на место гнева пришло безразличие.

Он стоял надо мной и смотрел как на жалкое существо:

– Завтра ты станешь моей женой, Неки. И скоро ты получишь статус правителя. Но будешь настолько больна, что не сможешь править народом. Это буду делать я. И первое, что я сделаю – уничтожу сонки. Мы заберем их земли, ведь там столько природы, что хватит на тысячи лет!

– Отец сказал, что война закончена. И пока он правит…

– Твой отец долго не будет править, поверь мне! Этот глупец променял такие земли на тебя, но я покажу нашему народу, как мы можем жить лучше. Все пойдут за мной, уж я-то умею убеждать.

– Что ты хочешь сделать с моим отцом? – я понимала, о чем говорит, и почему так торопит со свадьбой.

– Это будет мой сюрприз тебе на свадьбу, – он улыбнулся одной стороной губ, – твой папочка так ненавидит тебя, что ты даже будешь мне благодарна.

Мне стало себя жаль. Всё это время после возвращения меня пытали и мучали, я терпела и ради чего? Чтобы снова, благодаря мне, развязалась война?

– До завтра, моя невеста!

– Стой! – крикнула я и он остановился. – Это ты отравил местные земли? А затем обвинил народ сонки?

Он ухмыльнулся. Я попала в цель.

– Но зачем?

Он подошел ближе и присел на корточки рядом со мной. Я чувствовала его запах и дыхание – неприятное, зловонное.

– Они прогнали меня со своего острова. Я жил там. А потом им не понравилось, как я настраиваю людей, как внушаю им веру в то, что правителей пора бы сменить. Я хотел, чтобы править стал мой отец. Когда правда раскрылась, нас изгнали. Отец не выдержал этого и сгинул в пучине речной. А я остался жить здесь, мечтая о том, что когда-нибудь отомщу им.

И я вспомнила. Я всегда знала, что Морис родился здесь. Последние чужеземцы покинули этот остров несколько десятилетий назад. Но когда пелена его вранья спала с моих глаз, я вспомнила, что появился он внезапно. Мы не играли вместе в детстве, не делали вместе уроки. Все это было ложью, и он мне ее внушил!

– И я решил мстить им руками твоего отца. Отравил землю, чтобы создать конфликт.

–Как тебе удается убеждать столько людей одновременно?

– А мне это и не нужно, – он встал, – твой отец делает это за меня. А мне достаточно убедить его. После каждого визита на их остров я внушал ему, что там пусто, там разруха. Что сонки пытаются захватить наши земли, что похищают людей.

Он говорил это так спокойно, даже с удовольствием. Словно давно хотел поделиться с кем-нибудь своими достижениями.

– Когда пришел отец этого мальчишки предложить помощь, я убедил твоего отца, что он не хотел отдавать людей, что они используют их как рабов. Это было так просто, милая. Как и убедить его, что ты предала нас, и что тебе нужно отправиться туда за спорами. Это все моя работа. – он улыбался.

Я отшатнулась от его руки, протянутой к моему лицу. Он замешкался и отстранился.

– И ты единственная, кто не верит мне. Но это ненадолго. Как только родишь мне наследника, потребности в тебе не будет больше.

– Почему ты не можешь просто убедить отца оставить правление? Зачем хочешь убить его?

– Да потому что народ его обожает! Хотя он так глуп, его так легко одурачить!

Я всё поняла. Он не мог победить честно, был жалок и слишком слаб, чтобы занять место правителя. Ему нужно было играть с чужими жизнями, а потом выставлять себя героем.

А еще я поняла, что он не боится говорить мне правду. Он считал меня настолько жалкой и запуганной, что даже если я заикнусь кому-нибудь о нем, меня примут за сумасшедшую.

– А люди, пропадающие из больниц – тоже твоих рук дело?

– Ну не нужны этой земле слабые люди. Ну зачем нам калеки и старики. Только еду на них переводить. Но я никого не убивал, – он поднял руки в примирительном жесте, – я отправлял их в гущу острова, на берег. Они сами уходили.

– Какой же ты… мерзкий, – не выдержала я.

– Я сильный, и моя сила поможет стать мне стать правителем всего живого, что осталось на этой планете. И если ты не будешь сопротивляться, то сможешь увидеть мой триумф.

С этими словами он ушел, оставив меня. Я получила ответы, но не почувствовала облегчение. Корень всех бед всегда был рядом со мной. Держал за руку, обнимал, целовал. От этих воспоминаний я поежилась. А дальше меня ждали годы жизни с ним. Видя как он обманывает людей, как забирает власть. И мне стало так плохо от этой мысли, что я пожалела, что его дар больше не действует на меня.

—27—

На следующий день мать меня под руку вывела на площадь. Я была в красивом белом платье, с желтым самодельным цветком на голове. Я просто шла, передвигая ноги, но не ощущала себя. Словно вокруг ничего не существовало – ни людей, пришедших поглазеть на долгожданную свадьбу, ни довольного Мориса, ни ухмыляющегося отца. Мой слух улавливал голоса, хлопки, шепот, но я не разбирала слов. Мир плыл передо мной, открывая впереди только черную пучину, в которую меня вели.

Мама шла рядом и улыбалась впервые за последнее время. Мне она только сказала:

– Морис очень постарался. Он позвал всех, чтобы поделиться своей радостью. Он любит тебя.

Я молчала. В его любовь я не верила, конечно.

Дальше – пустота. Я не слышала, что нам говорили, не чувствовала руку Мориса на своей. Я словно отключилась от всего, что происходило рядом.

Внезапная паника, возникшая на площади, заставила меня очнуться. Я посмотрела по сторонам. В нашу сторону бежала Вики – испуганная, заплаканная. Она хотела подбежать к отцу, но Морис ее остановил.

– Еще один пропал, – запыхавшись сказала он, – еще один охотник из больницы пропал!

Народ загудел, страх волной пошел по толпе.

– Тихо, Вики, – произнес Морис так ласково, что меня передернуло от его наигранности, – ты что-нибудь видела?

Она молчала и смотрела ему в глаза.

– Говори, не бойся.

Отец уже приближался к нам, а я почувствовала беду. Морис был ненастоящим, лживым, и сейчас он разыгрывал спектакль для народа.

– Да, видела, – уже тише сказала она, – я видела наследника. Я хотела его остановить, но он сказал, что это правитель разрешил ему… забрать охотника.

– Что ты несешь! – выкрикнул подошедший отец – Наследник врет!

Вики пожала плечами и опустила голову. Морис и ее заставил поверить в свою ложь. Внушил, что это Дери унес больного, чтобы подставить отца. Пазл складывался в картину. Свадьба на глазах у всего народа – отличный способ заставить людей верить в «свою» правду.

– Правитель, – слишком громко сказал Морис, – а почему сонки так легко отдали вам споры, за которыми мы так долго охотились? Почему просто принесли и отдали в руки?

И тут отца озарило. Его лицо разгладилось от удивления. Он посмотрел на Мориса, потом на меня. Он всё понял, он наконец-то увидел истинное лицо Мориса. Только было уже поздно. Народ заглатывал наживку и гудел. Он верил, как когда-то верил отец.

– Правитель, вы обменяли споры на наших людей! – резко сказал Морис и его ложь волной понеслась по толпе. – Это предательство! Вы не достойны быть правителем этих земель!

Я начала отступать, готовить план к бегству.

– И его дочь тоже была замешана в этом! – Морис ткнул пальцем в мою сторону. Люди дружно окинули меня взглядом. Они видели, как я ухожу, пытались схватить за руки, но я не останавливалась, подгоняемая словами Мориса. – Отца и его дочь запереть в темнице! Теперь я правитель этого острова, и я снова объявляю войну сонки!

Ко мне направилась толпа охранников, один из них схватил меня за запястье. Я огляделась по сторонам и увидела кучу с деревянными досками. Я давно не поджигала предметы, но сейчас направила всю свою силу на доски, чтобы зажечь их. Через пару секунд куча вспыхнула, языки пламени устремились вверх. Народ запаниковал. Я ринулась в сторону огня, утаскивая охранника за собой. В толпе его толкнули, он отцепил мою руку и упал.

Я пошла быстрее, не оглядываясь, но улавливая дыхание охотников, которые преследовали меня. И тут меня схватили, резко остановили. Взгляд упал на металлическую ржавую палку, которую я мгновенно схватила с земли и ударила охотника по руке. Он разжал пальцы, и только я хотела побежать дальше, как натолкнулась на Саймона – одного из местных жителей.

– Неки, я за тебя! Я отец Рони, помнишь Рони? Ты спасла его тогда на площади. Но эти нелюди куда-то отправили моего сына, сказав мне, что он умер. Умер от пореза, представляешь? Неки, я знаю, что он жив, пожалуйста, помоги найти его! – он не пытался схватить меня, а просто шептал, наклонившись ко мне. Я кивнула, и он меня отпустил.

– Она здесь! – услышала я позади себя, но успела уклониться от руки охотника.

И тут предательский камень, который я не заметила, зацепил мою ногу, и я начала терять равновесие, лететь вперед, навстречу жесткой земле. Но внезапно меня подхватили руки. Те самые крепкие и надежные руки, по которым я скучала. И в ту же секунду ощущение невесомости, телепортация.

– Ты пришел, – прошептала я, утыкаясь в его рубашку лицом, когда мы оказались в лесу на его острове.

– Я скучал, – ответил он, касаясь моих волос.

– Морис…, – начала я, но он не дал мне договорить.

– Я знаю, я видел.

Я отстранилась от него в немом вопросе.

– Я сегодня и правда забрал одного из ваших, – пояснил он, взяв мою руку, – но не украл из больницы, а как обычно, подобрал на берегу. На том же самом месте. И он рассказал о свадьбе.

Он приблизил мою руку, посмотрел на металлическое кольцо, которое мне надел Морис, провел по нему пальцем.

– Я не мог пропустить твою свадьбу, – с легкой ухмылкой сказал он, рассматривая кольцо.

Я отняла руку, резко сняла кольцо, слегка поцарапав палец краями, и закинула его в лес. Мы оба смотрели, как украшение пролетает мимо деревьев, делает полукруг и за ветками падает на землю. Это был символ. Символ моего расставания с островом. С домом, с семьей и теплицами.

– 28—

За все то время, что я провела в заточении, я часто вспоминала лес на острове сонки. Это было особенное место, которое словно дышало вместе со мной. Здесь каждое дерево было не просто растением – оно было хранителем древней памяти, каждый ручей – голосом земли, шепчущим забытые тайны.

И сейчас, когда я осталась одна, именно сюда привели меня ноги. Я шла по знакомым тропинкам, и лес принимал меня, как родную. Ветви кленов ласково касались моих плеч, словно утешая. Воздух, напоенный ароматом влажного мха и хвои, очищал лёгкие и душу от ядовитой пыли предательства.

Я прижалась ладонью к шершавой коре старого дуба – того самого, что стоял на границе двух миров. И тогда я почувствовала не просто пульс жизни, а нечто большее. Глубоко под землёй, в самых древних пластах, спала сила. Она ждала. Терпеливо, как умеют ждать только камни и корни.

Лес словно говорил со мной без слов, направляя моё сознание вглубь, к истокам. Передо мной проплывали образы: первозданные чащи, по которым ступала нога первого выжившего; кристально чистые родники, дававшие начало жизни; титаническая энергия, что столетиями копилась в каменной колыбели острова.

Мог ли еще кто-то видеть лес таким, каким видела его я? Для всех это были просто деревья и трава, проживающие свою короткую жизнь. Я чувствовала нечто большее, но не могла понять почему.

Прогуливаясь по лесу, я думала. О том, как хрупка человеческая жизнь, о том, как легко травмировать душу. Когда Дери забрал меня, я чувствовала себя такой опустошенной, словно мою силу и душу высосали через соломку. Но здесь, в глубине леса, вдыхая такой свежий, приятный запах, я оживала.

Прикасаясь к веткам и листочкам, я видела, как откликается дерево, как начинает тянуться к моим рукам. И это было восхитительное чувство.

Ветка под ногами хрустнула, и я вынырнула из своих мыслей. Опустилась на колени, чтобы достать цветок, пробивающийся сквозь преграду, и едва коснулась его пальцами, как слух уловил шум. Я прислушалась – звуки отчаянной борьбы. Поспешив на шум, я вышла к поляне, на которой возвышалось здание, сохранившееся со временем жизни до катастрофы. По его форме, по скрытности от посторонних глаз я поняла, что это то самое хранилище, о котором говорил Калеб. Здесь бережно хранятся семена растений.

Я спряталась за деревом и наблюдала, как ведется борьба между охотниками ворки и воинами сонки. Первые побеждали, убив уже двоих местных жителей. Я ничего не могла сделать, не могла помочь людям остановить врагов. И тут раздалась сирена, прокатившись по берегу.

Дери появился через пару секунд рядом с ними. Он без лишних слов ударил одного охотника кулаком в лицо, а второго резко отбросил телекинезом. Третий попытался напасть сзади, но Дери среагировал моментально, перекинув его через спину вперед и вырубив одним ударом.

Я подошла к нему. Двое местных воинов погибли, один сильно ранен. Трое охотников с моего острова связаны.

– Черт, – проговорил Дери, кидая взгляд в сторону погибших, даже не спросив, что я здесь делаю – снова жертвы.

Он подошел к одному из связанных ворки, присел с ним рядом и, схватив за волосы, резко спросил:

– Зачем вы пришли?

Охотник поерзал на земле, пытаясь скинуть веревку, а затем со злостью ответил:

– Вы забрали наши медикаменты! Нам нечем лечить больных! Отдайте то, что не принадлежит вам!

Не отпуская волосы охотника, Дери задумчиво покачал головой, словно соглашаясь со своими мыслями.

– Мы придем снова и снова, – охотник продолжил, – а если не получим то, что нам нужно, уничтожим это клочок земли, который она, – он кивнул в мою сторону, – так усердно лечила.

Морис начал внушать людям новую легенду. Врать про разруху ему надоело, в ход пошли козыри. Теперь мой народ считает, что я вылечила эту землю. Но они не знали, что было как раз наоборот – земля лечила меня.

Я ждала и наблюдала за Дери. Мне было важно знать – убьет он или пощадит чужеземцев. И я видела тяжесть этого выбора, впившуюся в его плечи, как якорь. Он сжал кулак, и я уже готовилась увидеть вспышку, короткий хруст, тишину. Но он лишь глубже вдохнул, и его пальцы разжались. Он резко отпустил волосы охотника, и тот с глухим стуком ударился головой о землю.

– Встань, – голос Дери был низким и усталым, но абсолютно твёрдым. – И убирайся. Все трое. И передай Морису… что сила не в том, чтобы отнимать последнее у раненых. И не в убийстве связанных.

Он встал, отступил на шаг, дав им пространство. Охотники, ошеломлённые, не сразу двинулись с места.

– Бегите, пока я не передумал, – прошипел Дери, и в его глазах на секунду блеснула та самая сталь, что заставила их дёрнуться и начать беспомощно подниматься, спотыкаясь о собственные ноги. – И запомните. В следующий раз пощады не будет. В следующий раз я буду считать не пленных, а тела ваших товарищей.

Он наблюдал, как они, путаясь в верёвках, которые он даже не стал развязывать, поползли прочь, к кромке леса.

Это была не слабость. Это была сила другого порядка. Сила, которая требовала куда большего мужества, чем гнев. И глядя на его спину, на эту новую, непривычную тяжесть в его позе, я впервые за долгое время почувствовала не страх и не ярость, а нечто, похожее на гордость. И надежду.

Он опустился перед своими погибшими людьми, закрыл их испуганные, наполненные болью глаза и без слов попросил прощения. За войну, которую он не мог остановить, за слабость, которую позволял себе рядом со мной, сохранив жизнь их убийцам.

Воздух застыл, наполнившись молчаливой скорбью. Он не злился. Не сжимал кулаки. Просто сидел на коленях, положив руку на плечо одного из павших, его спина, всегда такая прямая, сейчас сгорбилась под невидимым грузом. Это была поза не воина, а человека, уставшего нести неподъемную тяжесть ответственности.

Я не решалась подойти, не смела нарушить этот хрупкий миг его прощания. Но и не могла оставить его одного в этой пустоте.

Сделав шаг вперед, я опустилась рядом, не касаясь его, просто разделяя пространство и боль. Я положила ладонь на землю между ними, чувствуя холодную влагу почвы. Просто, чтобы он знал, что я рядом, как и он всегда рядом. И только далекие крики птиц нарушали возникшую тишину, которая громче любых слов говорила о тяжести потери.

Слух уловил шум из здания. Я резко вскочила, от чего Дери дернулся и посмотрел на меня.

– В здании кто-то есть, они пробрались внутрь, – прошептала я.

Дери встал и направился ко входу, как внезапно дверь с шумом отворилась, и на улицу вывалился мужчина.

Я отступила назад, ожидая начало борьбы. Но он раскинул руки в дружелюбном приветствии, сделал шаг вперед и увлек Дери в объятия.

– Правитель, как я рад, как рад видеть тебя здесь! – он не переставая хлопал Дери по спине, выглядывая из-за его плеча.

Я молча наблюдала со стороны эту картину, не в силах пошевелиться. От мужчины веяло теплом, добротой и преданностью. И я видела, как Дери сначала держался стойко, а потом размяк в его дружеском объятии, и тоже похлопал по спине.

И тут этот добряк заметил меня. Он отпустил Дери и направился ко мне. Остановившись в шаге от меня, он протянул руку. Я улыбнулась и протянула руку в ответ. Он схватил мою ладонь и начал трясти, приговаривая:

– Очень рад, безумно рад, меня зовут Стенли.

Потом почувствовал тепло моей ладони, развернул мою руку и начал изучать золотистые прожилки на коже.

– Вот это да, целитель на нашей земле. Восхитительно.

Его прикосновение было не грубым, а скорее любознательным, как у учёного, исследующего редкий артефакт. И что самое удивительное – в его глазах не было ни капли страха или отвращения. Только неподдельный, живой интерес и какая-то отеческая нежность.

Я невольно расслабилась. После недель подозрений, ненависти и страха эта искренняя, шумная радость была как глоток свежей воды в пустыне.

– Стенли – хранитель этого места, – пояснил Дери, и в его голосе впервые за этот день появились нотки облегчения. – Если кто и знает, что здесь происходит, так это он.

– Хранитель, учёный, садовод и, по мнению некоторых, старый чудак, – подмигнул Стенли, наконец отпуская мою руку, но не отводя восторженного взгляда. – А ты должно быть, Неки. Тот самый гром с ясного неба. Тот самый цветок, проросший сквозь асфальт. – и, не давая вставить ни слова, начал бормотать дальше. – Ну что же вы стоите здесь, словно чужие. Правитель, давай проходи, бери своего раненого, у меня есть лекарство для него. А ты, моя милая чужеземка, не бойся меня и тоже пойдем, я налью тебе такого чая, что уйдет вся печаль из твоих глаз.

И пошел в здание, проговаривая под нос что-то про целителя. Мы переглянулись с Дери, и я увидела легкую улыбку на его лице, от которой мне стало значительно лучше.

Мы вошли в здание, и я посмотрела по сторонам. Вдоль стен стояли огромные полки, забитые банками и свертками. В глубине хранилища выстроились полки с книгами. Царил полумрак, нарушаемый светом от расставленных свечек. Пахло старыми бумагами и травами. Запах был приятным, необычным для меня.

Я подошла к одной полке. На ней стояла стеклянная емкость, скрывающая красивый цветок. Такие цветы я не встречала здесь, он был словно королем всех цветущих растений, и сейчас гордо наблюдал за своими менее привлекательными сородичами. Я слегка коснулась банку пальцами, а цветок словно ожил и потянулся лепестками к моей руке.

Тут же рядом появился Стенли.

–Удивительно, – восхитился он, наблюдая как цветок касается стенки стекла, – все-таки он живой!

Я удивленно нахмурила брови. Разве были сомнения?

– Этот цветок находится здесь с самого зарождения народов сонки. Я не знаю, что поддерживает в нем силу, возможно, я, а может еще что-то. Я никогда не открывал банку, лишь протираю пыль. Всегда думал, что он не настоящий. А тут он тянется к силе целителя. Удивительно. – повторил он.

Я не могла оторвать взгляд от цветка, он манил меня своей красотой и величием.

– Ну же, милая, пойдем. – уже за спиной нетерпеливо позвал Стенли. – Пока правитель занимается раненым, я налью тебе чай и расскажу о себе. Я так давно никому не рассказывал о себе! Да и кому рассказывать, все и так знают обо мне. Приходят только за семенами, да когда лекарства заканчиваются. Хоть раз бы кто пришел и спросил: «Стенли, старик, как ты тут, может посидим, поболтаем». Я уже так стар, и, если умру, никто и не узнает, ведь не приходят же. Только чужеземцы, иногда думаешь – не с ними ли поговорить.

Я улыбалась. Стенли был таким забавным, напоминал мне Вики… Внутри кольнула печаль. Я так давно не видела свою подругу, так скучала по ней.

– Не грусти, дитя, – мягко сказал Стенли, будто угадав мои мысли. Его глаза, такие добрые и морщинистые, смотрели на меня с бездной понимания. – Ноющие сердца – как эти старые полки. Просто нужно найти, куда поставить эту боль, чтобы она не мешала жить.

Он повёл меня в маленькую, заваленную свитками и гербариями комнатку, где на крохотной печурке уже шипел медный чайник. Он разлил по глиняным кружкам ароматный чай, пахнущий мёдом и чем-то неизвестным, но уютным.

Я взяла кружку и вдохнула ароматный пар. Тепло приятно разлилось по телу, и печаль действительно ушла. Стенли нетерпеливо смотрел на меня. Я поняла его намек, обхватила кружку двумя руками и загадочно сказала:

– Так кто ты, Стенли, расскажи о себе.

Он нетерпеливо заерзал на стуле и только хотел открыть рот, как подошел Дери. Как всегда, хмурый и немногословный.

– Нам пора. Нужно отнести убитых в город, и решать, что делать дальше.

Стенли погрустнел, и мне стало так его жалко.

– Позволь мне послушать историю хранителя, – я подмигнула Стенли, – пять минут, пока не закончился чай.

Дери вздохнул. Наверняка он слышал эту историю много раз, но согласно кивнул, присел на стул возле и принял дымящуюся кружку от Стенли. Пробормотал «Ты рушишь мой авторитет» и растянулся на стуле, бережно прижимая к себе кружку.

Стенли повернулся ко мне и быстро заговорил, словно включился отсчет пяти минут.

– Я хранитель ста замков и тысячи семян. На самом деле, замков и семян тут больше, но мне нравится так говорить. Это мой дом, здесь я родился, здесь и умру.

Стенли стал хранителем как наследие своего отца, а его отец – от своего отца, а тот от своего отца, который был не простым человеком. Он был ученым до взрыва. И работал здесь, в этом здании.

– Мой прадед был великим человеком. Когда произошел большой взрыв, он запечатал двери, убрал самые нужные семена в потайное хранилище и стал ждать.

Остров был заселен людьми, но взрыв погубил практически всех. Долгое время он пустовал, а потом пришли люди. Тихие, спокойные, они строили дома на руинах и пытались выживать. А потом нашли это здание.

Прадед Стенли не стал отталкивать народ, но и не мог позволить разграбить хранилище. Обессиленные люди понимали, что эти стены хранят больше, чем просто семена. Они хранят будущее. И если не разрушать, а сохранять, то запасы будут пополняться, а не истощаться.

Стенли сделал паузу, чтобы сделать глоток чая, его глаза блестели от важности момента.

– Так и появился наш род – Хранителей. Мы отбирали самых мудрых и терпеливых среди новых поселенцев, учили их языку старых книг, показывали, как ухаживать за хрупкими ростками из «прошлого мира». Мы стали мостом, видишь ли? Мостом между тем, что было, и тем, что стало.

А потом началась война с ворками. Они приходили сюда и много раз пытались забрать семена. Но попасть внутрь не так легко. Дверь толстая, прочная и открыть ее может только Стенли.

– Правитель продолжает присылать сюда охрану, но зачем? Я ему уже сто раз говорил, что я лучше любых воинов защищаю это место. Никто сюда не проникнет.

Я взглянула на Дери. Он уже выпил чай и теперь со скучающим видом смотрел в окно, подперев щеку рукой.

– Больше никто сюда не придет из охраны. – печально сказал он.

– Вот и славно! Два тихих, два громких, помнишь, правитель, да? Стучи так и я открою.

Дери вяло кивнул, не поворачиваясь к нам.

– В чем твоя сила? – спросила я, когда Стенли наливал мне вторую порцию чая.

– Моя сила в знаниях, – сказал он и постучал пальцев по виску, – но проблема в том, что у меня нет сына. И даже дочери нет, кому я могу передать свою силу.

– Какие твои годы, – снова отозвался Дери.

– Я стар и не выхожу отсюда. А если я не передам свои знания, то хранилище останется беззащитным и всё, что так бережно копилось, просто сгинет вместе с моим телом.

Он печально вздохнул и продолжил:

– Я уже сказал правителю, что передам знания его ребенку. Он такой мудрый, такой храбрый и умный, а если женится на девушке с даром исцеления, то ребенок получит огромную силу и сможет сохранить все знания! – Стенли с хитрым выражением подмигнул мне.

Мои щеки вспыхнули от смущения. А Дери спокойно пробормотал:

– Стен, прекрати.

Стенли приблизился ко мне и зашептал:

– У тебя великая сила, девочка. И когда тебе будут нужны ответы, ты найдешь их здесь.

Я не понимала, о чем он говорил, но на всякий случай кивнула. Он с отеческой улыбкой посмотрел мне в глаза, еще раз взял ладонь, прощупывая тепло и сказал:

– Не бойся.

Я нахмурилась и хотела спросить, чего мне не нужно бояться, но Дери с шумом поднялся со стула и сказал, что нам пора.

– Да, правитель, конечно, – виновато забормотал Стенли, – пусть твой раненый побудет здесь пару дней. Я подлатаю его раны и отпущу.

Дери кивнул и пошел на выход. Я поплелась за ним. И уже почти ушла, но обернулась на тот самый цветок, который тоже повернулся в мою сторону и грустно прощался со мной, касаясь лепестками холодного стекла.

Впервые за последнее время я оказалась в городе. Уже стемнело, и задумчивый Дери, наверняка забыв, что я живу в лесу, перенес меня сюда. Я не стала спорить. Он возвращал погибших воинов домой. И когда он вошел в один из домов, я услышала громкий крик женщины. Она не просто плакала, он выла по утраченному мужу.

Я съежилась от этой боли. Но когда услышала виноватый голос Дери «Прости меня… Он был хорошим воином», поняла, какую боль он сейчас испытывал.

Его слова не были пустой формальностью. Они были вырваны из самого нутра, тихим, надломленным признанием командира, который ведёт своих людей на смерть. И в ответ раздался не крик, а оглушительная, леденящая душу тишина, хуже любого вопля.

Я стояла на тёмной улице, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла пошевелиться. Этот звук – этот стон отчаяния – въелся в меня глубже, чем рёв бури. Он был тише, но в миллион раз страшнее. Это была цена. Реальная, человеческая цена той войны, что бушевала вокруг нас.

Дверь дома скрипнула, и вышел Дери. Он не посмотрел на меня. Он просто прошёл мимо, его плечи были так напряжены, словно он нёс на них невидимый гроб. Он остановился в нескольких шагах, уставившись в тёмный переулок, и с силой провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя и эту ночь, и эту вину, и этот женский крик.

Все это время я думала только о своих чувствах. О потерянной себе, не замечая, что он страдает не меньше. Он несет на себе ношу правителя, вынужден посылать людей на смерть. И в этот момент я поняла, насколько он устал. Слишком молодой для такой роли, слишком тяжелый труд вести людей и смотреть, как они гибнут.

Я подошла ближе, прижалась к нему и прошептала в этой болезненной тишине:

– Давай уйдем отсюда.

И он не стал спрашивать. Обнял меня и унес туда, где не было слышно женских криков и всхлипов, где звезды успокаивают мягким свечением, а трава приятно щекочет кожу.

—29—

Проснувшись утром в своей пещере, я увидела, что Дери не ушел домой. Он сидел за столом, уронив голову на руки и спал. Такой уставший и беззащитный, что щемило в груди. Я тихонько вышла на улицу и вдохнула свежий утренний воздух. На траве лежала роса, маленькими капельками обрамляя каждый листочек. Рядом щебетали птички, поклевывая прохладную утреннюю влагу с растений.

Вчерашний визит в хранилище дал мне понять – нельзя сдаваться. Я должна сделать хоть что-то, чтобы помочь человеку, который устал от войны и сейчас мирно дремал в каменных стенах прохладной пещеры. Если я отступлю, позволю Дери вести эту войну в одиночку, я проиграю сама себе. И никогда не прощу себе, если под тяжестью войны и потерь он перестанет быть мудрым, справедливым и милосердным правителем.

В голове была только одна мысль – убедить народ. Вчера я вспоминала о Вики, о моей подруге, которая должна меня выслушать и поверить.

Когда я озвучила свою идею Дери, он не одобрил. Постоянно хмурился, качал головой. Я еле вырвалась из жестоких лап своего отца и Мориса, и если такое повториться, то вряд ли судьба снова подкинет возможность так легко сбежать.

– Еще один шанс, – молила я, – я должна попробовать убедить народ.

– Это слишком опасно, – Дери был несгибаем. В его глазах читалась усталость.

– Ты будешь рядом, и в случае чего, мы быстро уйдем!

Он молчал. Я взяла его руку:

– Прошу тебя, Дери.

Я смотрела ему прямо в глаза, задрав голову. И он сдался.

– Хорошо, но если что—то пойдет не так…

– Да, – перебила его я и вцепилась в него, готовясь к телепортации. Он обнял меня, тяжело вздохнул и переместил нас на мой остров.

Мне нужна была Вики – моя подруга детства. С ней было связано много теплых воспоминаний. Вот мы гуляем на закате и обсуждаем очередного мальчишку. Вот я прихожу к ней после того, как отец наказал меня. Вот она плачет у меня на плече, потому что рассталась с очередным ухажером.

Простая, слегка наивная Вики всегда поддерживала меня. Я была немного обижена на нее за то, что она ни разу не пришла во время моего заточения, но сейчас для обиды не было места.

Сердце бешено колотилось, когда мы приземлились в закоулке рядом с домом Вики. Я тихонько постучала в ее окно два раза – наш личный ритуал, позволявший видеться без участия родителей. Через несколько секунд я услышала поспешные шаги. Вики шла ко мне. Я видела ее – круглолицую, рыжеволосую, со смешными веснушками на лице. Он была чуть выше ростом, лучше фигурой, но мы никогда не соперничали.

Вики увидела меня, подбежала и обняла за шею.

– Не могу поверить, что это ты!

Потом заглянула за меня и увидела Дери. Ее взгляд изменился, появился испуг.

– Прости меня, что я не приходила к тебе тогда. Родители запретили общаться с тобой, и если они узнают, что я сейчас тут, с тобой… – она не договорила и нервно посмотрела по сторонам.

– Вики, мне нужна твоя помощь. Власть захватил Морис, он обладает даром убеждения и сейчас заставляет поверить всех в то, что не существует. Я была на острове сонки, я видела их красивую природу, их леса и поля. И они не хотят войны, я это точно знаю.

Снова взгляд на Дери.

– Ты уверена?

– Конечно, я уверена. Помоги мне убедить народ, чтобы открыть глаза на Мориса. Я увидела его истинное лицо, и оно мерзкое, – я сделала неприятную гримасу.

И снова взгляд на Дери. Сомнение в глазах. Страх.

– Слушай, подруга, я не знаю, что с тобой происходило всё это время, но я лично видела, как ты на своей свадьбе сожгла половину площади. Мне кажется, тебе там хорошо промыли мозги, – взгляд назад, – я вот сейчас это говорю и понимаю, что за это меня убьет твой спутник.

Дери хмыкнул. Я повернулась к нему и показала взглядом, чтобы он не пугал подругу.

– Вики, – я взяла ее руки, – Морис мне рассказал всё. Это он отравил нашу землю, настроил всех против сонки, чтобы завоевать два острова. Ему нужна только власть. И он будет идти напролом, убивая своей жестокостью два народа.

Тишина. Вики уже не просто поглядывала на Дери, а смотрела на него в упор. Когда он пошевелился, она испуганно отпрянула. Он подошел ко мне и тронул за руку:

– Пойдем, твоя подруга тебе не верит.

Я не слышала его, продолжая обращаться к Вики:

– Я видела своими глазами лес, я была там, я жила там. У них много овощей и фруктов, даже есть куры и коровы. Они не нуждаются ни в моей силе, ни в нашей земле. – в моем голосе слышалось отчаяние. – Хочешь, мы покажем тебе это? Пойдем с нами, и ты убедишься!

Я протянула ей руку, но она ее не взяла. Она снова посмотрела по сторонам и занервничала:

– Слушай, я и так рискую сейчас, разговаривая с тобой. Наш народ настроен против сонки и тебя. Все считают, что ты предала нас.

– А ты? – я перебила ее. – Ты тоже так считаешь?

Она молчала и это молчание было болезненным согласием. Я опустила голову, пытаясь не заплакать. Воздух между нами стал густым и тягучим, будто застывшим медом, только слишком горьким.

– Вики… – я попыталась снова, но голос сломался. Какое право я имела ее винить? Ее родители, весь остров, пропаганда Мориса… а я появляюсь из ниоткуда с врагом за спиной и требую веры.

– Все видели, что ты сделала на площади, Неки, и как он унес тебя тоже. – наконец выдавила она, глядя куда-то мимо меня, на темную стену дома. Ее пальцы нервно теребили край рубашки. – И все знают, что он… – она кивнула в сторону Дери, —…наш враг. А ты… ты теперь с врагом.

Дери, до этого хранивший угрюмое молчание, тяжело вздохнул. Его терпение лопнуло.

– Хватит,» – его голос прозвучал негромко, но с такой железной уверенностью, что Вики непроизвольно съежилась. Он взял меня за локоть. – Она не поможет. Она боится. И она уже сделала свой выбор.

– Нет!» – я попыталась вырваться, но его хватка была твердой. – Вики, послушай себя! Ты боишься не Мориса, не войны. Ты боишься, что о тебе подумают соседи! Ты боишься, что родители будут ругаться! Это же смешно! Речь идет о жизни всего нашего народа!

– А ты привела его! – вдруг выкрикнула она в ответ, и в ее глазах блеснули слезы. – Ты привела его, самого настоящего сонки, к моему дому! Ты думаешь о моей безопасности? Нет! Ты думаешь только о себе! И я.… я не хочу в этом участвовать! Уходите, пожалуйста! Просто уйдите! Иначе мне придется позвать на помощь…

Она отступила на шаг назад, к заветной двери, за которой была ее старая, понятная жизнь. Ее взгляд, полный страха и упрека, был последним гвоздем в крышке гроба моих надежд.

Я больше не сопротивлялась. Позволила Дери развернуть меня и повести прочь. Я шла, не оглядываясь, но знала – Вики стоит и смотрит нам вслед, заламывая руки. И, возможно, часть ее все еще хочет верить мне. Но страх – куда более сильный хозяин.

– Я предупреждал, – тихо сказал Дери, когда мы вышли на пустынную улицу.

– Молчи, – прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. – Просто… молчи.

Он послушался. И в этой тишине, разорванной только нашим дыханием, я окончательно поняла: мое детство, моя прежняя жизнь и все, кто в ней был, – все это осталось там, за спиной. Всего один человек разрушил наши жизни, настроил против меня близких мне людей.

Ненависть к Морису жгла изнутри. Я потеряла даже близкую подругу.

Смахнув слезу, я сказала:

– Созывай народ, буду говорить.

– Мне кажется, тебе сегодня хватит впечатлений.

Но он не понимал. Внутри меня что-то окончательно оборвалось. Тот трос, что держал во мне прежнюю Неки – послушную, сомневающуюся, ищущую одобрения. Он лопнул. И теперь не осталось ничего, кроме пустоты, заполненной жгучей ненавистью и холодной, безрассудной решимостью.

– Мне нечего терять, Дери, – выдохнула я, глядя на него. В моих глазах он должен был увидеть ту самую пустоту. – Ни семьи, ни друзей, ни дома. Даже надежды не осталось. Есть только правда. И я выплесну ее им в лица, даже если в ответ полетят камни. А ты либо поможешь мне собрать их, либо уйди с дороги.

Я повернулась и пошла к центру поселения, к тому самому ржавому контейнеру, с которого когда-то вещал мой отец. Мне было нечего терять. И это было самой страшной – и самой свободной мыслью в моей жизни.

Шаги позади выдали, что Дери все-таки последовал за мной. Он не одобрял, но он был рядом. И сейчас этого было достаточно.

Дери звонил в колокол, пока я забиралась на сцену и готовила речь. Я видела, как собирается народ, как удивленно на меня смотрят люди. Они не подходили близко, держась в стороне, словно я была прокаженной. Их лица были закрытыми, настороженными. И я заговорила, громко и уверенно, как когда—то говорил мой отец, заимствуя его властные интонации, которые так любил народ:

– Народ ворки!

Голос сорвался на высокой ноте, но не дрогнул. Слово ворки прозвучало как вызов, как хлопок дверью в прошлое. В толпе прошел ропот. Кто-то сжал кулаки.

– Вы знаете меня. Вы растили меня. Вы ели растения, который я своим потом и кровью выращивала из мертвой земли! – я выкрикнула это, и в голосе впервые прорвалась боль. – И сейчас вы смотрите на меня как на врага. Но я пришла сказать вам правду, которую вы так боитесь услышать!

Я сделала паузу, дав гулу улечься.

– Морис врет вам! Его дар – не сила, а яд! Он отравил наш остров не для войны с Сонки, а для войны с нами же! Он вложил ненависть в уши моему отцу, вашему правителю, и сделал его своим марионеткой!

– Врешь! – раздался крик из толпы. – Он привел их сюда! – кто-то показал на Дери, который стоял у подножия сцены, невозмутимый и бдительный, как страж. Готовый в любую минуту вырвать меня и унести, если почувствует опасность.

– Он здесь, потому что Морис украл у него отца! – парировала я. – Так же, как украл у вас разум! Я была на их острове! Я видела их леса, их поля, их стада! Им не нужна наша выжженная земля!

В толпе началось движение. Люди перешептывались, кто-то смотрел на меня с ненавистью, но кое-кто – с проблеском сомнения.

– Морис хочет власти! Единственной, которой у него никогда не было! И ради этого он готов утопить в крови оба наших народа! Он натравил нас друг на друга, чтобы насладиться зрелищем!

Внезапно я увидела в первом ряду знакомое лицо – Вики. Она стояла, вцепившись в руку своей матери, ее глаза были полны ужаса. Не от меня. От той правды, что я обрушила на них.

– Он сказал, что я предатель? – мой голос снова зазвенел. – Нет! Предатель – тот, кто ради своей мечты о троне обрекает своих же людей на голод и смерть! И его имя – МОРИС!

Я выкрикнула это имя так, что оно отозвалось эхом от стен домов. Наступила оглушительная тишина. Я стояла, тяжело дыша, готовая принять их гнев, их камни, их проклятия. Но в этой тишине я увидела нечто иное – зерна сомнения, которые наконец упали в почву.

Игра была сделана. Но народ не аплодировал. Не зашумел в яростном согласии. Тишина, что повисла после моего крика, была тяжелой, как каменная плита. И в этой тишине я увидела все, что мне нужно было знать.

Они не верили.

Я видела это в их глазах – не вспыхнувший огонь правды, а лишь упрямое, испуганное недоверие. Они смотрели на меня как на сумасшедшую, как на отравленный источник, из которого нельзя пить. Слова Мориса – гладкие, удобные, подпитанные их страхом – пустили корни куда глубже, чем моя горькая, неудобная правда.

– Он сказал, что она не в себе, – прошептал кто-то в первых рядах, и этот шепот, словно яд, пополз по толпе.

– Ее сломали там, на том острове.

– Смотрит, как дикая… Надо звать охотников.

Никто не бросил камень. Никто не крикнул оскорбление. Хуже того – они просто… отворачивались. Понимая, что зрелище окончено, они начинали расходиться, ворча и качая головами. Я была для них не предателем, не врагом. Я была – жалкой. Потерянной. И от этого сжималось сердце больнее, чем от любой ненависти.

Я видела, как Вики, поймав мой взгляд, быстро опустила глаза и, дернув мать за рукав, потащила ее прочь. Это был последний гвоздь. Последняя надежда, что хоть один человек услышит.

Силы покинули меня. Ноги стали ватными. Я все еще стояла на этом проклятом помосте, но чувствовала себя приговоренным к смертной казне, которому что вынесли приговор за тяжкое преступление.

И тогда я ощутила его руку. Твердую и уверенную.

– Все, хватит, – тихо сказал Дери. Его голос был единственной реальностью в этом распадающемся мире. – Ты сделала все, что могла. Больше – нельзя.

На этот раз я не сопротивлялась. Позволила ему помочь мне спуститься. Я не чувствовала землю под ногами, будто шагала по вате, по густому, безвоздушному туману. В душе – зияющая рана, черная и холодная, сквозь которую выветрилось все: и гнев, и надежда, и сама боль. Она была хуже боли – это было полное отсутствие чего бы то ни было.

Я пришла к своему народу за поддержкой, а они отвернулись от меня. Они просто ушли. Не с проклятиями, не с яростью – с молчаливым, равнодушным отвержением. Это было страшнее любой битвы. На войне тебя хотя бы видят. Здесь же меня просто… стерли. Словно я стала призраком, невидимым для тех, чьи лица помнила с детства.

Я шла, и мир вокруг потерял краски и звуки. Я не слышала щебета проснувшихся птиц, не чувствовала влажного ветерка. Только гулкую тишину в ушах и ледяную пустоту внутри.

Дери не говорил ни слова. Он просто вел меня, его рука была единственной точкой опоры в этом рушащемся мире. Он не пытался утешать пустыми фразами. Он просто был рядом. И в этом молчаливом присутствии была странная надежда – не на исправление прошлого, а на возможность существования за его гранью.

Мы вышли на берег.

– Они не отвернулись от тебя, – сказал он тихо, глядя куда—то поверх моей головы на серую воду. – Они отвернулись от правды, потому что она слишком страшна для них. Признать, что ими манипулировали, – значит признать свое бессилие. Легче верить в ложь, в которой ты силен и прав, чем в правду, которая делает тебя жертвой.

Я молча смотрела на воду. Мое отражение колыхалось на мелкой ряби, размытое и неузнаваемое.

– Значит, все кончено? – прошептала я, и голос мой прозвучал чужим.

– С этим народом? Возможно. Сейчас – да, – он повернул голову, и его взгляд стал острым и четким. – Но это не конец войны. Это только конец твоих иллюзий. А с иллюзиями проигрывают. Теперь, когда ты видишь ситуацию такой, какая она есть… теперь мы можем начать бороться по-настоящему.

Он протянул руку к воде, и я поняла, что он предлагал не просто путь. Он предлагал уйти. Оставить все это позади. Не из трусости, а потому, что сражаться за тех, кто не хочет быть спасенным, – бессмысленно.

На этом острове не осталось людей, которые мне верили. Когда-то они улыбались мне, спрашивали о моем здоровье. Это было тогда, когда я была им нужна. А когда я сделала свою работу, исцелила землю и вернула им природу, они отвернулись от меня. Они даже не думали усомниться в правдивости Мориса, только недавно ставшего их правителем.

Я посмотрела на воду, словно прощаясь с этим местом. Но я знала, что еще вернусь и заставлю народ поверить мне. Придет время, и они будут жалеть, что отвергли меня. Так или иначе, но это случится.

На этом острове оставалось только одно незавершенное дело. Я повернулась к Дери:

– Мальчик, Рони, который был ранен на площади. Он у вас?

– Да, я нашел его на берегу, как и большинство других.

– Нужно вернуть его отцу. Я обещала.

Дери замялся.

– Не думаю, что он захочет этого.

– Здесь его семья.

Дери ушел за ребенком, а я осталась одна на берегу. Слушала, как вода тихо плещется о камни. Слушала, как ветер шелестит в сухой траве. Слушала гулкую тишину внутри себя. В душе теплился слабый, почти наивный огонек надежды. Мальчик. Рони. Мы вернем его отцу живым и невредимым. Они увидят, что мы не монстры. Они увидят, что я сдержала слово. Может быть… может быть, это станет тем самым крошечным семенем, из которого прорастет доверие.

Шаги заставили меня обернуться. Дери шел по берегу, а рядом с ним, держась за его руку, семенил маленький Рони. Мальчик выглядел чистым, сытым, но его глаза были по-детски испуганными и полными слез.

– Я хочу к папе, – всхлипнул он, едва увидев меня.

Мое сердце сжалось.

– Мы сейчас же отведем тебя к папе. – мягко сказала я, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – Он очень по тебе скучает.

Я взяла его за руку, и уверенными шагами мы пошли в сторону домов. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом последней надежды. Вот он, дом Рони. Мы почти у цели, я уже готовилась окликнуть Саймона, отца мальчика, как замерла на месте.

Рядом с ним, скрестив руки на груди, стоял Морис. Он не кричал, не жестикулировал. Он говорил. Спокойно, негромко, наклонясь к его уху. И по спине Саймона, по его согнутым плечам и опущенной голове, было видно – он не просто слушает. Он впитывает. Он уже поверил.

– Поздно, – выдохнула я, и это слово стало горьким привкусом пепла на языке. – я снова опоздала.

Дери резко сжал мою руку, пытаясь вернуть меня к реальности, но мои ноги стали ватными. Я наблюдала, как Морис, закончив свою отравленную речь, похлопал Саймона по плечу с видом старшего товарища, дающего мудрый совет. И тут Саймон поднял голову. Его взгляд упал на нас, и в нем не осталось ни тени сомнения или растерянности. Только чистая, неразбавленная ненависть. Та самая, которую Морис только что в него вложил.

Он что-то крикнул нам, но я уже не слышала слов. Я видела, как он грубо схватил за руку маленького Ронни, и затолкал его в дом. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулся гроб со всеми моими наивными мечтами о примирении.

Морис же медленно повернулся к нам. На его лице играла легкая, почти невинная улыбка. Он не стал делать вызывающий жест. Он просто поднял руку и помахал нам, словно старым знакомым, которых он только что искусно и окончательно уничтожил. Затем он так же неспешно развернулся и скрылся в переулке, оставив нас стоять перед запертой дверью и абсолютной, оглушающей тишиной.

Я не чувствовала ни злости, ни ярости. Только ледяную, всепоглощающую пустоту. Он был повсюду. Он был быстрее. Он контролировал не только мысли, но и саму реальность, подменяя ее своей ложью.

– Все, – сказала я, и мой голос прозвучал плоским, выжженным тоном. – Здесь больше нечего делать. Он выиграл. Он забрал все. Даже… даже простое право вернуть ребенка отцу.

Я посмотрела на захлопнутую дверь, за которой слышался испуганный плач Рони. И поняла, что пытаться что-то изменить здесь – все равно что пытаться вычерпать океан ложкой. Мы проиграли. Не в бою, а в войне за умы. И это поражение было горше любой физической раны.

Дери молчал. И, не говоря ни слова, взял меня за плечи и унес с этого острова. На этом все нити были оборваны окончательно, мой дом окончательно перестал им быть.

—30—

Морис пришел не остров сонки через несколько дней после моего визита к ним. Я еще не успела зализать раны обиды, погасить пламя гнева, как он появился с охотниками.

Разразились сирены с берега, и я побежала туда. Я знал, что Дери уже там. А еще я знала, что он отправил всю охрану в город. Он больше не хотел терять своих людей.

Он не разрешил никому идти за ним. Дери больше не мог терять свой народ в этой глухой войне. Ворки взяли, что хотели, но и этого им было мало. На смену жестокому отцу пришел еще более жестокий Морис. Только ему не приходилось лстить себе, чтобы призвать народ. Ему достаточно было включить свой дар, чтобы убедить других в своей честности и правильности.

Их было слишком много. Несколько охотников ожидали на берегу, другие пробирались в лес, направляясь к жилищам людей. Во главе стоял Морис, вид которого стал еще страшнее, чем был раньше.

Я увидела, как он стоит за укрытием и оценивает обстановку. Подошла к нему, положила руку на плечо, от чего он вздрогнул. Удивленный взгляд – зачем пришла. Я кивнула, давая понять, что я буду рядом, нравится это ему или нет.

Мы наблюдали за ними из укрытия. Мы были только вдвоем, скрывая за спиной мир, который не хотел войны и клочок земли, за которым так бережно ухаживали эти люди.

– Ты останешься здесь, – прошептал он и тон его был решительным.

– Ни за что, – ответила я и вышла первой, не дав схватить меня за руку.

В нескольких метрах от меня стоял Морис со своей армией. Они увидели меня и подняли луки и арбалеты. Я хотела отвлечь их внимание, чтобы Дери смог поближе подобраться к Морису.

– Остановись, – крикнула я, – это не твоя территория и тебе здесь не рады. Вы взяли то, что было нужно, я оживила землю, пора прекратить войну!

Морис не шевелился. Он не узнавал во мне ту хрупкую, маленькую девочку, которую можно было легко убедить в своих чувствах.

Я слышала, как Дери выхватывал у охотников стрелы и арбалеты, запуская их далеко за пределы острова. Пока не поднялся шум, нужно было отвлекать Мориса.

– Твоя смелость поражает, – ответил Морис, демонстративно кланяясь, – вижу отцовские гены.

Он подошел ближе, я отступила. Нас отделяло около десяти метров, но это было опасное расстояние.

– Я пришел поговорить. Где Дери?

– Пришел поговорить с толпой охотников? Морис, не делай из меня дуру!

Он нервно хмыкнул. Для него я всегда и была такой.

– Я не трону тебя, обещаю. – он развел руками, словно показывая отсутствие у него оружия, и я дала ему приблизиться к себе.

Морис подошел, остановившись всего в паре шагов от меня. Воздух был напряженным, и я слышала, как ровно бьется его сердце. Безразличный, без эмоциональный, ему было на все плевать. Охотники еще смотрели на нас, держа в руках орудие.

– Я предлагаю вам убраться с этого острова, уступив место настоящему правителю. Ты проиграла, Неки, я видел твое поражение, – он с ухмылкой кивнул в сторону моего острова, – бой окончен, милая, пора сложить оружие. Или у тебя еще есть козырь в рукаве?

– Когда-нибудь эти люди узнают правду и растопчут тебя на той самой площади, где ты растоптал меня и моего отца! – злость захлестнула меня, прокатившись по телу горячей лавиной.

– Ну… Неки, мои чары нерушимы пока я жив. А умирать я не собираюсь.

Легкое движение рукой, и два лучника выстрелили в мою сторону. Стрелы устремились ко мне, грозя воткнуться в самое сердце. Я кинулась в сторону и упала на землю. Морис медленно приблизился ко мне, достал из-под ремня нож и угрожающе навис надо мной.

– Мне за чем сохранять тебе жизнь. На этом острове твой дар мне не нужен. И мне надоело, что ты мешаешься под ногами.

Он замахнулся ножом, но я резко ударила его в ногу. Он согнулся и присел, все еще держа нож в руке.

Воспользовавшись моментом, я вскочила и бросилась бежать. Вслед летели стрелы, которые пролетали так близко, что я слышала их свист без острого слуха. Впереди я увидела большое дерево, добежала до него и спряталась за его массивным стволом. Стрелы пронеслись мимо, содрав кору.

– Он здесь! – услышала я и поняла, что Дери обнаружен.

– Догнать и убить девчонку, – крикнул Морис и его голос удалялся от меня. Он ушел за Дери.

Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Я прижалась спиной к шершавой коре, пытаясь заглушить собственное дыхание. Издалека доносились крики, Дери сражался. Один против десятка.

Я рискнула выглянуть из-за ствола. Двое охотников уже бежали в мою сторону, зорко осматривая местность. Еще мгновение – и они меня обнаружат.

Мысль о том, чтобы снова бежать, вызвала тошноту. Нога горела огнем, в боку пульсировала боль от падения. Я не смогу их обогнать.

И тогда взгляд упал на землю. На спутанные корни дерева, на чахлую траву, пробивавшуюся сквозь мертвую подстилку. Инстинкт, древний и глубже страха, сжал мои ладони.

Моя сила здесь пробуждалась, сама природа звала меня, манила. Именно это место было особенным, где под ногами дрожала земля, где руки тянулись к холодной почве. Мои ладони загорались сильнее, внутри зарождалось новое ощущение. На этот раз я не стала противиться инстинкту, опустилась на колени и вонзила пальцы в землю.

Сначала ничего не происходило. Охотники уже заметили меня и стремительно приближались.

И вдруг земля дрогнула. Из почвы, поверх зеленой травы вырвался свет, словно здесь было закопано солнце. Руки моментально впитали этот свет, ладони загорелись, по телу пробежалось тепло. Я чувствовала, что во мне что-то изменилось, будто проснулась другая Я, сильнее и увереннее. Страх отступил.

Охотники были уже в паре шагов от меня. Я еще глубже засунула пальцы в землю и сказала «давай». Почва снова дрогнула, из-под переплетения корней, сквозь сухую листву, с треском и шелестом рванулись вверх побеги. Не цветы, не травы. Колючие, жесткие плети ежевики, толщиной в палец. Они росли с пугающей, неестественной скоростью, обвивая стволы, тянусь к ногам охотников.

Первый из них вскрикнул, споткнувшись о внезапно возникшую колючую стену. Второй попытался прорубиться, но новые плети хватали его за руки, за ноги, впивались шипами сквозь кожу. Они кричали, запутываясь все сильнее, как мухи в паутине.

Я стояла, прислонившись к дереву, дрожа от истощения. Воздух был густым от запаха взрыхленной земли и сока сломанных растений.

Вдали были слышны крики. Дери боролся. Мне нужно было вернуться и помочь ему. Я аккуратно выглянула из-за ствола, убедившись, что в мою сторону никто не шел, и направилась обратно, бережно ступая на ветки, чтобы не создавать шум.

Я прижалась к стволу сосны, сердце отдавалось в висках в такт далеким крикам. Дери был там, в эпицентре хаоса. Я видела, как он возникал в просветах между деревьями, его движения были резкими и точными. Он ловил и отбрасывал стрелы, которые замирали в воздухе на миг, словно натыкаясь на невидимую стену, прежде чем упасть. Но охотников прибывало, их тени метались среди деревьев, и с каждой секундой кольцо вокруг него сжималось. Он не мог отбиваться вечно. Сила имеет пределы, а их численность – нет.

Мое дыхание стало ровным и холодным, как сталь. Страх отступил, уступив место ясной, безжалостной решимости. Они думали, что имеют дело только с одним врагом. Они ошибались.

Я вышла из укрытия. Не скрываясь. Мои шаги по хрустящим веткам прозвучали громко, как вызов.

Несколько охотников тут же развернулись ко мне, натягивая тетивы. Но я уже не смотрела на них. Я смотрела на землю у их ног.

Я опустилась на колени и вонзила пальцы в холодный грунт. На этот раз я не просила. Я требовала.

Энергия вырвалась из меня не теплой волной жизни, а электрическим разрядом против воли. Земля вздыбилась. Из-под лесной подстилки, с треском рвущейся коры, выросли не гибкие плети, а толстые, узловатые корни, похожие на щупальца спящего титана. Они обвили лодыжки охотников, сжимаясь с силой удава. Раздались крики не просто удивления, а настоящей боли – сухой треск кости, глухой стон.

В тот миг, когда внимание толпы было приковано ко мне и хаосу у их ног, Дери исчез. Не метафорически. Он просто растворился в воздухе и возник через секунду уже внутри их строя. Его кулак, усиленный телекинетическим импульсом, со звуком, похожим на ломающиеся доски, отправил одного из лучников в кусты. Вырванный из рук другого охотника лук он послал в третьего, и тот с глухим стуком рухнул.

Это был танец, стремительный и смертоносный. Я создавала хаос и связывала их по рукам и ногам, а Дери был молотом, который бил точно в цель. Он не просто сражался – он использовал созданный мной беспорядок с пугающей эффективностью.

Одним плавным движением он поднял в воздух целое бревно и послал его в группу охотников, пытавшихся обойти нас с фланга. Те, кто не успел отпрыгнуть, были смяты.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только стонами раненых. Мы были напротив друг друга, он – дыша тяжело, с окровавленными костяшками пальцев, я – с руками, все еще погруженными в землю, по которой ползли последние судорожные спазмы оживших корней.

Я посмотрела по сторонам. Охотники были ранены, но живы. Нашей целью не было их убивать, но я сомневалась, что все переживут травмы, полученные здесь.

Внезапный хлопок заставил нас резко повернуться. Из-за дерева вышел Морис, окруженный охранниками. Он хлопал в ладоши, словно мы показывали спектакль. Но его воинственный взгляд и больше десятка охотников говорили о том, что это была только разминка.

Дери выпрямился и быстро крикнул мне:

– Беги! – его уставшие глаза смотрели на меня пристально и в них говорилось то, что я не должна возражать. Я замешкалась, но он снова крикнул – Беги, черт возьми!

И только когда развернулась, сделав первый шаг, он повернулся к врагам.

Я снова бежала. Вглубь леса, туда, где могла искать защиты у растений. Ноги плохо меня слушались, сил почти не оставалось. Я знала, что за мной идут. Я слышала хруст веток за спиной и неровное дыхание. Остановиться и предпринять что-то не было возможности. Стрела, пролетевшая мимо меня, заставила вздрогнуть. Я сменила направление, пробиваясь сквозь густые деревья, спотыкаясь, и снова набирая темп. Стрелы летели мимо, опережая меня и с треском втыкались в стволы деревьев, ломая такую хрупкую кору. Одна стрела едва не угодила мне в голову, только случайность помогла мне уйти в сторону. Я обернулась и увидела, что Дери тоже бежит. Бежит за мной, подгоняемый охотниками. Я не понимала, почему он не телепортируется, пока не осознала, что он закрывает своей спиной меня.

Внезапный звук рвущейся плоти заставил меня остановиться. Я обернулась и увидела, как пошатываясь, Дери продолжает бежать, но в спине у него торчит стрела. Я не могла это видеть. Не могла видеть, как его лицо искажается от боли, как кровь темным пятном расползается по его рубахе, а его шаги становятся все более неуверенными.

Он все еще пытался прикрыть меня, но его сила уже была не та. Следующая стрела вонзилась в землю у его самых ног, следующая – в дерево в сантиметре от его головы. Они играли с ним. И скоро игра закончится.

– ДЕРИ! – закричала я, и в моем голосе было отчаяние, которое пересилило страх.

В этот миг он споткнулся и упал на колено. Его взгляд встретился с моим. В нем не было страха. Была лишь ясная, холодная команда. Беги.

Но я не могла. Не теперь.

Охотники уже почти настигли его, выходя на открытую поляну. Морис шел за ними неспешно, словно уверенный в исходе.

И что-то во мне оборвалось. Что-то, что всегда сдерживало мою силу, некий внутренний ограничитель, страх перед собственной мощью. Сейчас его не было. Был только гнев. Белый, обжигающий, всепоглощающий.

Я не стала прикасаться к земле. Я вскинула руки, обратив ладони к небу, и вложила в этот жест всю свою боль, всю ярость, всю любовь к этому израненному, преданному человеку, который сейчас умирал у меня на глазах.

Энергия вырвалась из меня не потоком, а взрывом.

Земля вокруг Дери вздыбилась. Но на этот раз это были не корни. Из грунта, с оглушительным треском, вырвались стволы молодых, но невероятно прочных деревьев, сплетаясь в частокол, образуя вокруг него мгновенную, живую крепость. Стрелы, выпущенные в него, с глухим стуком вонзились в свежую, сочащуюся древесину.

Но это было только начало.

Лианы, похожие на стальные канаты, с шипами, острыми как бритва, рванулись из-под земли, хватая охотников за ноги, за руки, за горло. Вопли ужаса смешались с хрустом ломающихся костей и рвущейся плоти. Лес, который был моим домом, стал моим продолжением, моим гневом, моим оружием. Я не выращивала жизнь. Я призывала саму природу на расправу.

Воздух наполнился влажным запахом взрыхленной земли, сока и крови. Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на сотворенный мной хаос. Мои руки горели, будто я сунула их в раскаленные угли.

Когда все стихло, живая стена вокруг Дери медленно расступилась. Он стоял на коленях, прислонившись к стволу, его широко раскрытые глаза были прикованы ко мне. В них не было облегчения. Был ужас.

Мой взгляд скользнул за него. Морис стоял невредимый, отступив на безопасное расстояние. Его лицо больше не выражало насмешки. На нем был отпечаток холодного, расчетливого интереса. Он увидел не дар. Он увидел оружие массового поражения.

И я поняла, глядя на кровь на листьях и на страх в глазах Дери, что перешла черту. Из целителя я превратилась в нечто иное. Нечто, с чем придется иметь дело не только Морису, но и всем, включая меня саму.

Я снова подняла руки в пугающем жесте, взглянув на Мориса. Он понимал, что это конец, поэтому сначала медленно, а затем ускорив шаг, скрылся.

Я медленно опустилась перед Дери. Он отвел от меня взгляд, слегка улыбнулся и пробормотал:

– Я теперь боюсь тебя. – и, переведя дух, продолжил – Твоя сила так выросла за это время. Как ты подчиняешь себе природу?

– Я не знаю. Мы этим займемся потом, а сейчас давай я вытащу стрелу.

– Нет, – он резко, даже грубо остановил мою руку, – стрела отравлена. Меня лишили сил. Притронешься и тоже лишишься дара.

Он устало поднялся.

– Нужно пойти к матери. Она вытащит стрелу. – с этими словами он споткнулся и осел на землю.

– Нет, ты останешься здесь, я схожу за Эви. Я быстро. Ты только дождись. – он молчал – Дождись меня, слышишь?

Он кивнул и повалился к дереву. Тяжело дыша, он закрыл глаза.

– Дождись, Дери, я скоро, – повторила я, уже покидая полянку.

По дороге к Эви я думала о своих силах. Я никогда не могла выращивать то, чего нет. Только осязаемое, к чему я могу прикоснуться – семечко, росточек. А сегодня в я словно слилась с природой. Это было так пугающе и восхитительно одновременно.

Эви не стала ничего спрашивать, обняла меня за плечи, и мы перенеслись прямо к Дери. Когда я увидела его без движения, побледневшего, с огромным кровяным пятном, я испугалась. Я подумала, что не успела. Но он издал стон, слегка пошевелил рукой и открыл глаза.

Эви сначала с ужасом посмотрела по сторонам, на тот разгром, что я сделала, потом быстро подбежала к сыну. Она аккуратно поманила стрелу себе, и та покорно покинула тело Дери, снова причинив ему боль. Из раны струйкой побежала кровь. Эви приложила руку к ране, чтобы остановить кровотечение, но это не помогало. Кровь просачивается сквозь пальцы, лишая Дери жизненной силы.

Я подошла к ним, тронула Эви за плечо, без слов прося отступить. Она убрала руку и встала. Я присела рядом с ним и зажгла тепло в ладони.

– Нет, – прохрипел Дери, – ты опять… – я поняла, что он хотел сказать, что не дала ему договорить.

– Всё будет хорошо.

С этими словами я приложила руку к его ране, и из нее полилось тепло и мягкое свечение. Оно было сильнее, чем в прошлый раз.

Тепло, которое я посылала в его тело, было настоящим чудом. В этот раз я исцелила без вреда для себя. Я чувствовала, как под моей ладонью разорванные мышцы сплетаются вновь, как срастаются края раны, оставляя после себя лишь багровый шрам. Кровь перестала сочиться. Дышал он ровнее, цвет возвращался к его лицу.

Но когда я убрала руку, то увидела не благодарность в его глазах, а ужас. Тот же ужас, что был в глазах его матери. Я посмотрела на свои ладони. Кожа на них казалась прозрачной, и сквозь нее проступал тусклый, золотистый свет, будто вместо вен под кожей текли реки расплавленного света.

– Что… что с тобой? – прошептал Дери, с трудом приподнимаясь на локте.

Я не знала, что ответить. Я чувствовала, как внутри меня бушует океан энергии, который я едва могла сдержать. Та сила, что позволила мне призвать лес на помощь, не ушла. Она осталась, стала частью меня, изменила меня.

– Она спасла тебя, сын, – тихо сказала Эви, но в ее голосе не было радости. Была тревога. Она смотрела на разрушения вокруг, на деревья, вырванные с корнем, на землю, вздыбленную моим гневом. Это была не работа целителя. Это была работа стихии.

Внезапно Дери схватил меня за запястье. Его пальцы были холодными.

– Он видел. Морис видел, на что ты способна. И теперь он придет за тобой.

Я медленно встала. Я больше не боялась ни Мориса, ни отца.

– Пусть приходит, – сказала я, – только теперь это будет моя война, а не твоя.

Во мне что-то изменилось, я чувствовала это. И теперь за боль и унижения ответят все, кто сделал из меня монстра.

—31—

Когда мы вернулись в дом, Дери в изнеможении рухнул на стул. Сила мысли, его главное оружие, отказалась ему подчиняться, оставив наедине с беспомощностью. Но мы знали – это лишь временное отступление.

Мы с Эви смотрели на его попытки и молча переглядывались. Потом Эви присела на стул и поманила меня. Я присела рядом. Она взяла мои руки и перевернула ладонями вверх. Золотистые прожилки на руках пульсировали в такт биения сердца.

– Удивительная сила, – прошептала она, – я такого никогда не видела.

– Это опасно, мам? – спросил Дери, все еще концентрируясь на бокале, который он хотел смахнуть силой мысли.

– Любая сила несет в себе опасность. Но я боюсь, что ты не готова к ней, Неки. Такая сила требует опыта.

– Но ведь она проявила себя именно сейчас не просто так?

– Я думаю, что на твоей земле, где природа практически погибла, твои силы спали. У них просто не было возможности проснуться. А когда ты пришла к нам, когда прожила столько времени в лесу, стала с природой единым целым.

– Мне это не нравится, – пробубнил Дери, снова и снова пробующий сдвинуть кружку.

– Если честно, мне тоже. – Эви тяжело вздохнула и отпустила мои руки. – Но мы можем усмирить ее.

– Что? – удивилась я

– Однажды нам пришлось усмирять силу человека, который был к ней не готов. Но она была не такой, – она развела руками, – но попробовать можно.

Я встала. Внутри меня закипала злость. Они только что решали за меня, что мне делать. Решали, что делать с силой, которую я только что обрела.

– Усмирить? – мой голос прозвучал резко, и золотистые прожилки на руках вспыхнули ярче. Воздух в хижине зарядился напряжением. – Вы говорите обо мне, как о диком звере на привязи.

Эви подняла на меня удивленный взгляд. Она, похоже, не ожидала сопротивления. Дери наконец оторвал взгляд от злополучной кружки.

– Неки, мы не это имели в виду… – начала Эви, но я резко ее перебила.

– А что вы имели в виду? – я сделала шаг назад, к двери. Мне вдруг стало душно в этих стенах. – То, что моя сила теперь слишком велика для меня? Слишком опасна? А когда я была слабой и удобной, все всех устраивало? Я должна была тихо сидеть в своей теплице и ждать, пока кто-то придет и решит, как мной распорядиться? Сначала отец, теперь вы?

– Это для твоего же блага! – повысил голос Дери, вставая. Его раздражение от собственной временной слабости выплеснулось на меня. – Ты сама видела, что ты натворила в лесу! Вдруг ты не сможешь ее контролировать!

– Я ЗАЩИЩАЛА ТЕБЯ! – крикнула я в ответ, и в груди все сжалось от обиды.

Я отшатнулась от протянутой руки Эви и распахнула дверь. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и трезвый.

– Куда ты? – позади прозвучал голос Дери, в котором уже слышалась не злость, а тревога.

– Туда, где моей силой не будут пытаться управлять.

Я вышла, не оглядываясь, и захлопнула дверь. Я не знала, куда иду. Но впервые за долгое время я чувствовала, что поступаю так, как хочу именно я.

Я пришла туда, где нет тревоги и страхов, где могу в тишине и одиночестве подумать обо всем, что произошло. Дери был прав – речка на этой стороне острова не так красива, как у нас, но с обрыва открывался вид, захватывающий дух. Как же давно я не проводила время так – одна, смотря вдаль на ровную водную гладь. Меня это успокаивало. Неподалеку виднелся корабль, оставленный Морисом. Значит, не все охотники выжили или они не покинули остров. Мне не хотелось об этом думать.

Внезапно внутри меня пробудилась тревога. Вдруг я и правда не справлюсь со своей силой, вдруг причину боль тому, кто мне дорог? Никто не знал, что ЭТО пробудится во мне. Калеб говорил, что моя сила в руках, но он не предполагал, что это разрушительная сила, способная не только выращивать плоды, но и убивать.

За спиной были слышны звуки ночных насекомых и птиц. Они сплетались в странную, тревожную симфонию, будто подчеркивая хаос у меня в душе. Я сжала ладони, ощущая под кожей странное, едва уловимое покалывание – тот самый отзвук силы, что теперь пульсировала во мне, как вторая, опасная кровь.

Я посмотрела на ладони – прожилки пульсировали, от рук шло тепло. Раньше мои ладони вырабатывали тепло только по требованию, сейчас оно держалось постоянно, словно я утрачивала контроль над своей силой.

Дери нарушил поток моих мыслей. Он возник внезапно, и я поняла, что силы к нему вернулись. Он присел рядом, свесив ноги с обрыва. Сначала молчал, а потом тихо произнес:

– Я знал, что найду тебя здесь, – и, немного помедлив, продолжил, – прости нас.

Я молчала. Его спокойствие всегда меня удивляло. Он, словно кремень, всегда сохранял сосредоточенность и твердый взгляд. Даже когда приходил ко мне, на мою территорию, не поддавался панике или эмоциями. Он был уверен в каждом своем слове, в каждом движении и действии.

– Я научусь ей управлять, – сказала я, посмотрев вдаль, – но не надо ставить мне выбор – оставаться сильной или вернуться в образ жалкой девчонки из теплицы.

– Мне та девчонка нравилась больше. – это была жалкая попытка вызвать во мне умиление, разрядить обстановку.

– Ее больше нет. Она умерла на том острове. – я кивнула головой в сторону своего бывшего дома. – Умерла от побоев, запаха удобрений и унижений. – я чувствовала, как во мне растет неконтролируемый гнев. – Если она тебе нужна, ищи ее в той теплице.

Он смотрел на меня другими глазами. В них не было прежней нежности и теплоты, в них я разглядела жалость. Это еще больше задело меня, раззадорило. Я отвернулась, чтобы не видеть этот взгляд, сжав кулаки, почувствовав нарастающее тепло.

В голове промелькнули воспоминания. Маленькая девочка, подчиняющаяся деспотичному отцу. Уставшие руки в земле, потому что «должна». Гнев внутри меня нарастал, я пыталась его сдерживать, пыталась контролировать ситуацию.

– Хорошо, – вдруг произнес Дери, вырвав меня из воспоминаний, – но пообещай, что если ты не сможешь контролировать силу, то позволишь укротить ее.

Я не могла пообещать ему это, но кивнула. Пусть думает, что контролирует ситуацию, что это он дает мне выбор, а не я.

—31—

Рассвет не принес покоя. С первыми лучами солнца Морис явился снова. Но на этот раз он не стал прятаться в лесах. Он вывел своих новых охотников – не раненных после вчерашней битвы, а очередных представителей ворки, которых он готов был отдать в жертву. Они приблизились вплотную к городу, не позволив объявить тревогу.

Между рядами охотников, словно стадо, шли местные жители. Их движения были механическими, взгляды – пустыми и затуманенными. Морис уже поработал над их волей. Он не просто подошел к городу. Он принес с собой заразу, и теперь эта зараза имела лица нашего народа.

Мы смотрели на его приближение с наблюдательного пункта. Морис знал. Он знал, что мы не станем пробиваться через тела тех, кого должны защищать. Он выставлял вперед их страх, их подавленную волю, как единственный и непробиваемый доспех. Его голос, усиленный силой, катился по улицам, сея в умы отборные зерна: «Ваши правители скрывают правду! Они обрекают вас на голод! Только я дарую вам силу и свободу!» Ложь, замешанная на крупицах правды, была сладким ядом.

Дери сжал кулаки. Сейчас на кону стояли не только подготовленные воины, но и простые люди, невинные жители острова. Он сказал, тихонько притронувшись к моему плечу:

– Не выходи, пока не будет необходимости. Я сам! – и исчез.

Морис, как трус, прятался за спинами людей. И это показывало его как человека, не готового к войне своими силами. Он не правитель, он диктатор и угроза всего человечества. На фоне Дери он был никчемным и жалким. И на своей должности его удерживала только сила убеждения. Без нее он будет никем.

Морис не стоял впереди на поле боя, вдохновляя воинов. Он прятался в толпе, как вор, боящийся дневного света. Его сила была не в чести и отваге, а в умении плести паутину страха и обращать чужие жизни в свою броню.

Я смотрела на эту картину, и во мне зрело не просто отвращение, а холодная, кристальная ясность. Он не был грозным тираном. Он был маленьким, испуганным человеком в маске великана, и его единственная надежда – заставить всех поверить в этот обман.

– Морис, – сказал Дери, появившись напротив движущейся толпы, – давай мирно решим вопрос. Оставь моих людей, и мы поговорим.

Слова истинного правителя. В них не было ни вызова, ни страха – лишь спокойная, тяжёлая уверенность человека, несущего бремя ответственности за каждую жизнь на этом острове. Во мне росла гордость за него, горячая и щемящая. Он не просто бросал вызов – он предлагал руку, зная, что в неё могут плюнуть. Он показывал всем – и Морису, и одурманенным горожанам, и своим воинам, – что его сила не в страхе, которые он вселяет, а в спокойной готовности защищать, даже ценою собственной гордости.

И этот контраст был оглушительным. Дери, стоящий один против толпы, чтобы спасти своих людей. И Морис, прячущийся за спинами тех, кем он управлял, как марионетками.

– Давай, – с ухмылкой проговорил Морис, – но сейчас и здесь. Пусть твой народ услышит, какая сила таится в руках девочки, которую ты привел на свою землю. Пусть услышит, во что она может превратить остров за пару минут!

Люди слушали, испуганно перешептываясь между собой. В толпе зарождался страх. Неосязаемый, липкий, словно смола. Он смешивался с пылью и попадал в легкие, вызывая у людей желание спрятаться от бури.

– Единственная опасность для моего народа – это ты! – Дери, в отличие от всех, не поднял на меня взгляд, а продолжал смотреть на толпу и Мориса. Его поза говорила о готовности к битве, но он ждал.

Люди медленно начали отступать, прячась за укрытиями и в своих жилищах. Дери видел это и слегка расслабился.

Но он был один против толпы охотников. Они могли убить его за секунду, но не делали это. Они знали, что теперь у них есть враг пострашнее, который наблюдает за ними свысока и может наброситься в любую секунду. Я почувствовала власть. Свою власть над ними, над более слабыми соперниками. Сила придавала мне уверенности в себе, позволила выбирать – кто будет жить, а кто нет. И мне это чертовски нравилось. Морис боялся меня, я чувствовала его страх.

Все произошло за мгновение. Пока я парила в эйфории от своего превосходства, охотники Мориса, действуя как отлаженный механизм, резко сменили тактику. Трое из них, пожертвовав собой как приманка, бросились на Дери в лоб, а четверо других, словно тени, обошли с флангов.

Я увидела, как из их рук взметнулась в воздух металлическая сеть. Она была покрыта желтым составом. Тем самым, который лишает силы.

«Дери!» – я хотела крикнуть, но голос застрял в горле.

Он попытался исчезнуть, раствориться в пространстве, как делал это сотни раз. Но в тот миг, когда его форма должна была стать невесомой, сеть обрушилась на него. Он не крикнул от боли, а скорее издал короткий, подавленный стон, когда его сила, его дар к перемещению, был грубо подавлен. Он рухнул на колени, запутавшись в путах, его лицо исказилось от шока и усилия вырваться.

И в этот момент Морис посмотрел наверх. На меня. Наши взгляды встретились через всю площадь. И да, мне не показалось. В его глазах, всего на долю секунды, блеснул тот самый чистый, животный страх, который я надеялась увидеть. Но следом за ним пришло нечто иное – холодная, расчетливая ярость загнанного зверя, который понял, что у него нет путей к отступлению.

Люди на площади, почувствовав смену энергии, окончательно разбежались, попрятались по домам. Защелкали засовы. Площадь опустела, остались только мы – я на крыше, и они внизу: Морис, его охотники и пойманный Дери.

Они не убивали его. Они стояли вокруг, держа сеть натянутой, стрелы направлены на беспомощную цель. Они знали. Они знали, что теперь он – крючок. Приманка для более крупной и опасной добычи. Для меня.

И в этой тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Дери, ко мне пришло осознание. Та самая власть, что так опьяняла меня секунду назад, оказалась палкой о двух концах. Они боялись меня. Да. Но их страх заставил их мыслить хитрее, действовать безжалостнее. Они не стали сражаться с ураганом – они нашли якорь, чтобы его остановить.

Ситуация казалось угрожающей, но я ждала, словно контролируя всё, что происходит.

– Спускайся и убери руки за спину, – крикнул Морис мне, – иначе все стрелы лучников вонзятся в него.

В голове молнией сверкнула ярость, горькая и беспомощная. «Как он мог?« Всегда расчетливый, всегда на шаг впереди, он теперь стоял на коленях, опутанный мерцающими путами. Его дар, его главное оружие, было грубо подавлено. Это была не случайность. Это был продуманный ход, и Дери в него попал.

Из его губ вырвалось тихое, но отчетливое «нет», когда наши взгляды встретились. Не мольба. Приказ. Он снова, в который раз, выбирал быть щитом. А я… я снова была тем, кого нужно защищать. Все те жертвы, все те разы, когда он подставлял плечо, подставлял спину, подставлял теперь и свою свободу – всё это накатило тяжелым, давящим грузом.

И самый страшный парадокс заключался в том, что сейчас, когда он был так близок к гибели, я была бессильна. Та самая сила, что бушевала во мне, была диким, непокорным зверем, которого я касалась лишь раз – и то инстинктивно, подсказанная шепотом леса. Но мы стояли не среди деревьев. Вокруг нас теснились чужие дома, за стенами которых прятались испуганные люди. Один неверный жест, одна вспышка гнева – и каменная площадь могла превратиться в братскую могилу, выкопанную моими же руками.

Я сжала кулаки, чувствуя, как по ним бегут мурашки бесполезной ярости. Помочь ему сейчас значило рискнуть всеми ими. А не помочь – значило предать его. И это безвыходное положение сдавило горло тугой петлей.

Надеясь, что решение придет в процессе, я начала спускаться.

– Убери руки! – повторил Морис.

Я покорно сцепила ладони за спиной. И шла к нему, придумывая решение проблемы. Внутри нарастал гнев. Когда я увидела, как Дери из последних сил пытается выбраться, чтобы остановить их… или меня?

Я подошла ближе. Тишину нарушал лишь лязг металлической сетки и ветер, завывающий над крышами деревьями. Гнев нарастал, а вместе с ним усиливался ветер. И я поняла, что для атаки мне не нужны деревья, травы и даже руки.

Мои ладони, сцепленные за спиной, были лишь жестом, театром для Мориса. Настоящее оружие было вовне. Оно было в воздухе, который я вдыхала. В пыли, кружащейся перед моими глазами. В самом страхе, что исходил от охотников плотными, невидимыми волнами.

Я остановилась в паре шагов от Мориса. Его триумфальная ухмылка не скрывала нервного подергивания в уголке рта. Ветер рвал его накидку, хлестал ему в лицо.

– Наконец-то, – просипел он. – Связать ее!

Но первый же охотник, шагнувший ко мне, споткнулся о невидимую неровность на ровном камне и грохнулся наземь. Его крик утонул в завывании бури. Второму песчаная буря, поднятая моим дыханием, забила глаза и рот, заставив его отступить, давясь и харкаясь.

Я не двигалась. Я просто смотрела на Мориса. И ветер отражал мой взгляд – яростный, сосредоточенный, неумолимый.

– Что ты делаешь? – проревел он, но его голос был слаб против рева стихии, что бушевала теперь только вокруг нашего маленького круга.

Я заметила, что улыбаюсь. Невидимые сети, которые сдерживали мою силу, рушились, Я сливалась с воздухом и ветром, становилась частью начавшейся бури. Это было сладкое ощущение. Ощущение своей превосходности над соперниками.

– Остановись, – услышала я Дери и медленно перевела на него взгляд. Беспомощный и … жалкий, – промелькнуло в моей голове.

Моя сила захватывала меня и уносила, словно листочек на ветру. Мне было трудно контролировать ее, я настоящая была заперта в собственном теле, которое было готово начать бой, рвать и кромсать на куски всех, кто стоял сейчас передо мной.

Мир словно замер. Охотники отступали, не в силах противостоять стихии. А я смотрела на Мориса, словно придумывая изощренный способ похоронить его прямо здесь, закончив эту войну.

– Взять ее! – крикнул он.

Охотники ринулись ко мне. Я быстро подняла голову к небу, словно прося помощи. Мгновенно сгустились тучи и на землю обрушился ливень, образуя плотную стену между нами с Дери и остальным миром. Дождь был настолько сильным, что ломал ветки, обрушивался потоком на крыши домов. Я услышала крики людей. Тут же передо мной появилась Эви. Она схватила меня за плечо и прокричала, стараясь заглушить шум от ливня:

– Остановись! Ты уничтожишь наши дома!

Я не могла остановиться. Я хотела избавиться от Мориса и его людей. Но не своими руками, а руками стихии. Мои ладони все еще были сцеплены за спиной, но это был уже не жест покорности. Это был жест презрения. Я демонстрировала, что мне не нужны руки, чтобы уничтожить его. Морис ошибся, думая, что источник моей силы – в ладонях. Он был намного глубже. Он был в каждой клетке моего тела, во взгляде, в самом дыхании, в биении сердца, синхронном с пульсом земли под ногами. Я стала каналом, и остановить меня он не мог.

Ветер завывал моим голосом, а каменная пыль с площади была моим сдавленным рыком. Я была в шаге от того, чтобы стереть их всех.

Внезапная боль в руке.

Острая, жгучая, человеческая. Она пронзила плоть, разорвав связки и мышцы, и стала тем якорем, что намертво вцепился в мое сознание, вырывая его из объятий всепоглощающей силы.

Я оглянулась и увидела стрелу, вонзившуюся мне в предплечье.

Эви…

Это была не стрела охотника. Это была та самая, особенная стрела, лишающая силы. И пустила ее не вражеская рука. Это сделала она. С дрожащими руками, она смотрела на меня не с ненавистью, а с отчаянием.

И в этом взгляде, полном ужаса и решимости, я вдруг увидела не предательство. Я увидела зеркало.

Я увидела в ее глазах то, чем сама становилась – слепой, неумолимой силой, несущей разрушение. Она не пыталась убить меня. Она пыталась убить чудовище, в которого я превращалась. И этим отчаянным, жестоким выстрелом она спасала свой народ. Не побоявшись моей ярости, моей силы. Они с Дери были словно два сумасшедших, готовых встать на пути у любой стихии, подставить свою силу, лишь бы защитить своих людей. Но самое печальное было осознание того, что спасть народ нужно было не от трусливого Мориса, пришедшего с оружием на чужой остров, а от меня, в чьих глазах они когда-то искали поддержку.

Дождь моментально прекратился. Словно гигантскую бочку с водой, что я опрокинула на мир, вдруг поставили обратно. Последние тяжелые капли с глухим стуком упали на землю, и сквозь рваные тучи пробилось солнце, осветив разрушенную, залитую водой площадь.

Тишина оглушила.

Морис был жив. Он тяжело поднялся с земли, мокрый до нитки, откашлялся. Его взгляд метнулся от меня, хватающейся за рану, к Эви, а затем к Дери, который уже стоял на ногах, оценивая новую ситуацию. И он понял. Понял, что произошло. Его главная угроза была нейтрализована. Пусть и на время.

Он повернулся, делая своим охотникам знак отступать. Это не было бегством. Это был тактический отход победителя, который знает, что война еще не окончена, но ключевая битва осталась за ним. Он уходил, оставляя меня с моим поражением, моей болью и с молчаливым укором моих близких.

Я вырвала стрелу из руки, стиснув зубы, чтобы не закричать. Из раны не хлынула кровь, но по руке разливалось леденящее онемение, выжигающее изнутри остатки моей силы. Я чувствовала себя пустой. Разбитой.

Я посмотрела на Эви. Она не отводила взгляд, ее лицо было бледным, но решительным.

– Ты могла убить всех, – тихо сказала она. – Я не допущу кровопролития своего народа.

Я хотела закричать, что Морис должен был умереть. Но я видела последствия своего гнева – сорванные крыши, затопленные улицы, перекошенные от страха лица людей, выглядывающих из укрытий. Я смотрела на свою дрожащую, бесполезную руку и не находила оправданий

Рядом Дери, уже освобожденный, организовывал помощь, его голос был точным и собранным, на меня он даже не смотрел. Эви, не глядя в мою сторону, уже склонилась над раненым, ее руки делали то, что должны были делать мои – исцелять, а не калечить.

Я осталась одна. Я снова осталась одна. Не в силах справиться с гнетущей обстановкой, я побежала.

—32—

Я утратила связь с реальностью. Пробираясь сквозь деревья в лесу, мне казалось, что всё передо мной – это иллюзия. Что та сила, которая бушевала несколько часов назад, была не мной. Мои руки перестали гореть, в ладонях чувствовался холодок, а золотистые прожилки исчезли. Способности покинули меня, и я была этому рада. Я не смогла справиться, не смогла защитить народ от себя самой.

Споткнувшись о корень дерева, я упала. Боль в руке усилилась, одежда намокла от крови. Схватившись за рану, я дала волю чувствам и заплакала. Это больше не мой мир. Отныне я здесь чужая, как и на своем острове. У меня больше не было дома, не было близких. Они отвернулись от меня, обвиняя в разрушениях.

Плач перешел в крик, я рвала землю руками, откидывала ветки. Я не справилась, я не смогла.

Спустя несколько минут силы покинули меня, я упала на землю и уснула.

Я проснулась, все еще лежа на холодной, влажной земле. Тупая боль в руке напоминала о том, что я натворила. Я медленно встала и посмотрела на рану – кровь остановилась.

Сгущались сумерки, в лесу проснулись ночные птицы и насекомые. Мне нужно было время и место, чтобы подумать, чтобы найти решение. Я не могла закопать свою силу сейчас, пока не закончена война с Морисом. Но еще одно проявление способностей могло полностью оторвать меня от реальности, и тогда мне придется признать свое поражение.

Я хотела понять, почему так произошло. Почему моя сила стала разрушающей, когда я превратилась из безобидной девчонки в монстра. Мне нужны были ответы, которые я хотела найти в старых книгах.

Я дошла до хранилища семян, которое осталось без защиты воинов. Тихонько постучав, я надеялась, что Стенли меня впустит. Но в ответ на мой приход – тишина. Я снова постучала, прислушалась – ни шороха. Помявшись возле порога, я вспомнила об особом стуке, о котором Дери говорил в прошлый раз. Я приблизила сжатую в кулак руку и постучала. Два тихих, два громких. Дверь сразу же открылась.

– Да что же ты стоишь на пороге, – крикнул откуда-то Стенли. – Проходи, я скоро спущусь к тебе.

Я оглядела верхний этаж – никого. Прошла вглубь хранилища, и дверь за мной захлопнулась.

Перерыв кучу книг, я не нашла ничего, чтобы мне могло помочь. Видимо, выживший после катастрофы народ не сталкивался ни с чем подобным. Я постучала пальцем по столу, словно ища ответы в воздухе.

Мои раздумья прервал Стенли. Он приветливо улыбнулся мне и присел рядом:

– Что-то ищешь, целитель?

Я посмотрела на него. Улыбающиеся глаза поверх пухлых щек зорко смотрели на меня.

– Я пришла за ответами.

– О, – протянул Стенли и наклонился ко мне, – она пробудилась?

Я положила руки ладонями вверх. На них снова появились прожилки, от рук шло тепло.

– О, – снова сказал он, аккуратно дотрагиваясь до ладоней, – вижу, вижу. Что произошло?

И я рассказала. Рассказал всё о том, что наделала, как сила одолела меня. Рассказала о своих чувствах, о том, что предала близких мне людей.

Он внимательно слушал и не перебивал.

– Эви предложила мне отказаться от силы. Я приняла это как вызов. Кто я без своей силы? Никто. Мне нужна она, чтобы закончить войну, чтобы победить врага. Но мне страшно, что я не справлюсь и уничтожу всё, что мне дорого.

Стенли встал и направился к полке. Между книгами он достал портрет и положил передо мной. Это был седой мужчины лет пятидесяти, одетый в странную для нас одежду. Он стоял словно стержень, прямо, прижав руку к груди.

– Это человек, который выжил после катастрофы. Он был одним из тех кочевников, которые выжили и освоили этот остров. И у него был дар – дар целителя. Он, как и ты, мог лечить небольшие раны и оживлять растения.

Этого мужчину звали Майк. Он был хмурым, молчаливым, но всегда приходил на помощь. И он был первым, кто показал свою силу. Майк говорил, что обладал ею с рождения. Под его руками оживали деревья, цветы и очищалась вода.

– Он был надеждой для всех, кто жил здесь, – вздохнул Стенли.

Потом заселился соседний остров, основался народ ворки. Сначала воспринималось это враждебно, но Майк считал, что только объединившись, можно выжить в этом мире. Народы общались между собой, помогали друг другу.

– И вот Майк познакомился на вашем острове с девушкой, – улыбнулся Стенли. – Они полюбили друг друга, стали жить на вашем острове. Майк исцелял землю, а его невеста родила дочку. Эта дочка – твоя бабушка.

Я с удивлением посмотрела на Стенли. В моем роду были сонки? Дар исцеления пришел с этого острова, а не был собственностью ворки.

– Потом Майк заболел.

Внезапно он начал угасать. Мало кто знал, что излечивая землю, он утрачивал свою силу.

– И вот, попрощавшись с женой и дочкой, он вернулся на свой остров, домой. Он не очень доверял ворки и хотел оставить свою силу здесь.

На острове сонки Майк умер, в лесу, не оставив шанса себя спасти.

– И самое важное, – продолжил Стенли, – что похоронили его в лесу. Как бы вернув природе тот дар, который она ему подарила.

Больше целителей на земле сонки не было. Природа хорошо себя чувствовала ровно до начала войны.

Стенли встал и задумчиво прошелся по комнате.

– Ты, как его потомок, попав на землю, где он умер, вобрала в себя всю силу. Она копилась в этой земле десятилетиями и нашла выход через тебя. А контролировать тебе ее сложно, потому что ты к ней не готова. Понимаешь, человек, обладающий способностями, развивает свою силу с самого детства. Она растет вместе со своим обладателем, достигая предела в возрасте примерно 30 лет. Ты же получила ее за мгновение, и твое тело и твой разум к ней не готов.

Я медленно усваивала информацию, новость о себе, которую только что узнала. Я не родилась с такой силой, я получила ее как наследие своего прадеда. И если бы не оказалась на этом острове, то так и осталась бы девочкой с посредственными способностями.

– Что же мне делать? – в моем голосе слышалось отчаяние.

– Решать тебе, – Стенли пожал плечами, – ты можешь вернуть свой дар земле. Отказаться от силы, снова стать собой. Но тогда она будет дожидаться другого целителя, который сможет ее обуздать. А вот сможет ли – это другой вопрос.

Он снова сел:

– Или… Можешь подчинить ее себе. Пропустить через себя, оставить ту часть, которая нужна, а остальное пустить корнями в землю. Но если ты не справишься… – он замолчал.

– То что? – нетерпеливо спросила я.

– То эта сила разорвет тебя на кусочки. И в этом случае на острове не останется ничего живого.

– А если закопать ее глубоко в землю, так чтобы никто никогда не нашел? Уничтожить ее, забыть про нее?

– Тогда погибнет этот остров, Неки. Здесь всё держится на этой силе. Она помогает природе держаться в мире, где всё было выжжено и отравлено. Благодаря этой силе живут люди.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как надгробные плиты.

Я посмотрела на свои руки, на эти золоченые прожилки, которые всего несколько дней назад казались благословением, а теперь стали оковами. Я думала, что выбираю между своей безопасностью и силой. А на самом деле выбирала между своим страхом и жизнью всего, что меня окружало.

– Значит, выхода нет, – голос мой звучал плоским, опустошенным эхом. – Или я стану тем, что убьет этот мир сразу, или откажусь и убью его медленнее.

Стенли покачал головой, и в его глазах светилась бесконечная, древняя печаль.

– Выход всегда есть, девочка. Просто он редко бывает легким. Ты спрашиваешь, можно ли уничтожить силу. Нет. Ее можно лишь… трансформировать. Майк не уничтожил ее – он вернул ее земле, доверив ей хранить ее до следующего достойного. И земля хранила. Пока не появилась ты.

Он обвел рукой стеллажи с семенами, словно указывая на весь спящий мир за стенами.

– Ты видишь хрупкий росток, пробивающийся из-под камня? Он не ломает камень. Он ищет обходной путь, он терпелив и настойчив. Он не пытается контролировать камень – он принимает его как данность и растет вопреки. Твоя сила… она сейчас – этот камень. А ты – росток. Тебе не нужно его сокрушать. Тебе нужно научиться расти сквозь него.

– Как? – это был уже не крик отчаяния, а тихий, искренний вопрос.

– Прими ее, – просто сказал Стенли. – Не как оружие. Не как бремя. Прими как… ответственность. Как долг. Как любовь к этому месту, которая сильнее твоего страха. Когда ты поймешь, что каждый твой вдох связан с дыханием этого леса, что кровь в твоих жилах – та же вода, что течет в его ручьях, тогда сила перестанет быть чем—то отдельным. Она станет просто… твоей рукой, протянутой, чтобы поддержать.

Он встал и подошел к окну, за которым темнел вечерний лес.

– Иди к нему. К лесу, где упокоился Майк. Сядь на землю и просто… слушай. Не пытайся командовать. Слушай. И когда ты услышишь его голос – голос земли, что является и твоим голосом, ты поймешь, что делать дальше.

Выбора не было. Бегство было иллюзией. Отказ – убийством. Оставался только один путь – вперед, навстречу буре внутри себя, с одной-единственной надеждой, что где-то в ее эпицентре можно найти не разрушение, а тишину.

– И еще, – Стенли прервал мои мысли и, взяв за руку, отвел к той полке, где стоял цветок.

Я посмотрела на цветок и за стеклянной стенкой и увидела, что от былой красоты не осталось и следа. Цветок увядал. Его лепестки опадали, зеленые листики поникли. Я слегка прикоснулась к банке, но цветок не отреагировал.

– Цветок связан с этой силой. И когда она покинула эту землю, растение стало увядать. Этот цветок был хранителем силы. И сейчас из него уходит жизнь. Так сделай всё, чтобы сохранить жизнь на этом острове, иначе на месте этого цветка окажутся люди.

Я молча кивнула, встала и направилась к выходу. Моя судьба ждала меня не в битве с Морисом, а в тишине леса, в разговоре с призраком прадеда и с самой собой. И от исхода этого разговора зависело все.

Я знала, где был похоронен мой прадед. Это было то самое место, где я впервые ощутила свою новую силу. Где прикосновение к земле сделало меня другой.

Дорогу туда не надо было искать – она вела меня сама, как влечет железо к магниту. Ноги помнили каждый поворот, каждую кочку, хотя я сознательно шла сюда лишь однажды. Теперь каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, а золотистые прожилки на руках начинали светиться ровным, настойчивым пульсирующим светом, будто предвкушая долгожданную встречу.

Я шла через лес, который изменился. Раньше он был просто скоплением деревьев и тропинок. Теперь я видела его иначе: каждый корень, уходящий в землю, был похож на нерв; сок, бегущий по стволам, – на кровь. И все это было пронизано той же силой, что жила во мне, – густой, золотой паутиной, что пульсировала в такт моему сердцу.

И вот я вышла на поляну. То самое место.

Оно не было мрачным или зловещим. Наоборот. Здесь воздух был чище, светлее, а тишина – не мертвой, а насыщенной, словно затаившей дыхание. В центре поляны стоял огромный, древний дуб, его кора была испещрена глубокими морщинами. У его подножия земля была мягкой и покрыта густым, изумрудным мхом, на котором росли нежные, белые цветы, не виданные мной больше нигде.

Никакого кургана, никакого камня. Но я знала. Это было здесь.

Я медленно подошла и опустилась на колени перед дубом. Ладони сами потянулись к земле. Я почувствовала, как под руками оживает земля. Она откликалась.

—33—

На могиле у прадеда я провела много времени. Ночь сменилась днем, затем снова наступила ночь. Я сидела на земле, и слушала природу. Я слышала каждое дуновение ветерка, каждый шелест листочка. Мне было хорошо и спокойно.

Я пробовала свою силу. Маленькую травинку вырастила в красивый цветок – и такое у меня получилось в первый раз. Сломанную ветку я заживила своим теплом, и на ней снова появились зеленые листочки. Природа меня слушалась. Это было восхитительное чувство.

На третий день я уловила посторонний шорох. Знакомое до боли шуршание и мягкая поступь. Я не обернулась, зная, что Дери нашел меня. Я сидела на земле, закрыв глаза.

– Неки, – тихо произнес он, снова зарождая во мне эмоции, – я искал тебя, я переживал.

Я попыталась заглушить его голос, чтобы не слышать. Во мне снова росло чувство вины, жалость, отчаяние. Внутренняя боль рвала меня на куски. Мне хотелось, чтобы он ушел.

– Давай вернемся домой, – его голос, такой ласковый и приятный, по которому я так скучала.

Его присутствие было как нож, вонзающийся в едва затянувшуюся рану. Здесь, в тишине леса, среди шепота листьев и пульсации силы, мне удавалось забыть. Забыть испуганные лица, разрушенные крыши, стрелу Эви. Я могла притвориться, что я – лишь часть этого места, а не та, кто принесла ему беду.

А он своим появлением, своим тихим «я переживал», заставлял меня снова стать Неки. Той самой Неки, которая все это натворила.

Я сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить другую, ту, что поднималась из груди комом к горлу. Сила внутри меня, только что послушная и ласковая, встревожилась. Травинки у моих ног слегка поникли, а лепестки только что взлелеянного цветка съежились.

«Уходи, Дери,» – мысль кричала во мне, но губы не шевелились. Я боялась, что, если я открою рот, из него вырвется не слово, а тот самый вихрь, что крушил площадь.

Но он не уходил. Я чувствовала его взгляд на своей спине, тяжелый и полный того самого понимания, которого я сейчас не могла вынести. Он видел сквозь меня. Всегда видел.

– Я знаю, что ты меня слышишь, – его голос был тише шелеста листьев, но от каждого слова во мне что-то сжималось. – И я не уйду.

От этих слов во мне что-то надломилось. Это не была ярость. Это была та самая, старая, знакомая беспомощность. Та, из-за которой хочется свернуться клубком и провалиться сквозь землю.

– Пожалуйста, – наконец выдохнула я, и голос мой прозвучал сдавленно и чужо. – Просто… уйди. Я не могу… Я не хочу, чтобы ты видел… какой я становлюсь. Как мне больно. Как я боюсь.

Я услышала, как он делает шаг, потом еще один. Он не уходил. Он приближался. Медленно, давая мне время отпрянуть, крикнуть, исчезнуть.

– Мне не нужно ничего видеть, Неки, – он сказал это так близко, что я почувствовала его тепло. – Мне нужно просто быть здесь. Рядом.

И тогда его рука легла мне на плечо. Не сжимая. Не удерживая. Просто… лежала там. Теплая, живая, тяжелая точка в центре бушующего хаоса моих чувств.

И случилось странное. Вместо того чтобы взорваться, сила внутри меня… дрогнула. И отступила. Волна стыда, гнева и страха накатила, затопила меня, и вырвалась наружу. Я зарыдала, закрывая лицо руками, больше не в силах совладать со своими эмоциями.

Дери поднял меня и прижал к себе. Как тогда, когда унес меня от родителей. Молчаливо, просто находясь рядом. Давая ощутить себя беспомощной, но имеющей такую сильную поддержку.

Рыдания вырывались из меня, я дрожала всем телом, слезы заполнили глаза.

Это был не взрыв силы, а взрыв всего, что копилось внутри – всей боли, страха и отчаяния, которые я так старательно запирала в себе. Рыдания вырывались из меня, сотрясая всё тело, слезы текли ручьями между пальцев, но теперь это были слезы очищения.

Дери не говорил ни слова. Он просто держал меня – крепко, надежно, как скала, о которую разбивается любая буря. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я здесь. Ты не одна. Ты можешь быть слабой. Я выдержу всё».

И я позволила себе быть слабой. Впервые за долгое время я перестала бороться – с силой, с собой, с миром. Я просто плакала, чувствуя, как тяжесть, давившая на грудь, понемногу тает, растворяясь в этих слезах и в его тихом присутствии рядом.

Когда рыдания наконец стихли, сменившись прерывистыми всхлипываниями, я осталась лежать у него на плече, совершенно опустошенная, но… странно легкая. Как будто из раны, наконец, вытек весь гной, и теперь она могла начать заживать.

Я медленно отодвинулась, пытаясь протереть разгоряченное, заплаканное лицо.

– Прости, – прошептала я, голос был хриплым от слез.

Он покачал головой, его руки всё ещё лежали на моих плечах.

– Не извиняйся. Иногда нужно развалиться на куски, чтобы собраться заново. Правильно.

– Я.… я не знаю, что делать, Дери, – призналась я, и в этот раз в моих словах не было паники, лишь усталая растерянность. – Я могу вырастить цветок. Могу исцелить ветку. Но я до смерти боюсь, что внутри меня снова проснётся та… буря.

– Мне тоже страшно, – прошептал он, снова прижимая мою голову к своей груди, – но еще страшнее потерять тебя.

Эти слова, это биение сердца заставили меня расслабиться.

– Прости меня, – внезапно сказал он, еще сильнее прижал к себе и перенес домой.

—34—

В их доме царила тишина и спокойствие. Чувствовался запах трав и свежести. Земля еще полностью не просохла после урагана. Я оглянулась. Эви стояла чуть позади и смотрела на меня с опаской. Она больше не доверяла мне, она боялась меня.

Я сразу поняла, зачем Дери меня перенес сюда. Он хотел защитить меня и свой народ от силы, которая несла разрушение. Они задумали лишить меня способностей, снова сделать беспомощной. Внутри меня росла тревога, которую я пыталась сдерживать.

– Неки, мне очень жаль, но ты не готова к этой силе. Ее нужно укротить, пока она не укротила тебя.

Дери нежно обнял меня за плечи. Но я не чувствовала себя в безопасности. Моя сила, словно жила своей жизнью, понимала, что ей грозит опасность. Она зарождалась во мне, вдали от деревьев и природной стихии. Я боялась ее.

– Я почти научилась с ней справляться, – с ноткой злобы сказала я, – но ты забрал меня. Ворвался и забрал, не спросив разрешения!

Гнев подступал, начиная сжигать мосты внутри меня.

– Так будет лучше для тебя, – тихо сказала Эви.

Я повернулась к ней:

– Почему все всегда решают, как лучше для меня? Почему никто не спрашивает, чего хочу я? Вы даже не даете мне шанс показать, что я справлюсь!

Они молчали. Я вздохнула, подавив гнев.

– Будет еще один бой с Морисом. Выведем его в безопасном для людей месте. И когда я уничтожу его, исчезну с этого острова. Вы больше никогда меня не увидите. Ни меня, ни мою силу. Мне нужно только загладить свою вину и защитить ваш народ от Мориса.

Они сомневались, думали.

– Если моя сила выйдет из-под контроля, можете забрать ее. Или убить меня.

Тишина в доме стала неприятной, звенящей. Даже запах трав теперь казался удушающим. Я чувствовала, как каждый мускул в моем теле напряжен до предела. Объятия Дери, которые всегда были моей крепостью, сейчас ощущались как петля.

Он не отпускал меня, а его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я не позволю тебе уйти. Даже если для этого придется сломать тебя».

– Ты не исчезнешь, – наконец произнес он, и его голос прозвучал приглушенно, прямо у моего уха. В нем не было гнева. Была боль. Та самая, что заставила его пойти на это предательство. – И никто не убьет тебя. Потому что я этого не допущу. Никогда.

Его слова должны были утешить, но они лишь подлили масла в огонь. Он все еще видел во мне хрупкую вещь, которую нужно защищать от самой себя.

– Ты не понимаешь, Дери, – я попыталась вырваться, но его хватка была стальной. – Это не твое решение! Это моя жизнь! Мое проклятие! И мой выбор – как им распорядиться!

– Твой выбор едва не уничтожил всех нас! – впервые за все время резко вступила Эви. Она стояла, скрестив руки, и ее глаза, обычно теплые, были полны холодного огня. – Ты говоришь о вине, но предлагаешь лишь еще один риск. Бой с Морисом? Даже на нейтральной территории, если эта… штука внутри тебя сорвется с цепи, мы не сможем ее остановить. Стрела подействовала лишь потому, что ты сама была истощена.

Я замерла, и в тишине стало слышно мое собственное прерывистое дыхание. Они были правы. И от этой правды становилось невыносимо горько. Но я не хотела принимать ИХ правду. Я хотела разобраться сама.

Стены их дома давили на меня, мне не хватало воздуха. Я слышала, как деревья за окном словно зовут меня. Мне нужно уходить, нужно идти туда, где я смогу принять себя со своей силой, понять ее и научиться укрощать.

– Я ухожу, – медленно произнесла я. Дери сделал шаг ко мне, но Эви остановила его рукой. Она боялась меня. Боялась, что я причиню боль ее сыну. И когда дверь за мной захлопнулась, услышала тихий голос Эви.

– Пусть идет.

И я ушла, не оглядываясь. Только гулко стучащее в груди сердце говорило о том, насколько мне сейчас обидно.

—35—

Лес стал не просто моим домом, он стал моей стихией. С первого дня нахождения на острове я чувствовала с ним особую близость. Я находила здесь и поддержку, и защиту. Деревья аккуратно касались моих рук, словно говоря – мы здесь, мы рядом. И я не просто любила это место, я нуждалась в нем. Здесь я ожила после того, как вылечила Дери, здесь я обрела силу, и здесь я находила успокоение для своей раненой души.

Мне нужно было учиться пользоваться своей силой. Чтобы она слушалась меня, а не я ее.

Я снова и снова вызывала силу, а потом укрощала. Она послушно возникала, мои руки загорались огнем, а потом я успокаивалась, и ладони снова становились теплыми. Я исцелила деревья, пострадавшие во время прошлых боев, вернула жизнь траве, смятую под ногами. На сухую землю я насылала должать, и растения мигом получали живительную влагу. Я была в гармонии с природой, и чувствовала ее благодарность.

Мне казалось, что у меня получается, что сила послушно откликается на мой зов, а потом возвращается в свое жилище, ожидая новой команды. Но иногда она вырывалась слишком сильно, словно показывая – смотри, это я играю с тобой. Я чувствовала, что так просто у меня не получится справиться с ней.

От собственного бессилия я уронила руки, когда в очередной раз сила не вылечила ветку, а сожгла ее. Я шла по лесу, пытаясь чувствовать, когда сила поднимается, и создавать барьер для нее. Иногда получалось – тепло возникало в животе, добиралось до горла, и я мысленно давила его назад. Сила послушно опускалась и ждала.

Ноги сами привели меня к хранилищу. В душе затеплилась надежда – может, Стенли не все рассказал мне в прошлый раз. Должны быть какие-то записи Майка или что-нибудь еще, что поможет мне.

Я подошла к двери. Два слабых, два сильных. Дверь отворилась, на встречу мне вышел Стенли с широкой улыбкой. Он крепко обнял меня, как своего старого знакомого, и провел внутрь. Двери захлопнулись, я, отказавшись от стула и чая, в надежде посмотрела на него.

– Мне помощь нужна… Я не могу с ней справиться, она слишком сильная…

И, не договорив, уловила движение сзади и услышала такое тихое и знакомое:

– Здравствуй, дитя, – и я резко повернулась.

– Калеб, – выдохнула я, – ты жив!

Опираясь на деревянный посох, Калеб медленно, прихрамывая, походкой пожилого и очень уставшего человека, приблизился ко мне.

– Да, представляешь, правитель привел его мне! Я так рад, что меня теперь слушают, со мной разговаривают! – затараторил Стенли, подхватила Калеба под руку и помог присесть на стул. Калеб со стоном сел, облокотившись на свой посох.

– На нашем острове не любят старых и больных, дитя. Их просто выкидывают. И я знал, что скоро придет и мое время. Но не мог позволить выбросить себя с земли, которая была мне домом. Дери любезно согласился принять меня, и привел сюда, где я всегда мечтал оказаться.

Я замерла, медленно усваивая информацию.

– Ты знал, – утвердительно прошептала я, – про этот остров… Что он не такой, как описывают нам.

Калеб кивнул:

– Всегда знал. Поэтому и отправлял тебя сюда, за правдой.

– Но почему не сказал мне? Почему смотрел, как мне страшно, как мне сложно принять это решение?

Калеб тяжело вздохнул и поняла, что это решение далось ему с трудом.

– Ты должна была сама увидеть и принять это, – он развел руками, – разрушить чары Мориса. Моим словам ты бы не поверила, как и остальные.

– Но почему ты не поддался его дару убеждения?

Калеб посмотрел на подошедшего с дымящейся кружкой Стенли. Смотрел, как он подает мне чай, как вежливо усаживает на стул и накрывает мои ноги одеялом. Я откинулась на спину стула и почувствовала, как по телу разливается тепло, как расслабляются мышцы и уходит напряжение. Я сделала глоток чая, и он горячей волной прокатился по горлу, согревая меня изнутри.

– На хранителей не действует дар убеждения, – пояснил Стенли, – вообще никакой дар не действует почти. Разве что физический, и то если мы не противимся ему.

Я кивнула, испытывая горечь от своей беспомощности перед даром Мориса.

В комнате воцарилась тишина. У меня было столько вопросов, но под теплым одеялом и с горячей кружкой в руках мне хотелось только молчать. Мои новые силы дремали внутри.

– Это я убедил твоего отца и Мориса отправить тебя сюда, позволить Дери забрать тебя.

Я нахмурилась. Слишком много было людей, играющих со мной, словно с марионеткой.

– Я хотел защитить тебя, дитя, – грустно произнес Калеб, словно оправдываясь, – и эту землю, этих людей от несправедливости жизни. Ты видишь мир под другим углом, и я был уверен, что стена лжи, выстроенная Морисом, разрушится, едва ты ступишь на этот великолепный остров.

Я посмотрела в кружку. Остатки чая уже остыли, и только я хотела поставить кружку на стол, как подоспел Стенли и налил мне новую порцию. Я улыбнулась.

– Труднее было уговорить Дери забрать тебя, спасти, – продолжил Калеб. – После смерти отца он хотел отгородиться от нашего острова, сжечь до тла каждое деревцо. Но я дал ему другое решение – через прощение он мог получить надежного союзника в твоем лице. Он долго сомневался, приходил и наблюдал за тобой, искал ту близкую к своей музыке нотку, которая растопит его сердце. И нашел. Он нашел отклик в твоем сердце, увидел в тебе не целителя, а человека, готового спасти слабого, готового биться до конца за справедливость.

Слишком высокая цена за справедливость. Я поежилась, вспомнив свое заточение на острове, побои матери, унижения отца.

Я не знала, как воспринимать информацию. С одной стороны, я была благодарна за возможность покинуть место, где вся моя жизнь – сплошное рабство. Где вокруг только ложь и дурман. С другой стороны, я так устала, что за меня решают, выбирают что лучше, как спасти меня. Это тяжелым грузом лежало на сердце, зудело как незаживающая рана, пробуждая силу, которая питается только плохими эмоциями.

Вся эта игра в одни ворота, на которых я в одиночестве пыталась отбиться от летящих камней, защищая себя и мир за своей спиной, будоражило во мне гнев. Вокруг только «надо», «должна», но все равнодушны к моим желаниям.

– Это ты называешь спасением? – я начинала закипать. – Когда меня насильно забрали от семьи, обрушили лавиной правду, сделали предателем в глазах своего народа? Это ты считаешь спасением, Калеб? Или то, что я, прикованная к холодному полу, провела несколько недель в заточении за стенкой собственного дома? Униженная, раздавленная!

Я услышала, как за окном поднялся ветер, ветки деревьев стучали по стеклу, словно пытаясь пробраться внутрь. Начиналась буря, которую порождала я. Стенли попытался успокоить меня, хотел подлить чай, но я оттолкнула его, сунув ему в руки кружку с недопитым чаем. Вскочила на ноги, одеяло безвольно упало на пол, сложившись гармошкой.

Стенли засуетился вокруг меня. Сделал несколько попыток притронуться к моей руке, но так и не осмелился.

– Неки, послушай, – Калеб тяжело встал, опершись на посох, – я знаю как это звучит. Но твое заточение было вынужденным. Ты должна была окрепнуть духом, чтобы получить эту силу. Твоя сила выжидала глубоко под землей много лет, и когда ты впервые опустила руки в грунт на могиле своего деда, она впиталась в твои руки. Если бы ты была слаба, она одолела бы тебя…

– Она и так одолевает меня, – почти прокричала я, слушая как за стенами льет дождь, – я к ней не готова!

– Готова, дитя, готова. – Калеб осторожно прикоснулся к моей руке, и я начала успокаиваться. – Ты справишься, я верю в тебя.

Дождь за окном прекратился так же резко, как и начался. Ветер стих, в окошко заглянули лучи солнца.

Стенли облегченно вздохнул и усадил меня на стул, снова накрыл одеялом и сунул в руку кружку, подлив в нее горячий чай. Я успокоилась.

– Если бы я мог, – виновато продолжил Калеб, присев рядом и положил руку мне на ногу, – я бы выбрал для тебя другой путь. Ты самый редкий из всех цветов, которые я видел, и меньше всего мне бы хотелось видеть твои страдания.

Стенли согласно закивал:

– Мы все переживали, когда ты была там. Мы думали, что правитель уничтожит там весь остров, он был таким злым, таким грустным, таким решительным, что я едва успевал наливать ему успокаивающий чай.

Я посмотрела в кружку – там тоже такой чай?

– Дери – хороший правитель, – кивнул Калеб, – но ты – его слабость. Когда ты была там, он столько раз пытался забрать тебя, и ему было плевать, что ворки начнут войну. Но целью твоего заточения было не прекращение войны, а укрепление твоего духа. Это было вынужденное заточение, испытание для тебя. И для него тоже. В борьбе с сильным противником важна стратегия, а не ежесекундные решения и действия.

Я была его слабостью, пока была беззащитной, а сейчас я стала угрозой. Меня больше не нужно защищать, а вот свой народ от меня – да. Слишком сложные испытания легли на него. Знал ли он, когда приводит меня впервые на остров, что рядом с ним бомба замедленного действия.

Внезапный стук в дверь заставил нас обернуться. Два мягких, два сильных. Стенли подскочил к двери и распахнул створки. Я услышала встревоженный голос Дери:

– Стен, Неки здесь, с тобой?

– Правитель, – радушно откликнулся Стенли, – проходи, она здесь, с нами, не стой на пороге, давай.

Неспешные шаги в нашу сторону.

– Не позволяй себе быть его уязвимым местом, будь его сильной стороной, – быстро зашептал Калеб, наклонившись ко мне, – и тогда ваш союз победит любого врага.

От этих слов мне почему-то стало только хуже. И эти осторожные шаги позади меня. Я не заставляла его постоянно быть рядом, переживать за меня, пытаться помочь. Это он сам… это был его выбор. А теперь этот выбор стал его крестом.

Слова Калеба жгли, как раскаленный уголь. «Будь его сильной стороной». Легко сказать. А что, если я устала быть «стороной» в чьей-то войне? Что, если я хочу быть просто… собой?

Шаги затихли. Я чувствовала его взгляд на своей спине – тяжелый, усталый, полный того немого вопроса, который мы боялись задать друг другу вслух.

Я не обернулась. Сжала кружку так, что пальцы побелели.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Калеба и шелестом веток за окном. Атмосфера была напряженной, словно собирался дождь, и природа затихала, готовясь к раскатам грома.

Я хотела что-нибудь сказать, чтобы разрядить обстановку, но боялась, что изо рта польются только обвинения и упреки. Всё, что копилось это время, всё, что было недосказано, грозилось вырваться жестким, ранящим потоком. Я не хотела, не имела права его обидеть.

Не в силах выносить тишину и напряжение, я встала. Одеяло снова упало. Я опустила голову и хотела уйти, буркнув, что мне пора, но была остановлена. Дери схватил меня за руку и задержал. Грубо, без капли нежности, с отчаянием в каждом движении.

Я закусила губу, боясь расплакаться. Сила внутри меня ждала команды, чтобы вырваться и начать крушить. Я держалась, опустив взгляд, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Хватит бегать от меня, Неки, – проговорил он, и в его голосе не было прежней теплоты, только сухое отчаяние и усталость, – дай помочь тебе.

И меня прорвало. Я вырвалась из его цепких рук, и попятилась к выходу, едва сдерживая рыдания:

– Не надо мне помогать! Оставьте меня все в покое! Дайте мне возможность самой помочь себе!

Я чувствовала, как сила стоит уже в горле и пытается вырваться. Еще слово и она почувствует власть, начнет ломать и вредить. Мне нужно было уйти и сделать это как можно быстрее. Спиной я наткнулась на дверь, подергала ручку – закрыто.

– Стенли, открой дверь! – крикнула я, не в силах больше сдерживаться.

Стенли посмотрел на Дери, тот кивнул, не сводя с меня глаз. Дверь поддалась и открылась, я вывались наружу, упав на мокрую землю. Сильные руки подхватили меня, подняли. Я резко повернулась, сбрасывая с себя железную хватку.

Усиливался ветер, началась буря. Я слышала, как беспокойная речка билась о берег, выплескивая на остров порции воды. Гремел гром, где-то рядом сверкнула молния. Я не контролировала стихию, она была точным отображением моих эмоций.

Дери все еще держал мою руку, до боли сжимая мое запястье. Но боль, поднимающаяся внутри меня, была намного сильнее. Я не могла успокоиться, только не так.

– Отпусти меня, – крикнула я, стараясь перекричать ветер, – дай мне уйти!

– Нет! – он еще сильнее сжал мое запястье, и я вскрикнула от боли. – Хватит убегать, давай найдем решение вместе!

Я вырывалась, пока в лицо бил ледяной дождь. Вода уже потоком стекала с волос и одежды, заливала в глаза.

– Ты не понимаешь! – снова крикнула я. – Я могу причинить тебе боль!

– Ты и так причиняешь мне боль, когда бежишь от моей протянутой руки! Тебе нужно успокоиться, иначе дождь затопит весь остров!

Его голос был грубым, не терпящим возражения. Голос правителя, уставшего от войны. От решений, которые он должен принимать.

Молния, ударившая в землю рядом с его стопами, заставила его вздрогнуть и ослабить хватку. Я разжала его пальцы, поскользнулась и упала в грязь.

Поднявшись с колен, побежала, позволяя силе нарушить тишину леса. Рядом выл ветер, ломало деревья, плотной стеной лил дождь. Я уводила стихию вглубь леса, промокшая до нитки, уставшая и полная отчаяния.

Дери не побежал за мной. Но я чувствовала на своей спине его взгляд. И от этого мне становилось больнее.

Я бежала, пока окончательно не выдохлась. Споткнулась о корягу и упала лицом вперед, едва успев закрыться руками. В ладонь впились мелкие ветки и рейник, колено больно ударилось о камень. Дождь заканчивался, выдавая последние капли мелкими порциями. Стихия тоже устала, буря утихомирилась, перестав гнуть и ломать ветки деревьев.

Я лежала на холодной, сырой земле, ощущая сильную дрожь в теле от холода и усталости. Солнце спряталось, освободив место для яркой, полной луны. Я не хотела подниматься, хотела остаться здесь, и пусть земля поглотит меня, вырастит на мне кусты и деревья. Пусть я буду продолжением этого леса, стану его частью. Только так я могла избавиться от плена, в котором жила с самого рождения.

Освобождение от семьи было лишь иллюзией. Меня манили красивой игрушкой, обещаниями лучшей жизни. И, дав свободу, тут же забирали назад, показывая, что до сих пор я никто. Они решили, что так будет лучше для меня, выстроили план, осуществили его, не спросив моего разрешения. Заставили взять силу, к которой я была не готова, зная, что она может погубить меня. Не уберегли от нее, а наоборот, добрыми намерениями привели, как ребенка, за руку и ткнули – вот, забирай, она твоя, поиграй, но осторожно. И ушли, не оставив инструкций. Ушли, но остались наблюдать за углом – чтобы отобрать игрушку в любой момент.

Если я сейчас откажусь от своей силы, я снова стану никем. Пока я была дождем, я могла помочь в засуху. Без своей силы я снова вернусь в образ жалкой, беспомощной, забитой и ненужной.

Усталость накатилась на меня лавиной и прижимала к земле. Ладони горели от ссадин и силы, которая отступала. Ноги, погруженные в грязь, дрожали от холода, в живот больно впилась ветка. Благодаря физической боли я не ощущала боль душевную.

И в вечерней тишине, нарушаемой только моими редкими всхлипами и тяжелым дыханием, я думала лишь о том, не смогу стать сильной стороной Дери. Я так и буду слабой, медленно поедая себя изнутри. И если сейчас не встану, не возьму себя в руки, то подведу людей, которые в меня верили. Которые поставили мне сложную задачу, не дав подсказки к решению, но зная, что я справлюсь.

Я медленно поднялась, опираясь на руки. Посмотрела на себя – грязная, раненая, в порванной одежде, я снова жалела себя. Я действительно была его слабостью, его тормозом в битве с более сильным врагом, чем мое собственное эго. И пока он тратил время на мои поиски, на защиту меня, враги получали фору во времени, готовясь ударить первыми.

Искупавшись в холодной речке, я замерзла еще сильнее. Ноги и руки сводило судорогой, кожа была покрыта мелкими мурашками. Мне очень не хватало одеяла, которым меня так заботливо укрывал Стенли.

Я развела костер и погрелась у огня. Одежда подсохла, сохранив лишь приятную свежесть. Мысли прояснились, страх отступил, пришла уверенность в себе. Иногда нужно давать себе побыть слабым, чтобы стать по-настоящему сильным.

Я должна была попробовать. Должна исправить свои ошибки, которые пожирали мою душу. Я решительно встала и пошла в сторону города.

—36—

В городе меня не ждали и боялись, поэтому я появилась ночью. Люди еще не оправились от бури, не успели восстановить свои жилища. Я посмотрела на разрушения, которые натворила, и подняла руки, призывая стихию мне помочь. И она откликнулась. Ветер подхватывал крыши и возвращал их место. Вода уходила глубоко в землю, растения оживали. Я не командовала своей силе, я разговаривала с ней. И она послушно помогала, словно тоже чувствуя вину перед этими бедными людьми.

Услышав шум, люди начали выглядывать из окон, выходить на улицу. Они смотрели, как их дома снова становятся целыми, как возрождаются цветники, оживают деревья. Я почувствовала их доверие. Я улыбалась им, и улыбка эта была добродушной, словно хотела показать, что я не монстр, я пришла помочь.

Большая часть жителей наблюдала за мной издалека, побаиваясь. Но один мальчик подошел слишком близко, завороженно смотря на меня. Я увидела, что он ранен – его рука была перебинтована, через повязку просачивалось пятно крови. Я подозвала его к себе, он сначала помялся, а потом подошел. Сняла повязку, и теплом своих рук исцелила мальчика. Рана быстро затянулась, не оставив шрама. Он с удивлением посмотрел на меня, а затем побежал к другим людям, показывая свое исцеление.

Один за другим раненые люди стали подходить ко мне. Я прикладывала к ним руки, исцеляя переломы, вывихи и травмы. В их глазах я видела благодарность. Мне было хорошо. Я исправила то, что учинила.

Народ благодарно смотрел на меня. Я улыбнулась – наконец моя сила принесла добро, а не разрушения. Я слышала, как они перешептывались, в голосе были слышны сомнения, но больше было восхищений. Я тихо радовалась. И благодарила силу за то, что она мне помогла.

Люди проходили мимо, осматривали свои дома и благодарили меня, дружелюбно притрагиваясь к рукам, пожимая ладони. Эмоции переполняли меня. Народ ворки, в котором я выросла, даже не захотел со мной разговаривать, не хотел выслушать меня, отвернулся от своего целителя. Сонки были другими. Добрыми, отзывчивыми, словно отражение своего правителя. Я не смогла сдержать эмоций и громко сказала:

– Простите меня! Я очень виновата перед вами! Но обещаю вам, что больше никогда не принесу вам разрушения и боль!

Люди добродушно кивали, кто-то даже похлопал.

Мальчик, которого я вылечила первым, подошел ко мне и протянул свою маленькую ручку. В ней лежали два высушенных цветка. Я взяла их, погладила мальчика по голове и поблагодарила. Затем положила цветы на ладонь, накрыла второй ладонью и пустила тепло. Цветки ожили, на них появились зеленые листочки и мягкие лепестки. Я протянула один цветок мальчику, а второй бережно убрала в карман, понимая, что он теперь бессмертен. Это был символ мира и дружбы. И прощения, в котором я так нуждалась.

За всем этим со стороны наблюдал Дери. Расслабленный, ни капли настороженности или готовности бежать спасать свой народ. Он доверял мне. Он больше не боялся меня. И это было лучше любого признания.

Я подошла к нему и улыбнулась – впервые за долгое время по-настоящему, чувствуя, как тревога и горечь отступают, словно отливает прилив. В его глазах, темных и серьезных, дрожали крошечные отблески луны, и в них я увидела не просто понимание, а тихую, безоговорочную гордость. Он благодарно кивнул, и в этом простом жесте было больше, чем в любых словах. Я справилась. Не с врагом, а с самой собой. И он это видел.

– Я хочу к звездам, – тихо прошептала я, едва касаясь его руки, боясь спугнуть хрупкое спокойствие, что опустилось на душу.

Он не спросил «зачем» или «почему». Он просто притянул меня к себе, крепко обнял – так, словно пытался прижать к сердцу все пережитые страхи и боль, – и унес нас. Унес туда, где мы уже были с ним. Где время останавливалось, а мир сужался до размеров нашего общего дыхания.

Мы опустились на мягкий ковер травы, пахнущий ночной свежестью и полынью. Над нами раскинулось бесконечное бархатное полотно неба, усыпанное таким хрустальным, ослепительным буйством звезд, что, казалось, до них можно дотронуться рукой. Здесь, под этим куполом, среди шепота трав и безмолвного сияния далеких светил, не оставалось места войнам, предательствам и тяжкому грузу силы. Здесь я чувствовала себя не могущественной повелительницей стихий и не испуганной девчонкой.

Я чувствовала себя дома. В безопасности. И в ту самую минуту, когда его рука мягко коснулась моей, я поняла, что самая большая сила – не в умении разрушать, а в умении находить такой покой и, найдя, – защищать его.

Я перевернулась на живот и, опершись на локти, посмотрела ему прямо в глаза:

– Дери, я благодарна тебе за то, что ты сделал для меня. Благодаря тебе я почувствовала себя другой. И узнала, что такое настоящая жизнь.

Он закинул руку за голову и с легкой улыбкой смотрел на меня.

– Я знаю, как тебе сейчас сложно бороться с Морисом… и со мной, – продолжила я, – но не сдерживай меня, не останавливай. Этот человек принес мне столько боли, что моя внутренняя буря становится такой реальной. И только когда мы остановим его, я буду готова отказаться от силы.

Я села, вглядываясь в горизонт.

– Завтра мы должны наступить первыми. Должны увести его с этого острова.

Дери тоже сел, выражая молчаливое несогласие.

– Если мы этого не сделаем, он придет снова. И тогда пострадают твои люди. Я думаю, что готова… Мне кажется, что я готова.

– А если нет, – хмуро произнес он.

– А если нет, – я сглотнула, пытаясь сдержать подступающие слезы, – помни, что сможешь найти меня в каждом листочке на этом острове, в каждом дуновении ветерка.

– Что?

– Я разговаривала со Стенли. Он сказал, что если сила меня одолеет, если я не справлюсь с ней, то она разорвет меня.

Дери встал, закрывая собой такую красивую убывающую луну.

– Ты предлагаешь мне проверить, справишься ты или нет?

Я тоже встала и подошла так близко, что нас разделял всего один шаг.

– Я предлагаю тебе сделать выбор правителя.

Я сделала шаг вперед, стирая и эти последние сантиметры между нами. Я не прикасалась к нему, но чувствовала тепло его тела, видела, как напряглись мышцы его челюсти.

– Ты ведешь войну на два фронта, Дери. Против Мориса – и против части меня. И ты проигрываешь на обоих, потому что разрываешься. Ты не можешь быть одновременно моим защитником и лидером своего народа. Не тогда, когда цена ошибки – их жизни.

Я подняла руку, не давая ему перебить, и посмотрела на свою ладонь, где под кожей пульсировал тихий свет.

– Завтра ты должен выбрать. Или ты доверяешься мне, моей силе, моей ярости – и мы идем в бой как союзники, и ты позволяешь мне сделать то, на что я только и способна – стать бурей, непредсказуемой и опасной. Или… – голос мой дрогнул, но я выпрямила спину. – Или ты выбираешь свой народ. И становишься между мной и Морисом. Со всей своей силой. Чтобы остановить нас обоих. Даже если это будет означать… остановить меня навсегда.

Я, наконец, посмотрела ему в глаза, и в моем взгляде не было ни вызова, ни мольбы. Лишь холодная, горькая ясность.

– Ты не можешь уберечь и остров, и меня. Не в этой битве. Так выбери, Дери. Выбери то, что ты дал клятву защищать. А я… – я отвела взгляд в сторону спящего леса, – я пойму. Потому что настоящая жизнь, которой ты меня научил… она не в том, чтобы быть чьим-то спасением. А в том, чтобы иногда… быть той ценой, которую платят за мир.

– Ты требуешь от меня невозможного, Неки, – он покачал головой и посмотрел по сторонам, – есть в этой задаче решение, где все счастливы, и враг повержен?

Я пожала плечами:

– Возможно, не в этой жизни… Возможно, есть решение в сказке, которую читают детям перед сном. Реальность же бьет сильнее. И она такова, что мы больше не можем ждать, пока Морис уничтожит этот остров, этих несчастных людей. Мы должны показать, что не боимся. И забрать у него власть, даже если это…

– …даже если это будет стоить нам обеим души? – он закончил за меня, и в его глазах вспыхнул не огонь гнева, а холодное, отточенное понимание. – Нет, Неки.

Он приблизился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания.

– У нас нет выбора, Дери, и нет времени, чтобы его искать. Иногда нужно принести в жертву одну овцу, чтобы спасти всё стадо.

Он хотел возразить, но я его перебила:

– Это мой выбор. Позволь мне хоть раз в жизни самой его сделать, даже если это будет последнее, что я сделаю. – я замолчала, грустно уставившись на его рубашку. Протянула руку и коснулась пальцем пуговицы. Рука стала светиться. Боль, он испытывал боль, которую моя сила принимала за рану.

– Хорошо, – наконец согласился он, – но я буду рядом, хочешь ты этого или нет. Не для того, чтобы защитить, а чтобы ты не забывала, ради чего сражаешься.

Его пальцы мягко сомкнулись вокруг моей светящейся руки, не пытаясь остановить поток силы, а просто… чувствуя его. Принимая. В его глазах была вера в то, что мы справимся, что всё закончится как в хорошей книжке. Но я знала, что хороший конец означает только одно – мою гибель.

—37—

Мы были готовы. Дери не собирался брать с собой воинов, посчитав, что достаточно жертв среди мирного населения. Я не была уверена в своих силах. Перед отправлением я прошлась по лесу, притрагиваясь к деревьям, словно заряжаясь их энергией. А еще я прощалась. С лесом, который так полюбила. Мои пальцы скользили по шершавой коре дубов, гладили гибкие ветви ив, цеплялись за колючки можжевельника. Я запоминала их текстуру, их молчаливую, вековую стойкость. Я вдыхала запах влажного мха и прелых листьев, пытаясь вобрать его в себя, сделать частью той брони, что мне предстояло надеть.

Молчаливый Дери наблюдал за мной со стороны, контролировал ситуацию. Он боялся, и я это чувствовала.

Я подошла к нему, еще раз посмотрела на лес и прошептала, что нам пора. Он обнял меня, и снова, задержавшись на пару секунд, перенес нас на мой остров.

Мы появились на том самом берегу, где я так любила проводить время. Мне не получилось вылечить природу здесь, но это место по прежнему казалось мне идеальным.

В городе было странно тихо. Мы приблизились к площади, и я замерла. Это место, где я провела всю свою жизнь, сейчас было мне чужим. А еще оно было другим. Я чувствовала странное напряжение.

– Что-то не так, – медленно сказала я, оглядываясь по сторонам.

Слишком тихо.

– Нас ждут, – спокойно ответил Дери.

– Ловушки, здесь ловушки. – Я указала в сторону площади, где все поменялось с момента моего последнего появления здесь. Нас заманивали в сеть и теперь ждали, когда мы попадемся.

Я аккуратно ступала по дорожке, прислушиваясь к звукам. Слишком тихо, словно остров покинули, в спешке собрав вещи.

Дери шел рядом, а я искала ту самую ловушку, в которую должна быть попасться. Когда он замахнул ногу, чтобы наступить на площадь, я резко остановила его. На дороге, в зеленой траве, виднелась желтая паутинка. Я подняла руку, и ветер послушно подхватил капкан, приготовленный для нас. Отравленная сеть. Дери замер, наблюдая как ветер подхватывает сеть и уносит ее за пределы острова.

Я снова прислушалась и услышала биение сердца. Они были здесь, и поджидали нас. Я махнула рукой, и камни расступились, земля задрожала. Из укрытий в испуге побежали охотники. Их было слишком много. И это были не просто охотники, это были люди, обладающие способностями к быстрому перемещению. Морис подготовился, собрав сильную армию.

Мы замешкались. Словно ждали друг от друга какого-то плана. Но наше промедление могло обойтись нам очень дорого. Охотники уже направляли луки в нашу сторону.

Дери быстро поднял руку и создал барьер, защищая нас от стрел. Он держал ладонь поднятой, пока в нас летели ядовитые стрелы. Я хотела помочь ему, призвать природу, чтобы она защитила нас, но он остановил меня:

– Не используй силу без необходимости. Я справлюсь.

Его голос был собранным и твердым, но я видела, как напряглись мышцы его шеи, как дрогнул край его ладони под градом ударов. Барьер выдерживал, но это была игра на истощение. А у них, судя по бесчисленным теням, мелькавшим за стрелами, силы были еще полны.

Он был прав. Моя сила была нашим козырем, нашим ответом Морису. Растрачивать ее на защиту, которую Дери мог держать какое-то время, было глупо. Но и просто стоять, как мишень, пока он иссякнет…

Я закрыла глаза, отсекая шум боя, и снова погрузилась в шепот земли. Я искала не угрозы, а.… слабости. Не в охотниках, а в самом поле боя.

И я нашла.

–Дери! – крикнула я, не открывая глаз. – На счет три – левее!

Он не задавал вопросов. Он доверял. «Три!»

В тот миг, когда он рванулся в сторону, я не стала создавать щит или стену. Я послала в землю под ногами лучников короткий, сокрушительный импульс. Не чтобы убить, а чтобы обездвижить.

Земля с глухим стоном превратилась в зыбучий песок. Сапоги и ботинки охотников увязли по щиколотку, потом по колено. Их стройные ряды смешались, град стрел превратился в беспорядочные выстрелы. Они были живы, здоровы, но выведены из строя.

Дери, успевший отскочить, ошеломленно оглядел поле. Его барьер был уже не нужен.

– Ты… ты изменила саму землю, – произнес он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между ужасом и восхищением.

– Я использовала необходимость, – ответила я, открывая глаза. Мое дыхание было ровным. Это не стоило мне почти никаких усилий. Я не боролась с их силой. Я просто поменяла правила игры под их ногами. – Они больше не угроза. Идем дальше. Нас ждет Морис.

Я шагнула вперед, обходя вязкую трясину, где барахтались его охотники. Я не смотрела на них. Мой взгляд был прикован к импровизированной сцене, где нас ждал Морис. Я была уверена, что он там.

Мы приближались, и я чувствовала, что земля позади нас возвращается, освобождая охотников. Они снова были в строю. А сейчас мы подставляли им спины. Я дернула Дери за рукав, и мы скрылись за укрытием. Оттуда хорошо виднелась площадь, и можно было оценить обстановку. Охотники прибывали, они больше не прятались за укрытием. Но нам были нужны не они, а Морис.

Внезапно он появился на площади, окруженный своими защитниками. Он был спокоен и уверен в себе.

– Неки, я рад тебя видеть! Ты вернулась домой, так что же ты прячешься?

Дери крепко сжимал мою руку. Он знал, что Морис выводит меня на эмоции, и хочет, чтобы я показалась. Его пальцы были не железными тисками, а якорем – напоминанием о моем же обещании не играть по его правилам.

Я не вышла. Вместо этого я позволила своему голосу донестись до площади, но не криком, а ровным, холодным эхом, которое, казалось, исходило сразу ото всех стен, от самой земли.

– Да, я дома, Морис, – прозвучало в воздухе. – Я в лесу, который ты уничтожил. В земле, что хочешь поработить. Я не прячусь. Я просто не опускаюсь до твоего уровня, чтобы поговорить с тобой лицом к лицу.

На площади воцарилась тишина, нарушаемая лишь нервным перешептыванием охотников. Они озирались, пытаясь найти источник голоса. Морис же замер, и его самодовольная улыбка наконец исчезла. Его попытка публично унизить меня и выманить на открытое пространство провалилась. Я говорила с ним не как смущенная девочка, а как сила, с которой приходится считаться.

Морис махнул рукой, и охотники, словно ищейки, начали искать нас.

– Неки, довольно игр! – снова крикнул он. – Давай поговорим. Лучше выходи добровольно, а если тебя найду я, то разговора не получится.

Я присела за камень, придумывая план. Он выманивал меня, хотел поймать в свою ловушку. Я могла бы наслать на них стихию, но тогда эта стихия поглотит и меня. Силой нужно было пользоваться аккуратно, давая себе передышку.

– Они рядом, – прошептал Дери и исчез.

Я выглянула из укрытия и увидела, как он появился возле охотников и взмахом руки отправил их в кусты. Он пошел биться, а я не могла. Я боялась не их, а себя, своей силы, которая медленно, но уверенно нарастала во мне.

Она была похожа на дикого зверя, прикорнувшего в глубине моей души. Готова была ринуться в бой по первому зову, но я боялась, что, выпустив ее, уже не смогу загнать обратно. Воспоминания о сорванных крышах, о ледяном страхе в глазах людей – все это сковывало меня прочнее любой сети.

Я наблюдала, как Дери, стремительный и безмолвный, как тень, обезвреживал одного охотника за другим. Он не убивал. Обездвиживал, отбрасывал, лишал сознания. Он вел свою войну по своим правилам, берег силы и жизни. А я пряталась.

«Ты – его слабое место,» – прошептал внутри голос, похожий на голос Мориса. «Пока ты здесь дрожишь, он отвлекается. Он смотрит на тебя, а не на противника. Ты сделаешь его уязвимым.»

И это было правдой. Я видела, как его взгляд на секунду метнулся в сторону моего укрытия, и в этот миг клинок одного из охотников едва не задел его плечо.

Внезапно на меня накатила усталость. Я так устала прятаться, бежать от всех и от себя, в том числе. Я много времени провела на могиле прадеда, чтобы научиться справляться со своей силой, но теперь трусливо сидела за камнем, ища поддержки. Мы пришли сюда остановить Мориса, а не прятаться.

Я уверенно встала и вышла на площадь. Гнев нарастал, стихия оживала. На небе появились тучи, закрыв только что ярко светившее солнце. Усиливался ветер. Земля под ногами слегка дрожала, подталкивая меня к решительному шагу. Всего одно слово, один взмах руки и всё будет закончено. Все эти люди, идущие за Морисом, исчезнут, не устояв под силой природы.

Я встретилась взглядом с Морисом через всю площадь. И в его глазах я наконец увидела не насмешку, а нечто иное. Осторожность. Расчет. Он видел бурю во мне и оценивал свои шансы против нее.

– Хорошо, – крикнула я, – давай поговорим. Но пусть твои люди отступят.

Довольная ухмылка, от которой гнев разгорался еще сильнее. Пальцы готовы были послать сигнал, чтобы стереть эту площадь, но я сжала их в кулак, словно удерживая силу в руке.

Со стороны казалось, что я держу ситуацию под контролем. Но мне это давалось с таким огромным трудом, что приходилось сжимать зубы до скрипа.

Дери появился рядом. И мой гнев начал отступать. Его присутствие успокаивало меня. Ладони перестали гореть, взгляд прояснился.

– Нам нужно уходить, их слишком много, – прошептал он, оглядываясь по сторонам. – Мы вернемся позже, подготовимся получше.

Отступление сейчас было единственным вариантом остаться в живых, не трогая мою силу. Возможно, он прав, нам нужно лучше подготовиться, придумать план, а не импровизировать. Но я не могла отступить. Бегство больше не было выходом.

И, словно почувствовав наше желание капитулироваться, рядом замелькали охотники. Они передвигались с огромной скоростью, пытаясь схватит нас. Внезапно я почувствовала, как сковывают мои руки за спиной, как оттаскивают Дери. Он отбился от охотников, но ему не давали телепортироваться, появляясь рядом. Запястья сжимались, меня держали.

Морис приближался ко мне. Всего один взгляд, чтобы освободиться, всего один шаг, чтобы защитить Дери. Но я держалась, позволяя Морису считать себя победителем. Я не вырывалась, я стояла и дожидалась его.

– Мы не хотим убивать тебя, – сказал Морис, приблизившись, но оставаясь на безопасном для себя расстоянии, – ты нужна этой земле, этому острову.

И снова за меня пытались решить мою судьбу. В голове поплыли воспоминания о плене. И ярость, так долго скопившаяся внутри, начала вырываться. Сначала я легко разорвала цепи, державшие мои руки. Я потерла запястья, чувствуя огонь от ладоней.

Морис отступил на несколько шагов назад.

И когда я начала закидывать руку, чтобы призвать стихию, услышала возглас Дери. Я посмотрела в его сторону – он ранен. Охотник воткнул в него клинок, и я видела, как из раны начинает сочиться кровь. Морис воспользовался моим секундным замешательством, быстро отдал приказ, и мне в плечо прилетела стрела. Она вонзилась в мою плоть, разрывая связки и мышцы. Резкая боль пронзила тело, но еще сильнее ранило осознание того, что стрела была с желтым наконечником – тем самым, который лишает сил.

Леденящее онемение мгновенно расползлось от раны, выжигая внутренний огонь. Я почувствовала, как опустошается каждая клетка, как гаснут золотистые прожилки на руках. Всего секунду назад готовый вырваться вихрь замер и рассыпался прахом. Я стояла, обессиленная, пустая, с торчащим из плеча древком, и смотрела, как Дери истекает кровью. Беспомощность сдавила горло тугим кольцом.

Морис медленно приблизился, его шаги теперь звучали уверенно. Он видел пустоту в моих глазах.

– Вот и все, – прозвучал его голос, плоский и лишенный всякого торжества. – Теперь ты поняла? Без этого дара ты – ничто. Пустая оболочка.

Я пыталась сглотнуть, но во рту пересохло. Руки беспомощно повисли плетьми. Он был прав. Я так и не научилась быть сильной без этой силы. Я была как ребенок, у которого отняли игрушечный меч, – жалкая и беззащитная.

И снова резкая боль, еще сильнее, я почувствовала, как стрела покидает мое тело. Дери, еще бившийся с охотниками, раненный, но сохранявший силу, вытащил мою стрелу телекинезом и отправил ее в сторону Мориса. Он пошатнулся от нее и упал.

Беги… И снова этот животный инстинкт. Я развернулась и побежала, ища глазами укрытие.

—38—

Стрелы потоком летели в мою сторону. Я бежала в укрытие, отворачиваюсь от угрозы. Мне нужно было время, чтобы восстановить силы, чтобы мои способности вернулись ко мне.

Эви возникла внезапно. Она подняла руки и все стрелы, летящие в мою сторону, сначала замерли в воздухе, а затем упали на землю. Эви схватила меня за руку, продолжая останавливать стрелы. Мы отступали. До укрытия оставалось пару метров, как Эви вскрикнула и осела на землю. Я схватила ее и потащила в укрытие.

Отчаянный крик Дери в полном хаосе заставил обернуться всех:

– Мааам!

Он видел, как ей в спину прилетела стрела, как она упала рядом со мной.

В укрытие я достала стрелу и приложила руку к ее ране. Пусто. Меня лишили силы, я не могла исцелить.

– Пожалуйста, сила вернись! – кричала я, снова и снова притрагиваясь к Эви. Но руки не загорались.

Я положила голову Эви себе на колени и погладила ее по волосам. Она приоткрыла глаза.

– Неки, девочка, – она закашлялась.

–Нет, молчи, не трать силы, потерпи немного, я исцелю тебя.

– Нет, – она взяла мою руку, – ты не успеешь. Просто знай, что твоя сила не в стихии, а в любви к природе. Не позволяй гневу взять верх.

Я снова приложила руку к ране. Пусто. Не было даже намека на тепло.

Дери оказался рядом, тяжело дыша. Он бросился к матери, схватил ее за лицо:

– Мам, нет, нет.

Она нежно посмотрела на него, притронулась к щеке. Затем ее рука безвольно упала, вторая рука разжала мою ладонь. Тело расслабилось, и она растворилась в воздухе. Не как при телепортации, а мягким свечением. Оно разлетелось, словно бабочки, оставив на наших руках только тепло.

Это был самый тяжелый удар. Больше, чем буря, больше, чем предательство, больше, чем собственная ярость. Видеть, как он, всегда такой несгибаемый, стоит на коленях перед пустотой. Слышать его сломанное «Мам, нет, нет». И знать, что я, обладающая силой дарить жизнь, оказалась беспомощна перед лицом самой важной для него смерти.

– Я не смогла ее исцелить… – мои слова прозвучали как жалкий шепот, утонувший в звенящей тишине. – Моя сила…– она была ничто. Пылающая, дикая, всесокрушающая – и совершенно бесполезная, когда речь шла о самом главном.

Он молчал. Казалось, целая вечность пролетела, пока он смотрел в то место, где только что растворился свет его матери. А потом он поднял на меня глаза. В них не было упрека. Не было гнева. Там была такая бездонная боль, что я почувствовала, как сжимается все внутри. Он положил руку мне на плечо.

– Будь здесь.

И он ушел.

Я осталась одна посреди поляны, где на моих глазах исчез человек. Тепло на моих ладонях от ее свечения медленно остывало, сменяясь леденящим холодом вины.

Я смотрела на свои ладони. Где эта сила, когда она так нужна? От злости и беспомощности я начала бить руками по земле, царапая кожу. Она нужны была мне сейчас, если я не успела исцелить Эви, то могла помочь Дери.

Еще удар и земля откликнулась. Я приложила ладонь к почве. Давай!

Ладони стали теплыми, я почувствовала, что оживаю. Встала, расправила плечи, почувствовав, будто за моей спиной выросли крылья. Сила возвращалась.

Я вышла из-за укрытия уверенная в себе. Больше никаких пряток. Я дала себе возможность почувствовать себя слабой, за что поплатилась. Такой ошибки вновь я не допущу.

Дери продолжал сражаться с охотниками. Они наносили ему удары руками и ножами, перемещаясь с большой скоростью. Он телепортировался, вырывая луки и стрелы.

Вдали стоял Морис и наслаждался сценой. Он видел, что у Дери иссякают силы, знал о том, что мои способности парализованы и о смерти Эви. Я смотрела на него, и мне хотелось стереть эту дурацкую ухмылку с его лица. Он уже считал себя победителем. Улыбка стала еще шире, когда он увидел, как трое охотников схватили Дери и держали его, урожая ножами.

Внутри меня разгорались ненависть и злоба. Он убил Эви и кучу невинных людей, обманом получил власть над островом. Я смотрела на него и чувствовала, как сила увеличивается, подпитывается эмоциями и рвется показать себя. Я больше не могла сдерживаться.

Я ступила на молодую, зеленую траву, которую совсем недавно выращивала сама, направляя энергию на нее. Трава начала расти с огромной скоростью, превращаясь в большие, цепкие лианы. Они схватили охотников за лодыжки и дернули назад, освобождая Дери.

Ко мне кинулось еще несколько охотников, я взмахнула рукой, и ветер откинул их назад. Стрелы, пущенные в мою сторону, останавливал воздух, создав барьер возле меня.

Я шла вперед и уже не обращала внимание на попытки охотников остановить меня. Сама природа помогала мне в этом, защищала меня. Но моей целью были не они, а Морис. Я пристально смотрела на него, лишь однажды отведя взгляд, когда проходила мимо Дери. Раненый и уставший, он молча наблюдал за мной.

Ухмылка с лица Мориса исчезла. Он попытался бежать, но я махнула рукой, и его подхватил ветер, словно опавший с дерева листик. Ветер держал его, не давая уйти. Он был в моих руках. Я подошла ближе.

– Морис! – крикнула я и ветер развернул его ко мне. – Сейчас ты говоришь всю правду, которую должен знать народ ворки, и я тебя отпущу!

Тишина, лишь его тяжелое дыхание. Я слегка пошевелила пальцами в его сторону полетели камни, ветки. Он отбивался от них, резал руки, его одолевал страх. Наконец он крикнул:

– Хорошо, я согласен!

Я приказала земле и ветру остановиться. Буря стихла, но все еще держала Мориса железной хваткой.

– Это я отравил местную землю! Это я заставлял людей поверить в жестокость сонки! Это я избавлялся от людей в больницах! Это я заставил правителя убить отца Дери!

Охотники, находившиеся рядом, охали. Но о лживой натуре Мориса должны были знать все. Я махнула рукой, и ветер понес его слова. Они залетали в каждый дом, проникали в голову каждому жителю этого острова. Теперь они знают, что сонки им не враги.

Морис был повержен. После этого его дар убеждения был на этом острове бесполезным. Но я не могла отпустить его. Он принес нам столько боли, столько страданий. Эви погибла из-за него. Он не заслужил волочить свое жалкое существование.

– За землю, которую ты уничтожил, – прошипела я и подняла Мориса выше. Его удивленный взгляд и крик «Ты же обещала!» только раззадорили меня.

– За Эви, – второй рукой я провела от земли ввысь, пробуждая спящие корни. Они с шумом вылезали и охватывали Мориса – его тело и шею.

– За меня, – выкрикнула я и сомкнула пальцы в кулак до боли. Корни сжали горло Мориса. Он хрипел, пытался руками отцепить удавку, но его сил было недостаточно.

Я наслаждалась. Каждым его хрипом, каждой судорожной попыткой вдохнуть воздух, который я же и контролировала. Я сжимала кулак все туже, и корни с хрустом впивались в его плоть. Это был сладкий, густой нектар мести, и я пила его без остатка. Вот он, момент, ради которого я выпустила на волю всю свою ярость. Сейчас я уничтожу причину всей своей боли, и она наконец отпустит меня, думала я.

Последний, отчаянный вздох Мориса затих. Его тело обвисло в мертвой хватке корней. Я разжала пальцы, и корни поползли назад в землю, забирая с собой безжизненное тело Мориса.

Тишина.

Я стояла, тяжело дыша, ожидая, что сейчас почувствую пустоту. Ожидая, что тяжесть под сердцем растает, а ярость, наконец, утихнет.

Но ничего не изменилось.

Боль не ушла. Она сидела во мне, как раскаленный уголь, и теперь, лишенная цели, принялась жевать меня изнутри. Ненависть не испарилась. Она булькала в жилах, требуя новой жертвы, нового повода вырваться наружу.

Природа словно шептала мне, что бой не окончен, что только через смерть ты сможешь освободиться от боли. Ветер, создаваемый моими эмоциями, закружился под ногами и поднял меня.

—39—

Я взмывала вверх, гонимая ветром. Подо мной развивался вихрь из земли, камней и остатков травы. Я поднималась всё выше, осматривая площадь. Соперник был уничтожен. Но этот остров, который принес мне столько боли, еще существовал. Я смотрела на него и думала, что хочу уничтожить. Мои мысли посылали мне картинку – острова больше нет. Больше нет этих людей, которые не поддержали меня, когда я приходила. Нет этих ненавистных теплиц, которым я отдавала всю свою силу. Ничего нет, только пустота и остатки былой жизни. Я ощущала свое могущество, свою властность над всем этим местом. Теперь я здесь правитель. И только мне решать – будет жить этот народ или сгинет вместе с Морисом. Я представила, как рушится темница, в которой до сих сидит мой молчаливый отец. Как в образовавшуюся бездну падает моя мать, сожалея о том, что не дала мне той заботы и ласки, в которой я нуждалась. Это было сладостное ощущение мести. Оно овладевало мной, забирая все хорошие воспоминания. А были ли эти воспоминания? Я задумалась.

Перед глазами промелькнул берег, на который так любила приходить. Дери с его молчаливым присутствием. Дери… Он был сейчас здесь и наблюдал, как я хороню себя, как даю силе овладеть мной. Я опустила голову и нашла его глазами. Он заметил мой взгляд и сказал:

– Остановись, я прошу тебя. Война закончена.

Я смотрела на него. Настоящая я рвалась к нему, грела воспоминания о прикосновении его рук, о его доброте и нежности.

Дери протянул ко мне руку:

– Пойдем со мной, я помогу тебе.

Я медленно опустилась на землю и протянула руку в ответ. Люди с облегчением вздохнули. Дери притянул меня к себе, и тут я почувствовала, что он пытается меня парализовать. По плечам, которых он касался, пошло тепло, онемение. Но дальше оно не уходило.

Он пытался перенести меня, но земля крепко держала мое тело. Стихия внутри меня хотела остаться здесь. Его силы больше не действовали против меня, их было недостаточно. Я снова почувствовала свое превосходство.

Я расцепила его руки, удерживающие меня, и заглянула ему в глаза. Там я увидела страх и отчаяние. Но страх не передо мной, а перед новой войной. Он столько боролся за мир на своем острове, так хотел все это закончить, но на его пути встала я. И он ничего не мог со мной сделать, его силы больше не действовали на меня. Он проиграл в этой войне, даже не начав ее. Больше ты ничего мне не сделаешь, Дери!

Я снова и снова чувствовала его жалкие попытки парализовать меня. Едва не засмеялась, настолько он был напряжен. Я покорно стояла и смотрела на него, как его охватывает отчаяние и чувство собственной беспомощности.

– Неки, я прошу тебя, давай уйдем. – он крепче взял меня за плечи, чтобы я не вырвалась.

– Я тоже просила. – зло закипало внутри меня. – Я просила их поверить мне, выслушать меня, но они шли за своим правителем, словно стадо. А когда меня заковали в цепь, они смотрели на меня словно на отходы, на мусор.

– Больше никто не посмеет так с тобой обращаться. Теперь ты здесь будешь устанавливать правила!

– К черту правила! Кто вернет мне назад мое детство? Кто исцелит раны, которые нанесли отец и мать побоями и унижением? – больные воспоминания захлестнули меня, я чувствовала, как нарастает гнев, как горят ладони. Внутри кольнуло беспокойство, что я могу причинить ему боль. Мне нужно было закончить этот разговор. – Уходи отсюда, я не хочу тебе навредить. Ты и твоя мать были добры ко мне.

Но я не закончила. Гнев, горячий и густой, как расплавленный камень, вырвался наружу. Земля под ногами Дери содрогнулась и потрескалась, темные щели поползли к его ступням, но не коснулись их. Это был не удар, а предупреждение. Демонстрация абсолютного контроля.

– Ты хочешь правил? – выкрикнула я, и голос мой гремел, как подземный гром, заставляя оставшихся на площади людей в ужасе отшатнуться. – Вот они! Первое. Никто не смеет прикасаться ко мне без моего согласия. Второе. Никто не пытается меня контролировать. Третье. – я вновь посмотрела прямо на Дери, и мои глаза, наверное, светились тем же ядовитым золотом, что и прожилки на руках. – Мое прошлое – мое. Моя боль – моя. И мое решение – мое. Ты не мой спаситель. Ты не мой тюремщик. Ты – просто человек. А я.… – я медленно подняла руку, и в воздухе закрутились вихри из пыли и листьев, – …я нечто большее.

Он стоял, не двигаясь, его руки беспомощно повисли вдоль тела. Страх в его глазах сменился на что-то иное. На горькое, безрадостное понимание. Он видел, что его прежняя Неки исчезла в этом вихре, и вернуть ее силой или уговорами невозможно.

– Я не пытаюсь контролировать тебя, – его голос был тихим, но я расслышала каждое слово сквозь вой стихии. – Я пытаюсь достучаться до тебя. Той, что прячется там, внутри, за этой… яростью.

– Ее больше нет! – рывком я опустила руку, и вихри с грохотом рухнули на землю. – Ее растоптали. Ее убили. И вы все помогали!

Воцарилась тишина, звенящая и напряженная. Мы смотрели друг на друга через опустошенную площадь – он, символ мира, который я ненавидела, и я, воплощение бури, которой он боялся.

Жалость к себе взяла верх. Я снова позвала стихию, и она отозвалась. Подняла меня, слово короля, на вершину, удерживая силой ветра. Я смотрела на всех свысока, впитывая страхи этих людей. Одно движение рукой – и на земле образовалась яма, которая начала засасывать всё, чтобы рядом с ней. Еще одно движение, и стена земли взметнулась к небу, готовая обрушиться на беззащитные хижины. Я видела, как люди в ужасе бросаются врассыпную, слышала их крики. И это наполняло меня горьким, ядовитым удовлетворением. Пусть почувствуют. Пусть познают хоть тень того бессилия, что терзало меня годами.

Наблюдая за хаосом на площади, я дала себе передышку и опустила руки в карман. Я почувствовала пальцами мягкие лепестки. Цветок. Тот самый цветок, который мне подарили, а я дала ему вторую жизнь. Я достала цветок и внимательно посмотрела на него. Перед глазами появился тот самый мальчишка с травмой руки, который доверился мне и поблагодарил за исцеление. Уши уловили плач этого мальчика. Я поискала его глазами и нашла. Только не его, а Рони. Мальчика, которого я вернула семье. Он тихонько плакал за камнем, прижимая к груди любимую игрушку. Сердце сжалось.

Мне хотелось подойти и обнять его, успокоить, что я его не трону. Но буря внутри меня не позволяла это сделать.

Я посмотрела на Дери. Он то исчезал, то появлялся, забирая людей на свой остров. Действовал быстро и слаженно, пытаясь спасти как можно больше людей. Он спасал народ острова, который принес ему столько боли. В нем не было ненависти к этим людям. Он захватил эту землю и стал негласным правителем. И теперь спасал людей от той, которая должна была защищать их. Монстром, которого они должны бояться, все это время был не он, а я.

Перед глазами возникли образы людей, раны которых я исцелила, образы росточков, которые оживляла. Я давала им шанс на жизнь, а теперь собиралась нагло и безжалостно ее забрать.

—40—

Я пробуждалась внутри бури, внутри силы, которая взяла верх. Я чувствовала, как она сопротивляется, как пытается погасить то тепло, которое только что зародилось.

Дери спасал этих людей, они больше не были ему врагами.

– Дери! – крикнула я, когда он появился. Он посмотрел на меня, а я указала пальцем в сторону Рони. Он телепортировался там, поднял мальчика на руки и снова посмотрел на меня. Я видела сомнение в его глазах, мольбу остановиться. Он надеялся, что я справлюсь, что подавляю силу. Но я не справлялась. Сила одолевала меня, и я чувствовала, как она пытается вырваться наружу, чтобы стать единым целым с этим островом. Тело горело огнем, руки пылали. Я больше не могла сдерживать ее.

Посмотрела на Дери, прошептала одними губами: «Прощай». Он смотрел, все еще держа мальчика на руках. Смотрел с болью и грустью. Он чувствовал, что это конец. Конец нашей истории, которая так и не успела начаться.

Я призвала речку. Она послушно послала мне волну, которая подхватила меня и понесла прочь от острова, который когда-то был моим домом. От воспоминаний и всего, чтобы было так ненавистно и так дорого. От боли, которую причиняли мне.

Волна принесла меня на середину речки. Здесь я не могла причинить вред. Я посмотрела на остров, на облик Дери. В голове промелькнула мысль, что так и не сказала ему, как он мне дорог.

Я опустила волну, дав поглотить себя. Голова еще секунду была на поверхности, а затем я погрузилась на самое дно. И когда ноги коснулись песка, а водоросли обвили лодыжки, я отступила и дала силе захватить меня полностью.

—41—

Я видел, как река поглощает ее. Она уходила медленно, вода вбирала ее как земля впитывает влагу после засухи. Я смотрел, как она полностью погрузилась под воду. Сердце защемило.

Через пару секунд речка заволновалась и раздался взрыв. Поднялись волны, речка выплеснулась из берегов. Там, где только что опустилась Неки, была зияющая пустота. Она спасла народ ценой своей жизни. Она справилась. А я так и не сказал ей, как она мне дорога…

—42—

Я приходил на берег каждый день, как только садилось солнце. Я смотрел на закат, на водную гладь и помнил ее. Я вспоминал, как она злилась, когда я приходил, как улыбалась, когда мы танцевали. Вспомнил как мы смотрели на звезды, и она слегка касалась моей руки.

Я сидел на берегу и вспоминал, как впервые увидел ее здесь. Она меня не видела, была увлечена своими мысли. А я тихонько наблюдал за ней. Как она грустно опускала голову на поднятые колени, как пересыпала песок из одной руки в другую. Она была такой живой и настоящей, что сердце сжималось от щемящей нежности. Я приходил к ней снова и снова, проверяя ее. Я должен был убедиться, что именно она станет нашей поддержкой для нас, поможет закончить эту войну. Она убегала от меня, боялась, а я не мог сказать, что не причиню ей вред. Она была мне врагом, но я не мог ненавидеть ее. Я верил, что она любит природу, что захочет стать союзников врагу, лишь бы прекратить вражду. Но в душе всегда были сомнения – вдруг она ведома своим отцом, как и весь остальной народ. Вдруг придет на мою землю и станет не помощником, а предателем. Но каждый раз мой визит убивал это сомнение. Я знал, я чувствовала, что она одна на этом острове, кто идет за своей любовью к жизни и природе, а не за словами жесткого правителя.

Мы победили в этой войне, но в этом не было моей заслуги. Я не смог защитить ни маму, ни Неки. Я потерял всех, кто был мне дорог. Но полностью развалиться мне не позволял долг. Проклятый долг перед двумя народами, который теперь лежал на моих плечах тяжелым, безжизненным грузом. Я был героем, склеенным из осколков, который должен был улыбаться людям и делать вид, что эта пустота внутри – всего лишь усталость.

И потому каждый вечер я приходил на берег. Это был мой единственный, жалкий ритуал. Я опускал ладони в воду, эту предательницу, что когда-то несла наши лодки, а теперь была убийцей той, кого я любил. Я впивался взглядом в бегущие струи, в надежде увидеть отсвет золотистых прожилок, почувствовать легкое, знакомое тепло.

Но речка, холодная и равнодушная, лишь омывала мои пальцы, дразнилась и тут же забирала воду назад, унося с собой последние капли надежды. Она оставляла на коже лишь липкий, неприятный холод – точную метафору того, что осталось от моей жизни. Пустота, стыд и ледяное прикосновение того, что ушло навсегда.

Люди ворки начали потихоньку приходить в себя. Восстанавливали дома. Снова зажигали огни по вечерам. Они боялись ее, но в их голосах, когда они говорили о ней, я слышал не только страх. Слышал уважение. И смутный стыд.

А я.… я приходил сюда. Изо дня в день. Как в тщетной попытке призвать тень. Как в молитве, обращенной к ветру и воде.

«Ты обещала быть в каждом листочке,» – мысленно говорил я, вглядываясь в качающиеся на волнах водоросли. «Так где же ты? Почему я не чувствую тебя?»

Но речка хранила молчание. Лишь набегавшие волны безразлично лизали песок у моих ног.

—43—

Через несколько дней после окончания войны ко мне прибежал мальчишка.

– Дери, ее нашли! – Дыхание было сбито, он еле выговаривал слова. – Неки. Ее выбросило на берег!

Я с ужасом обернулся:

– Живая?

Он пожал плечами. Я помедлил секунду, настраивая себя на то, что обнаружили лишь мертвое тело, а затем перенесся на берег. Она лежала на песке, такая хрупкая, беззащитная, красивая. Рядом стоял Лис – мой помощник. Я посмотрел на него с немым вопросом, ожидая услышать худшее. Но он выдохнул и сказал:

– Она жива.

Я подошел к ней, взял на руки и пощупал пульс. Сердце билось медленно, но билось. Глаза закрыты, щеки впали, тело охватило худоба. Я прижал ее к себе, словно мог исцелить. Она дернулась и открыла глаза. Я взял ее ладонь – холодная. Повернул к себе – нет никаких намеков на силу, что ее поглотила. Ни тепла, ни прожилок. Она стала обычным человеком.

Я молчал, не отпуская ее. Она дрожала и не могла пошевелиться. Силы полностью оставили ее. Но она была жива. А значит, мы победили.

– Дери, смотри! – крикнул Лис и указал пальцем в сторону реки. Я пригляделся и увидел корабль, который шел в нашу сторону. Чужой, большой корабль, который нес с собой неизвестность.

Это был не конец. Это была лишь передышка.

Словно сама судьба, подарив нам одну крупицу надежды, тут же с насмешкой подносила к губам кубок с новой отравой. Я чувствовал, как ледяное спокойствие накрывает меня, как панцирь. Острый, знакомый холод в животе. Готовность к опасности.

Аккуратно, словно боясь разбить, я приподнял Неки, прижимая ее безвольное тело к груди. Она была легкой, как пустой стручок, из которого высыпались все зерна. Ни тепла, ни силы – лишь хрупкие кости и тихие, прерывистые вздохи.

– Лис, – мой голос прозвучал глухо, но твердо, без дрожи. – Подними тревогу. Тихо. Без паники.

Мой взгляд скользнул с бледного лица Неки на темнеющий силуэт на воде. Чужой корабль. Слишком большой для местных вод, слишком прямой и безразличный, как клинок.

Но на этот раз все было иначе. На этот раз у меня не было выбора отступать, прятаться или искать компромисс. Потому что сейчас у меня на руках лежало все, что от меня осталось. Весь мой проигранный и вновь обретенный мир.

И пусть она больше не могла повелевать ветрами. Пусть ее ладони были холодны и пусты. Она дышала. И пока она дышала, я знал, за что буду сражаться на этот раз. Не за народы, не за долг, не за победу.

А за право сидеть с ней на этом берегу и смотреть, как закат красит воду в цвет ее когда-то золотистых прожилок.

– Дери… – слабый, как шелест, звук сорвался с ее губ.

Я прижал ее чуть крепче, давая понять, что слышу. Что я здесь.

И медленно, не отпуская ее, развернулся к надвигающемуся кораблю. Пусть приходят. Мы с ними еще не познакомились.