Читать книгу: «Легкое дыхание»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Мария Головей

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Ассистент редакции: Мария Короченская

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Наталья Федоровская, Светлана Чупахина

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрации на обложке: Алексей Курбатов / Иллюстраторское агентство Bang! Bang!

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Олейников, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Глава первая

– А от в Чахломе-то, даров причастившись, простилась я со старцем Амвросием и пошла, пошла себе в Богдановск, к Божьей Матери Семистрельной, от всех бед заступнице. Ступай, сказал старец, душа грешная Лукерья – эт я, Лукерья-то, вот ступай да и не морочь, мол, мне голову, нет на тебе грехов – так и сказал, истинный крест.

Богомолка, замотанная в излохмаченный шерстяной платок совершенно необъятных размеров поверх линялой сорочки, вылупила глаза на собеседницу и мелко закрестилась. Лицо ее, загорелое и грязное, походило на печеное яблоко, коричневые морщинистые руки мелькали, она качалась, крестилась и не переставала бормотать.

– А как же нет грехов, когда они на каждом! На каждом есть, все мы замазаны, за всеми бесы скачут, всех хотят в искушение ввести.

Она поманила и, когда собеседница склонилась, зашептала горячо, обдавая запахом прелого лука, кислого тела и нехорошего дыхания.

– А скачут оне повсюду, сатане на радость, добрым людям на погибель знаешь, барыня, почему?

И, дождавшись «почему же, скажите на милость», продолжила.

– Когда ангел Господень их с неба скидывал, ножки бесы себе и поотшибали. С тоя поры то скачут, то хромают, а ровно ходить никак не могут. По тоей примете их и опознает народ християнский.

Собеседница ее склонила голову. Всем видом она выказывала немалую заинтересованность в предмете. А богомолка, найдя благодарную слушательницу, оперлась на суковатую палку, отполированную мозолями до мягкого блеска, и молотила, молотила языком, что твоя крупорушка.

– Так вот, в Знаменском монастыре в Богдановске-то всенощную отстояла и дале пошла, и по монастырям, по церквам благочестивым, и везде, матушка, меня привечали, и будто ангели небесные несли, и нигде я и ножки не преткнула. Такое вот сильно слово старца Амвросия. Да на что все тебе это, барыня? Нешто бесы одолевают, тоже в странничество податься хочешь?

Она с сомнением посмотрела на собеседницу. Высокая темноволосая женщина слушала ее с видом совершенного ребенка, полностью погрузившись в рассказ. Волосы ее были забраны в строгий учительский пучок, но живое полноватое лицо, свежее и розовое, было исполнено самого искреннего внимания.

– Одолевают, матушка Лукерья, одолевают, – закивала барыня. – Нет от них спасения, окаянных. Верно, вот думаю – пора тебе, раба Божия Вера, раздать все имение да и пойти по Руси-матушке, хлебом питаться, росой умываться, как ангелы небесные. Да грехи не дают, не пускают грехи-то.

– А ты гони, гони их! – посоветовала богомолка. – Гони грех постом да молитвой, будет тебе Христос опорой и защитою. И пойди, пойди, матушка, обязат пойди, во первую голову, стало быть, в обитель…

Завыл паровозный гудок, старуха завертелась, заозиралась, остаток фразы растворился в шипении пара. Барыня сунула ей рубль, та в ответ сдернула с плеча холщовую котомку, выудила оттуда тряпицу, узлом связанную, сунула Вере и тронулась в свой дальний путь.

Женщина вернулась на скамейку, села рядом с худощавым молодым человеком в светлом льняном костюме с намеком на щегольство. Мужчина выглядел утомленным и болезненным, на его бледном лице выделялись рыжеватые усики, а светлые брови, чуть вздернутые над прозрачными серо-голубыми глазами, придавали характер горестного удивления, словно он остановился перед великою загадкой жизни и не в силах ее ни разрешить, ни оставить и пойти своей дорогой. Мужчина читал «Северский вестник» с таким вниманием, словно искал там известие о кончине дорогого дядюшки, который должен был оставить ему наследство. Рядом лежала бежевая шляпа тонкого фетра и чуть слышно шипела открытая бутылка сельтерской.

– Решительно не понимаю, Вера Федоровна, зачем вам эти хождения в народ, – холодно заметил он, когда женщина села рядом, и перелистнул газету.

Вера, нимало не смущенная таким приемом, развязала тряпицу, полученную от старухи-богомолки, и высыпала на ладонь семечки.

– Вот, Вениамин Петрович, полюбуйтесь. Вам как доктору будет любопытно. Семена подсолнечника, которые пролежали ночь на могиле самого сильного старца в Чудовом скиту. По дешевке уступила Лукерья. Самое чудодейственное средство, от всего помогает. Не хотите попробовать? В вашем состоянии, может быть, это последнее средство для спасения жизни.

Доктор опустил газету, бросил короткий взгляд.

– Сколько вы за это отдали?

– Рубль.

– Выбросьте эту дрянь немедленно, – велел он. – Вы цены своим деньгам не знаете. Они трудовым потом, может быть, заработаны, каторжным трудом подневольных на одной из фабрик вашего батюшки, а вы их на эдакую ересь тратите.

– Деньги эти от отцовских патентов, и вам это хорошо известно, – хладнокровно ответила Вера Федоровна. – Оставьте этот студенческий тон, он вам не идет. И потом, с чего вы взяли, что этот рубль – за семечки? Столько стоила ее история.

– И все равно – выбросьте, иначе за ваше здоровье я не ручаюсь. Вы ее руки видели? Там вам и холера, и чума, и мор, и все казни египетские.

Вера пожала плечами и высыпала семечки наземь. Тотчас подскочили воробьи, деловитые, как пехотные прапорщики, и даже, казалось, в мундирах такой же расцветки, и начали клевать освященные семечки странницы Лукерьи.

– Вот вы спросили, зачем мне «хождения в народ», как вы выразились, – с легким упреком начала она. – Я бы не удивилась подобному вопросу от чужого человека. Но вы, Вениамин Петрович, вы меня знаете намного лучше! Вы когда-нибудь думали, дорогой доктор, как мало мы знаем о своих родных местах? Вообразите себе – ученые отправляются к папуасам, на Огненную Землю, Андаманские острова, на архипелаг Тонга, к черту на куличики, рискуют жизнью, преодолевают и морскую качку, и бури, и болезни, и угрозы смерти, лишь бы добраться до неизученных, неизвестных науке племен – успеть перенять их обычаи, переписать их сказания и мифы, прежде чем они исчезнут под натиском нашей цивилизации. Благородная задача, не так ли?

Доктор Авдеев безмолвно согласился, что задача, безусловно, благородная.

– А между тем среди нас, в нашем обществе, как в человеческих джунглях, обитают настоящие неизведанные племена. Десятки, сотни неизученных нами народов, в своих обрядах иногда отстоящих от нас куда дальше, чем какие-нибудь микронезийцы. И моя задача как ученого-антрополога изучать их. Фрэнк Кушинг прожил пять лет среди племени зуни. Он говорил как они, спал и пил как они, ел их еду, пел их песни и стал в конечном счете одним из индейских жрецов. Но так же и все эти странницы, паломницы, богомолки перехожие, христарадники – это же совершенно неведомая широкой публике сторона народной жизни, они представляют собой отдельный, особый слой человечества.

Вера разволновалась. Она встала, можно сказать, возвысилась над скамейкой (ростом она пошла в отца, купца первой гильдии Федора Мардариевича Остроумова, который, как в народе говорится, с неделю вырос и натощак его не обойдешь). Вера Федоровна была, конечно, постройнее, но знаменитая остроумовская порода и в ней читалась. Дед ее, Мардарий Остроумов, на спор теленка на руках вокруг базарной площади обносил, да все бегом. А на теленке чарка с водкой поставлена, так говорят, ни капли старый Остроумов не проливал.

Серые быстрые глаза, темно-русые мелко кучерявые волосы, легкий пушок у верхней губы – ее нельзя было назвать красивой, но живость речи и яркость (иногда чрезмерная) взгляда притягивали внимание. Немало было женихов у Веры Остроумовой, и гренадерский рост невесты их не пугал, а привлекало их вовсе не только отцовское состояние, но все напрасно. Под венец Вера Федоровна не собиралась.

– Стало быть, это было ваше… как вы его называете, включенное наблюдение за, так сказать, нашими местными туземцами? – Доктор сморщился и отпил сельтерской. – Такое же, как с теми татарскими пастухами на Ай-Петри? И в Одессе, когда вы неделю прожили на Молдаванке? Или когда я вас в цыганском таборе едва отыскал? Кажется, вас уже сосватали за какого-то видного цыганского барона?

– С цыганами я немного увлеклась, – признала Вера Федоровна. – Невыносимо скучно было на ваших сакских грязях. К тому же я уже выздоровела. А Василий горяч был, человек-огонь. Что он с семистрункой вытворял, вы себе не представляете.

Доктор Авдеев отпил еще глоток и с сомнением посмотрел на пациентку. Вот уже второй год, как он стал семейным врачом Остроумовых, и надо сказать, никакие пациенты не ставили его в тупик так часто, как брат и сестра Остроумовы. Перенял он практику у своего отца, который пользовал старого Федора Остроумова, «электрического короля», и всю его семью последние лет тридцать. Казалось бы, не чужие люди – Вениамин Петрович вырос в купеческом доме Остроумова и все его семейство было для него почти родственниками. И тихая, миловидная и болезненная Анна Егоровна, жена Федора, рано ушедшая от чахотки, и сам старик Остроумов, и двое их детей, переживших опасный детский возраст, – Вера и Аполлон. Вера была старше доктора на три года, Аполлон младше на три, так что они часто становились его товарищами в детских играх. Насколько, конечно, это возможно было с Остроумовыми.

Эксцентричный купец хотел, чтобы у него была личная церковь и собственный врач в любое время. Церковку о пяти маленьких куполах пристроили к правому крылу трехэтажного особняка, сооруженного из красного кирпича в готическом стиле, отчего вся постройка приобрела довольно эклектичный вид. Внутри церковь, как и весь дом, освещалась не газом, а электричеством, вырабатываемым личной станцией Остроумова, а по иконостасу так и вовсе лампочки пустили для подсветки святых, к неудовольствию благочинного Павсихакия.

А для врача он выстроил флигель в саду (с непременным водопроводом и электричеством), где юный Веня родился и вырос, да и сейчас живет.

Нет уже и отца и матери, лежит в земле старый Остроумов, погибший в ходе очередного безумного эксперимента по производству алмазов посредством пропускания сверхмощного электрического тока сквозь уголь. А наследники Остроумова, Вера и Аполлон, делят старый особняк в глухом уголке Замоскворечья. Дом с грифонами, как его местные зовут, – в честь литых фигур на столбах у ворот.

Вернее сказать, в особняке жил младший Остроумов – Аполлон, опекаемый слугами и самим Вениамином, потому что к жизни за пределами дома он был совершенно не приспособлен. Доктор Авдеев даже не был уверен, что младший Остроумов до конца замечал, что он живет один, – книги заменяли ему весь мир.

А вот Вера Федоровна как выпорхнула из гнезда в восемнадцать, отправившись в Петербург учиться на Бестужевских курсах, так с тех пор дома бывала лишь наездами. Только старый Остроумов и мог ее приструнить, пока был жив, а как умер – все, пиши пропало.

В Петербурге она умудрилась фиктивно выйти замуж для получения паспорта, чем привела в оцепенение всю провинциальную купеческую родню, а потом покатилось остроумовское колесо, как писал господин Гоголь в своем бессмертном сочинении, – сначала в Лондон, потом в Кембридж, затем в Сорбонну и опять в Кембридж. А уж потом Египет, Алжир, Конго, Гаити…

Письма, оклеенные марками так густо, что походили на чешую, приходили в тихий московский особняк из таких мест, каких и на карте-то не найдешь.

Доктор Авдеев был человеком современным и совершенно не отрицал передовой роли женщины в обществе. Читал он и «Крейцерову сонату» Толстого, и с большим сочувствием следил за деятельностью Лиги равноправия женщин, и полностью разделял их борьбу за расширение женских прав. Женщина, по его мнению, была товарищем и другом мужчины, и они должны были делить все тяготы строительства нового, лучшего мира. Медик, инженер, учитель, адвокат, чиновник, даже и военные должности – все профессии должны были покориться женщинам.

Но этнограф и антрополог? Нет, это даже для Вениамина Петровича было чересчур. Хотя, быть может, потому что это была Вера – их милая Вера, на которую он привык смотреть как на старшую сестру. Но Вера Остроумова никого не спрашивала. Она просто поступала так, как считала нужным.

Вот и сейчас – ей надо себя беречь, ведь после двух лет на Амазонке ее нервная система совсем расшатана. Те видения, а если точнее, галлюцинации, которые ее терзают, довели Веру до границы безумия. Бог знает, что она там видела, среди дикарей, в том зеленом аду, что ей пришлось пережить, через какие испытания пройти!

Вера была крайне скупа на рассказы о пережитом. Но когда Авдеев встретил ее в Париже, она была похожа на забытое воспоминание о самой себе. Он смог ее уговорить начать лечение – хотя совершенно не понимал, с чем же, черт возьми, он имеет дело, и только надеялся, что целительная сила сперва швейцарских, а затем и крымских пейзажей благотворно скажется на ее душевном состоянии. Расчеты оправдались: скука и покой зимнего Крыма немного успокоили Веру Федоровну. Безумства с цыганами и татарами – незначительный рецидив. Авдеев очень на это надеялся. Они провели в Крыму всю зиму и теперь возвращались домой, в Москву.

Всего сутки – и они будут дома, где к его услугам библиотека медицинского факультета Московского университета и опытные коллеги, которые наверняка сталкивались с подобным в своей практике.

Но ее неустойчивое поведение его беспокоило. Вера Федоровна очень походила на человека, которого изнутри терзает какое-то жгучее, неутолимое желание, и, чтобы заглушить его, он принимается за что угодно, лишь бы заглушить эту внутреннюю тягу к запретному занятию.

– Давайте пройдемся, – предложила Вера. – Я вам расскажу про монографию Кушинга. Особенности верований индейцев зуни. Очень интересно.

Доктор огляделся.

Все провинциальные вокзалы похожи друг на друга. Суета, шум, толкотня. Голуби носятся под навесами, воробьи бесстрашно скачут, выискивая себе пропитание среди мусора, брошенных билетов и шелухи от семечек.

Пассажиры первого класса прогуливаются в ожидании поезда, распространяя запах дорогих сигар и брокаровского одеколона «Цветочный», пассажиры третьего пахнут куда прозаичнее – дешевым кофе и яишницей – и смотрят на мир совсем не так благодушно. Куда-то спешит студент, надвинув картуз, орут дети, господин средних лет, по виду коммивояжер, задумчиво смотрит на пирожок, всегда готовый к его услугам и приобретенный тут же, в вокзальном буфете. На лице его отображается борение голода и опасение за свою судьбу, и даже боги не возьмутся предсказать исход сего борения.

Обходчик флегматично стучит колотушкой по колесам, и этот равномерный железный стук странным образом успокаивает, говорит: «Все идет своим чередом, поезд отправится по расписанию». Господа офицеры покуривают папироски, наблюдая за дамами. Носильщики в дурно смазанных сапогах, блистая бляхами на форменных синих блузах, волокут горы чемоданов, саквояжей, узлов и корзин. Все это видено множество раз и все же занимает многообразием и сочетанием человеческих типов.

– Пожалуй, составлю компанию.

Кряхтя, он поднялся и, подбадриваемый Верой, пошел по перрону. До отправления оставалось полчаса, отчего бы не пройтись. Кабы не проклятое кишечное расстройство, которое его настигло в пути, Авдеев бы и сам предложил пройтись. Он не любил сидеть на одном месте. Пресловутый пирожок с горохом и свиным салом, который доктор приобрел, находясь в каком-то умопомрачении, в Джанкое! Заворожила его толстая баба-продавщица, что ли?

Он еще помнил, что на обертку пирожков были употреблены старые ресторанные счета и ему достался замасленный счет на пять двадцать. Эти чертовы пять двадцать преследовали его уже вторые сутки, когда он поминутно посещал клозет. Больше всего Вениамин Петрович терзался не от телесных неудобств, а от того, что купе его было рядом с Вериным и та имела сомнительное счастье наблюдать путь страданий доктора Авдеева. Виа Долороза до клозета.

– Я сапожник без сапог, – говорил он, отпаиваясь минеральной водой на станциях. – Какой к черту «врачу, исцелися сам»! Если я вторые сутки не могу побороть элементарный понос! Простите, Вера Федоровна, за такие обороты.

– Зря вы отказались от моего средства, я бы вас мигом поставила на ноги. – Вера сочувственно подкладывала подушки и носила воду.

– Благодарю покорно. – Доктор прикладывал холодную бутылку ко лбу. – Меня сам профессор Бутаков на кафедру неврологии звал, у меня диплом с отличием. И вы предлагаете мне лечиться вашими корешками?

– Это не корешки, а отвар корня гигантской кувшинки, – обижалась Вера. – Верное средство при кишечных расстройствах. Индейцы им буквально спасаются. Знаете, сколько дряни в речной воде?

Увы, доктор не дослушал, ибо природа вновь повлекла его в постыдный побег по известному адресу. Теперь же, окончательно расставшись с иллюзиями по поводу своей компетенции и остатками подлого пирожка, он блаженно отдыхал на вокзальной скамейке, ожидая, пока их поезд перестыкуют, присоединят паровоз и они, наконец, уже двинутся домой, в Москву. Прогулка по шумному вокзалу – последнее, чего сейчас желал доктор Авдеев. Однако требовать того же от Веры Федоровны было решительно невозможно. Удержать на скамейке Cеверского вокзала особу, которая самостоятельно объездила всю Европу, прослушала курс этнографии в Кембридже, а потом два года в составе экспедиции провела в дельте реки Амазонки, не представлялось возможным.

– Знаете что, посидите лучше тут, – заявила Вера, когда они прошли немного. Она усадила его на следующую скамейку, вручила «Северский вестник». – Сердце разрывается на вас глядеть.

Доктор с благодарностью кивнул, падая на скамью. И в самом деле, он переоценил свои силы.

– Только воздержитесь, прошу, от всякого рода возбуждающих ваше воображение картин и событий, – попросил Авдеев.

– Какого рода возбуждающих? – уточнила Вера Федоровна. Она взяла со скамьи свой дорожный сак – объемистый, но удобный, какие обычно используют доктора. У Веры Федоровны в нем таилось немало чудес.

Тот самый порошок из корня кувшинки, например.

– Вы знаете. Все, что способно стимулировать ваше особое любопытство, вашу специфическую область интересов, – сказал Вениамин Петрович.

– Говорите прямо – мою тягу к смерти! – сказала Вера. – Вы, кстати, читали последнюю работу доктора Фройда? О влечениях? Очень любопытная, советую. Интересно, существует ли влечение к смерти? А если да, то как бы его назвали? Мортидо, от латинского «море» – смерть?

– Возможно, – сухо ответил доктор. – Вы же хотите, чтобы эти видения не возвращались? С тех пор как вы вернулись из экспедиции, вас так и тянет ко всякой мертвечине.

Вера покачала головой.

– Обещаю, сегодня никаких смертей, Вениамин Петрович.

Она подобрала юбку и двинулась по перрону шагом человека, отвыкшего от мостовых. Доктор Авдеев еще раз вздохнул и отпил уже теплой сельтерской.

Вера Федоровна, разумеется, сказала неправду. Но что ей оставалось? Если она хотя бы намекнет Авдееву, что ее видения возвратились, то он и ей покоя не даст и себя до корки доест. А ему нужен покой, как и всякому выздоравливающему.

Между тем то самое холодное покалывание в висках усиливалось. Доктор списывает все на совпадения, как истинный позитивист, он гонит черта мистицизма в окно и дверь и не преминет запустить в него едкой чернильницей своего остроумия, но Вера твердо знала – покалывания эти – никакие не телесные галлюцинации, а верный предвестник того, что в скором времени рядом произойдет смерть. И смерть насильственная.

Вера шла упругим быстрым шагом, высокие ботинки со шнуровкой легко несли ее. Она обогнула здание вокзала, и вокзальная площадь города Северска, согретая апрельским солнцем, распахнулась перед глазами.

Площадь была полна торопливого народу. По левому краю площади стояли коляски, брички, дрожки и прочие экипажи, и извозчики, сойдя с козел, толковали меж собой. Под ногами у них, и меж лошадиных копыт, и прячась за колесами, вертелись воробьи, выискивая упавшие зерна или копаясь в лошадиных лепешках.

Недавно прошел дождь, и пролетки, блистая спицами, разбрызгивали воду. Дребезжа всеми суставами, пересекала площадь конка – предмет насмешек горожан и гордость градоначальника. Внутри, как горох, тряслись пассажиры, но из-за отдаления восторженного выражения их лиц было не разобрать. По правую сторону площади тянулись разнообразные пирожковые, где торговали собратьями того подлого горохового пирожка, так коварно обошедшегося с Авдеевым. Люди пересекали площадь в самых разнообразных направлениях, а солнце, чуть задернутое кисеей жемчужных облаков, вставало над проспектом и обрисовывало все мягким размытым светом, какой бывает только в дни скоротечной южной весны.

На краткий миг Вере представилась совсем другая картина, совсем другой рассвет – теплое солнце расстилает огненный ковер по упругому речному шелку, и ладони гигантских кувшинок стоят, обжигаемые этим огнем, а в розовом тумане, встающем над великой рекой и великим лесом, несутся вдаль сотни ярко-зеленых попугаев.

Потом в виски ударило остро, сильно, очень сильно. Вера поняла – не здесь, позади, она прошла мимо. Торопливо помчалась обратно, выбежала на перрон, в ближний поезд – на Новочеркасск – грузился пехотный полк, и не протолкнуться было среди солдат, потом ударило совсем сильно – так, что в глазах потемнело. Вера замерла, оперлась на колонну, переводя дух, и услышала выстрел.

Впереди заволновались, закричали, толпа зашевелилась как единое живое существо, движимое смутным страхом опасности, в ней образовались людские водовороты – кто-то хотел притиснуться ближе, кто-то, наоборот, стремился уйти прочь. Притиснутый к вагону толпой, стоял какой-то низенький мужчина с лицом помятого поручика Лермонтова и с интересом наблюдал за происходящим.

Наконец Вера протолкалась и встала в передних рядах. Двое мужчин удерживали офицера в пехотном мундире, тот стоял не сопротивляясь. Третий выкручивал револьвер из его руки, а офицер будто и не замечал этого. Лицо его, плоское и рябое, с нелепыми черными усиками, было бледным, как папиросная бумага. Шагах в трех от него лежала девушка.

Очень красивая, черноволосая, в гимназическом сатиновом платье, голубом с белыми лентами, она лежала на спине, раскинув руки, и белая кашемировая шаль расплескалась как крылья. Кровавое пятно расплывалось на груди.

«Убил, убил, офицер убил, прямо в упор», – кружил вокруг многоголосый шепот и становился шумом прибоя. Веру знобило. Убитая лежала, повернув голову набок, черная прядь выбилась из прически и упала на мраморный лоб. Вера Федоровна проследила взгляд ее мертвых глаз. Быстро присела, подняла маленькую книжечку в зеленом сафьяновом переплете. И быстро пошла прочь.

Глава вторая

Доктор задремал, прикрыв лицо «Северским вестником». Бедняга, совсем измучил его этот пирожок, всю ночь на ногах провел. Ни шум, ни вокзальная суета его не беспокоят – спит сном человека с чистой совестью.

Ангелы таких на кончиках крыл носят, как в народе говорят.

Вера покосилась на краешек бумажника, который выглядывал из внутреннего кармана докторского дорожного пиджака, но не стала так зло над ним шутить. Он и так с ней измучился.

Села рядом и углубилась в чтение найденной книжечки, охраняя его сон.

Когда ударил паровозный гудок на соседнем пути – густой, протяжный, будто вырвавшийся из глотки доисторического зверя, – доктор пробудился. Всхрапнул, втянул газету, сорвал с лица, огляделся сонно. Светлая куцая бородка, которую он пытался отрастить для солидности, мелко задрожала.

– Что ж у нас, время? – он покосился на Веру. – Пора бежать. А что это, почему здесь, это что…

Он посмотрел на свой модный полосатый чемодан, купленный в Париже, и Верин чудовищных размеров черный чемоданище – Левиафан среди дорожных аксессуаров, прародитель, Чемодан Чемоданович, чья шкура была в трещинах и царапинах, о чью кожу тупились воровские ножи и заточки от Бомбея до Нью-Йорка.

Все эти вещи должны были располагаться в багажном отделении поезда, и, да, им пора бы уж в поезд, а не на скамейке прохлаждаться.

Доктор повернулся всем телом к Вере Федоровне. Практически вопрошая. Та безмятежно читала книжечку в зеленом сафьяновом переплете. Не видел раньше доктор у нее такой книжечки, цветочки, опять же, по краю от руки нарисованы, анютины глазки, – старательно, но не очень умело, а Вера Федоровна рисовала отменно, хотя и довольно сухо – в основном татуировки, языческих божков и профили туземцев. Цветочки средней полосы – это не для нее.

– Что ж это, Вера Федоровна, значит? – спросил он обреченно, хотя сам понимал, что: опять у Остроумовой ветер переменился и новая блажь вступила в свои права.

– Нам надо в Северске пожить. Некоторое время. – Вера захлопнула книжечку. – Вот, кстати, и носильщики.

– Я как ваш врач решительно протестую! – заявил Вениамин.

– Вы же говорили, что мне лучше!

– Разумеется, однако мне было бы намного проще наблюдать вас в домашних условиях.

Вера поднялась.

– Грузи, милый, чемоданы, сажай сверху этого господина, – распорядилась она. – И вези нас к извозчику.

И пошла по перрону к выходу.

Носильщик растерянно посмотрел на Авдеева и невольно потянулся к нему волосатыми ручищами. Был он сутулый, длиннорукий и щурился на один глаз, как алжирский пират из книжки, которую доктор читал своим племянникам.

– Да что ты, черт кривой, руки тянешь, – Авдеев подскочил, отмахиваясь газетой.

– Так ведь барыня сказала…

– Скажет под поезд сигать, ты и сиганешь? – передразнил Авдеев. – Пошутила она. Клади чемоданы и топай за мной.

Он пошел быстрым шагом, нагоняя Веру, а та уже сговаривалась с извозчиком и повелительно махала пухлой рукой в кружевной перчатке.

Вера Федоровна, когда не скакала по джунглям с мачете, любила принарядиться, смешивая в гардеробе вещи функциональные и бессмысленные.

Вениамин Петрович забрался в шаткую коляску, извозчик увязал чемоданы, забрался на козлы и, нежно похлопывая вожжами, покатил по мостовой, отсыпанной песком для смягчения неровностей и тягот пути – городской голова Иван Саввич Дача расстарался к визиту генерал-губернатора, который случился на прошлой неделе, – по каковой причине на Северск пролился неожиданный дождь благоустройства.

Впрочем, Авдеев о местном градоначальнике и думать не думал, а нервно поглядывал по сторонам и раздраженно мял «Северский вестник».

Самые мрачные предчувствия терзали доктора. Последний раз, когда Вера предпринимала подобные эскапады, все закончилось лихой погоней за цыганским фургоном в крымских степях.

Во главе воинской команды мчал доктор на разбитном лихаче Жоре Посторонись – самом дорогом в Одессе. Жора и сам водился с цыганами, лошадей менял, как воротнички, и меньше чем за пять целковых за кнут и не брался.

Тогда вышло все кучеряво, как выражались приставы.

Цыгане в таборе разбегались, как разноцветные мыши, бабы орали, младенцы вопили и ручной медведь, поддавшись общему умонастроению, уселся на землю и принялся выделывать свои штуки – хлопать лапами и показывать японского микадо.

Потом городовые долго катали по ковылям цыгана с опереточными усами в малиновой рубахе – местного барона Василия, а тот заламывал руки, плевался кровью, скалил розовые, как свежая лососина, зубы и причитал «Помилосердствуйте, господа», целуя желтую крымскую землю.

Вера в то время сидела в фургоне и с живым интересом следила за происходящим, но доктор Авдеев был готов поклясться, что ее прозрачные серые глаза в то же самое время видели нечто совсем иное.

Вот и сейчас Вениамин Петрович ожидал самого худшего – хотя чего было ожидать от отеля «Гранд Северск» – самого что ни на есть лучшего, как заверил извозчик, – кроме горячей ванны, водопровода, парового отопления, электрического освещения и хорошего ужина?

Доктор молчал, пока поднимали их чемоданы, пока коридорный рассказывал, как хитро устроены шнурки для связи с обслугой, где включается отопление и какими выключателями и электрическими лампами Эдисона оборудован отель – этим коридорный особенно гордился, но потом, когда они уже расположились в номерах по соседству и пили вечерний чай в ресторане внизу, Авдеев не выдержал:

– И по какой же причине мы здесь задержались?

Вера перелистнула страницу зеленой книжечки, с которой не расставалась весь вечер, что-то оттуда выписывая мелким муравьиным почерком в блокнот. Сделала пометку, подняла серые глаза.

– А я вам не сказала? – удивилась она. – По причине убийства.

Доктор достал ломтик лимона из чайной чашки и нервно прикусил.

– Опять… Вера? – спросил он дрогнувшим голосом. – Все вернулось?

Вера замотала головой и прядь темных волос выбилась из прически.

– Вениамин Петрович, дорогой, просто любопытный случай, ничего страшного. Ну просто убийство. Так сказать, загадка для ума. Обычное дело, на одну трубку, как говорил Шерлок Холмс. Ах да, вы же не читаете такое…

– Ну да, просто убийство, – повторил упавшим голосом Авдеев. – Загадка, какой обычно себя забавляют женщины. И какая же?

– Вам интересно? – Вера наклонилась. Глаза ее заблестели. – Рассказать?

– Сделайте милость, – обреченно сказал Авдеев. Он уже прикидывал, какие лекарства завтра надо будет купить в аптеке – приметил он на углу одну, что уж делать – профессиональное, – а какие выписать. Определенно, потребуются пустырник, валериана, раствор кокаина, возможно и опий. В Москву они вернутся точно не скоро: если уж Вера нашла себе дело, то, пока его не размотает, как котенок клубок пряжи, не отвяжется. А уж что с ней случится во время этого расследования – это знает только Господь Бог и немного доктор Авдеев. Поэтому он и слушал ее рассеянно, составляя в уме список успокоительных и снотворных средств.

– Ужасная история, – сказала Вера. – Любовь, растление, роковые страсти юной девушки. Насильственная смерть.

– Ну разумеется, как же иначе, – доктор налил еще кипятку из сверкающего медалями самовара, на боку которого значилось: «Товарищество В. О. Пелевин и сыновья».

– Зря смеетесь, история и правда грустная. – Вера перелистнула страницу. – Началась она примерно год назад. Жила-была девушка Оля, дочка главы местного отделения Южнорусского промышленного банка. А потом ее растлил приятель отца, их семейный доктор, который с детства ее наблюдал. Оле, кстати, не было и шестнадцати. Ох уж эти семейные доктора.

– Довольно грязная история, – сказал Авдеев, цепляя щипчиками синеватый осколок сахара. – И поэтому она умерла?

– Нет, ее убили вчера на вокзале, убил офицер. Конечно, его тут же арестовали… Я пока не дочитала, что там у них было. Но уверена, что все связано. В мире все вообще связано, Вениамин Петрович.

– Вера, вот скажите, зачем вам это?! – с неожиданной страстью воскликнул Авдеев. – Все эти смерти, убийства? Что вам в этой девочке? Пусть полиция разбирается, тем более что преступник пойман. Поедем в Москву, Вера Федоровна?!

Вера посмотрела на него своими неуловимыми глазами цвета чаячьего крыла и закрыла книжечку.

– Спокойной ночи, Веня.

Глава третья

«Дорогой Веня!

Не корите себя, вы не виноваты. Пирожок тоже. Такова моя природа. Если хотите, чтобы мы побыстрее покинули Северск, сделайте одолжение – посетите Коннозаводческое собрание, там гуляет весь городской бомонд.

Вам нужен доктор Малютин, он человек в городе известный, с большой практикой. Думаю, вам будет просто свести знакомство с ним, вас ведь профессор Бутаков на кафедру нервных болезней звал. А он как раз большой их знаток, уверена, вам будет что обсудить.

Вера в вас верит!»

Когда Вениамин Петрович встретился со своим завтраком континенталь в ресторане на первом этаже, Веры, разумеется, уже не было в отеле. Куда ее унесли индейские боги, Авдеев понятия не имел, потому свирепо начал читать записку, которую она оставила.

– Малютин, Малютин, – пробормотал он. Поймал за рукав официанта, бесшумно уносившего пустую чашку. – Любезный, вы знаете доктора Малютина?

– Алексея Ивановича? – с готовностью откликнулся официант. – Кто же его не знает! Светило! В Киевском медицинском преподавал! Кафедру нервных болезней! Лучший доктор в Северске!

– А клуб «Гамлет» у вас где? – обреченно спросил доктор.

Официант немедля сообщил, что в «Гамлет» его любой ванька свезет, потому что место известное, рядом с городским садом и там самая респектабельная публика обретается.

Вениамин Петрович вздохнул и отправился распаковывать свои рубашки.

Тем временем Вера Федоровна гуляла по солнечным улицам города Северска. Краткий визит генерал-губернатора много способствовал его благоустройству. Пахло свежей краской. Заборы и фасады домов на первой линии были выкрашены в предписанный желтый и зеленый цвета попеременно, отчего улица напоминала характерную коробку киевского монпансье «бонжурка». Два татарина тащили вдаль тележку со старьем, оглашая окрестности призывным кличем «старье берем». Ветерок трепал голые веточки лип, высаженных вдоль Преображенской улицы в два радующих глаз ряда.

Жизнь кипела в городе Северске утром в субботу. Вот прошел благообразный мужчина средних лет в английском котелке, помахивая тростью, проехали две-три рессорных коляски и следом ломовой извозчик, перевозя двустворчатый шкаф чудовищных размеров. Тот каким-то чудом, божьей помощью и хитрой системой ремней торжествовал над земным притяжением и не падал на мостовую. Приказчик у лавки, лузгая семечки, проводил его взглядом, но тут же переключился на двух гимназисток в светло-синих сатиновых платьицах. Те заметили, заторопились, хихикая. Вера притормозила, глядя на их гимназические платья, и вот уже мальчишка-газетчик бежит навстречу, размахивает «Северским вестником» и выкрикивает, разумеется, о страшном убийстве на вокзале.

Его Вера придержала, сунула пять копеек и пробежала глазами статью на первой полосе. Интересовало ее только одно – кому же поручено дело несчастного офицера-убийцы Семенова.

Ближайшего дворника она нашла на углу – здоровый сутулый мужик прислонился к афишной тумбе, оторвал край плаката и завертывал в него табачок. Там значилось: «Только два дня проездом в Северске маг, волшебный и индийский факир Николо Франчелли». Маг и волшебник в черном цилиндре и кровавого цвета бабочке укоризненно смотрел, как дворник толстыми, поросшими черным волосом пальцами проворно сворачивает цигарку. Железные легкие у человека, мог бы хоть газету для этого употребить, а не курить бумагу с краской.

– А что, отец, где у вас в городе сыскная часть? – спросила Вера, поравнявшись с дворником.

– Это какая сыскная? – равнодушно спросил дворник, облизывая афишную бумажку.

– Эта такая, где следователь Ремезов.

– Платон Сергеевич? – дворник чиркнул спичкой, привычно прикрыл огонек ладонью от весеннего ветерка, гуляющего по Преображенской. Окутался густым дымом, что твой дьявол со старинной гравюры. – Дык на Вшивой горке. По Преображенской, стало быть, а потом все правее забирайте, потом по Целебеевской и сверните на Бунинскую. Да только вам туда зачем? Негодное место.

– Нужда есть, значит.

– Ну тогда вы, барыня, возьмите извозчика, что ноги бить. Он вас мигом свезет.

– Ничего, отец, наши ножки с побежкой, а ручки с подхватом, – сказала Вера. – Будь здоров, не кашляй.

Она сунула ему двугривенный – дворник глухо уронил: «Благодарствую».

Вера любила пройтись, потому что она ногами думала. Буквально вышагивала идеи, выбраживала их. Она и цедила поток внешних впечатлений – холодный ветер с реки Шуйцы, щебет воробьев, грохот пролетки по мостовой, ругань мастеровых у подвальчика распивочной, высокое перистое облако, перечеркнувшее сатиновое небо как жемчужное крыло архангела, – все это собиралось в копилку, звенело и звякало и соединялось в узоры, как осколки калейдоскопа.

Нет ничего лучше, чем хорошая прогулка, особенно когда надо уложить в голове разные соображения. Тем более, это было необходимо, когда она делала первый ход, вступала в новое неизведанное пространство: о, Вера хорошо помнила вчерашнее чувство – будто холодные иголки кололи руки, проходили под кожей, они были будто карамельными и таяли, оставляя легкое ощущение сладости. И тления.

Со вчерашнего дня она вступила на поле новой смерти и везде примечала ее знаки – в вывесках, в пляске воробьев в лужах, в солнце, сверкающем на мокрых булыжниках. Милосердная гостья и безжалостный грабитель, она приходит ко всем, а Вера идет по ее следу.

Как ученый и исследователь предсмертных ритуалов она видела много уходов из жизни – мирных и тихих, где родные и близкие провожают человека и тот уходит, легко ступая по воздушным ступеням, как сказал бы поэт Бальмонт, и тяжелых, когда человек цепляется за существование и все его естество вопит, отказываясь принять приход смерти.

В смерти Оли Мещерской не было легкости. Там были отчаяние, обреченность и что-то еще сверх того, дьявольская неуловимая доля. Вот за ней Вера и кралась по следу – в отличных итальянских сапогах, кстати. На заказ сшитых в Милане.

Она отмахала два квартала, потом притомилась, вскочила на подножку конки и поехала, одной ногой болтая в воздухе. Кондуктору, который к ней сунулся с замечанием, Вера бросила в два раза больше за проезд, и тот отвязался. А уж до замечаний публики ей и дела не было – она занята. Она ловила мысли, как парус ловит ветер: взгляд ее блуждал по лицам и домам, пока не налетел на еще одну юницу, которая, развернувшись вполоборота, смотрела на нее во все глаза. На лице ее читался восторг. Опять гимназистка. Ну да, конечно, она же ищет знаки, но не такие же очевидные.

Вера мысленно плюнула и соскочила. Ловко увернулась от пролетевшей коляски, ответно послала по матушке извозчика, который приложил ее крепким словцом, и пошла по тротуару.

Итак, дневник, который она вчера подобрала, принадлежал Оле Мещерской. Как она и сказала Вене вчера – дочке местного банкира, а следовательно, девушке обеспеченной и избалованной, шестнадцати лет, ученице Первой городской гимназии, прозванной Немигайловской по причине того, что лет двадцать назад предыдущий губернатор, генерал-майор от инфантерии Яков Борисович Немигайло, пожертвовал изрядную сумму на ее строительство.

Предвыпускной класс.

Сейчас Оля лежала на съезжей и, вероятно, равнодушный полицейский врач, мучаясь изжогой, рассуждал о бренности человеческой жизни, глядя на ее белое обескровленное лицо.

Убийца ее был пойман с поличным. Он не отпирался и не сопротивлялся.

Из дневника – до крайности откровенного – было очевидно, что Оля вела беспорядочную жизнь и была в отношениях со многими юношами и мужчинами. И несчастный Семенов, которому она заморочила голову, был ее последним кавалером. Но вот отчего она решила дать ему этот дневник? И почему он ее застрелил – взрослый же мужчина, военный, не экзальтированный поэт-символист?

Все было слишком театрально, слишком напоказ.

Вера завернула на Бунинскую и оказалась на Вшивой горке. Сразу стало понятно, отчего это место носило такое название.

Северск, как и древняя первопрестольная столица наша Москва, Рим или же Константинополь, тоже стоял на некотором количестве холмов. На одних располагались присутственные места, на другом – древний кремль, почти разобранный за ненадобностью и плотно застроенный коровниками и огородами, на следующем – дома купеческие и дворянские. А тут, стало быть, доходные дома, блошиный рынок-толкучка и прочие фавелы, как их привыкла определять Вера после своего бразильского путешествия. Трущобы.

На самой горке стояли доходные дома в четыре этажа, а вниз спускался широкий овраг, покатые склоны которого густо облепили домишки, хибары, шалаши и прочие укрывища, какие никакой человек и жильем-то не назовет. На крышах этих убогих хижин еще кое-где лежал снег.

И все это роилось и шевелилось, человеческие существа, как приснопамятные гоголевские мухи, топтались по всему этому многострадальному пространству, рождая в столкновениях все многообразие человеческих отношений. Вдали сверкала лента реки Шуйцы.

От Вшивой горки пахнуло такой смесью земных ароматов, да еще и сверх того отчаянием и безысходностью, что Вера на миг задохнулась. Отвернулась – почти с усилием – и двинулась к участку. Понятно, отчего полицейские тут располагаются: руку протяни – и вот он, предмет их занятий. Наверное, прямо к порогу волны моря человеческого сыскные дела прибивают.

Уголовная часть на Вшивой горке располагалась в старинном купеческом доме, еще времен екатерининских, в три этажа. Сюда тоже дотянулась благоустроительная длань городского головы, потому деревянный фасад сверкал каплями свежей, еще не совсем застывшей зеленой краски, у входа лежала куча песку и щебня, а мостовая была разворочена. В самом ее нутре, копаясь в каменном крошеве, хмурый мастеровой стучал железным молотком по камням.

Рядом остановился округлый, похожий на жизнерадостного колорадского жучка, господин. Несмотря на ранний час, он был уже подшофе, а может быть, только закончил ночные возлияния и, наоборот, уже успел слегка протрезветь. Щеки его розовели, взгляд был романтически устремлен в туманную даль. Господину хотелось пообщаться.

– А что, брат, сильно похорошел наш Северск при нынешнем голове-то? – обратился он к мастеровому, поглаживая атласное брюшко полосатого жилета.

Тот оперся на молот, поднял хмурый взгляд.

– Да какой, етить, похорошел? Кучу песка вона видите? Там лужа была – в прошлом годе цельная свинья утонула. Богомольцы к ней ходили, к луже-то. Местночтимая лужа была. А как губернатор приехал – лужу и засыпали. Вот и все, матерь его, благоустройство.

Господина как ветром сдуло.

– Уголовная здесь? – коротко спросила Вера, чтя трудовую скорбь по легендарной луже.

Мастеровой неопределенно махнул рукой, и Вера ловко пробежала по доскам, проложенным поперек канав. Маневр городского головы был очевиден: чтобы облагородить Вшивую горку, требовались силы нечеловеческие, и потому он просто перерыл все в округе, чтобы затруднить губернаторские перемещения в заданном направлении и заодно продемонстрировать рвение к благоустройству. Голова был голова, что уж говорить.

Вера прошла сквозь скрипящие сени, миновала городового, который тряс за шиворот какого-то тщедушного гимназиста, и встала посреди зала.

– Где я могу найти господина Ремезова? Из сыскного.

– А вы по какому к нему делу? – поднял глаза ближний чиновник за столом в вольготно расстегнутом кителе защитного цвета. Он макнул стальное перо в пузатую мальцевскую чернильницу прессованного стекла и флегматично ожидал ответа.

– Касательно вчерашнего убийства. – Вера вспомнила, что она барыня, и несколько картинно приложила платок к носу. – На вокзале. Имею новые свидетельства и показания.

Гимназистик в руках у городового выпучил глаза, но тут же обмяк, потому что его тряхнули так, что зубы клацнули.

– Долго ты еще, Шеншин, будешь барагозить? – спросил городовой сурово, и гимназист забормотал, что прямо вот сейчас полностью все осознал и прекратил.

– То-то же!

– Дай ты ему метлу, пусть хоть вход почистит, а то ж засрано все, – посоветовал чиновник. – Извините, мадам, за выражения, тут у нас полиция, не Смольный.

Вера махнула платочком, показывая, что в силах пережить такие слова, и чиновник указал ей в сторону облупленной синей двери. Дело обычное – в таких городках сыскная и полицейская части располагаются вместе, в одном здании, для экономии места и средств. По узкому темному коридору она добралась до комнатки, которую грустно освещало солнце сквозь пыльное окошко размером с газетный лист и два тусклых газовых рожка на стене.

Старший следователь Платон Сергеич Ремезов был в цивильном, удручен и порядочно небрит. Левой рукой он чесал щеку, поросшую жесткой черной щетиной, а в правой держал бутерброд с черным хлебом и тремя крохотными рыбками, каких на Черноморском побережье именуют хамсой. Вера вошла в тот момент, когда он отправлял их в рот – как ненасытный Полифем спутников неугомонного царя Итаки.

При появлении Веры он поперхнулся, торопливо отхлебнул чай. Отвернул голову, утерся, тяжело выдохнул.

– Простите великодушно, госпожа…

– Остроумова. Вера Федоровна. Я проездом в Северске.

– Не ждал визита дамы. Чем обязан? – следователь окинул ее быстрым взглядом человека, привыкшего составлять словесные портреты.

Вера Федоровна Остроумова, роста выше среднего, волосы темные, глаза серые, лицо скорее округлое, подвижное, нос прямой, средних размеров. Сложена… хм… весьма пропорционально в нужных местах. Корсета на гостье он не заметил. Приезжая. Сразу видно.

Одета в темно-зеленый дорожный английский жакет, юбка прямая того же цвета, коротковата – до щиколоток, а в руках смелая для Северска крохотная шляпка с вуалеткой и небольшой матерчатый саквояж, много повидавший, но еще крепкий. Мещанка или обедневшая дворянка… подумал было Ремезов, но белоснежная рубашка со сложной вышивкой и высоким воротом его сбила с толку. Дорогая рубашка. А вот руки при этом у госпожи Остроумовой не барские – длинные сильные пальцы, неухоженные ногти, темная грубоватая кожа.

На лице тоже загар – в прошлом сильный, но уже постепенно уходящий. Черт знает что такое. Учительница, из благородных?

Дама держалась спокойно. Уверенно, уточнил Платон Сергеич, и это как раз и сбивало тонкое чутье следователя. Обычно к нему люди приходили в расстроенных чувствах, а тут совершенная безмятежность – словно они в гостиной разговор ведут за чашкой чая или на гулянии в городском саду встретились.

У Ремезова не слишком варила голова и, признаться, во рту с самого утра маковой росинки не было. В нос как ваты шомполом набили, а грудь тисками сдавило. Сегодня, когда он в присутствие прибыл, вид у него был такой, что сослуживцы сначала потешались – где, дескать, Платон Сергеевич вчера так накеросинился, а потом начали его отправлять домой. Сердобольный Епифанцев собрался уже позвать доктора Рагина, но тут Ремезов замахал руками – мол, он еще живой, а Рагин только трупы и горазд резать.

Самое обидное, что Платон Сергеевич и капли в рот не брал, уж лет пять как, но вот обычно в мае такое на него накатывало – и до середины июня следователь маялся, как невинная душа в аду.

– Так чем обязан? – не слишком любезно повторил он. Бутерброд с хамсой манил. А еще сильнее – кушетка в соседней комнате, куда Ремезов планировал переместиться, как только разберется с бумагами. И тут вот такое явление со шляпкой.

Не баловали его дамы визитами. Он опустил голову к бумагам, заскрипел пером, давая понять, что занят.

Хамса пахла резко, свежо, в голове шумело, будто к порогу комнаты подступало Черное море. Как там у Тютчева? «И море, и буря качали мой челн», «Сады-лавиринфы»… Чушь какая, какие еще лавиринфы, откуда это вообще…

Вера посмотрела на него с сочувствием, взяла стул у стены и переставила к столу. Следователь поднял глаза. Заинтересовался. Стул этот был железный и весил пуда два, отлит давно, в честь юбилея прошлого городничего – так сказать, оригинальный подарок местного купечества, – и всегда служил предметом шуток для Ремезова. Неприятным просителям он всегда предлагал подвинуть стульчик ближе и присаживаться.

– Гляжу, плохо вам?

Она перегнулась, взяла стакан с недопитым чаем – следователь дернулся, но в висках так заломило, что он аж прилег грудью на стол.

– Погодите немного…

В голове стучало и ломило, стена, оклеенная полосатыми зелеными обоями, пошла белыми пятнами, Ремезов порывисто задышал. Помру вот на работе, подумалось ему. И хамсы даже не поем. Еще и чай унесли. Тоска.

Дама меж тем вышла, а затем вернулась.

– Пейте. До дна.

Ремезов сосредоточил взгляд. В стакане кружилась мутная быстрая взвесь бледных чаинок, между которыми медленно вращались сухие ломкие кусочки чего-то, что следователь определил как цукаты. Пахло чаем и еще каким-то перечным, нездешним запахом.

– Не боитесь, Платон Сергеевич, я вас не отравлю.

Ересь какая-то. Травки. Что за чушь? Разумеется, не отравит – кто б додумался травить следователя посреди присутствия.

Ремезов пробормотал, что вовсе и не боится, и пригубил. Пахло чаем и слегка какими-то незнакомыми цветами. Вкус был своеобразный – томно-болотный, как бы определил Ремезов. Он поймал один из цукатов, раскусил и закашлялся. Горечь обожгла рот.

– Гадость какая! – Он сплюнул в платок и выбросил. Что за мерзость! И с чего он позволил хозяйничать здесь этой…

Он с изумлением понял, что боль в висках растворилась. Ясно стало в голове, прозрачно и светло, как в деревенской избе на Чистый четверг. И в носу посвежело и грудь уж не давит. В глазах аж защипало. Следователь распрямился, вдохнул полной грудью и еще раз взглянул на гостью глазами, омытыми неожиданной слезой благодарности. Которую, впрочем, он тут же смахнул двумя пальцами от переносицы, потому как не велит «Инструкция чинам сыскных отделений» слезы лить при посетителях.

– Ну что, легче вам, Платон Сергеевич?

– Значительно. – Следователь наконец смог разглядеть посетительницу. Ну никак он не мог угадать, что ее привело к нему. – Что это?

Он кивнул на стакан. Внутри у него все как-то даже искрилось, как после шампанского. Посетительница сразу сделалась ему симпатична, он закинул бутерброд с хамсой в ящик стола и приготовился внимать.

– Это сушеный помет игуаны и печень ягуара… шутка, шутка. – Вера Федоровна замахала шляпкой, глядя, как следователь побагровел. – Это гелиотроп элегантум и цеструм чилийский. Отменное средство южноамериканских туземцев. Помогает при болезнях дыхания и оказывает общеукрепляющее действие. У вас же это ваше недомогание каждый раз в это время?

Ремезов кивнул. Он, признаться, растерялся – с подобным поведением ему еще не приходилось сталкиваться. Вера Федоровна была одета респектабельно, даже богато – глаз у Ремезова был наметан, он оценил и удобный крой дорожного платья, которое совсем не стесняло движений, и вышивку на рубашке, и высокие ботинки со шнуровкой. Но слишком уж сверкали серые глаза, и двигалась она так, словно привыкла совсем к другой одежде. В движениях резка, в поступках быстра и самостоятельна. И не замужем – кольца на пальце нет. Стало быть, с кем-то прибыла в город.

– Так вот, это у вас сенная лихорадка, она же лихоманка, как в народе говорят, – продолжала Вера Федоровна. Голос у нее был низкий, бархатистый. Богатый голос. – Неужто вам не говорили? Цветет тут какой-нибудь цветок, который вы не выносите.

– Да я весь этот город не выношу… – Следователь вздохнул. – Верите, я всех наших эскулапов обошел! У самого Малютина был! В Киев ездил! Все руками разводят – нет, мол, причин, здоров как бык. А что до лихорадки – сказали на улицу не выходить, дышать через платок. Как будто я могу, как барышня, с платком по городу бегать. Надо мной весь Северск потешаться будет. Так что сердечно вам благодарен, вот от всего сердца благодарен за такую микстуру, Вера Федоровна.

– Я вам оставлю отвар, пейте утром по две ложки, – улыбнулась Вера.

Ремезов обрадовался как ребенок – шутка ли, пять лет мучается, как прибыл в Северск. И только вот госпожа Остроумова его избавила от этой напасти. Так что он готов, готов от всего сердца помочь ей в ее деле, если это будет в его силах.

– По правде сказать, у меня несколько необычная просьба. – Вера задумчиво вертела в руках небольшую книжечку в зеленом сафьяновом переплете. – Касательно вчерашнего убийства на вокзале. Нельзя ли мне взглянуть на тело погибшей?

– Так… – Ремезов растерялся еще больше. И чтобы потянуть паузу, вытянул портсигар, достал папироску. Вера бросила быстрый взгляд на него, и на мгновение следователю показалось, что она тянется попросить у него папироску, но он тут же отмел эту мысль. Кажется, она не из таких. А из каких? Что за птица залетела в прокуренную комнатушку сыскного отделения города Северска, где уже пятый год томится Платон Ремезов, усланный в этот заштатный Можай за слишком длинный язык и собственное мнение, расходящееся с начальственным?

– А чем, собственно, вызван такой необычный интерес?

Вера сжала книжечку и подалась вперед. На лице ее вдруг проступило выражение хищное и до того причудливое, что Ремезова мороз пробил.

– Понимаете, я ученая, – сказала она. – Я антрополог.

– А чем, простите, занимаются антропологи? – Ремезов окутался дымом, резкий вкус табака немного отрезвил его.

– Изучают быт и верования разных народов, туземных чаще всего. Но я занимаюсь антропологией смерти.

Ремезов закашлялся. И снова его накрыло то необычное, искрящееся чувство, и к нему примешивается страх – как будто с ледяной горы вниз следователь летит, а гора высокая, выше тех, что на льду Шуйцы на святки сколачивают и елками обсаживают. Далеко лететь, конца не видно.

– Однако выбрали вы себе занятие… – выдохнул он. – Где же такому учат?

– Положим, в Оксфорде. Так вот, так уж вышло, что я была свидетелем вчерашней трагедии на вокзале. Когда застрелили Олю Мещерскую.

Ремезов поморщился. Скверное дело. Не потому что темное – тут как раз ясно все, убийца пойман с поличным, сидит в камере, зубами, вон, клацает и в одну точку смотрит. Эх, а ведь боевой офицер, и поди ж ты, накрыло как бедолагу. И не потому что Оля Мещерская – дочка Виктора Мещерского, главы северского отделения Южнорусского промышленного банка. А потому что ползут пересуды от таких дел по городу, и грязь липнет к людям, и мерзко все это. Не должны шестнадцатилетние девочки путаться с офицерами вдвое себя старше и уж так умирать точно не должны.

– Это, значит, для вас интересный случай? – хрипло спросил Платон Сергеевич. – Там, в холодной, совсем девочка лежит. Ей бы жить и жить, замуж выйти, детей рожать, мужа радовать. А ее сейчас наш Рагин рассматривает, как этот ваш… препарат в анатомическом музее. Нечего вам там делать, Вера Федоровна. За лекарство спасибо, но, увы, никак вас к телу пустить не могу.

– Я потому и пришла, – серьезно сказала Вера. – Оля нехорошо умерла. Неправильно.

Ремезов резко затушил сигарету, закашлялся, отпил лекарственный чай. Хотел сплюнуть, но сдержался.

– Как будто можно правильно! – возмутился он. – Вы меня извините, но раз уж разговор повернул в такие материи, то я начистоту буду. Вы себе выбрали очень странный предмет для увлечения, а я, знаете, повидал смерть. Очень даже повидал.

Взгляд у него стал жесткий.

– Я, знаете, и в переделках в Ляоляне, и при Шахэ побывал. Холм одного дерева – не слышали, Вера Федоровна? А на этом чертовом холме все друзья полковые у меня полегли, прежде чем мы его взяли. А на черта, спрашивается? Чтобы потом японцам отдать? Так вот я здесь сижу не для того, чтобы ваше праздное любопытство удовлетворять, и девочка эта – вовсе вам не игрушка для развлечения. Антрополог… – с горькой усмешкой повторил он. И еще раз отхлебнул чайку – по телу прямо мурашки побежали, и мысль у следователя тоже куда-то побежала, и внимание его потекло куда-то в сторону соседней комнатки, где кушетка.

К его удивлению, Остроумова не стала спорить.

– Понимаю, Платон Сергеевич, – сказала она. – Что ж, спасибо за уделенное время, не смею вас задерживать. У вас дела важные, куда уж нам.

– Вера Федоровна, прошу вас, не обижайтесь, – на Ремезова накатила сентиментальность – как будто он рюмки две уж выпил и с отвычки захмелел. Давно такого не было – вот уже и войну вспомнил.

Остроумова улыбнулась и встала. А высокая какая, изумился Ремезов, выше него будет!

– Всего доброго, Платон Сергеевич. – Она вернула стул на место у стены и вышла. И в то же время следователя потянуло на кушетку, да с такой силой, что он едва доплелся до спального места и забылся сном небритого младенца.

Глава четвертая

Алым и лиловым цветет лиана тимбо и дарит она покой сердцам, а если переусердствовать с дозировкой, то и вечный.

Если же к отвару гелиотропа и цеструма чилийского добавить в умеренном количестве растертые цветки лианы тимбо ботикарио, которую европейские ботаники называют Dahlstedtia pinnata, то возникнет не только лечебный, но и седативный эффект. Сперва сила гелиотропа и цеструма будет разгонять сердце и прояснять разум, потому что оба этих растения принадлежат к горячим и усиливают теплую сторону человеческого тела. А потом прохладное дыхание цветов тимбо окутает человека и он погрузится в целебный сон. Долгий и продолжительный.

Вера спокойно прошла через зал – суеты и шума и без нее хватало, потому как на съезжую как раз доставили компанию крепко повздоривших извозчиков. Один из них, в фирменном синем кафтане, густобородый и крепко сбитый, помоложе, наседал на другого – тощего, с бородкой клинышком и мелкими поросячьими глазами, уж ветхого годами. Одет второй был не в пример хуже первого и по всему проходил по разряду ванек – захудалых мужичков, которые приезжают в город из окрестных деревень и ютятся на постоялых извозчичьих дворах, где спят по десять человек в одной комнате вповалку, едят одну луковицу на троих и кулаком закусывают, а на промысел выезжают ранним утром или ближе к полуночи, чтоб не гневить городовых и горожан худыми лошадьми и дрянною упряжью. Кой его черт погнал посреди бела дня на заработок – поди разбери. Из шума и склоки, которая продолжалась в участке, было ясно, что ванька в нарушение всяческих негласных правил перехватил дорогого клиента у городского извозчика, а тот, значит, обиды не стерпел и нанес ему оскорбление действием. Каковой след действия расплывался под глазом ваньки-старичка. Тот, в свою очередь, призывал в свидетели Матерь Божию Заступницу и господина пристава, выставлял бородку, щерил мелкие зубы и мелко плевался во все стороны.

Через присутствие можно было караван провести – никто б и глазом не моргнул.

Вера миновала свару, подхватила в углу развесистый цикас в горшке – его она приметила при входе. Пригнулась, вошла в двери. За ними обнаружилась узкая каморка, где переодевались двое городовых. При виде дамы с вечнозеленым веником они замерли – в кальсонах и со штанами в руках.

– Рагин где? – коротко спросила Вера, нависая над ближним полицейским и покачивая перистыми листьями. Городовой – белобрысый мужичок, такой белый, будто его в известковом растворе вымочили, – заморгал белыми ресницами, выпучил прозрачные до пустоты глаза.

– Да как обычно, ваше… барыня.

– Посылка ему, – сказала Вера нетерпеливо, – цветочный салон мадам Эпитэффи. Для освежения воздуха. Саговник поникающий. Там – это где?

– Так по коридору до конца и направо, – оживился второй городовой, упираясь ногой в штанину.

Вера удалилась, оставив их в смятении.

До конца и направо – там была лестница вниз, в подвал.

В обители доктора Рагина было холодно. Свет проникал через узкие окна цокольного этажа, кирпичные стены, небрежно заштукатуренные, покрывал тонкий, как смертный пот, конденсат. Вера выдохнула облачко пара и невольно начала думать, где тут в стенах устроены ледники и откуда они загружают лед – должно быть, с Шуйцы зимой.

Доктора не было, дверь в соседнюю комнатушку была приотворена, оттуда доносился звон склянок, но все внимание Веры приковало тело под простыней. Она поставила горшок на стол. Подняла простыню.

Оля Мещерская – белая, почти фарфоровая, прозрачная! Еще красивей, чем тогда, на вокзале. Вера наклонилась над телом. Внимательно рассмотрела лицо, нос, тронула рукой в перчатке бледные губы, осмотрела слизистые губ, не упуская мелких темных точек кровоизлияний, провела ладонью над грудью, животом, почти касаясь его подушечками пальцев.

Она не в первый раз видела мертвое тело, но каждый раз поражалась, как меняется человек – даже самые вульгарные и опустившиеся люди, умерев, обретают подобие благородства. В оставленном теле есть величие опустевшего храма.

Оля была рядом, совсем недалеко, за той гранью, которая не видима живыми, но явно ими ощущается.

Вера задумалась, заколебалась. Потом все же достала из кармана небольшие ножнички и срезала прядь темных волос.

– Исключительной красоты девушка, – раздался голос позади.

Вера обернулась, рука ее дрогнула, и она голым запястьем прикоснулась к мертвому телу. Набросила простыню и стремительно отошла от стола. Тоска захлестнула ее, такая тоска, что, будь она водой, ни за что не выплыть, не выгрести.

Она потянулась взглядом к бледному окну под потолком, вдохнула воздух, пропитанный запахами эфира, сулемы и спирта. Да, спирта особенно.

Если Ремезов был трезвенник и безвинно мучился от сенной лихорадки, то доктор Рагин был мертвецки пьян и этим, очевидно, наслаждался. Довольно молодой, среднего роста мужчина в халате поверх костюма стоял в дверях той самой каморки. Если он тут с утра рядом с телом, подумала Вера, то неудивительно. От стола, накрытого простыней, шел холод, который гнал по ее спине мурашки.

– Да вы не стесняйтесь, милое видение, не стесняйтесь. – Доктор помахал колбой, в которой, очевидно, плескалась сорокаградусная аква вита. – Говорил мне брат Келлер не соединять кокаин с алкоголем, да теперь уж, видать, поздно.

Он разлил содержимое колбы по пробиркам, гнездящимся в приборной стойке. Ноги у него уже в пляс шли, а рука была твердая. Подумал, начал возиться с пузырьками темного стекла, отколупывать ногтем плотно притертые крышки.

– Вам не предлагаю, дорогой призрак, вы же… как же там… дыша духами и туманами… а не сивушными маслами.

– Доктор, вы осматривали тело?

– Ну разумеется, это же моя обязанность. – Доктор откупорил склянку, и до Веры долетел яркий запах лимонного эфирного масла. – М-м-м… профессиональная…

По какой причине полицейский врач себе позволяет пить в покойницкой, Вере было решительно все равно – жизнь человеческая есть юдоль печали, и причин нализаться до положения риз у человека может быть великое множество. Ей ли не знать – за карточным столом вечерами у папеньки люди не то что состояния, ума порой лишались. Однако же сможет ли доктор Рагин подтвердить ее наблюдения?

– Тогда вы заметили, что Ольга не была девушкой? – нетерпеливо спросила Вера. Едва ли сюда ворвутся городовые со штанами наперевес, в броне сермяжной, но все же стоило поторопиться.

– Помилуйте, это и без осмотра было ясно. – Доктор капнул в первую пробирку пару капель из пузырька, посмотрел на просвет, поболтал скальпелем. Отпил. – М-м-м. Стоит добавить веточку повилики… Туманны ваши лики, протяжны ваши крики…

– Доктор, да вы поэт, – она подошла ближе. Только дурных символистских стихов возле мертвого тела не хватало. Так и есть, налился как клюковка, поняла Вера, был Иван, а стал болван.

– Прошу вас, соберитесь. Про Олю Мещерскую расскажите. Что вы выяснили при осмотре?

– Господи боже, ну вам-то там зачем это? – доктор указал дрожащим пальцем наверх. – Ну конечно она не была девушкой! Как же мне не знать, когда мы с Оленькой вместе… целых две недели…

Рагин сел на стул, нечетким движением поставил пробирку в стойку и поведал Вере историю яркой и быстрой любви, которая случилась у него с Олей Мещерской на нынешние святки. Мороз, солнце, санки, горки, искрящийся мех шубки, поцелуи обветренных губ, и ее легкость, легкость необыкновенная, и взгляд, сводящий с ума, и заря, визжащая о любви, и все ее юное презрение, и чуть заметное дрожанье руки…

Она бросила его в конце января, и с тех пор Рагин покоя себе не находил.

– И офицер этот… какой офицер… откуда офицер? Что за фамилия такая – Семенов? – изумленно спросил он. – Чушь какая-то, а не фамилия. Ладно бы Шеншин, я бы понял.

Он растер кулаком висок, поднял сухие воспаленные глаза на Веру.

– А вы настырный призрак.

– Не представляете насколько. А следы употребления кокаина вы тоже обнаружили? Кровоизлияния слизистой? Раздражение носоглотки?

– Господи, что за скучное видение, – сказал Рагин. – Разве это важно, когда она – там?!

Он указал в сторону стола, задел стойку и чуть не опрокинул все пробирки. Вера легко переступила ботинками, отходя назад. Сочувственно поглядела на доктора. Большего от него добиться было невозможно. Рагину бы поспать. Пора исчезать, как и должен это делать любой добропорядочный призрак.

Она вышла не прощаясь.

Городовых в каморке уже не было, и Остроумова покинула сыскную часть никем не замеченная, потому как спор между извозчиками все еще продолжался и настырный дедок призывал теперь в свидетели Господа Бога и портрет государя императора на стене.

Стоило пройтись, подумать, и она спустилась мимо Вшивой горки к набережной Шуйцы. Вид там был совершенно пасторальный. На том берегу расстилались тучные, как сказал бы старинный писатель, луга, где паслись многочисленные стада, среди которых бродили пастухи. И вероятно, пели свои унылые простые песни. Вера отсюда не слышала. За лугами вставал златоглавый Знаменский монастырь, а за ним синели у горизонта Чичиковы холмы.

Внизу по желтым пескам текла Шуйца, волнуемая легкими веслами рыбачьих лодок или грузными стругами, везущими зерно, дабы оделить алчный Северск хлебом. Утоптанная дорога вилась на высоком берегу, а вниз, к воде, сбегали быстрые тропинки. Козы провожали Веру ленивыми взглядами дьявольских желтых глаз, когда она спустилась к реке, присела на бревнышко и принялась прутиком чертить на влажном песке. Следовало уложить в голове все, что она узнала.

В дневнике Оли о докторе Рагине ни слова – или это была совсем уж незначительная интрижка для нее, или имелись еще такие же книжечки в сафьяновых переплетах. Начиная с прошлого лета, с того самого рокового времени, когда Оля Мещерская накрыла лицо платком, подставляя губы поцелуям господина Малютина, с тех самых пор в ее дневнике было много заметок о любовных победах (которые больше походили на ее жертвы), но все они были под литерами. Приказчик Н. Гимназист Ш. Корнет К. Был там и поручик С. Но доктора Р. не было.

Еще Веру занимал кокаин. У Оли Мещерской, разумеется, были деньги, однако пойти в аптеку и купить бодрящую продукцию немецкой фирмы «Марк» она не могла. Нет, конечно немыслимо. Город маленький, родители у нее – люди известные, и, конечно же, до них мигом донесут о запретных пристрастиях дочери. Да и аптекарь бы не продал.

Эрго – кто-то покупал ей кокаин и это был не доктор Рагин (что логично), потому что он наверняка использовал бы это как повод продолжить отношения. А Ольга между тем порвала с ним еще в январе, когда повстречала Семенова. Первые записи о нем датированы концом января. Встреча на катке. Оля с подружками и классной дамой, суббота, вечер. А там офицер Семенов. Летел быстро, как пуля, и лед разлетался под коньками.

Как пуля. Семенов ей и покупал? Или был кто-то еще? Только ли безумие легкомысленной молодости здесь или что-то еще? Зачем Оля так поступила, для чего играла со смертью? Не потому ли, что на самом деле умерла прошлым летом?

– Кто покупал Оле Мещерской кокаин? – повторила Вера, подхватывая прутиком солому, принесенную волной. – И почему все-таки Семенов ее застрелил? Из ревности? Что за глупый, нелепый поступок.

Разумеется, Вера Федоровна уже была в тех летах, когда понимаешь, что людям свойственно поступать нерационально и чаще всего во вред себе. Все, что погибелью грозит для сердца смертного, таит неизъяснимы наслаждения. Мало ли молоденьких дурочек гибнет по своей вине?

Кончают с собой офицеры и их любовницы, чиновники по особым поручениям и простые регистраторы, разорившиеся дворяне, промотавшиеся купцы, телеграфисты и машинистки, крестьяне и священники, гимназисты и гимназистки. Глотают крысиный яд, стреляются, прыгают с моста, вешаются. Смерть широкими шагами гуляет по стране, и кого можно удивить обычной любовной драмой? Ремезов прав. Но что странного в этом деле, мимо чего она не может пройти?

Дневник Оли Мещерской.

Это был путь девушки, которая с прошлого лета погружалась в ад и отчаяние все глубже – так глубоко, что в конце концов не выплыла.

«Оба – и убийца, и жертва, – ведут себя странно, – подумала Вера. – За жертву говорит дневник, по следам которого надо пройти, а с убийцей все-таки надо поговорить».

– Вероятно, придется вернуться к господину Ремезову и выложить карты, – вздохнула Вера. – Но сначала обед. И покупки. Интересно, как там Веня?

Над водой проплыло сочувственное мычание. Мимо в лодке двигалась корова, колебля на лоне залива лиловые тени берез.

Вера поднялась на высокий берег, посмотрела, как нежно зыблется жемчужная гладь Шуйцы под апрельским ветерком и вдаль по ней плывет рыжее парнокопытное.

На воде плясали блики, изменчивая сеть ярких осколков света, разбитых игрой волн. «Мы принимаем жизнь, как эту игру света, – подумалось Вере, – считаем эти блики реальностью, а они лишь танец света на шелковой плоти воды. Наш разум – радужная пленка на поверхности. Подлинная реальность глубока и неизмерима, мы ощущаем ее изгибы, но не ведаем, какими изменениями она порождена. Что за темные чудовищные тела движутся там, в глубине, двигая упругие пласты воды, мы не ведаем, но вот возникает рябь на поверхности – и мы говорим: эпидемия, война, революция. Убийство, наконец».

Вера помахала, и проезжающий мимо извозчик принял ближе, поравнялся с ней.

– В «Гранд»… – сказала она, усевшись. Задумалась, поглядела на широкую мужичью спину. Здоров был детина, мощная шея поросла рыжеватым волосом, жестким на вид и похожим на лошадиный. На шее у извозчика сидела муха, изворачиваясь и потирая лапками, будто радуясь удачной сделке, и суетливые ее движения навели Веру на другую мысль.

– А свези меня, сперва, братец, на толкучий рынок, есть у вас тут такой?

– Как не быть, есть, – проворчал извозчик, хлопнул вожжами и тронул с места лошадь. Ехал он осторожно, даже бережно, отметила Вера – берег и упряжь, и лошадь, хотя вид у него был вполне исправный – и пролетка, и фирменный кафтан, и картуз новый, сразу видно, не голь перекатная.

– А скажи, дружок, как тебя зовут?

– Тимофей, барыня, – пробурчал извозчик. Мимо – вспять – потекла Шуйца, медленно проматывая облака, гусей и радостные ветлы над водой, веющие на ветру светлой зеленью. Березки на том берегу махали руками, как девки в сарафанах.

– А по батюшке?

Извозчик даже обернулся, уставил на Веру удивленный серый с прозеленью глаз.

– Андреич.

– Скажи, Тимофей Андреич, где тут трактиры для вашего брата?

– Трактиры… – задумался извозчик, почесал бороду и начал излагать. Хорошая барыня, обходительная, да и день хорош – чего ж языком не почесать?

Доктор Авдеев между тем заполнил свой медицинский саквояж под завязку в местной аптеке Келлера, заглянул в Коннозаводческое собрание, где ему сообщил консьерж с сонными глазами, что для вступления в клуб, естественно, требуется рекомендация, но если он желает, то после шести у них ресторан открыт для всей приличной публики, и доктор Малютин всегда в шесть с половиной ужинает.

До вечера времени было еще более чем достаточно, поэтому Авдеев направился в «Гранд» передохнуть, а если повезет, так и повидаться с Верой.

Он переоделся, сменил дорожную парижскую куртку на светлый серый пиджак, немного легкий по московской погоде, но для Северска в конце апреля в самый раз – днем уже припекало, и небо начинало выцветать, обещая к середине июня невыносимую жару. Доктор искренне надеялся, что они к этому времени уже будут в родном Замоскворечье – и лично он – в тенистой прохладе своего флигеля, скрытого от основного дома за густым яблоневым садом, насаженным еще дедом, Мардарием Остроумовым, и вошедшим сейчас в самую силу. Там росли «антоновка», «штрифель полосатый», «царский шип», «пепин литовский», «ранет», «заячья пипка» и еще сортов двадцать, Авдееву неведомых. Осенью по крыше так лупили яблоки, что доктор иногда заснуть не мог. Но все равно – хорошо у него во флигеле!

«Хорошо там, где нас нет», – мрачно подумал он, спускаясь вниз. В курительной комнате стоял чад, хоть топор вешай, в углу два господина яростно спорили о деле Бейлиса, и доктор переместился во входную залу, где попросил чаю и уселся в кресле со стопкой газет.

Краткий миг покоя, золотой слиток дня, вложенный ему в руки, – серый лист газеты, пахнущий свежей краской, – звон мухи под потолком, которая билась в хрустальные электрические люстры, тишина и покой. Хоть немного покоя, пока Вениамин Петрович не прочел известие, что похороны Ольги Мещерской пройдут завтра на Первом городском кладбище, отпевание состоится в церкви Варвары Великомученицы. Тут он свернул газету, прицелился и пришлепнул муху, которая, себе на беду, присела на столик рядом.

Никакого покоя в этом городе.

Так он и сидел, делая выписки из четвертого номера прошлогоднего выпуска «Вестника психологии, криминальной антропологии и педологии», который захватил с собой в дорогу из Москвы. Наконец руки дошли. Когда он дошел до опытов по внушаемости и гипнотических приборов Артура Шожжеки, в залу вошла Вера. Следом ввалился швейцар с двумя большими узлами, набитыми каким-то тряпьем, и пирамидой коробок. Самая объемная была, очевидно, шляпной, и доктор приободрился: если Вера решила пройтись по магазинам, все не так плохо, это здоровый инстинкт всякой разумной женщины, особенно если она не стеснена в средствах.

Однако на кой черт ей понадобилось тряпье?

– Очень хорошо, что вы здесь, – Вера сняла перчатки, перевела дух. Поймала коридорного и указала на вещи. – Снесите это в мой номер, будьте любезны.