Читать книгу: «Кровавый вечер у продюсера»

Name: Кровавый вечер у продюсера
ISBN: 978-5-04-244657-3

Николай Леонов, Алексей Макеев

Шрифт:

Иллюстрация на переплете И. Варавина

* * *

Кровавый вечер у продюсера

«Смокинг забрала».

«Ботинки начищены».

«Пальто от Ermanno Scervino доставили, и оно великолепно. Скорей бы увидеть тебя в нем».

«Коробка из ЦУМа у меня. Dior не подвели! Я как будто иду на вечеринку к Великому Гэтсби».

«Гуров, ты хоть осознаешь, что женат на кинозвезде???»

«Господи! Почему мой обожаемый муж не признает соблазнительный джаз и озорной чарльстон???»

Весь день Гуров игнорировал сообщения от жены, поскольку провел его под Дубной, руководя осмотром места вчерашней гибели двадцати подростков, ожидавших, пока их одноклассница наберется смелости перед самоубийством и наконец сделает шаг с обрыва. Нетерпеливое предвкушение медийные детки скрашивали публикацией в соцсетях селфи на фоне приготовлений к смерти, мутузя друг друга телескопическими моноподами на деревянном мостике, откуда открывался многообещающий в лайковой валюте вид.

Как по команде, школьники то воодушевленно поднимали, то разочарованно опускали гаджеты, боясь пропустить трагический и кликбейтный исход. Надежда на него таяла, когда девушка на минуту отступала от края обрыва, держа телефон на вытянутой руке, чтобы ответить на сообщение своего краша.

Такие моменты блогеры встречали возмущенными криками, нетерпеливыми прыжками и топотом, которые оказали наибольшее воздействие на старый мостик, не рассчитанный на одновременный прием такого большого числа абонентов. Трухлявые доски обломились, и жаждущие сенсации блогеры смогли предложить подогретой аудитории онлайн-трансляцию уже не единичной, а массовой гибели. Собственной.

Подписчики наблюдали их падение во всех смыслах, оставляя издевательские комментарии про усердно заслуженную премию Дарвина, «не рой другому яму» и в очередной раз доказавший свою безошибочную эффективность естественный отбор.

Вишенкой на торте стало то, что девушка с обрыва выжила. Даже помирилась с возлюбленным. И единственным человеком, которому это показалось подозрительным, был полковник Лев Иванович Гуров. Только он обратил внимание, что Ромео, висевший на телефоне во время суицидальной попытки своей Джульетты, находился в давнем конфликте с собственными одноклассниками и, как установили специалисты технического отдела, троллил их провинциальный и захудалый вог-дом, куда его отказались принять, с разных аккаунтов, изображая армию злобных хейтеров.

В одном из последних сообщений Гена Спинов пророчил им «оглушительный провал». Уж не был ли пострадавший класс его возлюбленной суррогатом так раздражавших его собственных одноклассников?

Когда к вечеру Гена Спинов с ником «spin_off» был доставлен в местное отделение полиции, где расположился временный штаб команды Гурова, сыщик начал допрос с невинных вещей:

– Как давно вы знакомы с Екатериной Ланиной?

– Типа полгода.

– Чем она привлекла вас?

– Ну, как чем? Женственностью. Уверенностью. Яркостью своей. А вас, – парень мазнул по сыщику липким взглядом, – чем противоположный пол привлекает?

Гуров оставил издевательский вопрос без внимания:

– В ее соцсетях того времени фотографий, демонстрирующих эти качества, мягко говоря, нет.

Сыщик выложил перед Спиновым распечатанные фото невзрачной, полноватой девушки с серыми волосами, обрамляющими большие очки и пушистый, на французский манер, берет.

– В смысле? Огонь фото. – Спинов щелкнул жвачкой. – Не в вашем вкусе?

– Ланина выложила эти фото в анимированной обработке. – Гуров снова выложил фотографии. – Анимация в стиле компании «Дисней» и вселенной Марвел, как будто стеснялась себя. Кроме того, в ее блоге того времени много текстов о буллинге, которому ее подвергают в классе, – осторожно заметил сыщик.

– Среда заела… Вам ли не знать?

– Что конкретно вы имеете в виду?

– Ну, – парень вольготно развалился на стуле, – унижение сейчас вообще определяющий момент социальной коммуникации. В пубертате. – Он снисходительно посмотрел на Гурова. – В подростковом возрасте на вашем, на бумерском.

«Сел на любимого конька, – подумал Гуров. – Сейчас термины посыпятся как из рога изобилия!..»

– В чем это проявляется? По вашим наблюдениям, – спросил он вслух, нарочно добавив парню значимости.

– Ну, там тетрадки порвать. Головой в унитаз макнуть…

«О себе говорит», – отметил Гуров.

– Не оценить по заслугам, – подчеркнул Спинов.

– Вы говорите о достижениях в учебе?

– Не, – скривился парень. – Школа – отстой.

«Где тебе? – мелькнуло в голове у сыщика, который вспомнил данные об успеваемости Гены из электронного дневника. – Головная боль педагогического коллектива…»

– Я про внеучебную активность, – лениво пояснил Спинов.

– Увлечения музыкой, танцами?

Гуров намеренно не стал акцентировать внимание на хореографии. Ему хотелось, чтобы школьник сам заговорил о том, как не прошел строгий отбор в семью одноклассников-вогеров.

– Ну, типа того.

– Вы профессионально занимаетесь танцами?

– Не профессионально, но успешно! – оскорбился Спинов. – Баттлы выигрываю. – Он обиженно отвернулся.

«Уткнулся в кулер взглядом», – хмыкнул сыщик. Он с недоумением пролистал лежавшие перед ним бумаги:

– Странно… Здесь говорится, что в титулованной команде, выступавшей от вашей школы на областном чемпионате по уличным танцам, вас не было. Вы им не подошли, потому что занимаетесь бальными танцами? – Гуров поднял на Спинова удивленный взгляд: – Вальсом или латиной, может быть?

– Я не бальник! – гаркнул парень. – А вогер! – Он гордо выпятил грудь. – Когда жил с родаками в Питере, в «House of Bonchinche» входил! – Его голос зазвучал предостерегающе: – С бачатой не путайте.

– С чем? – невинно уточнил Гуров.

– Бачата – доминиканский танец. – Гена насупился.

– А «House of Bonchinche» – первый русский вог-дом, созданный еще в две тысячи одиннадцатом году, правда? – Сыщик сделал вид, что говорит с оживлением, мысленно поблагодарив свою помощницу Армине Ароян за ликбез по истории танцевального направления «Vogue» в России. Все-таки зря в отделе шутили над любовью девушки к проекту «Танцы» на «ТНТ».

– Это лучший русский вог-дом, когда-либо созданный! – запальчиво огрызнулся Спинов.

– Лучше «House of Ninja» и «House of Xtravaganza»? – поднял бровь Гуров, с удовлетворением отметив, что при упоминании мировых звезд его собеседник заметно сник. – Хотя, – пожал он плечами, – Подмосковье не Нью-Йорк. Здесь о старейших очагах вога – можно так сказать? – и не слышали. Тут и питерский танцор – звезда с мировым именем, тем более учившийся у самого Димы Бончинче, верно?

Спинов фыркнул:

– «Танцы» на «ТНТ» даже в этой дыре смотрят.

«Не только», – улыбнулся про себя Гуров.

– Видимо, невнимательно. Потому что на официальной странице вог-дома «Vogwarts», основанного четырьмя вашими одноклассниками…

– Долбаные волшебники, – произнес парень сквозь зубы. – Ничтожества… «Отцы» и «матери» дома посредственностей…

– «Блох-дома», как вы его называете в своем блоге, – кивнул Гуров. – Тем не менее видео с вашим танцем на баттле, которое они выложили, собрало сотни издевательских комментариев. То есть публика как бы с их решением не взять вас согласна…

– Да они сами эти комменты оставляют! – задохнулся от гнева Спинов. – Сами пишут и друзей просят. А тем только брось кость!..

– То есть вас организованно травили за талант? Буллили?

– Ну да. В смысле, а то!

– Ваша девушка пережила в своем классе тот же опыт? – Гуров стал серьезен.

– Вроде того.

– Вам приходило в голову отомстить ее обидчикам?

– Ну, не махаться же с ними идти. У нас не лихие девяностые, блин!

– Куда лучше довести их любимую жертву до пограничного состояния и собрать толпу ненавистных зевак на хрупком мосту?

– Никого я не доводил! Она истеричка!.. – Глаза Спинова забегали.

– У меня тут, – Гуров вновь обратился к бумагам, – распечатка ваших телефонных звонков и переписки…

Спинов сел ближе к столу.

– На протяжении последнего месяца вы то ругались с Катей, то мирились.

– И че? Нормально же. Все так живут.

– Но не все внушают девушке, – сыщик указал на одно из сообщений в переписке, – что она «даже самовыпилиться из жизни красиво» не сможет. Ведь «для этого нужно по-настоящему любить» вас и «иметь вкус, чтобы подобрать красивый пейзаж».

– И че? Я откуда знал, что она воспримет это как руководство к действию?

Спинов явно злорадствовал.

– Ну, – развел руками Гуров, – вы довольно много переписывались с ней о силе, которая хранится в большой воде. Присылали ей ссылку на сериалы «Мертвое озеро» и «Перевал Дятлова» в онлайн-кинотеатре «КИОН». Вырезали для нее сцену со спуском по горной реке в фильме «Географ глобус пропил»…

– Девушку надо просвещать. Особенно такую, как Ланина. Знаете, как говорят? Можно вывезти девушку из деревни…

Однако Гуров, сразу отметивший, что Ромео зовет Джульетту по фамилии, жестом заставил его замолчать:

– Кроме того, накануне вы прислали ей видео, записанное на том месте, откуда она планировала спрыгнуть. И написали, что ищете женщину, которая разделит с вами эту красоту навсегда. Станет ее частью, как Хозяйка Медной горы. Ланина считала нехитрый подтекст.

– Ну, и умерла бы она одна. Какой хайп?

Гуров любил моменты, когда цинизм его подопечных раскрывался во всю мощь, как красочный и узорчатый змеиный капюшон.

– А такой, что рынок сбыта своему жестокому контенту вы сами и обеспечили.

Спинов сощурился:

– Это как это?

– А вот так. Сегодня утром на сайте www.weepingjuliet.ru, завсегдатаем которого является одноклассник вашей девушки Ян Поклонский, появилось видео, которое записала для вас утром Катя Ланина.

Гуров открыл запись на телефоне. На экране появилась невзрачная щекастая девушка с пепельным брондированием на русом каре, которая, запыхавшись, карабкалась по холму и сбивчивым голосом отчаянно наговаривала обращенный к кому-то безжалостному текст: «Я все поняла! Ты был прав. Мне так стыдно, что я не смогла сделать тебя счастливым! У меня просто мало опыта, так как никогда не было настоящих партнерских отношений…»

Гуров ощутил, как у него заходили желваки. Пятнадцатилетняя девчонка извиняется перед подонком, как будто виновата перед ним за то, что он довел ее до самоубийства с большим удовольствием. Будь это его собственная дочь, убил бы малолетнего мерзавца без сожаления… Даже с удовольствием.

Мысли сыщика прервал вопрос Спинова:

– Может, этот Янис, или как там его, это даже не смотрел?

– Во-первых, мы знаем, что смотрел, из первых рук. – Гуров кивнул на открытую дверь в коридор, по которому его верный напарник и друг Станислав Крячко вел прыщавого подростка с высоким самурайским узлом из осветленных волос на голове. На скуле парня алела ссадина. Рука была в гипсе. Очевидно, он принадлежал к числу немногих зевак, выживших на мосту. Собеседник сыщика помрачнел. – А, во-вторых, Янис – пикапер, то есть, говоря языком науки под названием «психология», любитель изощренного эмоционального насилия над женщинами. В одном из тематических пабликов наши сотрудники обнаружили его статью о том, что суицид как результат практик вроде «ближе – дальше» – лучший показатель мастерства и личностной значимости абьюзера. Очень любопытная, – взгляд Гурова стал жестким, – статья. Для правоохранительных органов. Мой сотрудник как раз приступает к ее обсуждению с Янисом. – Сыщик торжествующе улыбнулся. – Я же счел любопытным один из трех тысяч лайков под его постом. Ведь его поставили вы.

– Лайк – это же не только одобрение. – Спинов нахохлился. – Это еще типа «заметил».

– А я заметил, что вы еще и вели трансляцию приготовлений вашей девушки к самоубийству на краю обрыва, – холодно присоединился к его высказыванию Гуров. Телефон в его руках снова ожил: – Вот Катя поднимается на вершину холма. Вот бросает на землю cумку-мессенджер «Anekke Hollywood». Жест говорит о нервозности и безразличии к своей дальнейшей судьбе. Хотя вы, наверное, – сыщик просканировал хитрое лицо подростка взглядом, – увидели в нем другое. – Спинов приподнял бровь. – Это дорогой аксессуар испанского бренда. Мягкая, тщательно обработанная кожа и уникальный дизайн. Ваша девушка могла позволить себе носить свой айфон, набор профессиональных чернографитных карандашей и блокнот для скетчинга, – сыщик пролистал лежащий под рукой черный скетчбук до рисунка в сэйнэн-стиле с девочкой, печально глядящей вслед удаляющейся мужской спине, – в произведении искусства. Ланины баловали свою обожаемую девочку. И, в отличие от ваших родителей, жили под Дубной, потому что считали здешние места красивыми. А не потому, что не потянули Питер. Он был им по карману. Ученым-физикам с мировым именем, которые оформили несколько патентов на свои изобретения и работают по нескольким международным грантам. Кстати, завтра они везут Катю во французский отель на Атлантическом побережье, где происходит действие ее любимого романа Джеймса Ледгарда «Погружение». Романтичная история. Наверное, вы казались девушке таким же отважным, как его герой – британский офицер Джеймс Мор?

Неприятное веснушчатое лицо Спинова залилось краской.

– Ланина раздражала вас своим благополучием? Вы ей завидовали? Потому и доводили до суицида, то унижая, то убеждая в своей любви?

– В Питере, – запальчиво проговорил парень, – у меня были друзья, деньги… Даже больше, чем у нее! Я преподавал в танцевальной студии «Кобра». Вы в курсе, что naja naja движется пятью способами: гармошкой, гусеницей, боком, извиваясь и формируя из нижней части туловища подобие лассо? Что перед смертельным броском она делает несколько грациозных бросков, вытягиваясь всем телом?

– И высовывает язык? – Гуров показал на телефоне фото Спинова, весьма напоминающее знаменитый портрет Эйнштейна. – Или у вас есть другое объяснение этой публикации в вашем аккаунте в соцсетях?

– Ладно. Мне хотелось, чтобы Янис притащил свою свиту на мост, – сдался парень. – Но я ж не знал, что там все шатается…

– Знали. Потому что, как показали рыбаки, имевшие неминуемое удовольствие понаблюдать за вашей фотосессией накануне, – мы их, как вы понимаете, нашли, – вы скакали на мосту, проверяя его на прочность. И даже сломали одну из досок, радуясь, как легко она поддалась. Вам хотелось, чтобы по вашему велению погиб хоть не ваш класс, а чужой, да? Ведь там были такие же не заслуживающие того, что имеют, подлецы?

– Друзья Яниса больше не смогут никого обидеть. Этого достаточно.

– А мне кажется, – резко сказал Гуров, – что нет. Что вас бы не удовлетворила гибель пары десятков подростков, готовящихся к ОГЭ. Ведь даже грамм яда кобры убивает сто сорок собак. – Он чувствовал, что Спинов, опустив голову, наблюдает за ним. – Вот почему после инцидента на мосту вы вновь предложили осчастливить своим присутствием танцевальный коллектив «Vogwarts». Ведь вы, – сыщик показал сообщение в мессенджере, – «тот самый парень, из-за которого погибли мажоры Дубны», «у которого скоро все будут хотеть взять интервью».

– И в чем я ошибся? – Парень выпрямился.

– В частностях, – просто ответил Гуров. – Во-первых, с вами теперь действительно захотят пообщаться многие. Многие мои коллеги. Но, боюсь, это не то внимание, о котором вы грезили. – Он скупо улыбнулся. – Во-вторых, дети на мосту погибли из-за собственной жестокости. И посмотреть они пришли не на вас, а на Катю. Кстати, ее рисунки, – Гуров показал аккаунт девушки на «Pinterest», – уже набрали под миллион новых поклонников. Для сравнения. В течение года до попытки самоубийства, на которую вы толкнули свою девушку, ее имя гуглили пять раз. Подозреваю, что часть этих запросов ваша. Вы искали идеальную кандидатуру для своего плана и узнали все о жертве школьной травли, которой было легко манипулировать.

– Докажите!.. – Гена хмыкнул.

– Зато после сегодняшних событий «Катя Ланина» гуглили восемьдесят тысяч раз. И количество ее фолловеров возросло до тридцати тысяч.

– Было двенадцать… – ошеломленно произнес Спинов. – Человек.

– У нее во всех смыслах новая жизнь, – пожал плечами Гуров. – Люди восхищены тем, на что художника толкнула любовь. Ну и, конечно, мгновенная карма обидчиков поражает. – Спинов сокрушенно обхватил голову руками. – Кстати, – сыщик быстро собрал со стола бумаги, готовясь уходить, – знаете, какой ник она себе выбрала как художник?

– Какой?

– Мангуст.

– Жалкая любительница японских комиксов. – Юноша выдавил из себя презрительную улыбку, как пасту из тюбика.

– Вовсе нет. – Гуров остановился, сделав знак конвою. – Литературная классика. Вы легко приобщитесь к ней. В тюремной библиотеке наверняка «Рики-тики-тави» Киплинга есть.

– Че? Детская книжка? – Парень фыркнул.

– За ваши недетские шалости. – Конвоиры рывком подняли Спинова со стула и подтолкнули к выходу. Голос Гурова стал участливым: – В тюремной библиотеке возьмите заодно «Маугли» и перенимайте опыт у человеческого детеныша. С волками жить – по-волчьи выть. Иначе – позор джунглям.

– Плевать я на них хотел.

– Напрасно, – покачал головой Гуров. – Вам, как и Маугли, нужно научиться у Закона джунглей сдерживаться. Ибо, – он любил эту цитату из Киплинга, – в джунглях от этого зависят жизнь и пропитание.

– Ну, пропитание, – равнодушно пожал плечами Спинов, – там халявное. Вроде как.

– Что ж, удачи, Геннадий Анатольевич, – кивнул Гуров на прощание.

Полковник не стал говорить юноше другую цитату из «Книги джунглей». Что джунгли взяли, то джунгли и отдали. Теперь судьба Гены принадлежала тюрьме, и другой не будет. С годами этот одаренный танцор и, увы, жестокий манипулятор будет только хуже.

Что не спасет его от злой воли людей, с которой он проведет ближайшие годы жизни. Они опытнее, хитрее него. И конечно, найдут способ его сломить. У них будет много времени, чтобы отыскать брешь в самодовольстве и браваде Гены. Правду говорит дикий слон Хатхи: «У каждого свой страх».

* * *

Позже, стоя на берегу Волги, он смотрел танец Гены Спинова на его странице в ВК. Юноша назвал композицию «лирическим хип-хопом». Его движения были агрессивными, рваными, будто полными боли. Так движется сорвавшаяся с ниток, еще неловкая итальянская марионетка, не купленная зеваками на городской ярмарке в лавке с размалеванными ставнями. Ее уже ничего не держит, но она это едва ли осознает. И, угловато дергаясь, поднимает вверх руки и ноги наподобие неопытного пловца, который бьет изо всех сил по опасной и чуждой воде.

Он вспомнил, как в девяностом году, выслеживая мытищинского криминального авторитета Грыжу и его хрупкую подругу-балерину, оказался на нью-йоркских премьерах танцевальных программ «Soviet Workers’ Songs» («Песни советских рабочих») и «Impressions of Revolutionary Russia» («Впечатления от революционной России»), представленных американскими поклонницами Айседоры Дункан. По иронии судьбы ментором юной бандитской принцессы Мытищ стала ученица школы свободного танца, открытой Айседорой Дункан по предложению наркома просвещения Анатолия Луначарского в тысяча девятьсот двадцать первом году в Москве. В память о своей измученной артритом наставнице Стася Незнаева и появилась в Метрополитен-опера в бриллиантах, похищенных из мытищинского ломбарда, и черном платье от «Versace» под руку с недовольным Грыжей, который, как и Гуров, в гробу видал весь этот балет.

Однако почти дословное воспроизведение «Танцев революции», поставленных Дункан в стране рабочих и крестьян более полувека назад, заставило затаить дыхание даже столь далеких от буржуазного искусства мужчин. Казалось, из забытого детства, глубины руин полуразрушенных пионерских лагерей оркестр подхватил мелодии «Варшавянки», «Кузнецов», «Молодой гвардии», «Юных пионеров», «Дубинушки», «Смело, товарищи, в ногу», «Раз, два, три – пионеры мы», – песен, когда-то выбранных для спектакля самой Дункан. И порхавшие на сцене балерины в легких, струящихся одеждах наподобие древнегреческих хитонов напоминали трепетные очаги пламени плачущих по всем обреченным бунтарям свечей. Их тела воплощали эпатажные пластические истории о вечном противоборстве жизни и смерти, ликования и муки, горя и душевного обновления, близкие каждой мятежной душе, в том числе пришедших в тот день в Метрополитен-опера охотника и бандита.

Танец Гены Спинова не уступал тому невероятному действу. Может быть, этот юноша был посредственным вогером и дубнинские танцоры правильно отказали ему в праве присоединиться к их команде, но он превосходно танцевал в стиле модерн. Двигаясь, Спинов интуитивно улавливал заложенный в музыке драматизм и создавал вокруг себя мощное энергетическое поле, передавая эмоции зрителям. Его бы эмпатию и артистизм – да в мирных целях… Сколько сочувствия бы он подарил людям и каких бы высот достиг…

Гуров смотрел, как солнце погружается в реку с осторожностью приехавшего пятничным вечером на выходные дачника, который сразу бежит купаться, но заходить ему зябко, и он идет по дну, медленно заходя по самые плечи. А потом по-кошачьи вытягивает руки, делает широкий круг и блаженно плывет вдаль, пока не нырнет.

Если бы сыщик знал, что совсем скоро и эпоха Айседоры Дункан, и песни рабочих, и трагедии балерин, и секреты людей мира искусства станут частью его жизни. И оборвут чужую жизнь.

* * *

Телефон шевельнулся у Льва в кармане, как рыба, и он наконец прочел речевой поток жены, последний всплеск которого был наполнен гневом. «Гуров! Ты вообще помнишь, какой завтра день???!!!» – вопрошала жена.

Сыщик опасливо перебрал годовщины знакомства, первого свидания, свадьбы. Дни рождения жены, тещи, тестя. И с облегчением признал, что на этих фронтах все было спокойно.

Подсчитал, сколько оставалось до премьеры очередного спектакля Марии. Она играла фотографа Анну Кэмерон в пьесе Патрика Марбера «Близость» и каждый день пересматривала недавно поставленный по ней голливудский фильм, маниакально (Гуров был готов поклясться) сравнивая себя с «прекрасной, как мраморная колонна», Джулией Робертс, а потому практически переселилась в спортзал. К концу второй недели жена Гурова уже шутила, что в итоге сможет сыграть только безумную Норму Десмонд из «Бульвара Сансет», которая, подобно спортсмену-олимпийцу, изнуряла себя тренировками, глубоко и безосновательно уверовав, что ее ждут на студии «Paramount Pictures».

Что ж, до премьеры «Близости» оставалось еще два месяца. Так что тут Гуров тоже мог быть спокоен. Звездный час супруги он не пропустил. То есть и на Западном фронте было по-прежнему без перемен. Тогда о чем таком важном он, ради всего святого, мог забыть?

– О чем задумался, детина? – услышал сыщик за спиной и увидел Стаса Крячко, державшего в руке термос, одноразовые бумажные стаканы с чаем и прозрачный контейнер.

– О том, что твоя Наталья не могла отпустить тебя в командировку без своих фирменных пирогов. – Гуров потер озябшие руки.

Августовский вечер был зябким. Всю неделю ночами шли тоскливые, злые дожди. У реки пахло цветущей водой, выброшенными на берег водорослями и цветами с дачных участков, почти примыкавших к реке. Гурову казалось, что он купается в богатом и густом аромате пышных лепестковых шапок гортензий и снежных шаров флоксов. Перед ним разом поблекли запахи царственных роз и пестрых георгин.

– Пирог с курагой по фирменному рецепту бабушки моей тещи спасет тебя от холода и тяжелых дум, мой друг, – улыбнулся Крячко.

– Воистину не имей сто друзей, а имей одного, который правильно женился!

Они сели на бревно на берегу и стали пить чай, глядя, как на закате солнце плавится в речной воде.

– К приему готов? – вдыхая аромат чая с малиновыми, мятными и черносмородиновыми листьями, сорванными в саду, пробормотал Крячко.

– Приему чего? – удивился Гуров. – Антидепрессантов?

– Не чего, а какому! Вы же с Марией завтра едете к какой-то киношной шишке. У меня Наталья про это в светской хронике прочла.

Дорогое пальто, Dior, смокинг разом пронеслись у полковника в голове, и он вспомнил, как обещал жене сопровождать ее на большом светском мероприятии в узком кругу – приеме у всесильного кинопродюсера Григория Гузенко. Обещанный гостям изысканный ужин должен был ознаменовать собой начало съемок эпохальной картины о лагере уничтожения «Треблинка» под названием «Легкое дыхание». Картина должна была выйти на экраны к предстоящей годовщине Великой Победы.

Российское кино оживало после мрачной эпохи лихих девяностых, и продюсеры стремились снять эпохальную картину, мировой успех которой распахнет перед ними двери театра Долби в Лос-Анджелесе, и заветная золотая статуэтка «Оскар» окажется в их руках.

Телефон Гурова снова ожил. На сей раз это было не сообщение, а звонок.

– Похоже, кому-то предстоит долго извиняться, – опустил голову Крячко.

Гуров поднял трубку:

– Милая…

– Как мило! – Голос Марии жалил по проводам. – Прости, что беспокою тебя, пока ты спасаешь мир, Гуров, – она сделала паузу, чтобы он в полной мере оценил силу ее гнева, пылающего ровнее голубой газовой горелки, – но твоя жена собирается бороться с нацизмом, вступая в ряды армии сильнейших кинематографистов мира. И даже нанятые русским Вайнштейном – Григорием Гузенко – спецы из Голливуда не игнорируют приглашения на его мероприятия…

Гуров сморщился. Имя Григория Гузенко он в последние месяцы слышал от жены чаще собственного. Актриса, снимавшаяся у великих режиссеров, прима столичного театра, – и вдруг такая детская вера в дельца от кино, предложившего творческим людям вместо таланта деньги.

От этих мыслей сыщика отвлекло тяжелое дыхание в трубке. Жена отчитывала его, гневно вышагивая по беговой дорожке. Очевидно, злость придавала ей силы.

– Родная!.. – бессильно вздохнул сыщик, представив, как супруга сердито сжала спортивную бутылку с водой, в которой прыгали лимон и малина. – Тут массовое убийство…

– Более массовое, чем Холокост, Гуров? А в новостях ничего не было о шести миллионах убитых в Подмосковье! Ну, конечно, вы с Крячко, как всегда, знаете больше о судьбах Родины!.. – Она сделала глоток и проговорила уже спокойнее: – Стасу привет.

– Передам, – пообещал Гуров, подмигнув другу. Тот кивнул. – И конечно, у нас тут не Холокост, но тоже катастрофа…

– Катастрофа – это то, что ты забыл про званый ужин у Гузенко! – В ее голосе проступило отчаяние, стыд за которое вызвал новую волну гнева. – Я серьезно. Не мешай мне делать карьеру, Гуров. Мы с тобой, если помнишь, еще до свадьбы договорились: у нас в семье два первых номера… Я тебе не мешаю возиться с трупами, ты мне – с труппой.

Лев улыбнулся. Все-таки в Советском Союзе актерам давали прекрасное гуманитарное образование. Его жена, как и многие ее коллеги, блестяще владела языковой игрой.

– Ролан Быков, если я правильно помню байку, рассказанную кем-то из твоих приятелей, утверждал, что в семье два первых номера быть не может, – осторожно заметил он.

– И поплатился за это разводом с Лидией Князевой, о которой так говорил!.. – продолжила Мария с угрозой. – В общем, Гуров, ты со мной завтра едешь или нет?

– А куда ж я денусь? – Полковник обменялся тоскливым взглядом с Крячко. – Выдвигаю войска тебе навстречу сейчас же, – примирительно сказал полковник. – Объединяем армии на территории супружеской квартиры. И выступаем на рассвете…

– …по Новорижскому шоссе, – улыбнулась жена.

– Нуворишскому, – уточнил Гуров. – Чтобы предотвратить Холокост.

– Да ну тебя! Не высмеивай моих друзей! Наш дружный гадюшник может обидеться! И уйти в запой, как ты знаешь.

Увы, Гуров видел в весьма неприглядном и антиглянцевом состоянии многих коллег жены.

– Я буду в этом серпентарии как факир, который движется кобре в такт.

– А я слышала: кобру бьют флейтой, пока дрессируют.

– Ну, – Гуров почти чувствовал, как смокинг сковывает его, а галстук-бабочка душит сильнее удава, – мы же не в Индии.

Если бы он знал, до какой степени был неправ.

* * *

Гуров дремал в машине, которую хрупкая Мария непривычно уверенно вела по трассе «М-9». В салоне пахло ее любимыми духами «Just Women» от «Roberto Cavalli», в которых на фоне мелодии ароматов гардении и палисандра звучали мягкие, вечерние и апельсиновые ноты эфирного масла нероли.

Ее рыжие волосы, уложенные крупными голливудскими волнами, струились по хрупким плечам. Стройное тело мерцало в расшитом тысячей пайеток и искрящемся, как розовое шампанское, платье от «Dior». От фарфоровой кожи исходило легкое сияние – результат фирменного бьюти-секрета Марии Строевой, смешивавшей гидролат розмарина с розовым шиммером.

Покрытое их дымкой тело, казалось, ловило, принимало в себя каждый доступный луч света и отражало его, подобно жемчужно-лиловой чешуе креветочной рыбы. Глядя на жену, Гуров еще больше верил, что Мария и впрямь речная русалка, поднявшаяся из воды и представшая перед смертным на границе сна и яви, что совсем призрачна долгими августовскими ночами и обретает силу с первым прозрачным рассветом августа, когда трава вдоль тропы к месту рыбалки зябко мокра и горчит, а в бело-голубом небе уже звучит мелодия холода и растворена высокая синева сентября.

Сыщик улыбнулся, подумав, как многого он не знал до встречи с ней. Что горло лучше всего лечить керосином. Что балерины маскируют брови обычным мылом, а модели укладывают их лаком. Что вазелин делает лицо молодым за ночь. Что кофейный скраб делает загар долговечнее, а оливковое масло – подчеркивает. Что бывают сухой и твердый шампунь. Все эти женские хитрости, как стальные чешуйки кольчуги, составляли доспех жены. Словно она была не актрисой столичного театра, а амазонкой, чьим оружием была красота. И, судя по тому, сколько усилий Мария приложила, собираясь на званый ужин у продюсера Гузенко, Гуров понимал, что они едут на битву тщеславий и жена боится встречи с соперниками и прежде всего соперницами.

– Красивые пруды, – заметил Лев, чтобы разрядить атмосферу. Он надеялся, что идиллический пейзаж с тихой водой, окруженной плакучими ивами, отвлечет жену.

– Гуров, я тебя умоляю! – Мария цинично закатила глаза, но, улыбнувшись его заботливой затее, остановила автомобиль.

Они спустились к пруду, в котором сияло пойманное утреннее солнце. За холмом открывался вид на неказистую деревеньку.

– Вот, – Мария кивнула в сторону покосившихся деревянных домов, – настоящее Подмосковье. А не эти, – она обвела презрительным взглядом пруд с ивами, – декорации. Чувствую себя здесь балериной из «Стойкого оловянного солдатика».

Она подошла к изящной скамейке на берегу и устало опустилась на нее. Лесная нимфа, уставшая прятаться от охотившегося на нее безумного короля и готовая выдать себя.

– Хочу жить так. – Жена кивнула на людей, пришедших к пруду.

Молодая женщина в майке с группой «Ария», шортах из обрезанных джинсов и стоптанных сланцах, воровато озираясь, вкатила на пригорок коляску с трехлетней девочкой. Маленькая дикарка со спутанными черными волосами, в слишком длинном платье, торопливо вылезла из своего транспорта, хищно оглядев разбросанные в небольшой песочнице формочки для песка.

В них печально играл мальчик постарше в аккуратном костюмчике, за движениями которого неустанно следила, то и дело с неохотой отрываясь от книги, няня. Незваные гости из деревни явно казались ей лишними на «господском» пляже. Большее беспокойство у нее, очевидно, вызывал только сидящий на одной из лавок бомжеватый старик. Загорелый, неопрятный, небритый, он насмешливо поглядывал в сторону молодой мамы с коляской:

– Куда ж ты с таким рылом, – он икнул, – в коттеджный… в смысле, калашный ряд?

– Калаш, – угрожающе прошипела женщина, – сейчас бы не помешал…

Оппонент присмирел и демонстративно уставился на детей. К еще большему ужасу и без того забывшей про чтение няни.

На ее глазах деревенская девочка завладела львиной долей сокровищ мальчика, действуя с проворностью Маугли. Ее одноногая кукла уже ехала в его очень похожей на «Lamborghini» машине, а резиновый мишка оккупировал весьма внушительного для детской игрушки размера «Mercedes-Benz».

– Мне надо! – весомо заявляла она, отбирая очередную вещицу под одобрительную ухмылку матери и стон няни.

– Бели эти фолмотьки. Все-все! – преданно сгреб к ее ногам свои пластиковые дары мальчик.

– Э! Э! Пацан! – Наблюдатель возмущенно приподнялся на локте. – Ты пореже мечи! Тормози, тормози! А то я тоже не всегда на лавочке жил.

– Ладно, Гуров! – Мария решительно поднялась на ноги. – Поедем-ка зарабатывать на формочки. – Она подмигнула восхищенному бомжу, который с поклоном приподнял и, надвинув ниже, вернул шляпу на место. – И будем надеяться, что мои формы еще в форме и обеспечат мне гонорар на не игрушечный «Mercedes-Benz».

Отъезжая, они видели, как няня вступила с андеграундной мамашей в бой. Женщины ожесточенно тянули песочные формочки друг к другу.

– Классовая борьба в действии, – отметил с иронией Гуров.

– В действии будет там, куда мы приедем, – пообещала Мария.

Лев опять погрузился в дремоту, в паутине которой замелькали Айседора Дункан, Гена Спинов, отравленный Ромео, окровавленная Джульетта и шаткий мост, падению с которого нет конца.

* * *

Через час машина Гуровых въехала на территорию закрытого коттеджного поселка и пробралась по узкой улице между заплетенными виноградом заборами с тяжелыми, глухими воротами, как в феодальных замках. Именно такие дома и скрывались в их чугунных пастях, затерянные среди стриженных, как пудель, французских садов, японских фонтанов, новорожденных античных статуй, голландских клумб в повозках, китайских чайных беседок, балийских беседок для медитации. И конечно, английских утопленных газонов, которые прежде можно было выкосить только вручную, а потому такой зеленый ковер могли постелить перед домом только настоящие богачи. Те, кто хотел показать соседям, что деньги на плату работникам у них есть. Словом, жители коттеджного поселка, куда Мария привезла мужа, гордились тем, что Гуров и Крячко давно окрестили «Ландшафтные понты».

Дом Григория Гузенко, конечно же, не был исключением. Напротив. Он задавал тон богачам поселка. На его земле царили пасторальность и яркая цветистость. Перед путниками простирались идеально ровные, сочно-зеленые партерные газоны, по которым несли тончайшее кружево своих белых хвостов горделивые белые павлины. Тут и там высились многоярусовые белоснежные живые изгороди из декоративных калин и метельчатых гортензий. Источали свой приторно-терпкий анисово-перечный аромат карминово-пурпурные с серебристо-кремовой обратной стороной лепестков махровые чаши капризных роз сорта «Моника Белуччи».

– Это в честь любимой актрисы Гузенко, – кивнув на цветы, пояснила Мария. – Говорят, посажены к переговорам с ней по поводу роли. Сценарий был написан специально под Белуччи, и Гузенко говорил с ней из сада, чтобы продемонстрировать воплощение своего восхищения.

– Помогло? – зевнув, спросил Гуров.

– Нет, – ухмыльнулась Мария. – Монику впечатлили розы, но не гонорар.

– Значит, она из тех редких актрис, – Гуров бросил озорной взгляд на жену, – которые не ведутся на манипуляции.

– Может себе позволить, – кисло согласилась та. Ирония покидала ее в моменты зависти. – Средиземноморская жадина. И чего в ней такие мужики находят?

– Ну-у…

– Лучше молчи.

– А какие «такие мужики»?

– Как Венсан Кассель, например. – Жена знала, что Гуров терял иронию от ревности.

– Носатый французский сноб.

– Зато талантливый, харизматичный, сексуальный… – Мария мечтательно прикрыла глаза и вздохнула. Актриса она была великолепная. – Как он танцует с будущей женой в фильме «Квартира»!.. А моя уехавшая в Голливуд гримерша говорит, что готовится проект, где он будет учить деревянную Портман страсти и соблазнению. Попробуй тут не отдаться!.. Даже бесплатно.

– Ну, я бы рискнул, – проворчал Гуров в ответ.

* * *

Они въехали на холм, где, как на советской турбазе, стояли в ряд гостевые домики – копии сказочных зеленых избушек из премилой голландской деревушки Заансе Сханс. С их веранд открывался прекрасный вид на застывшую за искусственным озером, в котором юлили красные и белые спины юрких парчовых карпов, точную копию мельницы «De Bonte Hen». Вокруг нее горделиво вышагивали рябые курицы, словно их коммуне принадлежал огромный хозяйский дом.

Не возникало никаких сомнений, что его владельцу нравилось ставить визитеров в положение застывших перед Тадж-Махалом с открытыми ртами туристов. Чтобы они сразу чувствовали себя в имении, как в музее под открытым небом, этакой рублевской Флоренции. Как говорил в таких случаях Крячко, Кремль отдыхает.

– Пора выходить? – нехотя спросил Гуров у жены.

– Да, – ответила та, доставая из бардачка пахнущее лавандой приглашение на крафтовой бумаге. На оборотной стороне была напечатана схема поместья, оформленная в стиле карты мародеров из книг Джоан Роулинг. – Нам отвели коттедж «Розмарин». – Мария указала на правый конец гостевой улочки. – Рядом с «Лавандой», за которым начинается лес.

Оказавшись внутри, Гуровы окунулись в атмосферу традиционной Голландии. По светло-синим обоям плыли белые кораблики. На темном столе подбоченилась бело-синяя керамическая ваза с желтыми тюльпанами. Те же цветы сплетались в узор на изразцах сделанного под старину камина. Над ним висело состаренное зеркало в стиле ар-деко. Пока Мария, как зачарованная, замерла, увидев себя в его таинственных переливах, Гуров обнаружил в небольшой кухне с кладкой «под кирпич» и массивной шоколадной мебелью маленькую деревянную дверь с полукруглой голубой фрамугой, ведущую в небольшой внутренний двор.

Здесь, в окружении клумб в виде голландских башмачков с роскошными белыми петуниями, стояла маленькая скамья и крутилась декоративная ветряная мельница, над которой, как над домиком Мальвины, порхали бабочки.

– Наверное, Моника отказалась от роли, потому что должна была носить на съемочной площадке эти жуткие башмаки, – хмыкнул, открывая дверь, Гуров.

– Это вряд ли. – Кто-то рядом издевательски фыркнул. – Все женщины в окружении Григория Гузенко, как школьную сменку, должны таскать с собой дорогущие малайские черевички от «Jimmy Choo». Ожидать на его орбите чего-то иного – это как взойти на орбиту телеканала «Fox» времен сексиста Роджера Айлза и надеяться избежать скафандра в виде платья-футляра, корректирующего белья и каблуков выше безвременно почивших башен-близнецов.

На заднем дворике соседнего коттеджа курила сигару и пила знаменитый коктейль Джеймса Бонда «Веспер» спортивная блондинка в нежно-розовом льняном платье с акварельным цветочным принтом и поясом с пряжкой, украшенной стразами, от «Zimmermann». Ее узкие ступни смотрелись еще изящнее в туфлях из прозрачного пластика и металлизированной телячьей кожи с двойным бантом из бусин и кристаллов на высокой шпильке от «Double Bow». Крупноватые, но изящные черты лица казались привлекательнее из-за подчеркнутых густой дымкой теней серо-голубых глаз и широких темных бровей. В улыбке блондинки было что-то издевательски циничное, едкое, дерзкое, словно сопровождаемая ей ирония давно перестала быть защитной реакцией и превратилась в глумливую маску темного шута Джокера, пропитанную горечью, как слепленное детсадовцем из цветной бумаги строительным клеем ПВА папье-маше.

Она решительно шагнула к сыщику, протянув руку:

– Ника Шахматова. Буду играть в грядущем «Легком дыхании» одну из узниц концлагеря. У меня роль второго плана, но есть и бонусы – крепкий смертельный эпизод. Сценарные доктора, – она понизила голос, – едят свой хлеб с маслом не зря.

– Лев Гуров, – просто ответил тот.

– Ого! Мистер Мария. – Она улыбнулась, и Гуров подумал, что именно с такой интонацией Мэрилин Монро издевательски называла терпевшего истерики жены Лоренса Оливье мистером Ли. – Тогда смертельные эпизоды больше по вашей части. Вы же по совместительству сыщик, упрятавший за решетку детскую писательницу Любовь Озеркину. – Ника подняла бокал с «Веспером» и потрясла цедрой лимона в напитке. – Я брала у этой стервы интервью для канала «Карусель», когда работала там лет пять назад. Старая ханжа утверждала, что страсть и откровенность развращают детей, а честь нужно беречь смолоду, как у Пушкина, и бла-бла-бла. При этом сама жадно пялилась на нашего младшего продюсера, сопливого стажера со старших курсов журфака МГУ. – Блондинка презрительно сцепила зубы. – Милый мальчик, кстати. – Она помолчала. – Мне пришлось беседовать с Озеркиной в костюме одного из ее чокнутых персонажей – белки Маси. – Ника скорчила рожицу, сморщив нос и укусив зубами нижнюю губу. – О каком воспитании психически здорового подрастающего поколения мы с такими писателями говорим?

Гуров понимающе кивнул.

– Хотя… – Ника задумчиво посмотрела вдаль. Гуров видел такой взгляд у женщин, которые многие годы боялись мужчин так, что даже спали с ножом под подушкой или полностью одетые, вплоть до кроссовок. – Они все извращенцы. Взять того же Эдуарда Успенского, да?

Она вновь замолчала и, казалось, вышла из задумчивости, только когда Гуров спросил:

– Пока приехали только мы?

– Ну да. Хотя уже должны быть заполнены все коттеджи. Зато со сборами на ужин можно не торопиться. – Ника сжала кулак и указала оттопыренным большим пальцем в глубь коттеджа. Раскрытый шкаф-купе в нише был полон платьев от-кутюр. – Не знаю, как вы. – Она полулегла на шезлонг перед своим домом и похлопала рукой рядом с собой, приглашая Гурова присоединиться. Он остался стоять, хотя, оценив красоту актрисы, представлял, сколько мужчин бы ринулись к ее ложу с рабской готовностью цирковой собаки. – Занимаю себя, чем могу! Читаю последний расхваленный критиками «The New York Times» роман. – Шахматова указала глазами на книгу на скамейке. – «Эвви Дрейк все начинает сначала». Видит Бог: лучше бы она этого не делала! Но книга помогает скоротать время до того, как разыграется драма.

Казалось, холодность Гурова ее позабавила. Красавицы любят вызов.

– А разве к съемкам приступают уже сегодня? – Лев удивленно поднял бровь. – Я думал, драма разыграется позже.

– Драма разыграется, когда хозяин коттеджа «Табак» обнаружит пропажу, – рассмеялась девушка. – В каждом коттедже оставлен тематический подарок в соответствии с его названием. У вас – набор ароматических масел?

Гуров кивнул.

– Как и у меня. Буду пахнуть лавандой всю оставшуюся жизнь. – Она сделала кислую мину. – А эти дары судьбы я подрезала в конце «улицы».

– Кому они предназначены?

– Уже мне. А вообще – американскому режиссеру Джошу Коэну. – Ника хмыкнула. – Джош снимает мейнстрим. Я здесь благодаря ему. То ли увидел меня в последнем блокбастере, где я изображала русскую Лару Крофт. То ли оценил мою белку на канале «Карусель».

Гурову нравилась ее самоирония. Красивые женщины редко не относятся к себе слишком серьезно.

– Считаете, он фанат с детства?

– Ну, про его детство никто не знает. Пресса называет его самым загадочным мастером Голливуда. Он был женат на дочери Анны Кристины Радзивилл, но даже она написала в мемуарах, что толком не знала его. – Ника пустила колечко дыма. – Зачем вообще писать мемуары в тридцать пять лет?

– Радзивилл? – Сыщик пытался вспомнить, откуда знал это имя.

– Ли Радзивилл, урожденная Бувье, – сестра Жаклин Кеннеди-Онассис и королева американской богемы. Ее дочь Анна Кристина стала режиссером и продюсером, а внучка – посредственной актрисой. Правда, со знаменитыми широко посаженными глазами своего клана. Говорят, Джош Коэн выбрал ее с не меньшим прагматизмом, чем Аристотель Джеки когда-то. Как престижную вещь и тоннель к связям.

– Впервые слышу, чтобы приезд прагматичного человека вызывал драму, – заметил Гуров.

– Может быть, виной сплетни, – Ника загадочно улыбнулась, – которые распустил Гузенко ради пиара фильма.

– Как изобретательно!

– Милый! Тебе пора переодеваться! – раздалось из голландской гостиной коттеджа «Розмарин». Мария вдоволь налюбовалась прекрасным отражением в зеркале, и ей не терпелось продемонстрировать свое великолепие другим.

Поняв, что разговор окончен, Шахматова направилась к двери в свой домик. Изнутри пахнуло лавандой.

– Добро пожаловать в наш серпентарий! И до встречи на приветственном фуршете для ранних гостей.

Оставшись в одиночестве, Гуров подумал, что уже не первое упоминание змей за последние сутки сулило ему беду. Словно нечто таинственное, хищное и опасное подползло и сворачивается кольцами вокруг.

* * *

Как только на пороге появилась Мария, его мысли возвратились к предстоящему веселью. Будто танцуя чарльстон, жена согнула и выпрямила колени, повернув узкие ступни внутрь и наружу, отчего раскрылись золотые складки ее розовой юбки.

– Чем сегодня потчуют под холмом? – нарочито бодро спросил Гуров.

Мария взяла приглашение со стола с букетом тюльпанов:

– Подают бранч с лососевым стейком. Лепешками, печеными на костре. Перлотто. И турецкий десерт с тыквой.

– Перлотто? – Гуров поднял бровь. – Серьезно?

– Такая божественная перловка будет посильнее бланманже. – Жена подмигнула. – Ты уж поверь.

– Я уже готов смириться с кучерявыми блюдами. Но у меня все равно не сочетаются перловка и туфли от «Dior», – проворчал Гуров.

– Не «Dior», милый, – промяукала Мария, выставив ножку, на которой вместо дорожных золотистых кед красовались бежевые кожаные мюли с перламутровым декором, – а «Jimmy Choo». Как тебя уже просветили.

Гуров улыбнулся. Жена давала понять, что прислушивалась к его разговору с другой женщиной. Ее ревность всегда проявлялась в таких замечаниях вскользь, полунамеках.

– Самое приятное в той беседе для меня, как для человека служивого, дорогая, было узнать, что наконец-то ввели обмундирование и для актрис…

Мария расхохоталась:

– Да какая Ника актриса? Эскортница. Только умная.

– Статистика нашего ведомства показывает, что они все глупые, – хмыкнул Гуров.

– Ну уж нет. – Жена остановилась у одного из фонтанов перед особняком Гузенко. Гурову показалось, что мраморная женщина в центре скульптурной композиции похожа на нее. Статуя стояла вполоборота к гостям, будто защищала дом. Или в последний раз оглядывалась, покидая его. – Глупые – это те, что скучают с покровителями на бродвейских мюзиклах в надежде, что им накупят нарядов и ювелирки на Пятой авеню.

– Тоже неплохо.

– Как и квартиры на Патриках. Проблема в том, что эти девочки верят, что их осыпят дарами и отпустят в свободное плавание, где они найдут такую же юную, полную сил и надежд любовь. Но те, кто может, щелкнув пальцами, подарить квартиру в центре Москвы и скупить под настроение половину отдела «Chanel» в ЦУМе, хотят, чтобы вложенные деньги продолжали работать на них, а купленные вещи, в том числе наивные, жадные девочки, осыпанные подарками, – принадлежать.

– Уйти не получится?

– Ну, тем, кто нашел покровителя позубастее, – Мария смешно выставила зубы вперед, как кролик, – или брал дипломами престижных вузов и хлебными должностями, иногда удается соскочить.

– А что получила Ника?

– В Нью-Йорке Ника тоже попала на бродвейскую премьеру. Но, в отличие от коллег, ей там понравилось. Она вспомнила, как смотрела с мамой в родном Сольвычегодске кулинарное шоу «Едим дома» с Юлией Высоцкой.

– И какую лапшу сварила для наивной провинциалки наша добрая знакомая?

Благодаря отцовским связям Гуров был вхож в улей кинематографической элиты Михалковых-Кончаловских, и Юлия казалась ему если не самой хитрой, то самой цепкой из них. Эта женщина сумела сотворить из весьма неромантичного знакомства красивую историю любви и навариться на привычке разговаривать с продуктами во время готовки так, что Марте Стюарт не снилось. Было в ней что-то скользкое, как в женах олигархов, которых ему приходилось допрашивать. Вроде с виду все пристойно. Даже первый этап приготовлений к торжественному прощанию с супругом, который состоит из заказа всех черных моделей из последних коллекций. Что ж поделать, если дамы берут пример с самой священной иконы стиля Жаклин Ли Бувье Кеннеди-Онассис, а тяжелый люкс без ума от черного и роскошных похорон. Однако потом неизменно оказывается, что убийца всегда тесно (зачастую, во всех смыслах) связан с безутешной вдовой.

– И та, конечно, – подхватила саркастичный ход его мыслей Мария, – поделилась воспоминанием о том, как в юности на вопрос театрального педагога о будущем заявила, что мечтает об афишах со своим именем по всему Бродвею. И услышала в ответ, что те, кто мечтает о покорении мировой сцены, выше МХАТа не прыгают.

– И Ника решила начать с Нью-Йорка, чтобы Москва была в кармане?

– Она рассуждала здраво. Внешность и амбиции у нее были не хуже, чем у любой голливудской звезды, а диплом заштатного хореографического училища добавлял стати. В конце концов, актерского образования даже у Мишель Пфайффер и Шэрон Стоун нет.

– Да ладно!

– Как на духу! – Мария дотронулась до тяжелого шара гортензии, и тот мерно качнулся, спугнув пчелу. – Вот те крест! Будущая Женщина-кошка собиралась судебной стенографисткой быть.

– Может, еще не поздно Бэтменом стать? – Гуров приосанился.

– Поздно, милый. – Жена сочувственно хлопнула Льва по животу. – Тебе не позволит взлететь этот комок нервов… В общем, – продолжила она свой рассказ, – Ника быстро раскрутила своего спонсора на престижные актерские курсы в Школе искусств Тиша…

– Это как Вахтангов?

Жена опять улыбнулась его наивности:

– Это, дорогой, The New York University Tisch School of the Arts, тренировочная площадка для художников, ученых-искусствоведов и кинематографистов. Там есть программы и для театра, и для кино. И Ника стала киноактрисой с какими-никакими навыками, портфолио и знакомствами в индустрии. Российские продюсеры мечтают покорить Голливуд, поэтому за нее дрались.

Она вздохнула и добавила:

– И посмотрим, что ты скажешь о другом любимом бренде Гузенко – «Dom Pérignon».

– Что видали мы дома и покруче. У Бэтмена, например, штаб лучше был, – пробухтел сыщик, подавая руку забравшейся на один из декоративных камней жене.

* * *

Среди клумб, являющих доказательство любви хозяина поместья к итальянской диве Монике Белуччи, были установлены льняные шатры с угощением, под которыми деловито сновали официанты в ослепительно-белых рубашках и острокрылых черных бабочках. Стоявший в углу с бокалом мохито Гуров видел: несмотря на солидность галстуков, они были лишь муравьями, обслуживающими кинематографических королев – неумолимо стареющих кинодив обоих полов, укутанных в тяжелый люкс и обитавших у башни из бокалов шампанского и блюд с устрицами.

– Это что, Строева?! – с восхищением спросил у сыщика несущий с кухни поднос с мидиями хилый паренек. – С черноволосой копией Анны Винтур рядом.

Лев впервые обратил внимание на женщину, с которой говорила Мария.

– Она самая. – Он сдержанно кивнул.

– Красивая, как в кино.

– Как в жизни.

Гуров потянулся к закуске.

– Охранник, что ли? – Официант смерил его презрительным взглядом, ловко отодвинув поднос.

– Телохранитель, – сжал кулаки Гуров. – Как в кино.

Паренек с любопытством уставился на него:

– В каком?

В самом деле, откуда этому эмбриону знать о щемящей мелодраме с Кевином Костнером и Уитни Хьюстон? В великую эпоху видеомагнитофонов его еще и на свете не было. Разве что заглавную песню слышал. И то наверняка уверен, что ее поет какая-нибудь Бритни Спирс.

Гуров сморщился. И впервые обратил внимание на собеседницу жены – маленькую, щуплую брюнетку с черным каре, уложенным волосок к волоску, как у колдуньи Магики Де Гипноз – злодейки из «Утиных историй» от «Дисней», которые обожали дети Крячко. Глядя на эту женщину, Лев никак не мог отделаться от впечатления, будто попал в какой-то Мульттаун, как Эдди Валиант из «Кто подставил кролика Роджера», и теперь видит вокруг себя не людей, а персонажей, куда более типажных, чем вмещает любая отечественная тюрьма.

Не дождавшись его ответа, официант, как выдра, заскользил среди свиты знаменитостей, пришедших в шатер. Гурову казалось, тот спускается с Олимпа российского шоу-бизнеса к раскинувшемуся под горой городу, населенному их свирепыми и до поры до времени верными церберами – надменными, деловитыми агентами и высокомерными, богемными стилистами. Все они носили черное и придирчиво, сквозь брендовые темные очки, оценивали конкурентов рангом пониже.

Эти жили в Олимпийской деревне, где стоял гул профессиональных споров мачо-каскадеров, ворчания операторов, брани осветителей, причитаний рафинированных художниц по костюмам, сплетен красавиц-гримерш и нарочито громкого смеха пока еще вульгарных старлеток в летящих белых платьях а-ля Мэрилин Монро на решетке тротуара под нью-йоркской крышей и нуарных хлыщей в замшевых мокасинах под худыми щиколотками, мечтающих стать новыми Томами Крузами, Брэдами Питтами и Леонардо Ди Каприо.

И Гуров недоумевал, почему вдруг его прелестная жена, рожденная править любой такой ярмаркой тщеславия, демонстрировала благоразумное обожание женщине, которая и в подметки ей не годилась. С удивлением астронома-любителя он впервые наблюдал такое уникальное природное явление, как пресмыкающаяся суперзвезда.

– Это ее работа, – буднично заметила Ника, подошедшая к нему с неизменным бокалом шпионского коктейля в руке.

– Что именно? – сдержанно спросил Гуров. Ему не хотелось обсуждать Марию даже со столь очаровательной версией легендарного британского агента под номером «007».

– Лебезить перед сценаристами, конечно! – мудрым эхом отозвалась Шахматова. – Их произведения перекраивают, как безымянное чудовище Франкенштейна. Их имен нет на тарелке, которую мы разбиваем в первый день съемок написанной их кровью истории. Им достаются все тумаки и шишки от критиков. Но кому нравятся фильмы Федерико Феллини, снятые не по сценариям Тонино Гуэрры? – Она пожала плечами. – Такова правда. Сценаристов, а особенно никоносную Веру Ножкину, все с презрением – от собственного бессилия – обхаживают. Тем более сейчас.

– А что сейчас?

– Она закончила работу над «Легким дыханием» и получила от Гузенко новый заказ – мини-сериал об Анастасии Марковне Петровой. – Шахматова выжидательно смотрела на Гурова, который почему-то не торопился разделить восхищение этой новостью.

– По долгу службы я знавал нескольких людей с такой фамилией, – наконец пояснил он. – И о них не стоит снимать даже короткометражный фильм.

Шахматова расхохоталась:

– Ну, здесь никакого криминала! Мы же не канал «НТВ»! Анастасия Марковна – жена мятежного протопопа Аввакума. Пережила с ним гонения, мучения детей, ссылку. В общем, эпичная кротость, – она перекрестилась и сложила руки в молитве, – на которую не проходит мода. Божественный гонорар!

– Аминь, – поддержал Гуров.

Они чокнулись.

– Так что, – продолжила разговор Ника, – здесь все ищут расположения Ножкиной. И она, уж поверьте, прекрасно это осознает. Вот кто действительно знает цену своему слову. Во всех смыслах.

Гуров окинул скептическим взглядом наряд сценариста.

– Только не вздумайте повестись на ее скромное синее поплиновое платье в цветочек с отложным воротником, – словно отвечая на готовые сорваться с его губ слова, предупредила Ника. – Это сельпо – модель с акварельным принтом «Drareen 90» от дорогого итальянского бренда «Sara Roka». Старомодная стрижка, которую она с ним носит, – такая же обманка, как завязки на талии, создающие иллюзию комплекта из рубашки и миди-юбки. Вера не из тех женщин, которые идут по пути малейшего сопротивления и выглядят так, как в молодости. У нее все в порядке с остротой ума, позволяющей понимать моду и заставляющей ее себе служить. Она просто относит себя к той же лиге, что легенда парикмахерского искусства сэр Видал Сассун, некогда возродивший эту стрижку, и его знаменитая клиентка Мирей Матье.

Гуров понимающе кивнул.

– Говорят, – продолжала Ника, – в юности Вера мыкалась с младенцем по чужим углам, ночевала в ржавой дедушкиной машине, на которой приехала покорять Москву. Потом ее приятельница из Дома моделей на Кузнецком Мосту уговорила любовника, капитана дальнего плавания, пустить бедолагу в свою квартиру у Тимирязевки на время их романтического путешествия в Крым. Там Вера написала свой первый сценарий, практически не приходя в сознание.

– От счастья из-за обретенной крыши над головой?

– И гаванских сигар в капитанском серванте. По слухам, их волшебная сила помогла Вере наконец расслышать свой писательский голос. Который до этого заглушал голодный младенческий крик.

– О чем был сценарий?

– Хоррор об училке, которой на год задержали зарплату, и она вынуждена вернуться в полную клопов коммуналку, где прошло ее детство. Там под скрипучей половицей ее ждет семейная реликвия. – Ника удивленно вскинула брови. – Вы не видели «Колдовской браслет»?

Сыщик помотал головой:

– Мне ужастиков и в работе хватает.

– Ну-у-у… Ужастик, скажете тоже! «Колдовской браслет» – это не хоррор, а скорее драма. Новое «На дне». Коммуналка в сценарии Ножкиной – это ночлежка из «На дне» наших дней. Последнее пристанище отверженных, которых нужда толкает на отчаянные поступки.

– Я встречал таких.

– Вера писала о себе. Но теперь она сама вроде такой квартиры, куда начинающие актеры и актрисы слетаются, как мотыльки.

Ника задумчиво закусила соблазнительную губку, накрашенную ягодной помадой с блестками:

– В каком-то смысле она дает их карьере свет…

– Мне казалось, что талант – залог успешной карьеры.

Ника хмыкнула:

– Вовсе нет! Понимаете, мы, актеры, в чем-то похожи на спортсменов. Они рождаются для одной Олимпиады. Мы порой всю жизнь ждем героя, который понравится зрителям и совпадет с нами. Нашей внешностью, темпераментом, навыками – типажом в конце концов! Чтобы выстрелить, актеру нужна ЕГО роль. Как Красавчик из «Зеленого фургона» для Александра Соловьева.

Гуров тоже любил этот фильм.

– И Вера может скроить такого героя «по вам»?

– Именно! Наша братия ценит ее за умение подогнать роль под актера одной репликой, как одесский портной усаживает по избалованной парижскими кутюрье дамочке платье. Реальная история, между прочим. – Ника подмигнула ему. – Могу рассказать, кстати.

Однако очередная актерская байка не достигла ушей Гурова. Как и остальные гости, Лев отвлекся на людские крики в другом конце шатра.

Вскоре толпа расступилась, и сыщик увидел широкоплечего, светло-рыжего молодого мужчину, который надел пиджак от дорогого белого костюма на голое тело, позерски дополнив его темными очками от «Gucci» и белыми кедами от «Emporio Armani», хотя главными аксессуарами его образа были фаерщицы. Соблазнительные и яркие индийские наряды, усыпанные поддельными камнями и золотым бисером, обнажали их крепкие ноги. В ворохе развевающихся тканей мелькали загорелые, усыпанные золотыми блестками руки и плечи. Экзотические красотки грозно вращали пои, создавая шар огня вокруг эпатажного трио, приближающегося к Ножкиной.

Как только сценарист обернулась, девушки с поклоном отступили, напоследок эффектно крутанув пои у стола с закусками. Восхищенные каскадеры сразу обступили их, наперебой предлагая шампанское и умопомрачительные канапе.

– Во всех смыслах любимый проситель Ножкиной, – прокомментировала Ника, когда викинг страстно припал к снисходительно протянутой Верой руке.

– А разве у него есть проблемы с карьерой? – Гуров безошибочно определил победителя по жизни. Наверняка перед этим мужчиной женщины падали ниц, а мужчины втягивали головы в плечи, сколько он себя помнил.

– Пока спит с Верой Ножкиной – нет. – Ника небрежно откинула с плеча локоны. – Эта фурия загубила не одну актерскую карьеру, поменяв пару фраз в окончательной версии сценария. В результате менялся характер героя. Привлекательный образ становился мерзким и навсегда прилипал к актеру.

– Чтобы зрители не хотели видеть его в других фильмах.

– Ну да. Или же актер больше не совпадал с ролью. Например, не мог убедительно показать в кадре уязвимость, раболепство или слабость. Ножкиной провернуть такое, как шеф-повару с твердого сыра стружку снять. – Ника показала, как стальной штырь ножа Жироль, вращаясь, входит в золотую мякоть головы сыра на его деревянной плахе. – Чтобы вписаться в такой поворот сюжета, – продолжала она, – нужно быть гением. А гениев в нашем деле мало. Вопреки тому, как разбрасываются этим словом критики. Так что все предпочитают лебезить перед Верой, настоящим гением.

– Перед кем же тогда лебезит Ножкина? Перед Гузенко?

Шахматова покачала головой:

– Что вы! Гузенко – ширма, за которой скрываются его сейфы.

– По-моему, – Гуров огляделся, – деньги тут выставлены напоказ. Никакого намека на ширму.

– О нет, – рассмеялась Ника. – Сейфы – это не деньги! Хотя куда без них? Так в узких кругах называют младших сестер продюсера Мару и Маю.

Актриса слегка наклонила голову в сторону грузных дам за пятьдесят, которые правили официантами на фуршете одними изгибами бровей-гусениц.

– Хваткие танки! – Ника хмыкнула. – На самом деле это они ведут семейный бизнес и распоряжаются деньгами клана Гузенко. Жизненный стержень всех его членов – деловая жилка – передается в роду по женской линии. Так что вложением средств в семье всегда занимались сестры, матери. На них держится вся империя.

«Интересно, – подумал Гуров, – перед кем готовы лебезить эти женщины? И сама Ника. Она была единственной в шатре, кто не говорил с Верой».

Ответ не заставил себя ждать. Его собеседница заметила проходившего мимо щеголя в белом костюме и, делано раскинув руки, льстиво протянула:

– Ванюша-Ванечка!

«А вот и ответ», – почти разочарованно отметил про себя Гуров.

Однако Ника и тут осталась верна себе:

– Как всегда в окружении Мат Хари рубь пучок?

– Шахматова, – процедил красавчик. – Послать бы тебя матом…

– Для этого ты, Ваня, харей не вышел. – В белозубой улыбке Ники блеснул оскал.

– А ты в курсе, что Мата Хари переводится с малайского как «глаз дня», или «солнце»?

– И что?

– А то, что поставить бы тебе сейчас фингал под глазом, чтобы светил до самой Москвы.

– Кишка у тебя для такого тонка, солнце мое.

* * *

– Что это еще за хамоватый предводитель факиров? – спросил Гуров у жены, когда они вернулись отдохнуть перед ужином в коттедж «Розмарин».

– Ваня Гурин. Лучший мачо российского кино. Кумир молодежи. Прославился благодаря роли в историческом боевике «Ярослав». Получил за нее «MTV Russia» в этом году.

– Не знал, что столько фанатов у Ярослава. – Лев с раздражением потянул галстук. – Удавка!.. Среди поколения «Pepsi» и «MTV».

– Ну, Ярослава в этом блокбастере сыграл Славик Лунин. – Мария скинула платье и зашла в ванную. – Я знакомила вас на премьере «Кукушки». А Ваня блистал в роли Святополка Окаянного.

Ее голос боролся со звуком наполнявшей ванну воды.

– Убийцу Бориса и Глеба? – Лев снял пиджак и устроился в кресле, подложив под спину подушку с вышитыми тюльпанами.

Мария выглянула из-за двери:

– Все бы тебе убийство!.. У тебя профдеформация, Гуров!

Она прошла в комнату и достала из чемодана увесистую косметичку с лосьонами, кремами и сыворотками.

– Помочь донести? – съязвил Гуров.

– Спасибо, я взяла только необходимое! – мило улыбнулась жена. – Но в целом ты, как всегда, прав, конечно! Святополк объявил себя великим князем Киевским, подослал убийц к младшим братьям, потерпел поражение от старшего, Ярополка, но вновь занял трон при поддержке тестя – польского короля Болеслава Храброго. Ты, кстати, – она помедлила, взявшись за ручки двери, – моему отцу не звонил? Он все ждет тебя на даче. Обещал натопить липовыми дровами баню… Свято бережет к вашим посиделкам соляной брикет с ароматом пихты, который я из Иркутска привезла.

– Дрова сначала нужно наколоть. – Гуров блаженно вытянул ноги. – Твой отец за этим меня и зовет. Соль – лишь коварный предлог.

– Хочешь совет человека с тем же коварством в крови?

– Спаси мужа!

– Поезжай к нам на дачу с Крячко!

– А это мысль!

– Хотя нет, не стоит. Вы в прошлый раз поехали – труп в овраге нашли.

– Частично скелетированный, – сонно добавил Гуров. Его клонило в сон, который бы не помешал перед столь важным ужином. Некоторых коллег жены он и после долгого отпуска на дух не переносил.

– Вот именно, Гуров! И мой отец, у которого кардиостимулятор, между прочим, это видел. Я уж молчу о том, что он попал в число подозреваемых…

– Ваша дача стоит на краю обрыва, где обнаружили останки. И только через ваш участок можно к тому месту, откуда убийца сбросил тело, подойти.

– Это совсем не значит, – Мария повысила голос, – что мои мама и папа могли кого-то убить!

– Нет людей, которые не способны на убийство, – устало, но твердо произнес Гуров.

Жена молча вошла в ванную. Гуров слышал, как поскрипывает ее ручной массажер.

– Так что там дальше со Святополком?

– Ярослав вновь одолел его на какой-то реке под Киевом. Святополк бежал через Польшу и Чехию к печенегам, но умер в дороге.

– А Борис и Глеб причислены к лику святых.

Мария нежилась в ванне:

– До чего же скучна справедливость!

– Неужели?

Гуров не любил, когда жена становилась богемно циничной.

– Ну, просто Ярослав такой правильный, что даже скучно. А вот Святополк… – Она мечтательно закрыла глаза.

– …братоубийца. Как оригинально! Для Средневековья-то.

– Да ну тебя! Просто… тут есть, где талантливому актеру разгуляться. Сын князя-крестителя, с восьми лет получивший престол в самом древнем городе дреговичей – Турове. Только представь: мальчик, княживший на сырых болотах…

– Представил, – хмуро отозвался Гуров. В его памяти были слишком живы воспоминания об их с Крячко командировке в Беларусь, когда туровские коллеги обнаружили три обгоревших женских тела на пепелище давно потухших погребальных костров. Обоим еще долго снились змеи крупных металлических бус с зернью на почерневших шеях.

– Потом его женят на дочери польского короля ради укрепления добрососедских связей с государством, угрожавшим Древней Руси.

– Красавице, конечно? – Гуров взял со столика один из гламурных журналов. С голубой обложки на него безмятежно смотрела жена в бирюзовом сарафане. Что ж, Гузенко или его сестры – кто там у них отвечает за льстивые детали интерьера? – знает, как разжечь тщеславие актрис.

Сыщику захотелось пошутить про то, что вашу маму и тут и там показывают, когда из ванной донесся беспечный голос Марии:

– Бог его знает! Зато – кстати, о Боге, – Святополк приглашает в город католического священника и строит храм, где проводятся богослужения по латинскому образцу.

– Спорим, заморский гость и науськал князя, что папенька засиделся на троне? – Гуров видел десятки таких сыновей в своем кабинете. И некоторые из них затевали дела посерьезнее, чем молодой Рюрикович. И если их возмездие настигало всегда, то их хитрые наставники зачастую так и оставались в тени.

– Святополк и впрямь захотел занять Киевский престол и завладеть землями. И с успехом проделал это один раз. И сражался за это право еще! Представляешь, какой масштаб личности? Какой коварный и дикий размах! Для актера такой персонаж просто мечта поэта. Есть где разгуляться. И Ваня с его фактурой в этой роли идеален. Что греха таить?

– Тоже двуличный предатель?

– Органичен в исторических костюмах и батальных сценах, милый! Хотя ты прав, конечно! Добро пожаловать в наш мир!

* * *

Черный лимузин медленно подъезжал к поместью продюсера Гузенко. На экране ноутбука пассажира шла историческая драма «Ярослав».

Кто-то бесконечно пересматривал сцену, где Иван Гурин в изумрудном узорчатом охабне с золотыми петлицами и тесьмой шарил по резным сундукам, набивая бархатные мешки сокровищами перед побегом. Святополк-братоубийца в страхе оставлял окруженный войсками Ярополка Киев.

Пальцы в тяжелых перстнях с бирюзой и яхонтом нервно перебирали гривны с драконьими головами, покрытые черневыми узорами наручи, украшенные рубинами лунницы, снятые с убитых половцев трехбусинные серьги, длинные колты с черным и синим заморским жемчугом. По изумрудам, янтарю, лазуритам, серебряным монетам топтались сафьяновые княжеские сапоги.

Наконец рука Ярополка зачерпнула последнюю пригоршню драгоценностей: медальон в виде золотого слитка, бусы из зеленого жемчуга и широкий сапфировый браслет. Алчный взгляд князя – Иван Гурин был и впрямь хорош в этой роли – лобызал искусно выплавленный кусок дорогого металла.

Зритель остановил кадр. Драконий глаз Гурина уперся в свидетеля тайных сборов. Украшение повисло на широкой цепи с диковинным плетением в виде хищных лап то ли волка, то ли лисы.

* * *

– Если честно, у нас все, – Мария любовно расчесала волосы, – по-хорошему (а некоторые и по-плохому) Ваньке завидуют.

– И кто же написал для него звездную роль Святополка? – заранее зная ответ, как бы невзначай спросил Гуров.

– Ну, понятно. – Мария показалась в дверном проеме. Легкий лиловый халат подчеркивал ее хрупкую красоту. – Ника напела. А она, милый, – еще тот манипулятор. Католический епископ отдыхает!

– Ну, то, что Шахматова рассказала про Ножкину и Гурина, звучало весьма убедительно. Кстати, он что, родственник хоккеиста из «Москва слезам не верит»?

– Нет, конечно. «Гурин» – просто звучный псевдоним. Но кто-то из его предков вроде и правда хоккеист. А ты просто расстроен тем, как быстро Ника переключилась с тебя на Ваню. – Мария вошла в гостиную, распределяя по рукам масло из подарочного набора. Гуров уловил сладковатый, камфорный запах, напоминающий дух сосны. Шахматова была права: им подарили корзину косметики с ароматическим маслом розмарина. – Будь осторожней, мой дорогой. Ника – сладкая сплетница.

– Признаться, – он включил чайник, – общение с ней оказалось весьма информативным.

– Ругала Ножкину?

– Не без этого.

– О, брось! – Мария провела блестящими руками по умытому лицу. – Это в первую очередь! – Гуров кивнул, отдавая дань уважения неизменной проницательности жены. – Их конфликт стар, как этот мир.

– Не поделили мужчину?

– Что ты! Нику мужчины не пропускают. Она Марго Робби нашего кинематографа. Мисс Тело, как юная Хайди Клум. Сам Гузенко не устоял. Платит ей за съемочный день, как исполнителям главных ролей. Веру, которой за красивые глаза ничего не перепадало, это бесит. Но турнуть Шахматову кишка тонка. Ну, что поделать, если нет у Веры красивых глаз?

– А как у нее с мужчинами? При таких гонорарах ее глаза должны быть всем до фонаря.

– Даже несмотря на это, – махнула рукой Мария, – полный штиль! Говорят, Ножкина в юности родила от какого-то тряпки-режиссера, который навешал ей лапши на уши про жену с онкологией, тещу с деменцией, сына с тройкой по математике и хомяка с сифилисом.

– Классика жанра! – кивнул Гуров.

– Да уж. Ария любого мужского персонажа перед вторым актом Марлезонского балета. Дальше – занавес.

– Из семьи не ушел, ребенка отказался признать.

– Ни копейки из своих гонораров не выдавал. А вскоре вообще уехал в Голливуд, где у режиссеров принято вкладываться в каскадеров, специалистов по спецэффектам, которые используют программное обеспечение для создания визуальных элементов и компьютерной графики. Так что Вера у нас self-paid-woman.

– Печально. Но надежно.

– Уж как есть. Хотя в последнее время многие говорят о ее романе с Гуриным. Тут ты прав. Он вообще-то оперный певец, а не актер, кстати. Но петь в воронежском театре оперы и балета ему однажды надоело. Размах не тот, провинция, денег нет. А в московские труппы его не брали. Своих соловьев с десяток на каждой ветке метро. Вот он и пошел вместо очередного прослушивания в какой-то мюзикл на кастинг в сериал «НТВ». Сначала сыграл оперную звезду – убийцу. Потом – поп-певца-жиголо, который подставляет свою покровительницу-продюсера. А потом режиссеры разглядели его, – Мария показала пальцами кавычки, – расслабленно-брутальный, плутовской типаж. Валера Тодоровский пригласил сыграть учителя этикета для рублевских жен в отлично окупившемся ромкоме «Тартюф 2.0». Федя Бондарчук снял в роли обаятельного игромана в сериале «Рехаб». Теперь Ваня Гурин – главный антагонист, герой-любовник, секс-символ, трикстер российского кинематографа. Как древнегреческий Дионис. Разрушение и созидание, авантюризм и мудрость в одном флаконе. В нашем «Легком дыхании» он играет фашиста, который сначала хотел нажиться на продаже еврейки богатым американским родственникам, а потом влюбился в нее. В итоге та отправляется за океан с полными карманами золотых коронок сожженных в печах соотечественников. То, что нацистский офицер отдал ей все награбленное, девушка обнаруживает уже на корабле. По-моему, жуть. Но Ване идет играть такое.

– То есть с ним у Ножкиной конфликта нет?

– Наоборот. Но Ваня и не на такое ради роли готов.

– Мечтает сыграть Огненного протопопа в новом проекте Веры?

– Ты, я вижу, и правда времени не терял. Уже и про кино об Аввакуме знаешь. – Мария нанесла на лицо сыворотку, подмешанную в увлажняющий крем. – Но какой из Вани священник? Он метит на роль молодого царя Петра, пришедшего к власти на фоне религиозного раскола. Прототип уже, наверное, заранее в гробу вертится…

Скребок гуаша из сандалового дерева заковылял по ее лицу.

– Я слышу иронию? – Гуров знал, что жене не свойственно плохо говорить о людях. Особенно талантливых. – Не ослышался? Или слух подводит меня?

Мария с раздражением швырнула массажер на стол.

– Я просто нервничаю. И завидую коллегам, которые не боятся предстоящих съемок, – нехотя призналась жена.

Она разлила чай и поставила чашку с блюдцем перед Львом.

– Что так?

Она села, поджав ноги, на диван и показала ему сценарий.

– Это роль для Изабель Аджани, Натали Портман, Моники Белуччи, а не Марии Строевой.

– Почему же?

– Моя Ханна – дочь старьевщика, которую, рискуя всем, спасает от смерти в газовой камере тот самый влюбленный немецкий офицер.

– Пока все сходится. Я его понимаю.

– Так то – ты, а то – герой Вани Гурина.

Гуров комично нахмурил брови:

– По-моему, ты меня сейчас чем-то обидела.

– Ну, просто он читает книгу, конфискованную у семьи, которую сожгли в газовой печи. И там рассказ Бунина «Легкое дыхание» из…

– Из цикла «Темные аллеи», если твой муж еще не забыл школьную программу. – Он сел на диван рядом с Марией и взял ее за руку. – Напоминаю, что русский офицер должен знать классику. Что дальше в сценарии?

– Немец понимает, что рыжеволосая, стройная Ханна, как и Оля Мещерская, обладает подлинной женственностью. Он решает спасти ее и договаривается с богатой еврейской семьей, чтобы они внесли за нее выкуп как за родственницу и увезли с собой в Америку. Побег удается. Но после отъезда Ханны о предательстве офицера становится известно, и его казнят вместе с заключенными лагеря в одной из газовых печей.

– Так. А почему, – взгляд Гурова был мягок и полон любви, – моя жена не может сыграть героиню, которая похожа на Олю Мещерскую?

– Да нет у меня этого чертового легкого дыхания! – Мария печально опустила плечи. Лев не узнавал свою обычно уверенную в собственной привлекательности жену. Да и как иначе, если ее путь всегда пролегал под софитами неотрывных взглядов восхищенных мужчин? – Понимаешь, там в конце рассказа помешанная на смерти Мещерской классная дама вспоминает подслушанные слова воспитанницы. – Она взяла сценарий и нашла нужное место: – «Я в одной папиной книге, – у него много старинных, смешных книг, – прочла, какая красота должна быть у женщины… Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь: ну, конечно, черные, кипящие смолой глаза, – ей-богу, так и написано: кипящие смолой! – черные как ночь, ресницы, нежно играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки, – понимаешь, длиннее обыкновенного! – маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округленная икра, колена цвета раковины, покатые плечи, – я многое почти наизусть выучила, так все это верно! – но главное, знаешь ли что? – Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, – ты послушай, как я вздыхаю, – ведь правда есть?»

Мария раздраженно отбросила листы. Откуда в ней это отчаяние?

– Просто, – горько продолжала она, – я все время представляю, как Ваня читает это своим знаменитым бархатным голосом в кругу тусклого лампового света в своем кабинете. За окном – трубы неостывших газовых печей, чернота концлагеря… И зритель представляет себе юную, звонкую гимназистку с тяжелой женской прической, которая летит в меховой муфте навстречу смерти… Дореволюционная Москва. Снег кружит хлопьями. Девочка, которая считает себя грязной и, вопреки всеобщим ожиданиям, отчаянно встает на путь саморазрушения, очаровывает всех и вся на своем пути. И мужчины хищно идут на ее душевную боль, взрослый опыт, манкую силу роковой красоты… Ты понимаешь, о чем я?

Лев серьезно кивнул.

Увы, многие женщины, чьи фото он видел в делах об убийствах на почве ревности, жестоких, иногда групповых изнасилованиях, были именно такими, как Оля Мещерская. Прекрасными. Тонкими. Разочарованными в жизни и безмерно любившими ее одновременно. Сломленными и стремительными. Как те самые набоковские мотыльки.

– Тут нужна Моника Белуччи, как в «Малене». – Мария с грустью посмотрела на себя в зеркало и отвернулась. – На худой конец. А в кадре я. Изможденная работой и театральными интригами рыжеволосая тетка в лагерных обносках. И будет не Иван Бунин, а Владимир Высоцкий. «Ты, Зин, на грубость нарываешься, все, Зин, обидеть норовишь! Тут за день так накувыркаешься… Придешь домой – там ты сидишь!»

Она горько рассмеялась, смахнув слезы с гладких щек тонкими пальцами прозрачных рук. Гуров осторожно прикоснулся губами к ее теплой ладони:

– Зритель все поймет правильно. Потому что мудрый Бунин – рассказ-то написан не пылким юношей, между прочим, – не случайно пишет, что Оля цитирует одну из старомодных книг вроде фигурирующей в другом его рассказе «Грамматики любви».

– Фигурирующей, – с улыбкой повторила она. – Крестьянка Лушка, фигурантка рассказа Бунина… Милый! Ты неисправим!

– Пусть так. Но, как учили на уроках литературы в школе, то есть еще до того, как я стал милиционером, писатель хотел сказать, что все эти смоляные очи и прозрачные коленки ничего не значат. Просто есть женщины – неземные создания, феи. Мечта. Вроде тебя или Моники Белуччи сотоварищи. Слишком прекрасные, чтобы быть настоящими и, уж конечно же, рядом. Природа щедро наделяет их всем, о чем в начале «Легкого дыхания» говорит Бунин, когда описывает Олю Мещерскую. – Он прочел по памяти: – «Без всяких ее забот и усилий и как-то незаметно пришло к ней все то, что так отличало ее в последние два года из всей гимназии, – изящество, нарядность, ловкость, ясный блеск глаз…»

Жена с изумлением посмотрела на полковника.

– Помнишь наизусть???

– Меня готовили быть советским офицером, милая. Тогда это означало, что котелок варит не только, где бы навариться. А что есть голова на плечах, в которую вложены впитанные из книг знания и истины.

Мария с нежностью посмотрела на него. Она знала, как мужу претит мораль, а точнее аморальность, девяностых.

– И потом в юности, – Гуров приблизил к ней свое лицо, – я пообещал себе встретить девушку, похожую на эту героиню Бунина. У которой будет легкое дыхание.

– Поэтому, – прошептала Мария, – ты женился на мне?

– Да. И я никогда не позволю, чтобы твое дыхание «рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре». Буду неустанно беречь от беды. Как обещал себе когда-то.

Жена прижалась к нему, и впервые за время ее несокрушимой славы он опять увидел девушку, к которой подошел на Гоголевском бульваре. Просто не нашел в себе сил поступить иначе. Ведь она была изящна и восхитительна, как будто соткана из разлитого вокруг хрустального воздуха наступающей на Москву упоительной весны.

Сумерки за окном сгустились, и Мария задремала на его плече. Гуров осторожно погасил свечу с пряным запахом, которая стояла на тумбочке, где лежали недочитанный сценарий и телефон жены.

Вдруг на экране гаджета высветилось сообщение с неизвестного номера: «Откажись от роли». И следом – «Последний раз предупреждаю».

Полковник нахмурился и, пролистав историю, обнаружил еще несколько угроз, пришедших за последние три месяца и оставленных женой без ответа.

Сонливость как рукой сняло. Кто-то шантажировал Марию с тех пор, как с ней впервые связалась помощница Гузенко.

Зря жена не сказала ему.

Что ж, придется действовать быстро и потревожить Крячко на ночь глядя.

Гуров отправил другу несколько сообщений и вскоре получил ответ: «Понял. Держи в курсе. Выясним».

* * *

Лев Гуров подошел к окну и увидел, как там промелькнула тень. Но вечерняя мгла скрыла от него хрупкую фигуру, на которую вскоре упал мягкий свет из открытой двери коттеджа «Тимьян».

Руки Гурина обвились вокруг гостьи, растрепали ее золотисто-пепельные волосы.

– Наконец-то! – Актер ласково притянул девушку к себе и прошептал на ухо: – Дьяволенок Ники… Ну, что там, в тухлых окнах карги?

Шахматова осторожно отстранилась и прошла в комнату, где стояла подарочная корзина с косметикой:

– О! И у тебя масло?

– Забирай, если хочешь, – откликнулся он беспечно.

– Мамочка все равно отдаст тебе свое подороже, с шалфеем?

– Ты серьезно ревнуешь к Вере? Я не сплю? – Его бархатистый голос кутался в лукавую иронию, как кокетка в меха. – Детка! Вы с Ножкиной родились в разных лигах! Ты победила в генетической лотерее, моя богиня победы. У тебя, – он невольно залюбовался ею, – тело мраморной Ники Самофракийской. Тебе место в Лувре. А Вера, – выражение его лица стало скучающим, – простая смертная. Ее дело – давить виноград букв, создавая пьянящие фразы, которые мы озвучим.

Он бережно взял милое личико Ники в свои холеные ладони, как кукольных дел мастер, готовый вдохнуть жизнь в самую изящную фарфоровую головку из когда-либо созданных им.

– Не юли! Вера для тебя святая. С ней у тебя полный комплект: надежда на славу и выгодная любовь.

– Детка, – он слегка коснулся ее губ, – любовь не бывает выгодной даже в нашей древней профессии.

– У некоторых – древнейшей, – не сдавалась она.

– И мы оба знаем. – Гурин наклонился к ее уху: – Ножкина не святая, а та еще святоша. И нет у нее никакой надежды на мою любовь.

Ника взглянула на него с прищуром:

– Тогда почему же ты с ней?

Гурин легонько щелкнул ее по носу:

– Потому же, почему и ты с Гузенко, моя дорогая! Так что не закатывай сцен. Тем более что наше рабство почти на исходе. – Он заглянул ей в глаза. – Верно?

Ее губы почти коснулись его шеи:

– Вернее не бывает. Скоро все будет иначе. Возможно, скорее, чем ты думаешь…

Гурин улыбнулся, потянувшись за бутылкой «Dom Pеrignon» в подарочной корзине на столе.

– Тогда отметим это дарами врага.

– Cheers, – промурлыкала Ника.

– И cheese. – Гурин достал из чемодана перевязанную шелковой лентой коробку сырных трюфелей.

Ника расхохоталась:

– Мои любимые! Признайся, ты всегда помнишь о них, потому что включил в райдер и они ждут тебя в каждом трейлере?

– Я всегда помню о них, потому что не перестаю думать о тебе, – мягко ответил Гурин. Он понимал причины ее недоверия, но оно пугало его. – Скажите чи-и-из!

Иван выставил вперед руку с телефоном, и камера запечатлела улыбающиеся лица влюбленных.

* * *

Тем временем в стоящем через два темных дома коттедже «Кардамон» горели еще утром лежавшие в подарочной корзине свечи. Соединив большие и указательные пальцы, сценарист Вера Ножкина сидела в позе лотоса, яростно пытаясь сосредоточиться на медитации под этническую музыку. Однако ее мысли были такими же беспокойными, как нервический танец набиравших силу свечных огней.

В конце концов она с раздражением вдавила до упора красную кнопку пульта, как будто он мог выключить поток тревожных мыслей в ее голове. В отличие от них, тибетские чаши покорно смолкли.

Ножкина смотрела на пустой экран телефона. Ноль сообщений и, конечно, столько же пропущенных звонков. Мужчина, которому она преподнесла славу на блюдечке, точно не думал о ней в этот момент. И даже не отвечал на приглашение зайти до ужина, которое она скрепя сердце отправила час назад. А теперь писательская натура брала свое, и Ножкина мазохистски сочиняла переписку любимого с многочисленными поклонницами, чьим цепким взглядам она который год вела неустанный учет.

Вера нервно сплела тощие ноги в ядовито-зеленых легинсах со змеиным принтом и поднялась, чтобы унять волнение, пройдясь по комнате. Сама себе она показалась узкобрюхим удавом, готовящимся внезапно напасть на доверчивого хозяина. Нет, Вера знала, что на каждой съемочной площадке шутили над ее органичной любовью к питоновому принту. «Пришла в своем». «На воре шкура горит». «Волк в змеиной шкуре». «Шкуру на сапожки, язык на подошву».

Возможно, те, кто говорил о ней так, не ошибались. Ее мать с детства твердила, что у нее скверный характер. Называла гадюкой, змейкой на шейке, змеюкой, подколодной змеей. Другие тоже думать иначе не спешили. Так что Вера решила изучить «Жизнь животных» Альфреда Брема, которую отец с трудом достал к ее дню рождения в начале девяностых, с утилитарной, так сказать, точки зрения.

Она изучила повадки змей и обнаружила, что свое уродство – выпирающие зубы – те обратили в ножи, прокалывающие оперение бьющихся в попытках освободиться птиц. В своей жизни на роль смертоносных клыков юная Вера обрекла слова.

Окружающие использовали их бездарно и, как ее мать в бесконечных спорах с отцом, бесцельно. Вера же получила диплом преподавателя истории, чтобы в совершенстве освоить науку о человеческой мотивации. Люди, едва слезшие с пальмы и покрывавшие стены темных пещер пиктограммами со сценами недавней охоты или выигранной войны, не сильно отличались от ее соседей в хрущевке за пожарной частью. Ими двигали те же мотивы. Просто на кон были поставлены километры девственных прерий, а не серый от пыли соломенный коврик в общем коридоре, сдвинутый отечной ногой в прелом тапке к порогу соседской квартиры.

Вера воплощала в репликах своих персонажей этот властный жест уверенного отчуждения того, что не принадлежит по праву, оплачено потом и кровью других людей. Заставляла их убедительно лгать, изысканно унижать, проникновенно жаловаться, величаво прощать и влюблять произнесенным признанием в любви. В результате зрители поставленных по ее сценариям картин (те, что с мозгами) добивались богатства и любви. Вера же была одинока, поскольку питала слабость к мужчинам из киношной среды. Эти не велись на манипуляции и были падки на то, чем Ножкина не обладала, – красоту.

Она пробовала крутить роман почти со всеми статусными мужчинами могущественной и противоречивой киноимперии Гузенко, надеясь таким образом закрепиться в ней и наконец устроить свою женскую судьбу. Но даже вылезший из-под пыльного бархатного занавеса провинциального театра Гурин ускользал из ее цепких рук в чужие объятия. И конечно, до Веры дошли слухи, в чьи.

Ника Шахматова была ей не по зубам из-за покровительства Гузенко, падкого на хорошеньких, дерзких актрис. Однако, щедро осыпая очередную любовницу гонорарами и проталкивая ее в кино, продюсер забывался.

Вера давно была вхожа в дом Гузенко. Мужчин здесь считали декоративными. Они изучали историю искусства в лучших вузах мира. Проводили жизнь на скачках, курортах, гонках, в мужских клубах, мишленовских ресторанах, дорогих борделях. Но не принимали мало-мальски значимых бизнес-решений, не делали крупных финансовых вложений. А значит, Мара и Мая уже давно точат зуб на братца за расточительность. И у Веры был план, как этих сиблингов еще сильнее стравить.

За окном стемнело, и пора было готовиться к ужину. Тем более что заниматься йогой Вера все равно не могла.

Она стащила с головы широкую повязку для волос в тон легинсам. По ее плечам рассыпались каштановые мелкие кудри. Ножкина помотала головой, чтобы пряди начали обрамлять лицо.

Глядя в зеркало, она в очередной раз убедилась, что мать была не права насчет нее. Она не уродина. И не дура. Просто пока девушки вроде Ники Шахматовой делали первые неуверенные шаги на высоких каблуках, в родном Ейске юная Вера Ножкина самозабвенно читала детективы о простодушном и наблюдательном отце Брауне, в том числе знаменитый «Лиловый парик». А потому твердо знала, что люди не замечают спрятанного на виду. Им всегда кажется, что то, что они высмеивают, и есть твоя внешность. Такое заблуждение было особенно забавно со стороны проводящих полжизни в гриме актеров и актрис.

Она с ухмылкой дала легкий щелбан черному парику а-ля Магика де Гипноз, валявшемуся на коврике для йоги. Что запомнят о сегодняшней собеседнице Марии Строевой ее простоватый муж, официант-неудачник, который всю жизнь будет таскать поднос с закусками вместо шпаги Гамлета, или эти девицы, которых притащил Гурин? Силиконовые варанихи, плюющиеся огнем…

Все они уверены, что рядом с красоткой Гуровой стояла невзрачная брюнетка, мечтающая быть похожей на Уму Турман – роковую музу Квентина Тарантино. Но что, если эта женщина лишь часть сценария, написанного Верой Ножкиной задолго до сегодняшнего дня? Драмы, кульминация которой наступит вечером…

Вера подошла к шкафу и достала изумительное бутылочно-зеленое шелковое платье с асимметричным подолом и рукавами три четверти. Ее босая нога вытолкнула из-под кресла серебристую коробку с винтажными туфлями из изумрудного атласа с брошью и перьями в тон. Идеальное сочетание для сероглазой шатенки.

И пусть модный дом «Yves Saint Laurent», сотворивший эти сокровища, благоволит ей за предстоящим ужином у Гузенко, как гламурная путеводная звезда. В конце концов, кому, как не легендарному кутюрье, благословить женщину, решившую наконец сбросить осточертевший парик, а точнее, маску. Женщину, готовую показать, на что способен историк ради своей семьи.

Она с удовлетворением бросила на себя взгляд в ростовом зеркале. Смертоносная кобра перед резким броском. Она погрузилась в глубокую медитацию, включив музыку. Пусть все, кто пройдет мимо ее домика, верят, что в ее душе царят мир и покой.

* * *

Заунывно дребезжащий варган не оставил Вере шанса услышать шум, доносившийся из соседнего коттеджа «Табак». Под суровым взглядом Мары слуги занесли туда багаж самого желанного кланом Гузенко гостя, наконец прибывшего в подмосковное поместье.

Американский режиссер Джош Коэн, уже получивший премию «BAFTA» за фильм о Холокосте, замер на пороге, чтобы полюбоваться белыми петуниями на столе. Этого времени открывшей ему двери Маре хватило, чтобы заметить отсутствие подарочной корзины с черным кубинским табаком и копиями курительных трубок Жана-Поля Сартра, Марка Твена, Джона Рональда Руэла Толкина. Она тут же сделала знак слугам, и те внесли корзину эфирных масел табака и ванили, запасную коробку с сигарами и трубками, высокий, пузатый кувшин с любимым коктейлем Коэна из яблока, банановой кожуры и цедры мандарина, а также сувенир – игрушечную белку с корзинкой, полной золотых орехов.

По заказу Григория Гузенко в мастерских «Мосфильма» изготовили точную копию подарка, много лет хранившего прощальную записку Бориса Веронике. В киношных кругах знали, что загадочный американец Джош Коэн – восторженный поклонник картины Михаила Калатозова «Летят журавли».

– Это прекрасно, – заметив кувшин, коротко кивнул Коэн. – А это – восхитительно. – Он бережно взял в руки белку. Любовно сжал в руке золотой орех, будто ему достался способный снять заклятие с прекрасной принцессы, сказочный Кракатук. – Дорогая Мара… – Голос Коэна дрогнул. Он отвернулся, чтобы гостеприимная хозяйка не заметила его слез.

Отведенный взгляд гостя упал на приоткрытую дверь в ванную комнату с панорамным окном. Оттуда открывался вид на миксбордер из карликовых хвойников, папоротников, лаванды, розмарина и хризантем, которые выстилали путь в принадлежавший Гузенко лес. Очевидно, семья учла любовь режиссера к уединению.

– Мои рутинные приготовления к ужину станут отдохновением, – уже спокойнее проговорил Коэн.

Будто сложенное из мытых красных картофелин, лицо Мары осветилось простой улыбкой. Младшая из сестер Гузенко никогда не получала похвалы за совершенство уюта, на которое была способна в те редкие моменты, когда не приносила деньги семье. В следующее мгновение она и носильщики удалились.

Как только слуги вышли на освещенную садовыми фонарями основную аллею и направились в дом персонала, где их ждал ужин, Мара, проводив их взглядом, прижала к уху телефон и набрала сестру:

– Все сработало. На белку клюнул. И это он еще не видел всего, что мы приготовили.

Командовавшая в это время на кухне Мая кивнула:

– Отлично.

– Зато девчонка украла набор трубок Коэна!

– Ты уверена?

– А кто еще? Эта маленькая дрянь считает, что ей все сойдет с рук! Посмотрим вечером, как вылезут ее бесстыжие зенки, когда к ужину выйдет новая капельница Гришки.

– Вот тут ты права: победа будет за Дюбарри.

– Да уж. Эта дрянь упертая, – Мара быстро наклонилась и вырвала сорняк из клумбы, вдоль которой шла, – высшего уровня. – Она внимательно рассмотрела крепкий корень растения. – Дустом не выведешь…

– Блоха, – Мая подманила своего волкособа, вбежавшего в поисках хозяйки в кухню, – на вершине пищевой цепи. – Слуги поежились, когда гигантская собака принялась жадно есть протянутый кусок мраморной говядины с ее руки. – Ты моя умница! – проворковала Мая на ухо псу. – Пусть лучше ты съешь лучший кусок, чем эти паразиты за ужином, да? – Собака послушно разлеглась с куском мяса у ее ног.

– Рада, что ты меня так ценишь, – проворчала Мара.

– Извини… Ладно. Что еще я должна знать перед ужином?

– Что, если Дюбарри наденет на встречу с Коэном бриллианты нашей бабушки, я ее убью.

– Гришка, – Мая насторожилась, и собака приподнялась, чтобы увидеть грозящую хозяйке опасность, навострив уши, – опять что-то ей подарил?

– Копию браслета со змеями от «Bulgari», который Элизабет Тейлор купила себе после съемок в «Клеопатре», а бабушка сделала себе такой же, потому что обожала этот фильм.

– И мечтала стать богатой, как Лиз… А та верила в магию пресмыкающихся после того, как сыграла царицу Египта. Потому и скупала украшения в виде змей.

– Этот браслет был завещан нам как талисман, как символ, что мечты членов семьи сбываются! В общем, если девчонка будет сверкать нашей реликвией этим вечером, я за себя не отвечаю.

– Встань в очередь, – процедила Мая.

– Щас прям! – Мара фыркнула.

Повесив трубку, она тяжело пошла по дорожке, не заметив тень, мелькнувшую в свете литого фонаря.

* * *

Широкие рабочие пальцы старшей сестры продюсера Гузенко решительно вонзили острую зубочистку в край открытого песочного пирога с черной смородиной.

– И, – добавила она, подмигнув собаке, – научись наказывать данайцев, дары приносящих. И только потом их трухлявых, гнилых кобыл.

Отщипнув кусок от пирога, который кухарка по ее кивку вынула из печи, Мая подозвала юношу, час назад доставившего к ужину огромную корзину жестких продолговатых и красных яблок из селекционного питомника Голубевых в Саратове и козьи сыры с кайенским перцем и прованскими травами из фермерского хозяйства в горах над Туапсе.

– Что наша Дюбарри просила тебя привезти? – Юноша смущенно молчал. – Я знаю про остановку в Сочи, – рявкнула Мая. – Ну!

– Платье от Грача Устяна, – тихо ответил парень. – Я заезжал в его бутик.

– Покажи, – потребовала Гузенко. – Юноша открыл на телефоне фото раскрытой серебристой коробки с черной лентой из органзы. Мая внимательно рассмотрела снимок и резко сунула гаджет хозяину. – Сколько?

– Сто пятьдесят тысяч.

– А в бутик «Starikova», – Мая понизила голос и показала глазами наверх, где через этаж располагались жилые комнаты, – просила заехать?

Ее собеседник на секунду отвел глаза, но затем обреченно кивнул.

– То-то. – Толстый палец Маи взмыл вверх. Золотые браслеты с массивными звеньями в виде добытых старателями слитков, звякнув, съехали с отечных запястий, обнажив желтые пигментные пятна на рыхлых руках.

– Свободен, – процедила Мая и согнула пальцы широкой руки, словно смахивала убитую пешку с шахматной доски.

Когда собеседник испарился, она схватилась за телефон и отчеканила в трубку:

– Даник, детка! Если я узнаю, что эта девка отправляла курьера в бутик сочинского дизайнера, которая шьет дорогущие бисквитные платья для бохо-кур юга России, за свадебным нарядом, который из мамочкиных, то есть моих, денег оплачиваешь ты!.. – Ее лицо вдруг разгладилось, словно сам древнегреческий бог западного ветра Зефир свел с него тучу: – Не ты?.. Ну, не сердись, моя бусечка!.. Вот и порадуй маму своим приездом на ужин с Коэном. Заодно покажешь ему свою короткометражку. Ну и выскажешь все этому… продюсеру всея Руси… Да, я разрешаю… В смысле, не запрещаю… А вот это уже не при гостях, малыш!.. Кстати, а прабабушкин браслет в виде змейки не ты из сейфа стащил? Ну, тетя Мара спрашивала… Хорошо, пусть спросит Андрюшу! Все, давай! Не расстраивай маму, малыш.

Повесив трубку, она помедлила у плиты, где тихо булькал клюквенный соус к оленине на вертеле.

– Значит, семейная реликвия и наряды от Грача Устяна и Татьяны Стариковой? Однако! Губа не дура! Не жирно ли для девки, отродясь не носившей что-то дороже застиранного медицинского халата? – Взгляд Маи тонул в густом соусе, похожем на запекшуюся в ране кровь. – Что ж, поноси последние платья, капельница! До гробовой доски.

* * *

Двумя этажами над ней стройная нога в телесном чулке с кружевом ступила в ворох юбок украшенного тысячами шелковых лепестков платья, напоминавшего персиковую розу сорта «Андре Тюрка». Тонкая рука застегнула боковую молнию. Разгладила расшитые распустившимися шелковыми бутонами прозрачные длинные рукава. И открыла засверкавшую хранившимися внутри бриллиантами старинную шкатулку, чтобы достать старомодное кольцо с нежно-розовым алмазом огранки «Принцесса».

– То, что нужно, – промурлыкал блаженно раскинувшемуся на огромной кровати в глубине комнаты Гузенко девичий голосок.

– Мара и Мая вряд ли проникнутся радостью, – восхищенно глядя на его обладательницу, пробормотал тот.

– Я знаю, – мелодично пропел все тот же властный и нежный голосок, вызвавший сладострастный мужской смех.

– Держи-ка. – Гузенко достал из-под кровати коробку из «ЦУМа», в которой лежали золотые босоножки из экзотической кожи от «Jimmy Choo».

– Ты меня балуешь.

– Как и всех.

– Надеюсь, я тебе дороже. Дороже всех обхожусь. Кстати, тот браслет Тейлор я по-прежнему хочу.

– Ты не актриса, милая…

– Я богиня, милый. – Она заговорила с детским лукавством, как Тейлор, когда появлялась на съемочной площадке новой картины: – Где мой подарочек?

Он улыбнулся, доставая из кармана коробочку в виде древнеегипетского саркофага, в котором лежал браслет в виде кобры:

– Лучший твой подарочек – это я…

* * *

Гуров с женой шли по дорожке к дому Григория Гузенко, любуясь ярко освещенными домами его сестер. Похожие на голландские чайные домики, они стояли ближе к озеру, среди живых изгородей из пышных розовых кустов.

Ярко-синий дом Мары окружали заросли цветов с нежно-розовыми бутонами. Их едва приплюснутые чаши будто показывали, какой она могла быть – чарующей, теплой, женственной, – если бы не кровопролитные бизнес-бои для защиты интересов семьи.

– Розы сорта «Queen Elizabeth», – с видом знатока произнесла Мария.

Гуров поднял бровь. Его жена никогда не интересовалась садоводством и – он был готов поклясться до этого дня – едва ли вникала в такую мелочь, что розы растут без флористических пергамента и сетки, упаковочной бумаги-пленки, льняной ткани и атласных лент, на которые столь щедры поклонники ее таланта. Лев до сих пор стискивал зубы, вспоминая, как на одной из премьер Марии передали охапку белой лаванды, увитой тонкими нитями жемчуга – подарок гостившего в Москве владельца одной из крупнейших японских жемчужных ферм. Благоухающий букет неделю изводил полковника ароматом, расползшимся по гостиной, а нити жемчуга он даже сейчас был вынужден наблюдать в волосах жены. Мария искусно вплетала их в восточный хвост с пышными рыжими локонами.

– А вон там, – Мария указала на коричневый, как пряничная глазурь, дом Маи, утопавший в бледно-розовых цветах, – сорт «Elizabeth», или «Ausmajesty».

Гуров видел, что жена явно дразнит его.

– Их абрикосовый отлив, – продолжала она, – кажется поцелуем вечерних сумерек.

– Какая поэзия! И кто у нас автор? – хмыкнул сыщик.

– Григорий Львович, – улыбнулась жена. – В прошлый приезд мне была проведена экскурсия.

– И в чем же сакральный смысл высадки сортов, выведенных в честь Елизаветы II, у домов сестер? – Сыщик прищурился.

– Ого! – Жена смотрела на него с недоумением. – Не знала, что полковники МУРа по совместительству еще и флористы.

– Ну, от флористики наше ведомство и впрямь далеко, – серьезно ответил Гуров. – А вот законы селекции делу криминалистики не чужды.

– Ну, может быть, она вдохновляет его не меньше Моники Белуччи. Тем, что самая живучая, например. – Она пожала плечами. – Он так говорит, когда партнеры-англосаксы покидают его кабинет.

Гуров смотрел на жену, шедшую по затерянной в траве дорожке к садовым огням и фонарям, которые, как светлячки пышную клумбу, окружали величественный особняк Григория Гузенко. Их мягкий и теплый свет лился на растущие по периметру прямостоячие, высокие и раскидистые розы «Кроун Принцесса Маргарет», выведенные в честь младшей сестры королевы Елизаветы II, бунтарки принцессы Маргарет. Их абрикосовые шары с сильным фруктовым ароматом, безусловно, были таким же посланием Маре и Мае, как их собственный царственный цветочный венец. Не случайно вторым именем принцессы Маргарет было «Роуз».

Полковник делал вид, что любуется ими, стараясь не вызвать очередную насмешку супруги по поводу своего интереса к цветам. Ведь на самом деле он думал не о них. Когда-то, работая с Крячко над делом московского педиатра-детоубийцы Ольги Малько, уничтожавшей любовниц мужа и их новорожденных сыновей, он изучал женщин-психопаток вроде англичанок Мэри Энн Коттон и Люси Летби, американок Джейн Топпан и Эйлин Уорнос, австралиек Тилли Дивайн или Кейт Ли, чешки Марии Фикачковой. Их психологические черты были сходны с Маргарет.

Принцесса Маргарет была не просто занозой в седалище британской королевской семьи. Любимая дочь Георга VI жила с обидой, что не сядет на трон, которую компенсировала высокомерным презрением к окружающим. Люди были для нее подобны старинным коврам, на которые она безжалостно стряхивала пепел выкуриваемых одна за одной сигарет.

Ее, как говорили за глаза слуги, «Грубое высочество» добивалась всего нахраписто и жестко. Не стесняясь в выражениях. На любое несоблюдение ее требований отвечала яростью. Королевский эксперт Анн де Курси писал: «Маргарет обращалась с теми, кто заботился о ней, бесцеремонно и предъявляла им раздражающие требования».

Она злилась, что была запасной, так как психопатически стремилась к власти и истерично требовала от мира царственным поведением, кому на самом деле принадлежит трон. Ее бунтарство было показным следствием обиды. А потому площадка, засаженная розами «Кроун Принцесса Маргарет», должна была напоминать его сестрицам, что в любом клане побеждают, лучше устраиваются и восхищают бунтари.

Пусть державшие в своих руках семейные деньги Мара и Мая знают: однажды придет день, когда все гламурные журналы России выйдут с фотографией его дерзкой, как младшая сестра Елизаветы II, жены. Она тоже будет сидеть в баснословно дорогой, высоченной, усыпанной сверкающими бриллиантами тиаре и едва прикрывающей перламутровую кожу мыльной пене. Музей очарованных мужских взглядов. Королева людских желаний и страстей.

И сейчас, глядя, как к его дому стекаются гости и среди них – тонкая и нежная Мария Строева, успешный продюсер и прирожденный манипулятор Григорий Гузенко опять, как все чаще случалось в последний месяц, подумал, что он, кажется, встретил такую женщину. И не одну.

* * *

Гуров незаметно обводил взглядом дрожавшую в пламени свечей гостиную. Здесь накрыли праздничный дубовый стол с инкрустацией ручной работы, спрятанной под белой скатертью из плотного льна, на которой красовался самый дорогой на Рублевке сервиз. Тончайший костяной фарфор вбирал в себя свет в комнате, будто горел изнутри. По его поверхности змеился узор из усыпанных цветами, переплетенных побегов кровавого гибискуса.

Гости постепенно занимали свои места на удобных резных стульях с шелковыми сиденьями и спинками. В нише у окна мялись, боясь приблизиться к остальным, огнеметчицы Гурина в скромных маленьких черных платьях, как завещала Коко Шанель. Гуров заметил, как одна из них несмело провела рукой по подлокотнику дивана, на котором сидела, и удивленно вскинула брови. Под ее ладонью был кашемир!

– Это «Jumbo», – шепнула Мария.

– Тот цирковой слоненок из мультика? – удивился Лев. После кашемира на сиденье дивана сыщик был готов ко всему.

– Ш-ш-ш! – нахмурилась, как попадья при святотатстве, Мария. – «Jumbo» – итальянская фабрика, премиальный бренд – производитель мебели ручной работы.

– Такое расточительство, – Гуров повертел в руке хрустальный бокал для воды, – и впрямь заслуживает премии. Хорошо хоть картина скромная. Узнаю наши березки. Похоже на коврик с оленями у моей бабушки.

– Это «Березовый лес», – прошипела Мария.

– Я так и сказал!

– Сорок с лишним миллионов долларов!

– За лубок?

– Его написал Густав Климт!

«Надо будет попросить Крячко проверить, не числится ли картина в розыске», – пробухтел про себя Гуров.

Его раздражал дом продюсера. Здесь было всего в изобилии: вычурного декора, ажурной резьбы, царственной позолоты, мерцающих перламутровых инкрустаций, блестящих стразов, антиквариата. Даже под задницами гостей, прости господи, расстилались шелк и кашемир. Победное шествие новой классики, эклектичной смеси европейской дворцовой роскоши и причудливых восточных мотивов.

– Это, – Мария обвела взглядом комнату, – работа «Дизайн-бюро Марины Путиловской».

Гуров сделал большие глаза:

– Глава которого – дай угадаю! – сама Марина Путиловская!

– Да ну тебя! – махнула рукой жена.

Гуров видел: она тоже нервничает. Но не потому, что чувствует себя не в своей тарелке. К позолоте его жену приучила сцена театра.

Здесь, в эпицентре ярмарки тщеславия, Мария ощущала конкуренцию. Женщины вокруг были при полном параде, главной боевой наградой на котором была, увы, молодость.

Ника Шахматова еще обладала этим орденом и сияла в своем платье-кафтане небесно-голубого цвета с нарциссами, вышитыми крупными желтыми пайетками. Она лениво флиртовала с брутальным каскадером, очевидно, презиравшим свой взятый на прокат, тесный смокинг и почти довольный тем, что сидит далеко от Гузенко, в конце стола.

– Ах, Ленечка! У вас такая необычная фамилия – Робин! Вы мой Робин Гуд. Не приходилось грабить богатых во имя бедных?

– Только плохих парней!

– Если бы мужчины, чье лицо российские зрители видят в кадре крупным планом, обладали хоть сотой долей отваги, которой обладаете вы! – мурлыкала Ника. – В наше кино бы наконец просочился, – она бросила презрительный взгляд на сидевшего напротив Ивана Гурина, – тестостерон.

Тот ответил ей снисходительным взглядом:

– Выучила новое слово, пока снималась в очередной второстепенной роли очередного второсортного сериала про врачей? Или тебе наконец доверили главную роль? В фильме для взрослых. Медсестры.

Он как нельзя более органично смотрелся в темно-синем костюме из узкого пиджака с обшитыми шелком лацканами и брюк с лампасами. На его холеной руке сдержанно посверкивали швейцарские часы «Patek Philippe» за несколько десятков тысяч евро.

Гуров знал наизусть прайс-лист бренда, поскольку недавно расследовал убийство владельца самой дорогой модели оттуда. За свои «Grandes Complications Ref. 5002 P» один из лидеров Долгопрудненской ОПГ Анатолий Стрельцин, в миру – Толик Стрелка, заплатил один миллион семьдесят четыре тысячи четыреста шестьдесят евро. По какому-то мистическому совпадению они остановились вместе с его сердцем, когда в него попала пуля киллера, настигшая Стрелку на пороге разрушенного неоготического замка с круглыми башнями и коническими крышами в заброшенной и проклятой усадьбе Храповицкого во Владимирской области. Согласно показаниям членов ближайшего окружения, Толик настолько уверовал в свою неприкасаемость, что намеревался купить проклятую усадьбу в Муромцево, выгнать оттуда призраков Белую даму и Тень графа, которыми пугали туристов, найти сокровища, спрятанные владельцами в тайных подземных ходах, и даже возродить местный театр.

– Мне хотя бы никто не запрещает участвовать в постельных сценах. – Ника вальяжно положила подбородок на изогнутую, как стебель лилии, ладонь и скосила взгляд в сторону Веры Ножкиной, сидевшей по правую сторону от Гурина.

– Продюсеры легко делятся своими любовницами даже с деловыми партнерами. Почему бы Григорию Гузенко не подложить вас под известных актеров, делающих кассу его кино? – Сценарист на мгновение приблизилась к Нике, как змея, чтобы ужалить ее. И вновь села, выпрямив спину, похожая в своем бутылочно-зеленом шелковом платье на королеву, скрывающую от мужа, что она на самом деле лесная фея.

Ее серые глаза были полны решимости, как заметил Гуров. И в который раз он поймал себя на мысли, как неестественно выглядят ее по-вороньи черные волосы в сочетании со светло-коричневыми бровями и розоватой, как у младенца, кожей.

Наклонившись, Вера слушала ехидные замечания Гурина о собравшихся. Сыщик был уверен, что и им с женой досталась порция его светского остроумия, отчего у полковника чесались руки. Гуров знал, что, воспитанный в генеральской семье, не рожден вращаться в кругах богемы. Не принадлежи его супруга к людям искусства, он бы бежал от них, теряя тапки. Хотя порой искренне признавал, что опыт общения с ними, наблюдение за их пороками, ревностью, детскими обидами и раздутым тщеславием дали ему уникальный опыт.

Каждая встреча с друзьями и коллегами жены была подобна детской игре с новогодним снежным шаром, который отец когда-то привез ему, заболевшему в самом конце декабря, из ГДР. Серебристые блестки и дробленый пенопласт кружились вокруг белого домика с темным деревянным каркасом и еловым венком с позолоченными шишками на двери. Глицерин замедлял их полет в дистиллированной воде. И казалось, весь мир замер, позволяя маленькому Леве рассмотреть себя и увидеть свои тайны.

Он представлял себе людей, которые живут под этой покатой крышей и за этими белыми стенами с коваными завитками. Они казались ему простодушными, щедрыми, наивными и простыми. А потому всегда было страшно, какого гостя, завистливого и коварного, эта вьюга может к ним привести.

– А кто маячит между Верой и Гуриным? – спросил Лев настороженно глядящую на коллег жену.

– Сомелье Алексей Табаяков, – машинально откликнулась та. – Начинающая эногастрономическая звезда. Играл руки Гурина в сериале о саратовском рестораторе, который, потеряв смысл жизни, решает стать виноделом.

– В Саратове еще и вино делают? – Гуров с тоской вспомнил свои командировки в столицу Поволжья. Теперь каждый раз, слыша о Саратове, сыщик думал о своей погибшей ученице, талантливом следователе-программисте Лизе Колтовой, и серийном маньяке Остряке.

– На берегах Волги чудные виноградники, – раздался рядом молодой мужской голос, и сыщик впервые заметил, что у него появились соседи. Томный чернокудрый красавец с волосами до плеч, крупноватым носом и порочными губами галантно отодвинул стул серой мышке в бликующем голубом платье-футляре с вырезом лодочкой, обнажавшим весьма изящную линию худеньких плеч. От волнения она то заправляла за уши прямые и длинные светло-русые волосы, то поправляла крупноватые, делающие ее лицо старушечьим, синие очки.

– Гости дорогие! – привлек всеобщее внимание полный материнской гордости голос Маи, вошедшей во главе пяти официантов. На подносах, которые они бережно несли, лежали закуски из щуки, судака и окуня.

– Все выловили из Оки под Серпуховым только с утра, – шепнула бойкая рыжеволосая официантка Гурину. Ставя поднос между ним и Ножкиной, она так соблазнительно нагнулась, что от вида пышной груди оживился даже зажатый в тиски смокинга каскадер.

– Спасибо за бесполезные информацию и шоу, детка! – хищно наклонив голову, Вера с ядовитой улыбкой смяла и швырнула на пол спрятанную под соусницей салфетку с номером телефона. – А теперь иди, откуда пришла. На кухню.

Гурин явно выглядел разочарованным. Зато Ника, кажется, впервые чувствовала что-то вроде благодарности Вере.

– Дорогие гости! – повторила Мая, проводив официантку гневным прищуром. – Я хочу представить вам свою гордость. Самую крупную рыбу в нашем семейном пруду. – Она подошла к юноше. – Моего сына Даниэля. – Тот ничуть не смутился. – Студента-программиста.

– Айтишника, мам.

– Да. Отличник, который со временем возглавит направление, связанное с компьютерными спецэффектами в нашей компании, – продолжала та.

– Пока из моих достижений в этой области можно назвать только организацию ночи кино в Вышке. Как у инженеров канадской компании «BlackBerry».

«Какой скромный мальчик!» – с сарказмом подумал Гуров.

– Для мужчин в нашей семье это и впрямь достижение, сынок! – подал голос импозантный мужчина, занявший место рядом с неприметной девушкой.

Его мускулистое тело с небольшим брюшком свидетельствовало о самодисциплине, которая когда-то была его визитной карточкой. Небрежно брошенная рядом с дорогими столовыми приборами книга – о неотъемлемой интеллектуальной любознательности и нарочитом стремлении подчеркнуть безразличие к семейным традициям, передающимся, как наследственные заболевания, по линии жены.

Гуров заметил, как сидящие за столом женщины, даже Мария, оживились в присутствии незнакомца. Он же лукаво обвел их завораживающими карими глазами, в которых читались подзабытая привычка к эмпатии, острый ум и ирония, ставшая едкой с годами, и подал знак официанту налить вина в его бокал. Казалось, сильный, харизматичный, от природы наделенный неотразимым шармом мужчина спрятался за усталым безразличием к жизни, как за театральным занавесом.

Расследуя преступления на почве ревности, Гурову не единожды доводилось видеть супружеские пары, в которых муж был трофеем значительно менее привлекательной (если не сказать – отталкивающей) жены. И это определенно была одна из них.

Только эта история, как подсказывали Льву чутье опытного сыщика и разговор с Никой, не могла закончиться выстрелом в счастливую соперницу, которая преследует красавца, женившегося на деньгах могущественной семьи. Этот сюжет предполагал нападение из темноты. Яростный выпад мужчины, которого взяли в дом среди роз, как породистую собачку, которая должна колесить, подтверждая богатство и статус хозяйки, по выставкам. Человека, чьи возможности похоронены в пещерах сейфов особняка Гузенко. Утоплены в трюмах их роскошных яхт. Проданы на аукционах Лондона, Нью-Йорка, Парижа, Рима, Цюриха, Женевы, Милана и Амстердама, по которым этот мужчина рыскал в поисках новых жемчужин для сокровищницы богатой родни. Похоронено под слоем гедонизма.

– Вас так и не представили. – Отец Даниэля чуть склонился к спутнице сына.

– Прости, отец! – «Золотой» мальчик, казалось, впервые заметил родителя. Его голос звучал преувеличенно громко: – Это Кристина. Моя сокурсница с факультета дизайна.

– То есть клизма или вешалка? – светским тоном спросил отец.

– Простите?.. – Девушка явно смутилась.

– Видите ли, – отхлебнув вина, с охотой объяснил он, – женщины со стороны в нашей семье делятся на две группы. Вешалки более многочисленны. Это модели (лучше с приставкой «топ»). Явно не про вас, уж простите. – Он выставил вперед ладони. – Без обид. Это вообще делает вам честь, к слову. Вы не девушка в золотом микробикини с бокалом шампанского, которая скачет с яхты миллиардера на яхту миллиардера на побережье Майами. Не каланча, заколачивающая, как гвозди, каблуки перед звездами Голливуда в миланский или нью-йоркский подиум. Не длинноногая красотка, которую снимает фотограф с мировым именем на Красной площади или залитой солнцем улочке Портофино…

– Да уж, Бог миловал.

– Чин-чин! – Он легонько толкнул своим бокалом нетронутый бокал девушки.

– А что же клизмы? – как послушная ученица, спросила Кристина.

Гурова удивило ее хладнокровие. Она выглядела как бабочка, пытающаяся поддерживать small talk с обитателями банки, полной ядовитых пауков.

– Леди в белых халатах! Всех мастей. – Ее собеседник покрутил в руках гладкую зеленую виноградину, сжав упругую кожицу. – Массажистки, сиделки, квалифицированные медсестры, йогини, физиотерапевты, диетологи, личные тренеры. Почему-то считалось, – он бросил острый взгляд на жену, – что они травояднее и скромнее худосочных вешалок. В силу гуманной профессии, так сказать. А потом, как я и предсказывал, выяснилось, что белый халат иногда оказывается просто овечьей шкурой… Для волчицы. Или вообще кого-то сказочно… – он с сожалением посмотрел на Даниэля, – опасного. Как в том анекдоте, знаете? Где волк видит девочку и кричит: «Красная Шапочка!» А та отвечает: «Серая шубка!» Впрочем, – его внимание привлек шум из итальянского шкафа с позолотой, – вы сейчас и сами увидите.

Гостья тоже перевела взгляд на деревянные дверцы. И, когда они отворились, едва не лишилась дара речи. Из шкафа появился невысокий, грузный, лысеющий мужчина с кожей буроватой камышовой жабы. Его морщинистые щеки были сплошь усыпаны желтыми пигментными пятнами. Глаза цвета серо-зеленой травы сверкали самодовольством. Редкие волосы были пропитаны потом на загривке. В жизни успешный продюсер Григорий Гузенко выглядел совсем не так, как на фото в глянцевых журналах.

– Дорогие гости! Я явился к вам, как маг из вселенной Гарри Поттера, потому что наш фильм поборется с юным волшебником из Хогвартса в прокате! – хвастливо заявил Гузенко. – И, поверьте, мы победим!

«Скромно», – подумал Гуров.

Однако актеры восторженно захлопали. Ножкина откровенно хмыкнула, чуть опустив полное презрения лицо. Метательницы огня наконец почтительно поднялись с дивана и сели за стол к остальным. Мая и спустившаяся со второго этажа Мара наконец заняли места напротив Даниэля и его спутницы. Мая с интересом рассмотрела девушку, недовольно задержавшись взглядом на маленьком шраме у нее над губой.

– Разрешите представить вам мою музу Антигону Сладину, – театрально заявил Гузенко.

– Какое нарядное сценическое имя, – съязвила Ника. – Амалия Гольданская отдыхает!

Каскадер хмыкнул.

– …которой я верю, как слепой Эдип. Которая пришла в мою жизнь, как героиня бунинской «Антигоны», когда я читал «Темные аллеи» в Грассе, где они были написаны.

– А наш книжный клуб, – пробормотала Кристина, – собирается в Люблино. Я успокаиваю себя тем, что эти места любил Достоевский.

– Достоевский, детка, любил Висбаден и Бад-Эмс, – шепнул ей на ухо Даниэль.

– Мою Гермиону. Мою… Как ты там говорила, детка? – улыбнулся продюсер.

Из-под его протянутой вбок руки появилась девушка лет двадцати пяти, похожая на фею в полупрозрачном, нежно-персиковом платье. Казалось, лесные духи осыпали ее сотнями легчайших лепестков, чтобы прикрыть от посторонних глаз идеальное тело. Природа по ошибке соединила его с по-детски широким лицом, круглыми щеками-яблочками и пухлыми коралловыми губами, которое могло бы казаться наивным, если бы не ледяное сияние бело-голубых глаз. Самый редкий оттенок этой палитры делал ее взгляд одновременно притягательным и непроницаемым, как воплощенная тайна.

– Что я твоя вейла, милый. Получеловеческое существо, похожее на прекрасную женщину, которое влюбляет в себя особым гипнозом пластики и голоса. Вейла может заставить человека смотреть только на нее, и редкий мужчина способен противостоять магии вейлы, решившей покорить его, – откинув тяжелые пепельные волны с плеч, откликнулась она полным детского обаяния голосом с холодноватыми нотками, которые Гурову не раз приходилось слышать у прирожденных манипуляторов. Такие видят людей как сейфы с ресурсами и не успокаиваются, пока не найдут верный ключ.

– Во вселенной Гарри Поттера в гневе вейлы превращаются в остроклювых злых птиц с чешуйчатыми крыльями, – шепнула Ножкина на ухо Гурину.

– Посмотрим, как она ему весь мозг выклюет, – кивнул тот. – И надеюсь, – добавил он, – крылья вырастают в стратегических местах.

– Да! Сгусток магии обольщения, темной женской энергии в ангельском обличье! – поцеловав Антигону в пепельную макушку, завершил гимн своей возлюбленной Гузенко. – Моя вила!

– Виллы нам это и будет стоить, – со вздохом тихо произнесла Мая. – Не меньше.

– А вот это еще вилами по воде писано, – шепотом откликнулась Мара.

– Мама! Тетя! Ну, что вы, как… – пристыдил их Даниэль, неотрывно следивший за каждым поворотом головы дядиной возлюбленной, словно сохранял в отдельных файлах все ее жесты.

– Вы спрашивали: вешалка или капельница я? – нарочито громко обратилась к собеседнику заметившая это Кристина. – Так вот. Я Кристина. И я ширма!

– Очень приятно. Жаль, что мой сын совершенно не умеет разбираться в девушках. Я Александр. Карин, а не мистер Шмуклер, как меня порой величают. – Он бросил короткий взгляд на Маю и Мару.

– Это лучше, чем Дюбарри, – уколола сестер Антигона.

– По совместительству, – не обратив на нее внимания, невозмутимо продолжал Карин, – тряпка и пылесос.

Мая скривилась:

– Что ты за человек?!

* * *

– Все как раз представляются. Значит, я вовремя, – послышался голос за спинами гостей.

– Неужели кто-то проявил оригинальность и вошел через дверь? – Карин обернулся первым.

– Простите меня за этот эпатажный жест. Кинорежиссер Джош Коэн из США к вашим услугам.

Огнеметчицы дружно зааплодировали. Каскадер сдержанно присоединился, поиграв мышцами.

– Ника! – воскликнул Коэн. – Наконец-то! Вы мой идеал! Русская Лара Крофт!

– Что ж! – Гузенко подошел к, очевидно, самому дорогому – во всех смыслах – гостю. – Все в сборе, и я могу открыть самую большую тайну: зачем мы здесь все сегодня собрались.

– Отпраздновать начало съемок кино, сценарий к которому я писала полгода, нет? – подалась вперед Ножкина.

– А мы с Марией учили роли, – поддержал Гурин.

В глазах Ники вспыхнула обида:

– Я тоже!

– Детка, – улыбнулась Ножкина, – я сама написала эти реплики. И точно знаю: там нечего учить!

– Как видите, – Гузенко слегка поклонился режиссеру, – мы еще не стали единой командой, Джош!

– Что поделать? Я люблю рассказчиков прекрасных историй и воплощающих их актеров. В этом мире страсти должны кипеть. Наша с вами доля скромнее. Мы должны с холодным сердцем вылить свою кровь через камеру на зрителя за его деньги.

– Верно! Но позвольте мне все же заметить, что в случае с этой картиной выражение «плоть и кровь» не фигурально. Отнюдь! Иначе зачем я, простой делец, продюсировавший раньше только комедии, полон решимости вложиться в затратный исторический, костюмированный, полный сцен с массовкой проект? Лучшие мастера спецэффектов, самые дорогие каскадеры, великий режиссер…

Мая и Мара недоуменно переглянулись. Александр закашлялся. Даниэль вновь уставился на Антигону, будто надеясь увидеть подробности на ее лице.

Продюсер занял место во главе стола, усадив рядом Антигону, и с бокалом кроваво-красного вина поднялся с роскошного стула.

– Несколько дней назад, – задумчиво произнес он, – гримеры сказали мне, что обворожительная Мария Строева, несомненная звезда отечественного кинематографа и женщина с большой буквы, – Гуров заметил, что его жена немного смутилась, – волнуется по поводу отведенной ей роли. Что ж… Однако сыграть женщину, которая сводит с ума всех мужчин, для Марии, я уверен, задача несложная. Да простит меня ее небезызвестный супруг, она так живет. Но главное, из-за чего я предложил именно этой актрисе роль рыжеволосой дочери еврейского чудака-старьевщика Ривы в «Легком дыхании» – не ее феноменальная, русалочья, колдовская красота, а ее сила. В театре, где она много лет служит, и в нашем, киношном, цеху ее ценят за несгибаемый характер и силу воли. Про нее каждый из нас, как старина Хич про Дитрих, может сказать, что не работал с лучшей актрисой, осветителем, оператором и режиссером.

Гуров заметил, что лица Ники и Антигоны вытянулись. Даже Вера Ножкина с беспокойством посмотрела на Гурина: уж не нашел ли себе продюсер новую, самую перспективную для продвижения звезду?

– Дело в том, – Гузенко смотрел вглубь себя, словно читал собственный, написанный много лет назад, сокровенный дневник, – что Рива из «Легкого дыхания» – наиболее реалистичный из образов, когда-либо показанных в продюсируемых мной фильмов. Вера не даст соврать: ее консультантом во время работы над сценарием был не сторонний историк, а я сам.

Ножкина настороженно выпрямила спину:

– Все так.

Актеры переглянулись. Ника помнила, как для картины, где она играла деревенскую колдовку, забитую на похоронах возлюбленного односельчанами в далекой сибирской деревне, Гузенко, помимо двух историков, нанял фольклориста и двух учеников эксцентричной, гневливой и страстной Джуны Давиташвили, один из которых, по слухам, заодно помог ему разорить прокатчика конкурирующего фильма.

– Ведь прототип Ревы – известная в узких кругах некая Ханна Гольдарб. – Гузенко внимательно посмотрел на сестер: – Наша бабушка, которая вышла замуж в роковом сороковом году.

Антигона неслышно порхнула к старинному патефону в углу комнаты, и он запел голосами Вадима и Валерия Мищуков, которые всегда напоминали Гурову о первой встрече с Марией. Их «Ночной дождь» на стихи Арсения Тарковского будто рассказывал их историю вплоть до кратковременного, глупого расставания, когда он впервые осознал отрицаемую прежде боль сердца.

Но сейчас жало звукоснимателя скользило по другой бороздке пластинки, и из рупора лились стихи Александра Межирова:

Летних сумерек истома
У рояля на крыле.
На квартире замнаркома
Вечеринка в полумгле.
Руки слабы, плечи узки,
Времени бесшумный гон,
И девятиклассниц блузки,
Пахнущие утюгом…

Пограничная эпоха,
Шаг от мира до войны.
На «отлично» и на «плохо»
Все экзамены сданы.
Замнаркома нету дома,
Нету дома, как всегда.
Слишком поздно для субботы,
Не вернулся он с работы,
Не вернется никогда.

Вечеринка молодая,
Времени бесшумный лет.
С временем не совпадая
Ляля Черная поет,
И цыганский тот анапест
Дышит в души горячо,
Окна звонкие крест-накрест
Не заклеены еще.

И опять над радиолой
К потолку наискосок
Поднимается веселый
Упоительный вальсок.
И под вальс веселой Вены,
Шаг не замедляя свой,
Парами в передвоенный
Роковой сороковой.

Гуров чувствовал, что, как и остальные, поддается магии музыки, воскрешающей далекое время юности его родителей.

– Этим фильмом, – продолжал Гузенко, – я хочу поспорить с самим Геннадием Шпаликовым.

– Миссия невыполнима, – скривилась Ножкина.

– Геннадий Шпаликов – это такой бог всех российских сценаристов. «Я шагаю по Москве» и «Мне двадцать лет», помнишь? – шепнула Гурову Мария, когда продюсер уже начал читать стихотворение:

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.

Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно
Я бы запретил,
Я прошу тебя, как брата…

– Душу не мути, – подхватил Гурин.

Гурова поразило, какой у него на самом деле низкий и звучный голос. Он совершенно не вязался с этой брутальной внешностью норда-пассионария, который запросто может держать в своем особняке меч Одина. Это был голос певца, получившего классическое консерваторское образование у скромных учителей из провинции, педантичных консерваторов, уверенных, что в стенах их аудиторий и концертных залов рождается артист.

А не то рвану по следу —
Кто меня вернет? —
И на валенках уеду
В сорок пятый год.

В сорок пятом угадаю,
Там, где – боже мой! —
Будет мама молодая
И отец живой.

– Спасибо, Ваня, – тихо сказал Гузенко. – Если когда-нибудь снимем фильм о Шпаликове, буду знать, кого позвать на главную роль. Но в этом фильме я хочу вернуться в места детства наших с сестрами предков – членов древнего рода еврейских ювелиров, когда-то приехавших в Одессу из Праги, где создавали шедевры из золота и темных, как это вино, гранатов. Считалось, что Гольдарбы знали волшебный секрет, благодаря которому созданные ими украшения впитывали свет, чтобы раскрыть сияние драгоценных камней.

По семейной легенде, наш прапрапрадед сделал тот самый, купринский, гранатовый браслет. Сама фамилия клана – «Гольдарб» – означает на идише «ювелир».

Мая и Мара почтительно опустили головы, хотя от Гурова не укрылся их быстрый обмен взглядами. Как-то не одобряли сестры творческий замысел брата. «Это интересно», – подумал Гуров. Работа сыщика научила его видеть за подобными разногласиями груды скелетов, сотрясавшие по ночам своим возмущенным и гневным дрожанием антикварные, инкрустированные перламутром, набитые сплошь семейные тайнами, просторные шкафы.

– В тысяча девятьсот сорок первом все они были угнаны в гетто в Слободке, отдаленном одесском пригороде, и в течение полугода убиты румынскими солдатами, примкнувшими к вторжению нацистов в СССР.

Гурова, который в юности читал не только рассказы Бунина, но и серьезно изучал историю, эти сведения не удивили. Он прекрасно знал о Холокосте в Южной Пальмире и близлежащих городках Приднестровья.

Не менее осведомленными выглядели Вера Ножкина и голливудский гость Джош Коэн. Очевидно, оба были настоящими профи и изучили вопрос от и до.

Актеры, особенно Ника, казались удивленными. Каскадер и юные богини огня не отреагировали даже на упоминание Куприна. Tabula rasa, как сказал бы судмедэксперт Филин из команды Гурова, «чистый лист».

«Пожалуй, на роли княгини Веры Шеиной и ее преданного тайного поклонника Георгия Желткова, – с иронией подумал Гуров, – этих интеллектуалов не позовут».

Мая, Даниэль и Мара сидели с печальными лицами. Что ж, это объяснимо. Как и контраст, который им составляли Кристина и Александр. «Кажется, эти двое спелись и наблюдают за происходящим с едва скрываемым любопытством. И если отец Даниэля просто невозмутимый старый циник, которого забавляет недовольство жены, то его девушке придает сил совсем свежая обида.

Кристина поняла, что возлюбленный пригласил ее не для того, чтобы представить семье. А чтобы показать родственникам, что влюблен не в дядину любовницу, возомнившую себя неземным существом. Откровенную охотницу за деньгами и ролями Антигону.

Интересно, от кого богатый наследник хотел скрыть пылкую влюбленность? От проницательного отца? Грозных матери с теткой, которые прочат ему в жены лишь чистокровную, желательно с приданым, еврейку? Дяди, который не видит в нем конкурента, но может под настроение закрыть продвижение в семейном бизнесе? Или от самой Антигоны, для которой не упавший к ее ногам мужчина – вызов и цель?»

– Кто-то же выжил?.. – осторожно прервала всеобщее молчание Ника.

– Красавица Ханна Гольдарб, ставшая перед войной Гузенко.

– Просвещением полицаев относительно родословной соседей, – заметил Карин, – особенно небедных, тогда не брезговали.

– Соседи не выдали ее, потому что сами были Гузенко. Это был род чистокровных казаков, с чьими предками считались в самой Запорожской Сечи. Назар, муж Ханны, был старшим из семи братьев (остальные были бездетны и погибли к тому времени). Она уже успела родить ему первенца. Мальчика назвали Левой.

– Как Ричарда Львиное Сердце, – прошептала Антигона.

– Как многих еврейских мальчиков в Одессе, – улыбнулся ее наивности Гузенко.

Гурову она, правда, показалась кажущейся. За годы жизни с актрисой и общения с ее окружением он научился чувствовать фальшь на сцене и плохую игру.

– В общем, украинская фамилия мужа позволила Ханне сбежать с оккупированных территорий и вывезти оттуда сына, – попытался перехватить инициативу рассказчика у дяди явно сгоравший от ревности Даниэль.

Мая тут же поспешила поддержать сына:

– Продавая полученные в приданое ювелирные украшения, она сумела добраться до глубоко провинциального Энгельса…

– Для одесситов и Париж – грязная провинция, – поддел Карин.

– …где узнала, что овдовела, – проигнорировала его супруга.

– Да, Назар Гузенко, отец Левы, погиб, пойдя на таран немецкого самолета, – печально подтвердил Гузенко.

– Боже мой! – прошептала Кристина.

– И тогда, – весомо вступила Мара, – Ханна встретила настоящую любовь всей своей жизни – Яна Шмуклера, московского инженера.

– Вторые мужья редко бывают большой любовью, – заметил Гузенко. – Обычно такова первая.

– Бабушка Хана почти не вспоминала твоего деда, – отрезала Мара.

– Разве что его казацкую серьгу в ухе, – поддержала ее Мая.

Сестры явно выступали единым фронтом в этом споре о том, кто в семье главнее – одесские евреи-ювелиры Гузенко или московские интеллигенты Шмуклеры. Потомству более значимой ветви и полагалось играть в семейном бизнесе ведущую роль.

– Технический гений Ян Шмуклер был эвакуирован под Саратов вместе со столичным заводом, где трудился, – примиряющим тоном продолжил рассказ Гузенко. – Его разместили в одном из домов «очищенной» немецкой слободы.

* * *

Гуров не заметил, как официанты зажгли в комнате камин, чье горячее, темно-алое свечение будто оживило свечи. Девушки, которые сопровождали Гурина днем, наконец расслабились, почувствовав себя в своей стихии.

От ловко поданного горячего – оленины в клюквенном соусе с тимьяном и розмарином – на гостей, как благословение, исходил божественный, пряный аромат, к которому примешивался густой, уютный запах домашнего дрожжевого хлеба с тыквенными семечками.

– Бабушка вспоминала, что в углу стояла резная католическая исповедальня, приспособленная новыми хозяевами под скамейку с вешалкой, – оценив жест брата, низко заговорила Мара. – Их дети играли в войнушку глиняными рождественскими фигурками Марии, Иосифа, младенца Иисуса, волхвов и ослика Святого Семейства. На новогодней елке красовались хрустальные сосульки и снежинки непривычного разбеленного голубого цвета.

– Мы слушали эти истории под Новый год, – нежно глядя на сына, заговорила Мая. – И перед глазами вставали тревожные лица эвакуированных заводчан, счастливая возня их детей, которые получали неслыханное по тем временам лакомство – жмых.

– С маслобойного завода, – глядя на огонь, отрешенно добавил Гузенко. Гуров заметил, каким темным и зловещим кажется в свете огней его вино в бокале.

– Да-а-а… – Мая встретилась глазами с сестрой. – В красном уголке той комнаты стояли старинный медный подсвечник на треснутом голубом блюдечке и узорная скалка для теста со сценами из сказки «Гензель и Гретель». Вот они идут за отцом меж высокой травы, бросая на узкую тропу сухие крошки. Вот ночуют в лесу, обнявшись и вздрагивая от уханья совы…

– …которая наверняка соглядатай ведьмы. – Продюсер приложил палец к губам.

– Вот они отъедают леденцовые стекла и пряничные стены домика, которая построила колдунья? – мягко предположил Даниэль.

– Именно! – хором откликнулись его мать и тетка.

– Ты настоящий Шмуклер! – хмыкнул Карин.

– А в конце войны Ханна уехала с Яном в Москву, – спасая положение, под потрескивание дров в камине произнес Гузенко.

– И поставила отцу перед свадьбой только одно условие, – грустно сказала Мая. – Что она и сын никогда не поменяют фамилию «Гузенко» на «Шмуклер». Возвращения немцев и новых списков евреев, составленных по доносам соседей, Ханна боялась до конца дней.

– Так, – пожал плечами Григорий, – в гетто оказались ее сестры, старые девы, младшие братья с невестами и отец – выдающийся, делавший гранатовые тиары для российских аристократок ювелир. Никаких последних геометрических писков моды вроде меандровых узоров, как на тиаре леди Маргарет Аллан.

– Той, что потеряла маленьких дочерей Анну и Гвендолин при крушении трансатлантического лайнера «Луизитания» в тысяча девятьсот пятнадцатом году? – уточнил Коэн. Гуров заметил, что режиссер был единственным гостем, который сидел, облокотившись на спинку стула. Этот человек чувствовал себя спокойно в окружении меньших звезд. – Корабль был торпедирован немецкой подводной лодкой и затонул у берегов Ирландии. Большинство шлюпок опрокинулось.

– Вот только леди Маргарет Аллан с младшими дочерями Анной и Гвендолин вообще не досталось места в шлюпках. – Ножкина особо интонировала каждую деталь, которая делала более объемным рассказ Коэна. – Вместе с горничными они прыгнули в ледяную воду. Удар о нее, намокшая теплая одежда, воронка от тонувшего судна и коварство моря убили девочек. А тиара, напротив, «выжила» благодаря одной из служанок, спрятавшей украшение с центральным крупным бриллиантом в кармане пальто.

– Похоже, кто-то хочет, – пропела Ника на ухо каскадеру, – чтобы его забрали в Голливу-у-уд…

– Визитной карточкой Гольдарбов был узор в виде похожих на волшебный аленький цветок растений, сверкающих среди травы в волшебном лесу. Свою любимую дочь Ханну он наравне с сыновьями обучил всему. Потому что видел у нее золотые руки Гольдарбов и тонкий вкус.

– Я учила немецкий как пятый иностранный язык после древнегреческого, французского, японского и латыни, – деловито расправляясь с куском мяса, бодро заговорила Кристина. Она обвела всех взглядом, напрасно ища восхищения: – Английский, конечно же, не в счет. И этимологически, кажется, родовое прозвище, впоследствии ставшее фамилией «Гольдарб», можно возвести к немецкому «Goldbarren», что означает «золотой слиток».

Гузенко благодарно кивнул:

– Ваш вопрос предваряет удивительный поворот нашей семейной истории. И истории самой Москвы, видит Бог.

Он сделал глоток будто настоянного на расколотых гранатах вина и продолжил:

– Долгие годы в Москве Ханна была примерной домохозяйкой. Матроной, денно и нощно создающей занятому мужу и двум маленьким детям – у пары родилась прелестная дочь Анна – невероятный уют. Тут и детские кресла с акварельным шерстяным валянием на сказочные сюжеты. И подушки с абажурами, – Гурин присвистнул, – расшитые бисером. И конечно же, пироги с вишней, черешней, черемухой, марелью. Горячие, сладкие, со специально составленными сухими духами из помолотой корицы и раскрошенной цедры новогодних мандаринов. – Продюсер махнул рукой. – Этот рецепт уже не повторить!

– Потом отца, – заговорила Мая, – наконец назначили главным инженером. В честь этого события Ханна должна была устроить в их квартире ужин для руководства предприятия с женами. А там все дамы сплошь обеспеченные, в бриллиантах и мехах. Надо соответствовать, хотя Шмуклеры жили не в пример скромнее.

– И вот бабушка, которая последние годы боялась, что о ее происхождении узнает хоть кто-то, – голос Мары звучал таинственно и, как ее имя, зловеще, – надела последнюю уцелевшую семейную реликвию и талисман Гольдарбов – медальон в виде золотого слитка.

– И все захотели такой же? – хлопнула глазками Антигона.

– Нет. – Мара с презрением посмотрела на нее. – Все захотели, чтобы она воплотила в серебре и золоте эскизы колье, колец и кулонов, которые Ханна набросала в ответ на комплименты ее украшению. У бабушки было потрясающее чутье на то, что пойдет той или иной женщине. В ее работах все становились красавицами.

– На следующий день предприимчивая Ханна оборудовала кабинет мужа под ювелирную мастерскую и познакомилась с женой писателя, дружившей с соседками из Дома на набережной. Женами писателей или, как их тогда называли, жописами, – заговорил Гузенко с усмешкой. – Вскоре к ним присоединились члены семей высокопоставленных чиновников, проживающие в доме номер четыре на Кутузовском проспекте. Их покупки она доставляла в бархатных коробочках в виде золотых слитков.

– Вот таких? – внезапно проговорил Джош Коэн.

Режиссер достал из кармана картонную коробку с закругленными краями, покрытую бархатом цвета закатного золота. Под ее крышкой, как золотая дымка, застыли складки ложемента, волны которого, казалось, омывали маленький золотой ключ.

– Я нашел ее в сувенире из «Летят журавли» в своем номере. Простите. Не удержался и посмотрел, есть ли записка под золотыми орешками лукоморской белочки, – смущенно улыбнулся Коэн.

– Это ключ от вашего коттеджа. Я решил подарить вам «Табак» на все время работы над фильмом, – просто сказал Гузенко, чем, очевидно, в который раз удивил сестер. – Дизайн этой коробочки бабушка Ханна придумала сама. И вскоре партийная элита и зависимая от нее богема стали мерить свою значимость вот такими золотыми коробочками на туалетных столиках жен. С их помощью Ханна отдавала дань памяти всем загубленным Гольдарбам, осмотрительно не слишком афишируя принадлежность к ним.

Гузенко поднял свой бокал вверх, и все с восторгом последовали его примеру.

– Уже к началу застоя, – казалось, продюсер сам устал от этой истории, – мой отец Лев окончательно превратил ювелирный салон матери, где заказывали тяжелые парюры дрессировщица Наталья Дурова, актриса Зоя Федорова, жена главы МВД Светлана Щелокова и кремлевская принцесса Галина Брежнева, в антикварный магазин «Gold bar»…

– Золотой слиток, – машинально перевела Кристина.

Гузенко указал на нее, щелкнув пальцами:

– Подлинное украшение Лаврушинского переулка. Продажного сердца никогда не спящей Москвы.

Гуров услышал удивленный голос жены:

– Он ваш?!

Он знал, что получить подарок из «Gold bar» мечтали все актрисы в ее театре. Старлетка, в чью гримерную курьер приносил заветную золотую коробочку в виде слитка как подношение от поклонника, в тот же миг прощалась с голодной юностью, рассчитывая обменять ее хотя бы на просторную квартиру в Москве.

– Это наш. Нашей семьи, – ответила за брата Мая, подчеркивая каждое слово. – Потому что именно с легкой руки нашей матери, Анны Шмуклер, уже не только номенклатурные, но и богемные дамочки расхаживали по «Gold bar» с бокалом «Dom Perignon Vintage» или «Veuve Clicquo», присматривая резную мебель, латунные люстры, серебряную посуду, костяные статуэтки, географические карты, бронзовые подсвечники, картины в рамах, отрезы винтажных тканей и, конечно, шедевры ювелирного искусства.

– Анна Яновна Шмуклер, – выпятив грудь, вторила ей сестра, – создала в бутике «Gold bar» удивительную атмосферу – как бы ни к чему не обязывающий, иногда нервический, светский small talk, разговоры, сплетни в духе «кто с кем?».

– В их чаду, смешанном с дымом дорогих сигар, сынок, твои предки протиснулись в высший свет Москвы, – подытожил Карин.

– Протащив с собой одну рыбу-прилипалу, – фыркнула Мара.

– Всего одну? – парировал Карин. Антигона хищно сощурилась. – Хотя должен же быть от акул хоть какой-то прок.

Увлеченные их перепалкой гости не заметили, что Гузенко стоит у панорамного окна, за которым на его розы льют свой свет фонари.

– Что ж! Кажется, теперь история спасения и возвышения нашей семьи, – он метнул короткий взгляд в зятя, острый, как нож, – стала всеобщим достоянием. И мы сообща, – сестры дружно кивнули, – убедили Марию, что ей придется главным образом сыграть не красоту, а витальный характер, само воплощение силы духа и готовность бросить вызов самой жизни, дабы сохранить свой род и дитя. Наш фильм не о хрупкой женственности, а, напротив, гимн ее силе.

– Я прониклась, и образ стал понятнее. Спасибо, – искренне улыбнулась Мария. – Моих страхов больше нет.

– Вот и славно! – Гузенко одним глотком осушил бокал. – Что касается общей задачи картины, – он обвел глазами присутствующих, – мы рассказываем зрителю о спасении не конкретной девушки Ривы, а всего ее рода. Почему когда в эпилоге она, уже сухая старушка, сидит в кафе «Moscow» за пластиковым столиком, покрытым скатертью с оборками в цветах российского триколора, и любуется океаном под спор стариков, играющих в домино на бетонной скамейке, телефонную болтовню богачки из Коннектикута о том, какую севрюгу и лососинную икру она везет домой, и рассказ блондинки чернокожему спутнику, что за красный суп они едят, Брайтон-Бич и Нью-Йорк словно растворяются. И вместо Маленькой Одессы перед ее глазами, как Атлантида, встает большой портовый город. С театром оперы и балета, который дышит воздухом барокко, ренессанса и рококо, Дерибасовской улицей, Приморским бульваром, Соборной площадью, Потемкинской лестницей, Воронцовской колоннадой, Городским садом. И другими людьми.

– Но в сценарии этого нет!.. – с закипающим гневом в голосе начала Ножкина. – В финальных кадрах, которые написала я, Рива стоит на палубе корабля. Она устало, но безмятежно смотрит на бескрайний Атлантический океан, воды которого символизируют беспокойное жизненное море и несут ее, как шекспировскую Виолу, к берегу новой жизни!

– Так вот кто, оказывается, написал «Двенадцатую ночь»! – наигранно захлопала в ладоши Ника. – С каким человеком мы сидим! Мило.

Ножкина буквально испепелила ее взглядом, полным разъедающего презрения.

– А у нас «Влюбленный Шекспир»? – делано удивился продюсер. Его широкие, седоватые брови карикатурно взмыли вверх, к морщинистому лбу. – Мы соревнуемся с самим Харви Вайнштейном и ваяем ремейк по горячим следам?

Кожа сценариста покрылась красными пятнами. Узкие ладони непроизвольно коснулись прежде бескровных щек. Вера Ножкина во всех смыслах теряла хладнокровие, отчаянно пытаясь унять поднявшийся в теле жар. Ее буквально лихорадило оттого, что Гузенко не просто высмеял ее на глазах коллег, в том числе голливудской звезды Джоша Коэна, но еще и вступил в тандем с ее заклятым врагом.

«Художника и правда может обидеть каждый, – подумал Гуров. – Жизнь наверняка покажет, на что способен доведенный до такого унижения человек…»

– Другой финал все же не… – вновь попыталась протестовать Ножкина.

– Ты не Марк Норман и не Том Стоппард, детка. – Словно решив растоптать ее окончательно, насмешливо и внятно проговорил Гузенко. – Напиши сначала «Остров Головорезов» с «Авиатором» или «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» с «Бразилией». А потом уже замахивайся на Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира.

Ножкина сцепила зубы, как готовый заплакать трехлетний малыш с бруксизмом. Марии, Даниэлю и Кристине явно было ее жаль. Остальные, включая циничного Карина, смутились. Даже Ника, казалось, теперь считала, что все зашло далеко.

Гузенко сделал знак официанту освежить свой бокал:

– Если у кого-то еще есть вопросы относительно изменений в финале «Легкого дыхания», он может их высказать. Вера?

Так мог говорить только строгий учитель с любимой отличницей, непростительно забывшей на глазах у других о дистанции с ним.

Ножкина медленно кивнула, горько закусив губу. Гурову вспомнилась сцена объявления о помолвке Вероники и Марка в «Летят журавли». Прекрасное лицо Татьяны Самойловой в ней отражало такую же глубокую муку.

Сыщику показалось странным, как все же похож сценарий культовой советской киноповести Михаила Калатозова на придуманный Буниным сюжет. Вероника – та же Оля Мещерская, не нашедшая в себе смелости использовать другого человека, чтобы расстаться с жизнью. Эвакуация, эшелоны раненых, работа медсестрой не дали ей и шанса на такую роскошь. Оказывается, война лишает не только счастья, но и права на жест отчаяния.

От этих мыслей его отвлек деловитый голос Коэна:

– У меня есть вопросы. Правильно я понимаю, что у нас будет больше натурных съемок в Одессе? Ведь мы должны показать места и людей, которые героиня вспоминает в конце картины?

– Нет, – отрезал продюсер. – В конце фильма мы покажем документальное видео, снятое членами айнзацгруппен в Слободке.

– Оказывается, – Гурин одарил ободряющим взглядом Веру, – мы спорим не с Вайнштейном, а с самим Тарковским и финалом «Иванова детства»?

– Да, Ваня! Можешь благополучно забыть о приглашении на роль Шпаликова, – злорадно улыбнулся Гузенко.

Присутствующие немного натужно засмеялись. Было очевидно, что попытка Гурина защитить подругу вызвала снисхождение у продюсера.

– То есть сохранилась подлинная запись, сделанная нацистами в лагере, где погибли ваши близкие? – не терял сосредоточенности на предстоящей работе Коэн. – Они есть на пленке?

Мая и Мара замерли в ожидании ответа брата.

– Зрите в корень, Джош! – на одном дыхании произнес Гузенко. – За два дня до смерти Гольдарбы, о судьбе которых многие годы безуспешно пыталась узнать бабушка Ханна, мелькнули на пленке, сохранившейся в недавно распроданных с онлайн-аукциона архивах. Некто, пожелавший остаться неизвестным, – гости переглянулись, – выставил на торги любительскую запись, сделанную по приказу румынских солдат. «Герои» этой ужасной картины дрожат от болезней и голода на построении, едят баланду в барачной столовой, идут нестройными рядами в газовые печи под лай собак и выкрики конвоиров.

Всем стало не по себе.

– Мы, – продолжал Гузенко, – изменим привычной логике кино. Знаете, – он залюбовался игрой вина в бокале, – в своих воспоминаниях Алексей Герман пишет, что после премьеры «Проверки на дорогах» кто-то из американских коллег затряс ему руку со словами: «Ружье, которое оплавляет снег, – это потрясающе! В наших двухсот тысячах гэгов такого нет!» Что ж! Мы получим ту же реакцию.

Казалось, теперь и Коэн был настроен скептически:

– Почему?

– Потому что после Ривы в этом несуразном кафе мы покажем не воспоминания ее юности. Не Одессу, которую она помнила. Не цветущие каштаны Цветного бульвара. Не красавцев-китобоев. Не прилавки с рачками на Привозе. Всю эту эстетику «У Черного моря», которую отрабатывал Утесов. Мы покажем воздух, в котором оседает пепел печей «Topf & Sons», уже готовых поглотить новые жизни. Гольдарбов, по которым наша семья заставила носить самый изысканный траур – в виде вещиц, упакованных в золотые бархатные слитки, – в момент их самого страшного падения. Жизнь, которую Рива, слава богу, не узнала. Благодаря, может быть, одному из худших людей на земле. Убийце, которого сделало праведником всего одно доброе дело, одно спасение.

– Это так прекрасно! – прошептала Антигона.

– Да, мой путеводный свет в подземельях Аида! – Гузенко выглядел возбужденным и неуязвимым для критики. – А сейчас, чтобы и остальные прониклись моим энтузиазмом, я приглашаю всех пройти в мой домашний кинозал и самим увидеть уникальное видео. Гений и злодейство редко даются в одни руки, но, боюсь, что здесь, Джош, даже вы оцените мастерство палачей.

– Так сразу? – пробормотала Ножкина. Она явно оправилась от удара.

– Да уж, – вздохнул каскадер. – Тут бы горячее вместе с горячими новостями переварить.

– А для этого в вашем распоряжении наши курительная комната и оранжерея, мой дорогой! – Гузенко обменялся быстрыми взглядами с Маей и Марой.

– Там все устроено для вашего блаженства. – Мая не выдала ни малейшего удивления. Видимо, они с сестрой правда были отличными хозяевами и дом всегда был безукоризненно готов к приему гостей.

Мара быстро поднялась со стула:

– Я провожу! Наш путь будет лежать через большой холл.

– Через сорок минут, – объявил Гузенко, – я дам первый звонок.

Он опять исчез в стенном шкафу, оставив Антигону в компании остальных гостей, в том числе счастливого от такого стечения событий Даниэля.

Когда приглашенные оказались в лабиринте тропических зарослей галереи, он что-то горячо зашептал дядиной подруге, совершенно не опасаясь реакции Кристины.

– Бедная девочка! – сказала Гурову на ухо явно обеспокоенная Мария. – Наверное, убежала плакать в туалет. Лучше бы брала пример с Ники. Ее продюсер поет дифирамбы какой-то медсестричке, которую в доме кличут Дюбарри. Гурин не отлипает от Веры. А она уединилась где-то с бравым каскадером – и след простыл. Он, – Мария изогнула бровь и скривила рот, – перспективный парень, кстати!

* * *

В респектабельной курительной комнате с похожими на медведей гризли кожаными креслами царила атмосфера нетерпеливого предвкушения. Коэн тихо говорил с Кариным, то и дело прислушиваясь к звукам «Танго смерти» внизу. Винтовая лестница, спускавшаяся в подземный кинотеатр, напоминала спуск в подземелье – то ли в мрачные пещеры Слизерина, то ли в каморку старого Карло. Казалось, там, внизу, живет само киноискусство, магия грез и фантазий, алхимия томных, пугающих, вязких и сладостных снов наяву.

– Мы идем? – как ни в чем не бывало спросила внезапно возникшая у стола с раскрытыми нардами Шахматова, напугав более удачливую соперницу.

Антигона Сладина уже успела переодеться в облегающее длинное черное платье с «глухим» воротником, закрывающим ее шею до подбородка. Не успел Гуров подумать, что где-то видел этот наряд, как девушка под всеобщее «ах!» повернулась спиной, и изумленным гостям открылся разрез на спине до самых ягодиц. Тонкая золотая цепочка подчеркивала соблазнительный изгиб поясницы.

– Я не знала, что у нас костюмированная вечеринка, – пожала плечами Вера. – Надеюсь, милая, вам не пришлось ограбить Лувр ради нашего удивления?

Гурин рассмеялся.

– Это платье, в котором Мирей Дарк снималась в фильме «Высокий блондин в черном ботинке», – прошептала Мария на ухо Гурову. – Точнее, его копия, я надеюсь. Оригинал, созданный дизайнером Ги Ларошем, хранится в главном парижском музее.

– А у нас, – благодаря дорогому виски оживилась одна из «огненных» девушек, – есть копии платья Мэрилин Монро из «В джазе только девушки». Приталенные, – она кокетливо посмотрела на безучастного Коэна, – из шелка нюдового оттенка, усыпанные пайетками. С вышивкой на попе в виде маленького сердечка.

– Жаль, не мозгов, – раздался негромкий голос Карина.

– А вы знаете, что наряд сидел на Мэрилин, будто вторая кожа? – хихикнула вторая из «пламенных» девушек. – Говорят, костюмер буквально зашил это платье перед съемкой на ней!

– Модельеры – враги человечества. – Гурин выпустил дым колечками. – Потому что не научились убеждать женщин, что зашивать нужно рот.

– Особенно когда речь идет о привередливых клиентках Стариковой, – процедила появившаяся в дверях Мара. – Дорогие гости! – Ее голос зазвучал торжественнее. – Я прошу вас следовать за мной.

– Да, пора. – Мая повернула настенный светильник в виде оплавленного огарка, и его братья осветили лестницу.

* * *

– Среди актеров, – Мария осторожно поставила ножку на предпоследнюю высокую ступеньку, – об этом кинозале ходят легенды. Гузенко часто назначает там деловые встречи и появляется из своего кабинета, который занимает два этажа, в том числе помещение за стенкой. Говорят, – она понизила голос, – это лучший домашний кинотеатр в Москве.

Услышавшая их разговор Ника загадочно и многообещающе улыбнулась:

– Так и есть.

Из-за ее обнаженного плеча с искрящейся мелкими блестками кожей Гуров увидел просторный зал с пятью рядами огромных, золотистых бархатных кресел. Между ними стояли столики с угощением – нарезанный альпийский хлеб с гусиным паштетом, приправленным луком, белым перцем и коньяком, а также бокалы с вином.

«Неужели, – подумал Гуров, – кто-то еще хочет есть?»

И тут же испытал неожиданный прилив аппетита. По кинозалу плыл солено-сладкий запах попкорна с нотками молочного шоколада и карамели. Кукурузные зерна в аппарате лопались с громким треском, но все равно не могли отвлечь внимание гостей от автоматов с изюмом, клубникой, грильяжем и всевозможными орехами, чупа-чупсами и шариками жвачки по всему периметру.

Бесплатный фрагмент закончился.