Читать книгу: «Арман»

Глава

Арман.

1.

Массивная дверь из почерневшего дерева со скрипом, как в домах с призраками, открылась внутрь. Позади остался янтарный полдень, впереди, бросая в лицо шум человеческой толпы, лежал вокзал. Крючковатая фигура спешила. В выцветшей до белизны на плечах голубой ветровке, с огромным старым чемоданом. Серые брюки, старомодные коричневые туфли. Вязаная жилетка с торчащей из-под неё рубашкой, фланелевая кепка, скрывающая глаза.

Бабье лето догорало, готовясь уступить права холодным дождям, жидкой грязи и всеобъемлющей бесцветности. Мазки птичьих клиньев, спешащих прочь от грядущих холодов, расчерчивали безоблачную высь. Пока стояла по-летнему тёплая погода, хотя небо уже было тусклым, словно разведённая акварель. Василию Григорьевичу казалось, что минувший летний зной выжег небеса, как отбеливатель цветные вещи. Но сегодня был на редкость чудный день. На привокзальной площади дедушка даже задержался насладиться мягким теплом солнца на морщинистой коже. Присел со скрипом в коленях на изрисованную лавочку перевести дух и доесть черствую булочку. Рядом ошивался пёс вокзальной масти. Больная дворняга. Старик разделил со скулящим пегим псом половину булки. Тот долго принюхивался, делая вид, будто не нуждается в подачках. Но как только Василий оставил лавочку, тут же проглотил целым куском угощенье.

Внутри вокзала было душно. Старик сразу же почувствовал запах выпечки на не менявшемся неделями масле и вонь хлорки, норовившей остаться с тобой как можно дольше. Пол, выложенный белой, обколотой по краям плиткой, киоск с дешёвыми книгами, чтобы скоротать время в пути, уборные, заходить в которые опасно для здоровья. Каждый элемент вызывал ностальгию и чувство, что всё это было видано раньше. Десятки раз в местах, чьи названия стёрлись из старческой памяти.

Вокзал говорил тысячами голосов, пестрел сотнями цветов, спешил на десятки путей. Все эти жизни сошлись в одной точке, чтобы рассыпаться бисером по вокзальной плитке. И нет никому дела, что ты за человек, куда держишь путь, вернёшься ли назад. Одинок в толпе. Для Василия это стало жизненным кредо. Старик сверился с билетом и стал искать расписание поездов, осторожно поворачивая капризной шеей. В его возрасте любое движение грозило отозваться болью — резкой в тот же момент и ноющей обузой в последующие недели. Тело, когда-то служившее верой и правдой, давно пришло в негодность. Мышцы растеряли всю силу, кости стали хрупкими, как стекло, память предательски подводила в бытовых вещах, но отлично работала в критический момент. Василия Григорьевича всегда поражала эта особенность старости — не помнить, что ел на завтрак, но во время послеобеденной прогулки перебирать в голове лица давно почивших знакомых и всю их подноготную. Информационное табло нашлось под высоким потолком. Похожее размером на школьную доску, его перекрывали лучи озорного солнца из высоких вокзальных окон. Василий Григорьевич напрягал слезящиеся, когда-то голубые глаза, но проиграл эту битву небесному светилу.

Решив подойти поближе, старик неуклюже направился к середине зала, подволакивая чемодан, перевязанный бельевой верёвкой. Старый попутчик, с которым было пройдено столько дорог, как и владелец, сдавал позиции. Пыхтя от натуги, вытягивая тощую шею из великоватой рубашки, Василий Григорьевич про себя отметил, что это последняя поездка для его верной ручной клади. Очередной оставленный позади друг. Седые вихры сразу же взмокли под фланелевой кепкой, натянутой на уши. Сиплое дыхание сбилось. Стук сердца толкал ушные перепонки, как поршни мотора. Приходилось останавливаться, чтобы восстановить силы. Лающий хрип старых лёгких беспокоил оборачивающихся пассажиров. В уголках рта выступила пенка, будто у загнанной клячи. На третьем переходе басовой струной лопнула верёвка, и чемодан вырвало старческим скарбом под ноги толпе. На полу разметало бельё, очки, изоленту, документы с туалетными принадлежностями. Все сокровища глубокой старости. С досадой хлопнув себя по ноге, кряхтя, опускаясь на колено, которое запротестовало тупой болью, дедушка принялся собирать багаж. «Дедуль, вам нужна помощь?» — раздался женский голос над ухом. «Дедуууляяя. Вы меня слышите?» Он молчал. Василий Григорьевич выжидал, когда время, отведённое этикетом на ответ, истечёт и его оставят в покое. Старик увидел, как длинные ноги на шпильках развернулись и отправились прочь. Иногда приходилось идти на такие, отталкивающие шаги, порицаемые обществом. Но это того стоило. Руки, обезображенные артритом, медленно двигались, собирая пожитки. Пальцы с узловатыми суставами, похожие на ветви иссохшего вяза, методично, как манипулятор, перекладывали всё обратно в недра чемодана.

Неожиданно появился запах, которого здесь быть не должно. Едкий запах костра, который ни с чем не перепутаешь. После проступил смрад нестиранной одежды, похожий на вонь забытой в ведре швабры. «Эй! Старый! Помоги детям на молоко.» — нагло требовал женский голос с узнаваемым акцентом. Старик молчал в надежде, что, как и в случае с девушкой, решившейся ему на помощь, через какое-то время его оставят в покое. «Эээ! Да ты глухой, что ли? Говорю, детям на молоко помоги!» — цыганка толкнула Василия в спину. Дедушка чудом удержал равновесие. Сердце ускорило свой бег, синяя вена пульсировала на виске, и он почувствовал ярость, закипающую в крови. Закончив перевязывать чемодан и поднявшись на ноги, старик увидел потревожившего его просителя. Перед ним по-хозяйски стояла дородная, дурная баба в цветастой косынке, повязанной на голове. Тугие косы, как мышиные хвостики, обрамляли круглое лицо, на пальцах, как шашлык на шампур, насажены золотые кольца и дешёвая бижутерия. Вокруг множества заляпанных юбок не переставая бегал, прихрамывая на правую ногу, мальчонка лет шести. Босой. Ступни испачканы чем-то чёрным и маслянистым, как мазут. В майке с зайчиком и лицом, перемазанным сажей, на котором горели тёмные глаза-плошки. Непослушная грива иссиня-чёрных вьющихся волос не знала ножниц. Под нижней губой присохла какая-то еда. Цыганёнок постоянно что-то выкрикивал на своём языке. Смачно харкал на одежду прохожих, норовил сделать подножку тем, кого мог дотянуться. Цыганка требовательно совала пластиковый стаканчик с мелочью старику под нос.

— Ну! Давай, старый. Помоги детям. Что тебе, денег жалко? — женщина говорила с интонацией, не терпящей возражений. Тем временем малец проворно начал исследовать карманы дедушки, деловито выкидывая то, что не вызывало цыганского интереса.

— Не у того просишь, кхм, я не дам, кхм. — пробурчал старик, отбирая у мальчонки свои документы. — Вели мальцу прекратить. Кхм-кх. Второй раз говорить не стану. Мальчишка остановился и в недоумении уставился большущими глазами на деда. Цыганёнок с полуоткрытым ртом, постоянно шмыгая сопливым носом, не понимал, как это ему запретят брать то, что он хочет?

— Отойди, говорю, не то худо тебе будить! — угрожал старик, отталкивая ребёнка от себя подальше. Дедушка пытался выглядеть грозно, но его выдавала дрожь в руках и срывающийся голос. Василий Григорьевич заметил, что эта парочка не одинока. Оказалось, что цыганские агенты уже вовсю осваивали стадо спешащих пассажиров в надежде на лёгкий заработок. Попрошайничали только женщины с малолетними детьми, видимо для большего драматического эффекта. Мужчины же расположились в углу, сидя на корточках или просто на полу. Они вели шумный разговор и выпивали что-то крепкое, если судить по сморщенным носам и резким выдохам перед тем, как сделать глоток из грязной кружки. Рядом лежали разбитые арбузы, кишащие мухами. Они служили закуской. Мужчины громко смеялись, задирая горбатые носы, скаля больные зубы с проблеском золота. Сальные волосы прилипали ко лбам. Вся цыганская компания выглядела инородно, словно свиньи в библиотеке. Гомон становился громче с каждым кругом, который описывала кружка. Недалеко от них на раскладном стульчике сидела старуха с дымящей трубкой во рту. На ней не было золота, кроме большого кольца в левом ухе. Чёрные, как дёготь, волосы с проседью доходили до платка, которым подпоясалась старуха. Восседавшая выглядела аристократией среди своих подданных. Из-за прищуренных век она, будто пастух на пригорке, следила за своими ромалами.

— Да это же ребёнок. Балуется. Что ж его, бить, что ли? — Цыганка с издевательством в голосе отыгрывала свою роль. — Что он, украл у тебя что ли чего?

— Всё племя ваше воры, кхм. Плюнь в цыгана — попадёшь в вора! Не с тем ты связываешься, говорю. Пошла вон и выкормыша свого забери. — Весь разговор малец подкрадывался к Василию Григорьевичу. Осторожно, как зверёк, он принюхивался к старику. Подбираясь всё ближе, втягивая воздух широкими ноздрями, цыганёнок примерялся к его руке. Резким движением, будто дворняга, он укусил его за указательный палец. Василий почувствовал, что его тонкая кожа прорывается под маленькими тупыми зубами, как оболочка сосиски, напоротая на вилку. Затем острую боль, словно от пореза. «Чтоб тебя! Поперёк седелки!» — вскрикнул старик, хватаясь за руку. Кровь четырьмя алыми бусинками выступила на пальце. Дедушка, вращая обезумевшими от наглости цыганёнка глазами, нашёл мелкого паршивца, который с испугом жался к юбкам цыганки. Его глаза, чуть развёрнутые друг от друга, опасливо выглядывали из-за бедра своей спутницы. Василий успел схватить мальчишку за горло майки и тянул на себя. Тот сопротивлялся, изо всех сил упираясь в кафель босыми ногами, не выпуская руку своей спутницы.

— Я ж тебя, поганец, сейчас прихлопну! Всю жопу выпорю! Ноги тебе переломаю. А ну, иди сюда! — Старик, задыхаясь от злости, вложил все силы, чтобы справиться с мальцом. Цыганёнок пытался освободиться и отвести от себя руку деда.

— Ааааа! Что же это делается! Убивают! Ребёнка бьют! — Цыганка верещала, театрально призывая соплеменников на подмогу. Ткань не выдержала напряжения, и майка мальчишки разорвалась. Цыганёнок упал на пол с куском от манжеты рубашки старика. Перебирая босыми ножками с чёрными ногтями, малец вскочил и принялся тянуть бабу в сторону таборных. «Роза, Роза. Пойдём, скорее пойдём. Найдём другого гаджо.» — затараторил ребёнок хриплым голоском. Подмога уже приближалась к месту схватки. Два цыгана. Один в красной рубахе, расстёгнутой до пупка на круглом животе. Второй — тощий, шакалиного вида цыган в вязаном свитере. Первый деловито, как ледокол, разбивая толпу, шёл на старика, в то время как подельник встал за спиной Василия Григорьевича, отрезая тому путь к бегству. Толпа образовала вокруг этой сцены островок. Все смотрели и ждали зрелища, как это и бывает в подобных случаях.

— Ооой, что же ты делаешь, старый? Руку на пацана подымаешь. — сокрушался цыган-ледокол, приковывая к себе внимание публики. — Сына моего малолетнего побил не за что! Это же статья. Там и срок хороший светит.

— Или штраф большой уплатить надо, верно я говорю, Миро? — подхватил свою роль с весельем тощий, демонстрируя золотозубую улыбку. — У нашего чаворо теперь сотрясение головы! А каким был умным, учился на пятёрку!

— Как вопрос решать будем, дед? Платить будешь? — довольно причмокивая, говорил цыган в красной рубашке, поглаживая неприлично огромный золотой крест на волосатой груди.

Как по сигналу, распихивая толпу зевак, подоспела полиция. Тучный страж порядка с кепкой на затылке и грушевидным телом осмотрел сцену преступления.

— Так граждане, что тут у нас? — буднично, словно диктор на радиопередаче, приступил полицейский. — Нападение на несовершеннолетнего с причинением среднего вреда здоровью. Я правильно всё понимаю? Пострадавший есть, свидетелей хоть отбавляй, я правильно всё понимаю? Налицо уголовка. Или это ты, дедушка, может, на почве межнациональной розни пацана ударил?! — выпалил заготовленный текст полный сотрудник, прожёвывая свой беляш. — Это ведь смотря как протокол составлять будем. Или может по-мирному стороны разойдутся?

— Ловко это у тебя, сынок, всё складывается. — сказал с прищуром Василий Григорьевич. — Кхм. Ты как на низком старте прилетел! В засаде, что ли, сидел? И говоришь, как по писаному.

— Так, вы, уважаемый, себе сейчас ещё на одну статью наговорите. Оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей. — сотрудник посерьёзнел и угрожающе навис над стариком. — Мы сейчас, видимо, в отделение пройдём. Да, гражданин? Там и разберём...

— Нет, никто меня не бил! — торопливо перебил цыганёнок. — Я сам упал. Роза, Миро, пойдёмте отсюда. Пусть этот дед идёт. Пойдём, пойдём. Авэн, авэн!

Полицейский с потрясением посмотрел на цыганёнка. Затем перевёл взгляд на Миро, который, пожав плечами, отмахнулся от сложившейся ситуации. Конфликт сам себя исчерпал с признанием парнишки.

— Получается, у сторон нет претензий друг к другу? — охладев к ситуации, поинтересовался представитель закона. Тишина сторон была подтверждением его слов. — Получается, нет. Тогда расходимся, нечего сотрудников отвлекать от несения службы.

Мужская часть цыган быстро растворилась в толпе зевак, а вот Роза в недоумении смотрела, как жертва ускользает из её цепких лап. И ведь всё по вине мальчишки! Цыганка занесла правую руку за левое плечо и отвесила звонкую оплеуху пареньку. Его голова откинулась от удара, из ноздри, как червь, показалась тёмная струйка крови. Слёз мальчонка не показал, только смотрел колюче исподлобья недетским взглядом. — Ту палэс кая кэрдян. — протолкнул сквозь зубы цыганёнок. На что Роза ещё раз замахнулась, но малец уже растворился в людском море. Толпу вокзальных зевак шокировала эта сцена, кто-то выкрикнул: — «Всё снято на камеру!». Впрочем, такими угрозами цыган не испугать. Они сор из избы не выносят. Василий Григорьевич, довольный исходом событий, засобирался было уходить на свой поезд, как разгорячённая женщина с силой развернула его к себе. Роза дышала злостью, как печь жаром углей. Она решила, что последнее слово должно быть за ней.

— Иди, старый, иди, покуда порчу на тебя не навела! Копеечку пожалел! Жизнь тебе всё припомнит, попомни мои слова. — Василий, было остывший от гнева, вновь вступил в конфликт.

— Ты?! Кхм. Порчу наведешь? — В глазах старика затухающее пламя разгорелось с новой силой. — Ты энтим простофиль пугай. Кхм. Ты ведь и двум свиньям по половнику не разделишь! Вон. Может, пацан твой и поверит в эти байки.

Василий схватил руку женщины и поднял над головой, демонстрируя толпе украшения на толстых пальцах. Золото в лучах осеннего солнца горело драгоценным огнём.

— Копеечку?! Люди добрые, да у неё самой только на одной руке состояние! А на молоко не хватает. Колечко одно продай! — Старик вошёл в кураж. Через фразу, давясь лающим кашлем, он продолжил: — Всё ходят, клянчат. Кхм. Работать вас нету, а как людей добрых объегоривать, так вы тут как тут! Паразиты. Кхм — кхм. Как пиявки на вымени, всю кровь нашу сосут! Да и сама ты, как корова стельная. Видать, от голода распухла!

Вокзальная публика ликовала. Отовсюду раздавались одобряющие возгласы. Несколько хлопков аплодисментов раздались в толпе победным салютом. Кто-то крикнул «так их, отец!» и «дед молоток!». Камеры телефонов фиксировали каждое движение, каждую реплику потенциального интернет-хита.

От удивления женщина застыла. Глаза округлились, брань застыла в груди, как крик в пуховой подушке. Роза вырвала руку из старческой хватки и поспешила к соплеменникам под смех и свист вокзальной толпы. Голова цыганки пряталась в плечах, и без того сутулая фигура, казалось, скрючилась ещё вдвое. Если бы можно, Роза растворилась бы от стыда, перенесённого от поражения в этой стычке. Она, знающая своё «ремесло» как свои пять пальцев, ничего не смогла противопоставить старику, стоящему одной ногой в могиле.

Василий, сопровождаемый похлопыванием по плечам, как боец, выходящий из ринга, направился на перрон. Внимание ему было противно, но тут ничего не поделать. Он сам ввязался в этот балаган, а ведь мог промолчать и тихо уйти на посадку. Миновав кольцо зрителей, дедушка вышел в океан безразличных людей. Сверился с расписанием под потолком и направился к своему поезду.

2.

Тем временем Роза добралась сквозь освиставшую её толпу к своим. Пассажиры опасливо обходили угол с цыганами, стараясь их вовсе не замечать. Миро с напарником уже заняли свои места в хороводе грязной кружки. Табачный дым вперемешку с запахом жжёной листвы и тяжёлого мужского пота не давал отдышаться униженной женщине. Рядом со старухой на раскладном стульчике, на полу по-турецки сидел цыганёнок, задумчиво глядя куда-то в толпу. Мальчик походил на питомца. Зайчик на его заляпанной майке растянулся больше прежнего и приобрёл грустный вид. В руках цыганёнок перетирал оторванную манжету рубашки. Женщина с полуприкрытыми глазами гладила мальчика по гриве сваленных волос. Её касания были нежными, как у любящей бабушки к внуку. Заметив перед собой Розу, старая цыганка глубоко затянулась трубкой. Выпущенный дым повис в солнечных лучах, мешаясь с пылью. В воздухе запахло дубом и специями. Роза, встав на колени, ждала, когда на неё обратят внимание.

— Что, Роза, не справилась со старым конём? Видела, как он тебя на смех поднял. — закинув голову, растягивая слова скрипучим голосом, сказала старушка. — Баро недоволен будет. В общую казну табора денег сегодня не доложишь.

— Это вина Лексы, шувани! — указывала пальцем на мальчика Роза. — Он всё испортил! Этот гаджо уже был у нас в руках. Вон, и Миро со Степаном подтвердят!

— Да видела я всё. Сынок деда старого пожалел, а вы не поняли мальчика. — Цыганёнок будто и не слышал, что его обсуждали. Мыслями он унёсся куда-то совсем далеко. Только периодически шмыгал носом, давая знать о своём присутствии. — Сердце у Лексы доброе. Он как к нам прибился, дела табора на лад пошли. Тебе бы его послушать, а ты старого гаджо пугать стала тем, чего не можешь.

— Шувани, я не хотела, чтобы он думал, что над цыганами верх взял. Он не меня высмеял, он всех цыган высмеял. Защити, накажи его. — На глазах Розы от стыда и обиды выступили жгучие слёзы. Повисло молчание на фоне пчелиного гула спешащих людей. Цыгане словно находились в пузыре отчуждения, будто за завесой невидимости, сквозь которую просачивались звуки вокзала. В мгновение старая цыганка оскалила жёлтые зубы и ударила со всей силой Розу ногой в грудь. Та с криком упала, свернувшись на затёртой плитке калачиком среди окурков и мусора.

— Псилав тыря да, ты на Лексу руку подняла! — Роза заходилась рыданиями на полу, принимая побои и ругань. Миро заметил избиение жены, но не стал вступаться. Шувани в таборе вторая после Барона, а может, и ровня ему. Ей виднее, как поступать. А дома ещё и он Розе добавит тумаков, чтобы впредь правильного гаджо выбирала для работы. Шувани набрала во рту побольше слюны, покатала вязкий сгусток от щеки к щеке и харкнула на пёстрый куль в виде Розы у своих ног.

— Ладно, ладно. Вставай давай, не скули как джюкэл. — Роза поспешила вернуться на колени, склонив голову перед старухой. Всё ещё всхлипывая, она не смела поднять глаза на уважаемую в своей мудрости шувани. — Что сказал этот гаджо о ромалах?

— Сказал, что мы паразиты. Сказал, что порча наша — сказки для шяве. Теперь все эти люди будут над нами смеяться. Они видели, как можно опозорить цыганку, и другим расскажут! — Высказав вслух эти слова, Роза перестала всхлипывать, в её голосе появилась твёрдость. — Отомсти, прошу тебя.

— Что же ты думаешь, надо делать? — Шувани как ни в чём не бывало снова прикрыла глаза и жевала зубами мундштук длинной трубки.

— Накажи его, пусть сгинет от твоей порчи! Пусть умрёт и на том свете всем расскажет, что над ромалами не смеются! — Роза смотрела на старуху с надеждой. Шувани ведь не должна допускать такого обращения с цыганами.

Старуха молчала, что-то взвешивая у себя в голове. Время от времени она кивала, с чем-то соглашаясь. Она медленно открыла глаза и прекратила поглаживать голову мальчика. Лекса, заметив перемену, посмотрел на шувани и передал клочок рубахи в тонкую голубую полоску.

— Хорошо, твоя правда. — Старая цыганка порылась в мошне на поясе и выудила раскладной нож. — Такого нельзя прощать, тем более гаджо.

Шувани выставила перед собой ладони с растопыренными пальцами. Ухватилась другой рукой поудобнее за рукоять.

— Только через неё порчу наводи. — Лекса смотрел в пустоту невидящим взглядом. — Она хочет мести — ей и платить.

— Верно говоришь, родной. — Шувани хитро засмеялась, протягивая цыганке клинок. — Не смотри, что дите, мудрости в нём много.

Роза колебалась, смотря на нож из чёрного дерева, лежавший в руке с длинными пожелтевшими ногтями. Этот шаг мог стоить ей здоровья, удачи или жизни. Ведь платить за порчу придётся ей самой. Но пути назад не было. С шувани не спорят ни в одном таборе. Женщина взяла протянутый нож, липкий на ощупь от тысяч прикосновений за свою жизнь. Старуха, улыбнувшись бесцветными губами, стянула с головы Розы косынку и расстелила у себя на коленях. В середину она положила оторванный манжет рубашки. Накрыв его ладонями, шувани начала что-то говорить на языке, похожем на цыганский, но по ощущениям ещё более древнем. С каждым словом волосы на руках старухи становились чернее и жёстче. Как только показался из-под рук клочок светлой ткани, Роза, простерев над ним руку, проткнула узким лезвием свою ладонь. Зажав свой крик зубами, чувствуя трение лезвия о тоненькие кости, она проворачивала рукоять для большей кровопотери. В голове Розы помутилось, всё начало кружиться вокруг неё. Кровь тягучей струйкой лилась на косынку. Как только шувани прекратила свой древний скрипучий шёпот, Роза вынула лезвие из ладони и обмякла возле раскладного стула. Лекса маячил за спиной старухи, припадая на хромую ногу. Мальчик радовался, хлопал в ладоши и смеялся как-то по-козлиному. Его раздвинутые друг от друга глаза лучились счастьем и озорством. Пританцовывая, цыганёнок целовал шувани в щёку, но совсем не как ребёнок, а как любовник после долгой разлуки. Роза, будучи на грани обморока, заметила, как старуха достаёт из складок чёрной юбки банку с сырой землёй. Высыпав содержимое на окровавленный фрагмент манжеты, она трижды плюнула в косынку через указательный и средний пальцы левой руки. Отбросив баночку, шувани проворно завязала косынку в кулёк и положила его рядом с обессиленной цыганкой. От свёртка пахло падалью.

Однажды, будучи молодой девушкой, Роза с подругами купалась в озере недалеко от стоянки табора. Сменившийся ветер принёс удушливый сладковатый запах гниения. Пройдя немного в поисках источника этого смрада, они наткнулись на труп огромной собаки, скрытый в высокой траве возле берёзовой рощи. Туша была раздута газами под жарким июльским солнцем. Шерсть облезла клочками и являла взгляду почерневшую кожу, лопающуюся от натяжения. Сквозь трещины, нос и разинутую пасть с вывалившимся языком вытекала коричневая жидкость, образуя желеобразные лужицы. Этот запах смерти и разложения Роза никогда не забудет. Кулёк пах точь-в-точь как тот пёс.