Читать книгу: «Не Имею Права»

Name: Не Имею Права
Author: Александра Дегтярь

Шрифт:

Глава 1 Чужой порог

Пролог

Тишина может быть разной. Бывает тишина после выстрела, когда воздух еще продолжает вибрировать, а уши закладывает так, что ты слышишь только собственное сердцебиение. Есть оглушительная тишина в госпитале, когда ты понимаешь, что остался жить, а те, кто был рядом с тобой - нет. И белый потолок нависший над тобой, становится единственной картой местности, которую ты можешь изучать.

А есть особая тишина. Тишина в этого дома. Она плотной ватой, набилась мне в уши.

Она давит на меня, ходит по коридору и шуршит платьем. Тонкая ткань скользит по полу, едва слышно, но для меня этот звук громче грохота артиллерии. Эта тишина пахнет женщиной. Её тело я узнал позавчера, в номере гостиницы, где мы оба стали временными любовниками. Ее руки перебирали мои волосы, когда она стонала в моих объятиях. Искала спасения? Или забвения? Я не спрашивал. Она не говорила. Мы договорились молчать.

Я смотрю на её руки, вижу тонкие пальцы, узкое золотое, потускневшее кольцо все еще надето на безымянном. Позавчера его там не было.

Её руки когда-то гладили моего брата.

Сейчас эти руки накрывают на стол для меня, раскладывают приборы, наливают чай.

Я не имею права смотреть, но я смотрю на нее.

Я не имею права быть здесь, но я сижу, напротив нее.

Я не имею права хотеть её, но мое тело помнит её вес, её запах, её тепло.

15 октября. Три дня назад.

Поезд дернулся на стыке рельсов. Вагон содрогнулся подбитым зверем. Мой стакан с крепким чаем на откидном столике дрогнул, и темная жидкость плеснула за край, обжигая пальцы. Я на автомате вытер лужу салфеткой. Раздражение копилось внутри меня, как газ в закрытой камере, готовое полыхнуть от первой искры.

В руках я держал документы. Бумага уже нагрелась от моих пальцев, текст холодил кровь хлеще январского ветра. Судебное решение с печатью и подписью судьи. Окончательное и не подлежащее обжалованию.

«…иск гражданки Екатерины Громовой удовлетворен. Квартира, расположенная по адресу… является единоличной собственностью истицы, так как договор дарения был оформлен до заключения брака…», — бормотал я про себя, хотя знал каждое слово наизусть.

Сука.

Я читал этот судебный документ уже раз десять, и каждый раз надеялся, что решение судьи, напечатанное на бумаге, изменится. Глупая надежда умирает последней ни в какую не желая сдаваться, даже когда ей еще полагалось сдохнуть в госпитале, там врачи считали, что я не очнусь...

Три года назад я подписал бумаги. Я любил и доверял. «Макс, так надежнее», —говорила она мне тогда смущаясь и смотрела на меня огромными с поволокой глазами. И я поплыл. Сука. Я был уверен, что мы с ней единое целое. Хотел для нее стабильности, и если меня убьют, ей будет где жить. Я хотел защитить жену от бюрократии, и возможных проблем в дальнейшем, если со мной что-то случится на службе. Ирония судьбы: меня не убили. Только сломали, а ей стало тесно со мной в нашей квартире.

Когда я выписался, она уже успела подать заявление на развод со мной, собрать мои вещи, и выписать меня из квартиры, заработанной мной же. Коробки стояли аккуратной башней у двери. Холод в глазах стоявшей на против меня, теперь уже чужой незнакомой женщины развеял все иллюзии.

— Ты изменился, Макс, — прошептала она тогда. Не «как ты себя чувствуешь», а «Ты изменился». Будто мой диагноз, не подлежал лечению.

— Почему ты хочешь развод? – спросил, все еще надеясь на чудовищную ошибку. — Я вернулся живым, Кать. Это главное.

— Ты стал другим. Я не могу жить с человеком, который вздрагивает от хлопка двери, не спит ночами и смотрит сквозь меня и глушит боль в алкоголе. Уходи, или я вызову ментов Макс.

Она попыталась захлопнуть дверь, но я не дал, подставив ногу в берце.

— Это квартира моя. Я её покупал до свадьбы, на свои кровные.

— Но оформил ее на меня. Забыл? – Катя безразлично смотрела мне в глаза. — Ты, так решил. И сам подписал дарственную. По закону ты здесь никто.

Мои силы и деньги уходили катастрофически на: суды, адвокатов, запросы, протесты.

«Почему вы не оформили брачный договор?», «Где доказательства ваших денег?», «Почему вы жили раздельно последние полгода?». Я смотрел ей в лицо и понимал: она давно все решила. У нее теперь новая жизнь, где совсем нет мне места. Мне же остались только: мой груз вины, ночные кошмары.

Я в итоге подписал согласие на развод. Забрал только одну коробку с личными вещами и ушел жить в общежитие части. После ранения занимался тыловым обеспечением: бумаги, склады, отчеты. Никаких больше выходов, рисков, и никаких лживых женщин. Я удобной, безопасной функцией. Месяц назад решил вернуться в родной город и отправил запрос в часть брата.

Поезд замедлил ход. За окном промелькнули серые коробки гаражей, пестрый и разношерстый частный сектор, с новыми и покосившимися заборами. Воспоминания унесли меня в прошлое. Я ехал в Вольск, в город, где мы родились и выросли с Антоном. Здесь был за последние двенадцать лет я был всего дважды. Последний раз лет десять назад, когда мы еще верили, что жизнь будет длинной. Тогда десять лет назад выбравшись в отпуск, я наконец-то решил навестить брата. Он снес родительский дом и на его месте достраивал новый.

Вибрация в кармане заставила меня вздрогнуть. Рефлекторно я напрягся, рука метнулась к поясу, где нет кобуры. На экране высветился незнакомый номер.

— Максим Андреевич Громов? — прозвучал в трубке деловой, сухой женский голос.

— Внимательно.

— Вас беспокоит нотариус Соколова, город Вольск. По поводу наследства гражданина Громова Антона Андреевича.

— Антон? — я сжал трубку так, что пластик затрещал. Костяшки побелели. — Он же… Мы говорили неделю назад.

— Мне жаль сообщать вам это по телефону. Антон Андреевич скончался три дня назад. – она говорила буднично, так словно сообщала о погоде, а не о смерти моего брата. — Причина его кончины онкологическое заболевание.

— Три дня… — я смотрел в окно. Хотелось заорать, но сдержался.

Поезд остановился на станции. Люди суетились, тащили сумки, дети плакали., Равнодушная яркая жизнь текла мимо меня.

— Почему мне не сказали раньше? Я бы успел приехать.

— Это было желание вашего брата. Не беспокоить вас на службе. Он понимал, где вы служите. Но есть завещание и вам необходимо прибыть для вступления в права.

— Какое завещание? – не понял я.

— Дом на улице Сосновой, семнадцать. Завещание делит имущество. Пятьдесят процентов вам. Пятьдесят процентов вдове и несовершеннолетнему сыну.

— Дом? — усмехнулся.

Звук получился неприятным, хриплым. Брат всегда был щедр ко всем. Даже когда у самого ничего не было. Одну половину родительского дома отписал жене и сыну. Вторую – мне. Я же нотариально отказался от своей доли в родительском доме, после того, как купил себе квартиру. А Тоха женился уже тогда. Мда.

— Я уже в пути. Когда похороны?

— Кремация состоится завтра, в десять утра. Ритуальный зал номер два.

Я не успевал. Поезд, на котором я ехал к брату, прибывал завтра в Вольск, в семь вечера.

Я положил телефон на столик. Экран погас, отразив мое чужое лицо. Антон умер.

Моего брата нет. Совсем нет.

А я даже не успел проститься. Не сказал, что люблю его. Мы были разными. Да и разница в двадцать лет давала о себе знать. Тоха — мягкий и улыбчивый, остался служить по контракту, но в тылу, ближе к дому. Я же ушел в разведку, потом спецназ, потом туда, о чем не пишут в газетах. Мы редко виделись, но он был единственной нитью, связывающей меня с нормальной жизнью. Он был моей семьей.

16 октября. Два дня назад.

Я вышел на перрон и поежился. Закурил. Воздух здесь совсем другой, не такой спёртый, как в Нижнем. Пахло сырой землей, углем, дешевыми сигаретами и прелой листвой. Осень в провинции всегда пахнет увяданием. Я отправился пешком до гостиницы с одним чемоданом в руке, в котором лежали подарки для моего брата, его жены и племянника. Тяжелый рюкзак с документами и вещами оттягивал плечи. На удивление ноги помнили дорогу, хотя я не был здесь десять лет. Город изменился.

Антон звонил редко, в основном по праздникам. «У нас все хорошо, Макс. Не волнуйся. Вера родила. Артем растет».

Врал. Конечно, врал. Онкология. Он скрывал. Берег меня. Или себя. Не хотел, чтобы я видел его слабым и умирающим.

В номере старой гостиницы стояла тишина. Кровать заправлена белым бельем, натянутым так туго, что казалось, на ней никто не спал. Телек висевший на стене я не включал. Отопление еще не запустили, калорифер гудел, обогревая комнату.

Поужинав дошиком и колбасой, достал купленную на вокзале еще в Нижнем, чекушку водки. Выпил залпом. Жжение в горле отрезвило на секунду. Потом тепло разлилось по желудку, расслабляя мышцы, которые были в напряжении сутками. Лег на кровать. Закрыл глаза. Темнота за веками не была пустой. В ней стояли лица тех, кто остался в том лесу три года назад. Сержант Кравец. Молодой, смешливый. Любивший играть на гитаре. Пуля попала ему в висок. Мгновенная смерть. Лейтенант Орлов. Умирал долго. Звал маму. Кровь была теплой, липкой. А я выжил. Сука. Потому что был старшим, и более опытным. Потому что должен был вывести остальных. Должен. Но не смог. Вывел только себя. Ошибочные данные разведки. Приказ сверху. Кто-то в кабинете решил, что мы — расходный материал. Я не виноват. Но я чувствовал вину за гибель ребят. Каждый день.

Сон не приходил. Бессонница стала моей верной спутницей. Я слышал в коридоре каждый звук: шаги горничной, скрип половиц, гудение лампочки. Любой резкий звук заставлял сердце пропускать удар. В девять вечера я не выдержал: тишина в номере стала громче выстрелов, давила на виски. Я оделся: черные джинсы, темная рубашка, удобная куртка без опознавательных знаков.

Я хотел заглушить шум в голове, чтобы отключился мозг. Чтобы не думать о доме, который мне не нужен, но мне негде теперь жить. О женщине, которая предала. О брате, которого нет. О жене брата, явившейся на все готовое и не таскавшейся за ним по гарнизонам.

Бар находился в подвале отеля с веселой неоновой вывеской: «У Фомы». Полумрак, запах дешевого табака, пролитого пива и жареного мяса ударили мне в лицо, закружили, обещая расслабление. Музыка играла тихо, но бас бил в грудную клетку, резонируя с ребрами. Я сел в углу, неподалеку от стойки. Спиной к стене и лицом к залу - привычка, контролировать периметр. Заказал двойной виски. Официант принес, поставил на стол, я кивнул. Первый стакан ушел легко. Второй пошел медленнее. Тепло разлилось по желудку. Руки перестали дрожать. Голова стала легкой, ватной. Я пил и не пьянел.

Смотрел на людей. Пары смеялись. Кто-то спорил над шахматами.

Девушка у стойки курила, нервно стряхивая пепел в переполненную пепельницу. Она была одна, в темном, простом платье, без украшений. Волосы собраны в хвост. Лишь несколько прядей выбились. Мягкое освещение барной стойки падало на ее не красивое в привычном, шаблонном смысле, усталое лицо, настоящее, без яркого макияжа. Мне вдруг стало интересно, какие ее губы на ощупь. Но я быстро отогнал от себя эту непрошеную мысль.

Незнакомка заказала красное вино. Выпила быстро, поморщилась. Заказала еще.

Я смотрел на неё.

Она не смотрела на меня, но я чувствовал, как напряжение, боль, одиночество, исходили от неё волнами. Девушка подняла бокал, оглянулась. Наши взгляды встретились, в её глазах не было интереса и кокетства. В них была пустота, такая же, как у меня. Бездна, в которую можно падать бесконечно. Я сделал знак официанту принести ей бутылку. Она посмотрела на бутылку, потом на меня. Покачала головой.

Отказ.

Я встал и подошел к ней. Ноги слушались хорошо, алкоголь сегодня не бил в координацию.

— Это не знакомство, — произнес я хрипло. — Не хочу пить в одиночестве.

Она помолчала, изучала меня долгим взглядом, оценивая угрозу. Затем кивнула, едва заметно.

— Садись. – ее голос оказался приятным.

Мы не спрашивали имен, и кто мы и откуда. Зачем? Скоро мы разойдемся.

Она говорила мало. Я — еще меньше. Мы пили не чокаясь. Алкоголь снимал броню, разрушал стены, которые оба построили вокруг себя.

— Что празднуешь? — спросил, не ожидая ответа.

— Смерть, — ответила она вдруг, — моей жизни.

Я замер. Рюмка зависла в воздухе. Лед в стакане звякнул.

— Мои соболезнования, — автоматически ответил я. Шаблоны вежливости въелись в подкорку.

— Не надо. Давай помолчим.

— Я понимаю.

— Нет, — она посмотрела мне в глаза. В упор. — Не понимаешь. Ты мужчина. Вам проще. Вам можно злиться. Вам можно уходить.

— Не проще.

Я не стал спорить и врать не хотел. У меня не было права говорить ей о боли. Она у каждого своя.

Незнакомка допила вино, встала, покачнулась. Я придержал её за локоть. Он казался тонким и хрупким в моей огромной лапе.

— Пойдем. — позвал я ее.

— Куда?

— В номер, — слова слетели с языка, быстрее, чем я успел подумать.

Надо уйти, вот прям сейчас, пока еще держат тормоза и не использовать женщину как таблетку. Но тело двигалось само. Мы молча поднялись по лестнице на второй этаж. Зеркало, висевшее в коридоре, отражало двух призраков, которыми мы по сути и были. Тишина звенела. В номере она сняла платье, оставшись в нижнем белье. Судя по тонким кружевам, девушка планировала закончить вечер у кого-то в постели. Похер. Тонкие плечи, цепочка. Я разделся. Мы легли на кровать. Нежности не было. Это больше походило на столкновение двух раненых зверей, которые нашли друг друга в темноте. Два одиночества, которые на короткое время стали одним целым. Ее горячие руки скользили по мне. Она цеплялась за меня, будто я был спасательным кругом в шторм. Царапала спину. Кусала губы, дергала меня за короткие волосы на голове, что-то шептала в шею. Вроде просила не отпускать.

— Не отпущу, — соврал я, зная, что отпущу.

Знал, что утром её не будет. Когда все закончилось, она уснула. Лицо стало мягче, морщинки в уголках глаз разгладились.

Я лежал и смотрел в потолок. Затем курил в открытое окно, ночь была холодной, она так и не проснулась.

Нельзя было этого делать. Секс лишь временная пилюля от боли, когда тебе нечего терять, когда ты уже мертв внутри.

17 октября. Один день назад.

Я проснулся один. На подушке остался ее запах: терпкий, смешанный с запахом моей кожи. Она просто ушла, не разбудив меня. Все-таки меня вырубило.

Я оделся, выпил воды из-под крана. Б-р-р-р, в голове прояснилось. И сразу стало хуже. На душе скребли кошки, а может и кто-то еще, крупнее в несколько раз. Сегодня похороны брата. Я вышел из гостиницы. Взял такси до ритуального зала. Опоздал. Урну с прахом сегодня уже забрали. Я взглянул на часы: 14.00. Выругался.

Администратор посмотрела на меня с профессиональным сочувствием.

— Вы родственник?

— Брат.

— Извините. Вдова уже забрала урну в десять утра. Она спешила.

— Спешила? — я сжал челюсти, желваки заходили. Захотелось выругаться.

— Да. Сказала, что нужно ехать, дел много.

Я вышел на улицу, заморосил мелкий, противный осенний дождь.

«Шустрая вдовушка, блять», — подумал я с горечью. Антон три дня как умер, а она уже шуршит. Видимо спешит к нотариусу, кремировала тело, и захоронила быстрее, чтобы закрыть вопрос с документами. Могла и подождать меня. Видимо, торопится закрепить права. Все они стервы одинаковые. Пока здоров и силен – любят. А как стал слаб или умер, все – сквозняк за спиной рисуют.

Я достал телефон и набрал номер нотариуса.

— Да, Максим Андреевич?

— Я был в крематории. Сказали, вдова забрала урну с прахом. Где она живет?

— Адрес в завещании указан. Сосновая, семнадцать. Она ждет вас завтра. К десяти утра.

— Завтра?

— Да. Она сказала, что сегодня эмоционально устала из-за похорон.

Сбросив звонок, я положил телефон в карман.

«Уже и похоронить успела!» Я выматерился. От души. Забористо.

Забив в поисковике адрес местного кладбища, отправился туда. Там, узнав номер могилы, отправился на поиски последнего пристанища старшего брата. Покружив минут двадцать, я все же нашел свежий крест с цветами, венками и с табличкой: Громов Антон Андреевич 10.06.1970 г. – 14.10.2025 г. Я читал надписи на венках: от друзей, от сослуживцев, от любящей жены и сына.

И тут я опять опоздал. С кладбища пошел пешком. Холодный дождь мочил лицо, вода текла за воротник, в голове крутились разные мысли.

Брата поминал в одиночестве, в номере отеля.

Завтра я увижу владелицу половины дома, в котором я не хочу жить. Выставлю сразу же на продажу, предложу шустрой вдовушке выкупить мою долю. Посмотрю, как она будет вертеться.

В номере было тихо. Я сидел на кровати и смотрел на старую фотографию, где мы с братом стоим рядом, я едва достаю ему до бедра. Он улыбается. Я хмурюсь. Его рука лежит у меня на плече. У нас разница в двадцать лет — меня часто принимали за его сына. Мама родила меня, пока Тоха был в армии. У нас с ним дни рождения были в один день, только я родился в девяностом. А в девяносто шестом родители разбились на машине. Недалеко от города в их москвич врезался грузовик, за рулем которого сидел пьяный водитель. Отец погиб сразу, а мама - через неделю в реанимации.

— Прости, брат, — сказал я вслух. — Не успел.

Ответом мне была давящая тишина.

Я лег, закрыл глаза. Под веками всплыло лицо незнакомки. Глаза. Руки. Я перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку.

Завтра будет война. Я это чувствовал. Вдовушка будет защищать свою территорию. Но сейчас… Сейчас я хотел только одного. Чтобы утро не наступало. Чтобы этот едва уловимый запах на моей подушке не выветрился. Потому что это было единственное живое, что случилось у меня за последние три года.

Я уснул под утро, без снов и боли, просто выключился.

18 октября. Утро.

Я проснулся как всегда по привычке в шесть утра. Организм работал как часы, несмотря на алкоголь. Встал, принял холодный душ, побрился. В зеркале на меня смотрел человек с запавшими глазами, сбривающий остатки седой щетины. Шрам на брови уже побелел. Вызвал такси, оделся: джинсы, рубашка, куртка. Забрал вещи, закрыл номер и сдал номер, вышел. Такси уже ожидало.

— На Сосновую? — уточнил водитель, мужик лет пятидесяти, бросивший на меня любопытный взгляд в зеркало заднего вида.

— Да.

Машина тронулась. Город еще спал. В субботнее утро редкие прохожие спешили по своим делам. Дети бежали в школу. Обычная жизнь. Я ехал на встречу с прошлым. Смотрел в окно. Деревья и дома мелькали. Желтые, мокрые листья, прилипли к асфальту.

«Половина дома», — подумал я.

Странное ощущение возникло в голове, будто я не еду выяснять отношения с вдовой, а еду домой. Но дома у меня нет. А может все же остаться жить в доме? Как ни как это дом моих родителей, пусть и перестроенный Тохой.

Машина свернула на улицу Сосновую, в частный сектор. Проезжали старые дома с яблонями в палисадниках, уже оголивших ветки. Ностальгия щемящей тоской сдавила грудь. Мы проехали дом старика Петровича. Интересно, жив ли еще старый хрыч или нет? Нужно будет наведаться в гости к нему. Дом номер семнадцать стоял в конце улицы, уткнувшись в лесополосу: двухэтажный, кирпичный, с террасой и крашеными наличниками. Во дворе стоял мальчик лет семи. Он стучал палкой по чему-то, лежащему на земле. Увидел машину, выпрямился и забежал на крыльцо. Дверь открылась, и из нее вышла дородная женщина средних лет.

М-да, брат. На вкус, так сказать, и цвет… Женщина посмотрела на такси внимательно.

Расплатившись с водителем, вышел из машины, таксист тут же уехал.

Я остался стоять у калитки. Дом молчал. Темные стекла окон, как глаза слепого, закрывали шторы. Лишь в одном окне продолжал гореть свет.

Тем временем вдовушка и мальчик подошли ко мне.

— Добрый день, — поздоровалась она. — Вы, должно быть, Максим Андреевич?

— Добрый день. Так точно.

Мальчонка сверлил меня враждебным взглядом.

— Это ты пришел оттяпать половину нашего дома? – воинственно спросил мальчуган, держа палку наподобие оружия.

— Темочка, — одернула его вдовушка, — нельзя так говорить!

— Вы же сами вчера так сказали, тетя Надя!

Женщина покраснела. Я хмыкнул. Значит, не вдовушка, ту, насколько я помнил, зовут Вера.

— Проходите, — пробормотала женщина, — я Надежда Павловна, няня этого хулигана, — она старательно рассматривала носки моих кроссовок. – Верочка дома. Мы спешим. Простите.

Она распахнула калитку и вместе с мальчиком направилась к дому наискосок от дома брата.

Я шагнул во двор, поднялся по ступеням, нажал на звонок. Звук прозвучал резко, как выстрел. Я вздрогнул. Рефлекторно напрягся. Внутри раздались торопливые, уверенные шаги, дверь открылась.

— Вы что-то за… — фраза повисла в воздухе, когда её взгляд уперся в мое лицо.

На пороге стояла она, Вера, моя незнакомка из бара. Она была в домашнем длинном, темно-сером платье. Ничего общего с ее нарядом, в котором я ее запомнил.

Ее бледное лицо побелело сильнее, усиливая залегшие под глазами тени. Девушка уставилась на меня в шоке. В руках она держала полотенце.

— Здравствуйте, — выдавила она тихим дрогнувшим голосом.

— Здравствуй, — ответил я, ухмыляясь.

Она узнала меня, так же, как и я ее. Мы стояли и смотрели друг на друга, между нами был порог. Отделявший ее территорию от моего права.

Воздух вокруг искрил, напряжение можно было резать ножом.

Мы оба помнили нашу ночь. И оба понимали, что это полный пиздец.

— Проходите, — сказала она тихо, отходя в сторону. — Чай остывает.

Я переступил порог, почувствовал ваниль и ее запах. Женский, будораживший мою кровь и сейчас. Я снял кроссовки, поставил их рядом с её ботинками.

Пара.

Как будто мы жили здесь вместе всегда, и я принял окончательное решение.

Я не имел права быть здесь.

Но я был.

И я не собирался уходить.

Глава 2 Чужая половина

Пролог

Я не должна была это делать. Я знаю, что не должна. Правила, мораль, память умершего мужа — все кричало внутри меня, требуя остановиться. Но когда адвокат положил на стол копию завещания и сказал сухим, безэмоциональным голосом: «Единокровному брату вашего мужа принадлежит пятьдесят процентов дома», я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

Не дом. Не деньги. Не квадратные метры, в которые я вкладывала всю свою душу и любовь, красила и обустраивала восемь лет. Я почувствовала, как меня снова выкидывают на улицу.

Холодный ветер памяти ударил в лицо.

Тогда, восемь лет назад, беременной, без денег, без крыши над головой, под осенним дождем у ворот воинской части. Я стояла и молила, чтобы кто-нибудь вышел.

Тогда вышел Антон. Сейчас я осталась одна с сыном и его домом, который вдруг стал чужим наполовину.

В баре было громко. Слишком громко. Бас давил на виски, голоса сливались в единый гул, в котором можно было спрятаться. Но он сидел в углу. Тихий. Темный. Как я. Я не спросила его имени. Он не спросил моего. Мы были двумя тенями, столкнувшимися в коридоре чистилища. Мы договорились молчать. Ничего не спрашивая друг о друге.

А сегодня утром я увидела его на пороге своего дома. И поняла: Бог умеет жестоко шутить. Он не просто забрал у меня мужа. Он послал мне искушение в облике человека, который теперь имеет право отнять у меня всё.

Глава

12 октября. Шесть дней назад.

Глава

Запах. Он въелся в стены, в шторы, в мою кожу. Жуткий, тошнотворный запах онкобольного, смешавшийся с лекарствами, хлоркой и чем-то сладковатым, гнилым. Так пахнет смерть, когда она не приходит сразу, а живет с тобой месяцами, занимая место за обеденным столом.

Антон лежал в гостевой комнате наверху. Он перебрался туда три месяца назад. Не желая, чтобы наша супружеская кровать запомнилась мне кошмаром.

— Пусть там останется свет, Вера, — говорил он, когда боль еще позволяла говорить. — Пусть там останется жизнь.

Я поднялась по лестнице, ступени скрипели. В доме – тихо, слишком тихо для дома, где растет ребенок. Артем старался не шуметь, он боялся. Семилетний мальчик интуитивно чувствовал, что отец уходит, и этот уход пугал его больше темноты в шкафу.

Я открыла дверь в гостевую. На окне были задернуты неплотные шторы. Полумрак. На тумбочке — горсть таблеток, стакан воды, влажные салфетки. Антон лежал на спине. Еще полгода назад он был статным, крепким мужчиной. Офицером, хоть и на пенсии. Широкие плечи, уверенный взгляд. Он мог поднять Артема одной рукой, мог починить крышу, мог рассмешить меня одной улыбкой. За пару месяцев болезнь сожрала его. Теперь это был скелет, обтянутый желтоватой кожей. Щеки ввалились, глаза казались огромными темными провалами. Кожа на руках стала прозрачной, сквозь нее просвечивали синие вены.

Он открыл глаза, когда я вошла. Громкий командный голос мужа, которым он когда-то отдавал приказы подчиненным, стал тихим и безжизненным. Хриплым шепотом.

— Вер… — позвал он.

Я подошла, села на край кровати. Осторожно, чтобы не продавить матрас, не причинить лишней боли. Взяла его руку. Холодную. Сухую.

— Я здесь, Тоша. Я здесь.

— Больно, — прошептал он.

— Я знаю. Сейчас дам лекарство.

Обезболивающие уже не помогали так, как раньше. Организм привык. Дозы росли, а боль оставалась. Она грызла его изнутри, выедала кости. Когда ему становилось невмоготу, он изводил меня придирками. Это была не злость. Это была беспомощность.

— Чай остыл. Почему холодный?

— Подушка криво лежит.

— Свет режет глаза.

Я терпела, зная, что это болезнь говорит, а не он. Я поправляла подушку. Меняла воду. Глотала слезы, чтобы он не видел.

— Прости, — вдруг сказал он. Губы дрожали. — Я… зверь.

— Ты мой муж, — ответила я, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лоб. Кожа была горячей. — Ты мой герой.

Он закрыл глаза. Слеза скатилась по виску в седые волосы.

— Артем… спит?

— Спит. Надежда Павловна забрала его к себе на вечер. Чтобы не видел…

— Пусть не видит. — Антон сжал мою ладонь. Слабо. Как птенец клюет. — Пусть помнит меня… живым.

— Он будет помнить.

— Вера… — он помолчал, собираясь с силами. — Когда… не будет меня… не продавай дом. Пусть он будет… его.

— Не продам, — пообещала я. Голос не дрогнул. Я не могла позволить себе дрогнуть. — Мы останемся здесь.

— Брат… — выдохнул он. — Макс… он…

— Что Макс?

— Он… один. Если… найди его. Пусть… приедет … после.

— Хорошо.

— Пусть… живет. Здесь.

Я кивнула, хотя внутри все сжалось. Жить здесь? С чужим мужчиной? В доме, где каждая вещь помнит Антона? Но я кивнула. Это была его воля. Я сомневалась, что родственник задержится здесь в глубинке надолго.

— Спи, Тоша. Я рядом.

Я осталась сидеть рядом с ним.

Вечерами, уложив сына спать, я приходила сюда. Ложилась рядом, поверх одеяла, и подолгу сидела, сжимая его слабую худую ладонь в своей руке. Я украдкой вытирала слезы, вспоминая нашу совместную семейную жизнь. Как мы встретились: мне было девятнадцать, студентка педучилища. Мечтала учить детей русскому языку и литературе. Познакомилась с Вадимом, солдатом из его части. Веселый, обаятельный. Обещал «все решить». Когда я забеременела, он испугался, и как только получил перевод — исчез. Ни звонков, ни писем. Просто испарился.

Я осталась одна. Без денег. Потеряла подработку в цветочном магазине. Родители умерли рано, родственников не было. В отчаянии пришла к воротам части. Спросила дежурного, где найти Вадима.

Вышел Антон, тогда майор. Суровый. Узнал из моего сбивчивого рассказа, что я ношу ребенка от одного из его бойцов. Мог выгнать. Мог сказать, что это его не касается, но он приютил меня. Сам не зная зачем.

— Место есть, — сказал он тогда. — Кровать выделю. На довольствие поставлю. А там посмотрим.

Со временем между нами выросло тихое, взрослое чувство. Через год мы поженились. Он записал Артема как своего.

— Он мой, — сказал он тогда в ЗАГСе. — Фамилия будет моя.

У нас так и не родился совместный ребенок. Сначала Артем был слишком маленький, муж все время в части, на учениях. Потом, когда решили… стало поздно. Болезнь постучалась в их дверь тихо. Сначала усталость, потом боли в животе. Диагноз узнали за три месяца до конца. Четвертая стадия. Метастазы. Восемь лет мы жили спокойно. Он — на службе, я — с ребенком, вела хозяйство, закончила учебу заочно, работала учительницей русского языка и литературы в местной школе. А теперь он умирал. И я не могла ничего сделать. Только быть рядом.

Ночь тянулась бесконечно. Я слушала его дыхание. Оно стало прерывистым. Хриплым. Я не спала. Боялась пропустить момент. Боялась уснуть и проснуться в тишине.

Глава

13 октября. Пять дней назад.

Утром, накануне конца, Антон почувствовал себя лучше. Это всегда обманчиво. Перед угасанием бывает всплеск. Ложная надежда. У него появились силы. Он даже приподнялся на локтях.

— Вера, — сказал он. Голос был чуть звонче. — Испечь… сможешь?

— Что угодно, Тоша.

— Ягодный… десерт. Тот… с малиной. Мягкий.

— Смогу.

Я спустилась на кухню. Руки дрожали, но я заставила их работать. Взбила белки. Растерла ягоды малины с сахаром. Приготовила нежный мусс. Запах сладкой ягоды наполнил кухню, перебивая запах болезни. На минуту стало легче. На минуту показалось, что все нормально. Что он сейчас спустится, выпьет чай и пойдет проверять уроки у Артема.

Я подняла поднос наверх. Мы посидели вдвоем. Он ел медленно, маленькими ложками. Но ел сам.

— Вкусно, — сказал он. — Как… в первый раз.

— Помнишь?

— Помню… Ты тогда… испугалась, что не получится.

— Получилось.

— Все… получится, — он посмотрел на меня. В глазах мелькнула искра. — Вер… не бойся.

— Чего?

— Будущего. Я… позабочусь.

— Ты здесь, — сказала я.

— Здесь, — согласился он. — Но… позабочусь.

Мы вспоминали прошлое: как купили этот дом, как сажали яблони, как сын сделал первые шаги на этой террасе.

Я, поддавшись порыву, осталась рядом с мужем на ночь. Не стала уходить в свою спальню, легла рядом, на край. Ночь прошла спокойно, он дышал ровно. Под утро он попросил воды.

— Пить… — прошептал.

Я встала с кровати, ноги затекли. Подошла к столу, налила в стакан воду из графина, стоявшего на тумбочке. Обернулась. В руке стало тяжело. Пальцы онемели. Стакан выпал из рук, но не разбился. Упал на ковер, с глухим стуком покатился по полу, расплескав содержимое. Вода впиталась в ворс, оставив темное пятно.

Я замерла. Антон лежал с открытыми глазами. Но взгляд, направленный в потолок, смотрел сквозь него.

— Тоша?

Тишина.

Я подошла, коснулась щеки. Нет, не может быть, только что дышал. Только что просил воды.

— Антон!

Я трясла его за плечо. Слабое тело болталось, как кукла.

— Антон, открой глаза! Не шути так!

Тишина.

Громкая.

Давящая.

Я опустилась на колени, вода на ковре холодила ноги.

— Господи… — выдохнула я.

Слез не было, шок блокировал все эмоции.

Я сидела на полу, обхватив руками колени, и смотрела на него.

Мужа больше нет.

Я одна.

Артем один.

Дом… вдруг стал огромным и пустым.

Глава

14 октября. Четыре дня назад.

Я вызвала скорую, голос диспетчера в трубке звучал как из-под воды:

— Смерть?

— Да.

— Ждите бригаду, подготовьте документы.

Я позвонила соседке. Надежда Павловна без вопросов пришла через десять минут. Увидела меня на полу, и сразу поняла все.

— Верочка… — она обняла меня, я не чувствовала тепла. — Я заберу Темку. Пусть сегодня переночует у меня.

— Спасибо, Надежда Павловна.

— Не благодари. Иди… занимайся делами.

Когда приехала скорая, тело мужа увезли. В морг. На вскрытие. Обычные формальности, так как было медицинское заключение. Я осталась одна в доме. Тишина звенела в ушах.

Вечером позвонила нотариус Соколова.

— Вера Александровна? Мне Антон Андреевич оставил распоряжения. Он хотел кремацию.

— Хорошо, — сказала я, механически.

— И есть завещание.

— Завещание?

— Да. Вам лучше подъехать ко мне в офис, завтра в десять утра.

— Завтра, — повторила я, автоматически, сидя на кухне. Перед мной стоял остывший чай, я смотрела на золотое, потускневшее кольцо на пальце. Завещание. Что он мог написать? Дом нам с Артемом. Это же очевидно. Но тревога грызла изнутри. Как червь.

Глава

15 октября. Три дня назад.

Офис нотариуса пах старой бумагой и пылью. Меня встретила помощник нотариуса и проводила в кабинет, где за столом сидела женщина строгая, в очках, с седым пучком на затылке.

— Проходите, Вера Александровна. — Она положила передо мной документ. — Антон Андреевич составил завещание полгода назад.

Я кивнула, глотнула воздух.

— Дом на улице Сосновой, семнадцать, — начала читать нотариус. — Делится пополам. Одна половина — моей жене, Вере Александровне Громовой, и нашему несовершеннолетнему сыну Артему. Вторая половина — моему брату, Громову Максиму Андреевичу.

Я не поняла сразу.

— Как… пополам?

— Пятьдесят процентов вам. Пятьдесят процентов ему.

— Но… это наш с мужем дом. Я там живу, и Артем живет.

— По закону он имеет право, дом оформлен на вашего покойного мужа. Это собственность наследодателя.

— Что мне делать?

— Продать можно только с согласия обоих. Но доля ваша и сына — неотчуждаемая без альтернативного жилья. Органы опеки не дадут разрешения.

— Значит… мы будем жить вместе с чужим человеком?

— Юридически вы совладельцы.

Я вышла на улицу, холодный воздух остужал горячую кожу лица. Пятьдесят процентов, и чужой мужчина в моем доме: на кухне, в ванной, в гостиной, в спальне. Я почувствовала, как паника подступает к горлу. Кремацию назначили на завтра на десять утра. Мне нужно было держаться. Ради Артема. Ради памяти Антона. Но внутри все рушилось.

Глава

16 октября. Два дня назад.

День прошел в тумане: звонки, документы, друзья и сослуживцы Антона. Все сочувствовали, говорили правильные слова: «Держись». «Время лечит». «Он бы не хотел видеть тебя такой».

Я кивала, улыбалась сквозь слезы. Вечером Артем уснул у Надежды Павловны. Я договорилась, что он останется у нее с ночевой.

— Тебе нужно отдохнуть, Верочка, — проговорила соседка. — Завтра тяжелый день.

Я пришла домой, который встретил меня тишиной. Запах Антона еще витал в коридоре. Я не могла здесь оставаться, стены давили. Настроение: хотелось напиться и забыть обо всем: о смерти мужа, о его завещании, что стало для меня ножом в спину, о чужаке, который должен приехать на все готовое и наложить на это лапы.

Я не знала, чего хочу. Возникло желание вытряхнуть из себя все мысли, ни о чем не думать. Я залезла в шкаф, вытащила комплект нового нижнего белья, которое покупала для нас с Тошей, но оно, увы, не пригодилось. Я вытерла злые, горючие слезы, переоделась. Взяла сумочку, ключи и вышла.

Не знаю, куда шла. Прошла пару остановок, села в автобус и доехала до центра. Бродила по парку, пока не стало темнеть и курила. Дурная привычка, появившаяся в последние месяцы. Она не приносила облегчения, но отвлекала. Вот и сегодня это была уже пятая сигарета.

Недалеко от парка, где я уже брела по тротуару, взгляд вырвал из темноты яркую неоновую вывеску: «У Фомы». Надпись мигала, я зашла внутрь, в баре было громко, слишком громко. Музыка, смех, звон бокалов. Я села у стойки, опять закурила. Заказала вино, выпила быстро. Поморщилась. Горло обожгло, заказала еще. Мне нужно было отключиться, не думать о завещании. Не думать о чужаке, которого я не знаю. Не думать о том, что завтра я буду опускать урну в землю.

Я чувствовала себя грязной. Предательницей. Антон еще не остыл, а я уже сижу в баре, но боль потери и предательства была сильнее вины. Я чувствовала на себе чей-то взгляд, огляделась.

Он сидел в углу: тихий, темный. Одет в простую черную рубашку. Куртка висела на спинке стула. Лицо скрывала тень. Он смотрел на меня, изучал. Я подняла бокал, наши взгляды встретились, в его глазах не было интереса, только пустота, такая же, как у меня. Он сделал знак официанту принести мне бутылку. Я покачала головой, отказываясь от подарка. Мне не нужны были отношения и дешевые попытки ухаживания. Но он встал, подошел.

— Это не знакомство, — произнес он хрипло. — Просто не хочу пить один.

Я изучила его взглядом, понимая, к чему может привести накачивание алкоголем в незнакомой компании. Он не казался опасным, скорее… сломленным.

— Садись, — сказала я.

Мы не спрашивали имен.

— Что празднуешь? — спросил он.

— Смерть, — ответила я, вдруг поддавшись порыву. — Моей жизни.

Он замер.

— Мои соболезнования.

— Не надо. Давай помолчим.

Мы пили. Алкоголь размывал границы. Снимал боль. Я смотрела на его руки, крупные, со шрамами. Он не спрашивал, почему я одна. Не лез в душу, и это было ценно. Когда вино закончилось, я встала, покачнулась. Он придержал меня за локоть.

— Пойдем.

— Куда? – спросила я, уже зная ответ.

— В номер.

Я знала, что это неправильно. Знала, что Антон смотрит на меня сверху и не одобряет. Возможно, ему даже больно. Но мне хотелось тепла, чужого тепла, чтобы почувствовать себя живой.

Мы поднялись в номер. Я не помню, как снимала платье. Помню только его руки, горячие, уверенные.

Не было нежности. Было отчаяние. Мы цеплялись друг за друга, как утопающие.

— Не отпускай, — прошептала я ему в шею.

— Не отпущу, — ответил он.

Я знала, что он врет, но мне хотелось верить.

Глава

17 октября. Один день назад.

Под утро я проснулась. Чужая рука, по-хозяйски лежала на моей талии. Тихонько выскользнув, я оделась и вышла. Чувство омерзения к себе накрыло, когда я вышла на улицу. Рассвет был серым. Холодным. Я шла домой пешком. «Я предала: Антона, себя».

Но назад дороги не было. Что сделано, то сделано. Сегодня предстояли похороны. От этих мыслей захотелось скулить.

Дома я привела себя в порядок, смыла с себя запах чужого тела. Надела черное траурное платье и поехала в крематорий забрать урну с прахом.

В ней находился весь Антон, вся его жизнь, и наша любовь. Я прижала урну к груди.

— Поехали, Тоша, – прошептала я, сдерживая слезы.

По дороге позвонила нотариусу:

— Я буду завтра дома, в десять утра смогу встретиться с братом мужа, сегодня похороны, и я не хочу никого из чужих видеть на похоронах.

— Вы можете связаться с ним по телефону, я продиктую номер, – проговорила секретарь.

— Нет, — резче, чем хотела, ответила я. — Он военнослужащий. У него своя служба, свои приказы. Если брату важно проститься — он сам найдет способ узнать о времени и месте. Я не хочу быть посредником в этом вопросе. Это между ним и памятью Антона.

— Хорошо, Вера Александровна, – произнесла она сухо. – Я подготовлю для вас документы.

— Напишите, куда перевести оплату за вашу работу, — устало выдавила я.

На кладбище я встретилась с близкими друзьями мужа и его сослуживцами, которых хорошо знала.

— Вера, держись, — участливо проговорил майор Петренко, пожимая руку.

Я кивнула.

— Он был хорошим человеком, — добавил полковник в отставке Купченко.

Я кивала, принимая соболезнования. Похороны прошли тихо, без лишнего пафоса. Мы опустили урну в землю, земля глухо стукнула о крышку.

Все.

Конец.

После мы отправились в любимое кафе Антона. «Старый лодочник». Помянули его.

Водка.

Рюмка.

Тишина.

Петренко сказал речь. Выпили. Я смотрела на пустой стул. Казалось, сейчас войдет Тоша, улыбнется, сядет. Но стул оставался пустым.

Вечером я забрала Темку у Надежды Павловны. Не стала скрывать от сына, что его отец умер, все равно, кто-нибудь проболтается.

— Папа ушел, Тема, — объясняла я сыну дома. — Он теперь на небе.

Сын молчал, сжав губы. Не плакал. Только глаза стали огромными.

— Он будет смотреть на нас?

— Будет.

— Всегда?

— Всегда, сынок. Всегда.

— А ему там не будет грустно без нас?

— Нет, милый. Он же будет нас видеть каждый день, – ответила я, сдерживая слезы.

Мы посидели немного с Надеждой Павловной, выпили чаю. Когда соседка собралась уходить, у меня сдали нервы и началась истерика. Слезы хлынули потоком. Я рыдала, сидя на кухне, сжимая чашку руками.

— Верочка, ну что ты… — Надежда Павловна гладила меня по голове.

— Как я одна? Надежда Павловна… Как я одна потяну?

— Потянешь. Ты сильная.

— А дом… — вырвалось у меня. — Завещание… Половину… Антон отписал своему младшему брату.

Надежда Павловна помрачнела.

— Брат, значит?

— Да.

— Приедет завтра и оттяпает половину дома, — вырвалось у соседки вслух. — Кровные родственники они такие. Приедет, на все готовое и изводить тебя станет так, что сбежишь отсюда сама в любую дыру, оставив ему дом в единоличное пользование.

— Не выставит… Антон не позволил бы.

— Антона нет, Вер. А мужик есть. И права есть.

Надежда Павловна ругала Антона, не зная, что их слышит мальчик.

Артем стоял в дверях. Слушал.

— Чужой дядька отнимет наш дом? — спросил сын тихо.

Я вздрогнула.

— Темка… иди спать.

— Он плохой?

— Нет… Он… твой дядя.

— Я не хочу чужого дядю, — сказал Артем. — Я хочу папу.

Он убежал в свою комнату и хлопнул дверью.

Я растерянно смотрела на Надежду Павловну.