Читать книгу: «За молодыми»
В бригаде, В.В. Замесов, по секрету, сообщил мне, что я еду за молодыми в Среднюю Азию, в Чарджоу. « Тебе доверено привезти восемьдесят симпатичных чурбанчиков – засмеялся он, довольный собственной шуткой, – готовься ислам принимать».
«А ты, куда едешь, поехали со мной» – предложил я ему. «Я бы с радостью – сказал он, – но не могу, Илья разболелся. Так, что на неделю на Сахалин сплаваю, и назад. А у тебя путешествие недели на три намечается, не меньше».
Со мною до Ташкента летел наш доктор, Эдуард Андреевич, он ехал в Мары, в Туркмению. Чарджоу, если верить карте, тоже располагался на границе Узбекистана и Туркмении. Доктор посоветовал мне выбрать себе в помощники азиата, местного, чтобы было легче на месте объясняться. Но я рассудил по другому, побоялся, что родной воздух окажет на моего азиата дурное влияние, и выбрал себе в помощь добра молодца с Белоруссии, сержанта из Хорольского батальона. Позвонил комбату, попросил его прислать мне человека в помощь. На совещании, перед отъездом, Корниевский строго-настрого предупредил, что за каждого потерянного в дороге по звезде с погон снимет, никаких взяток и отступных не брать, ну и так далее.
«Чего приуныл, лейтенант, – подошёл ко мне доктор – ты, главное, себя береги, ни в какие дела с местными военкоматами не лезь. До Ташкента вместе полетим, надо постараться, чтобы и обратно вместе поехать получилось, всё равно, из Ташкента, самолётом отправлять будут. Ты кого себе в помощники взял».
«Сержанта, с Белоруссии» – ответил я. « Зря – удивился он, – надо было местного, с Чарджоу поискать. Тебя, что не предупреждали, или поленился по батальонам поискать».
«Не хочу местного, – я покачал головой – с ними, может быть, ещё труднее придётся».
«Всяко может быть, тут не угадаешь, – согласился доктор – у меня в помощниках с Ташкента сержант, я третий раз еду, всех больше проблем в Ташкенте, при отправке. На местах всё проще, приехал, отсчитали тебе, сколько положено, за ворота вывели, и гони их до вокзала-поезда без остановки, а в Ташкенте насидишься, пока в самолет посадят, путь-то не близкий».
Аэропорт города Артёма, современное здание и взлётка, единственная во всём Приморье полоса, способная принимать современные воздушные гиганты, типа ИЛ-86, Боинг и так далее. Время 17.00.,мы сидим с доктором в ресторане. Помощники наши, чтобы не нарушать субординацию, устроились в буфете, на втором этаже, мимо нашего столика проследовала пара, пожилой, импозантный мужчина и женщина, средних лет, с совершенно необъятной задницей, как бы выразился Константин Леонардович « в двадцать четыре кулака», обтянутой к тому же заграничной плащёвкой.
«Только дубовые двери вышибать – услышал я размышления доктора, – сколько же она весит, нет, это какая-то патология».
Объявили нашу регистрацию, по пути мы окликнули наших сержантов и спустились вниз, к регистрационной стойке. Впереди нас проходила регистрацию знакомая нам пара, нам отштамповали билеты, и повели нас на посадку. Наши с доктором места оказались в первом салоне, сержанты летели во втором. Перед трапом знакомая пара опять оказалась впереди нас. Трап затрещал и закачался под женщиной, когда она, с каменным видом, стала подниматься в самолет. Из-под трапа выскочил насмерть перепуганный водитель, и со словами « да чего там, слона, что ли ведут» уставился на даму. Проводница, кусая губы чтобы не улыбнуться, движением руки остановила остальную очередь, пара скрылась в самолёте, после этого посадка возобновилась.
«Прошла – продолжил свои размышления доктор, – но одного места ей явно не хватит».
Он оказался прав, дама сидела у окна, рядом с ней пристроился мужчина, больше мест в этом блоке кресел не осталось, дорогое это удовольствие, чревоугодие.
ИЛ-62, без приключений, за шесть часов доставил нас из Артема в Ташкент. Преимущество местного помощника я почувствовал сразу, при выходе из самолёта. Возле трапа стояло две «Волги» и три человека встречающих, из родни докторского сержанта. Никогда меня еще не встречали у трапа самолёта, ласково пригласили в машину, и повезли в город. Из поздней осени мы прилетели в лето, я с большим удовольствием скинул в машине шинель и китель, прицепил погоны на рубашку, кои мне доктор посоветовал взять с собой. На улице плюс двадцать, народ в белых одеждах гуляет по вечерним улицам, Ташкент весь в золоте, от света лампиньонов, от осенней листвы на тротуарах. Неоновые огни рекламы прогнали ночную тьму с проспектов и площадей, она попряталась в боковых улочках и переулках, оставив вместо себя какой-то мглистый туман, дымку, город утонул в ней, а может быть, это был дым от мангалов, шашлыки жарили здесь на каждом углу. Мне много раз потом доводилось бывать в этом городе, я видел его и плохим и хорошим, но эта картина всегда встаёт перед моими глазами, когда я вспоминаю Ташкент.
Прокатив нас по ночному городу, машины остановились возле пятиэтажки, похожей на все остальные, только вместо балконов у дома были лоджии. На первых этажах эти лоджии плавно переходили в палисадники. Район, куда мы приехали, назывался Юнусабад. В этом доме жил дальний родственник докторского сержанта, директор плодоовощного магазина на Госпитальном рынке города. В просторной гостиной был накрыт круглый стол. За ним уселось около двадцати человек, одни мужчины, женщин рядом не было, они старались не показываться на глаза. Стол был завален едой и напитками, в середине его покоилось огромное блюдо с пловом, настолько большое, что каждый мог спокойно достать до него рукой, несмотря на величину стола. Коньяк и водка, вино и шербет, виноград и халва, шашлыки, плов, лагман и прочая, и прочая, и прочая. Провозгласили тост за дорогих гостей, выпили, и комната утонула в речах и обращениях. Постепенно присутствующие перешли на родной язык, доктор перестарался с коньяком (это, как потом выяснилось, оказалось очень кстати) и спокойно спал на стуле. Его сержанта уже увезли на встречу с остальными родственниками. Мой же помощник трудился на совесть, сняв китель и галстук, он пододвинул к себе плов и ел, не останавливаясь.
«Юра – предупредил я его – остановись, смотри, сколько жира, как бы у тебя днище не вышибло с непривычки».
«Вышибет, обратно вставим, – ответил сержант, – Бог знает, где мы завтра будем, лучше впрок запастись».
Застолье постепенно подошло к концу, гости стали прощаться, расселись по машинам и уехали, прихватив с собой спящего доктора, увиделся с ним я только в Уссурийске. Мне с Юркой было предложено переночевать в доме, хозяин, небольшого роста, пожилой узбек проводил нас в комнату для гостей. В мои сытые планы не входило выяснять у него причины такого гостеприимства, не дай Бог, он обидится, искать ночлег по ночному незнакомому городу не хотелось. Справедливо решив, что всё само собой выяснится, не сейчас так позже, я попросил у хозяина разрешения погулять перед сном, с таким барабаном ложиться спать было невозможно. В гостиной появились женщины, такие же маленькие и щуплые как хозяин, они безмолвно стали убирать со стола. Юрий ушёл в гостевую, а я вышел на улицу. Несмотря на позднее время, было уже за полночь, в доме почти никто не спал. Ярко горели окна, народ кучковался в палисадниках и на просторных лоджиях. Моя военная форма враз собрала вокруг меня кучу малышни, они дёргали меня со всех сторон, заставляя отмахиваться от них, как от мошкары. С одной лоджии раздался суровый крик взрослого, и детвора рассыпалась по палисадникам, меня оставили в покое. Закурив, я подошёл к директору рынка, тот возился с машиной в своём садике. С правой стороны «Жигулей», возле заднего колеса, виднелась голова одного из сыновей хозяина. Щуплый парнишка так быстро поменял колесо, что я только ахнул. Хозяин закрыл капот и приказал своим отправляться спать, я это понял потому, что они дружно потянулись в подъезд. В гостевой комнате ночник слабо освещал спящего Юру. Вся комната, за исключением потолка, была в коврах. В углу стоял, оббитый красным шёлком, небольшой стол без ножек. Кроватей не было, вместо них на полу лежали несколько тюфяков. Одеял и простыней не было, только тюфяки да небольшие подушки, окон, кстати, тоже не было. Юра спал на одном тюфяке, укрывшись другим. Я разделся, выставил за дверь его сапоги, добавил к ним свои, окон же нет, улегся по Юркиному методу и заснул. Проснулся около десяти утра, сержант спокойно спал рядом со мной. Оделся и пошёл умываться. В дверях гостиной повстречался с хозяйкой, поздоровался с ней по-русски, и прошёл в ванную. Хозяйка ничего не ответила, опустила глаза к кисейному платку, который закрывал её нос и рот. Вернувшись к нам в комнату, я обнаружил на нашем столе бутылку коньяка, лепёшки, шашлыки и фрукты. « Да здравствует узбекское гостеприимство» – подумал я и стал будить своего помощника.
«Вставай Юрка, завтрак на столе – стянул я с него одеяло – нам сегодня надо военкомат посетить».
В военкомате мне ответили, что в Чарджоу меня будут ждать не ранее понедельника следующей недели, посоветовали погулять по Ташкенту, и явиться к ним за документами в понедельник, перед отъездом. Там же в воинской кассе мы приобрели билеты на поезд до Чарджоу, ехать туда от Ташкента еще сутки.
« Давай съездим на Госпитальный рынок, – пришла ко мне в голову мысль, – найдём хозяина, расскажем ему о нашем отпуске до понедельника, как он решит, так и будет».
Госпитальный рынок, один из одиннадцати рынков Ташкента, шумное торжище, яблоку негде упасть. Пока нашли плодоовощной магазин, зазывалы нам чуть рукава у рубашек не оторвали, своей военной формой мы контрастно выделялись на фоне халатов, рубашек апаш и прочей парусины, в которой ходили местные покупатели. Хозяин очень удивился, увидев своих квартирантов. Весть о том, что мы вынуждены гостить у него целую неделю, не испугала его, он пожал плечами, надо, так надо, добавил на прощание, что у него ко мне есть серьёзный разговор, вечером переговорим. Я тоже не удивился, ради чего-то он кормит двух бугаев, не за наши же красивые глаза. Передав нам, пакет с восточными сладостями, на дорогу, он простился с нами до вечера. Через час мы вернулись домой, помылись в ванной, и сели обедать, обед появился также внезапно, как и завтрак. Кстати, днём Ташкент смотрелся куда хуже, чем вечером, жара, пыль и толкотня на улицах очень быстро утомила нас до крайности.
Вечером хозяин позвал меня в палисадник и объяснил причину своего гостеприимства. В Амурском батальоне служит его старший сын, служить ему еще полтора года, отец бы был мне очень благодарен за то, что я возьму над ним шефство до конца его службы, а самое главное, если я помогу его сыну вступить в партию, то батя будет мне благодарен до конца своих дней. Эту благодарность он оценил в три тысячи рублей, аванс в тысячу готов выдать мне немедленно, если, конечно, я уверен, что смогу помочь его сыну со вступлением в члены КПСС.
«Я хотел попросить об этом Вашего майора – признался он – но тот так быстро напился, что я не успел, и хорошо, что не попросил, ненадёжный человек, наверное, водку сильно любит».
«А дома чего же – спросил я, – не примут что ли».
«Очень дорого – он покачал головой – очень дорого, и очень трудно, даже если заплатить».
«Сделаем так, – решил я – денег не надо, сына твоего я найду, попасти его не проблема, просто меня могут в другую часть служить послать, наше дело такое, сегодня здесь, а завтра там. Лучше я с комбатом поговорю, у меня с ним хорошие отношения, он сам за ним присмотрит, ну и я конечно. Если сын твой не хулиган, то в партию ему дорога не закрыта, только учти, что он должен кандидатом не менее года проходить. Если дело сладится, то найдешь, как отблагодарить. Ты отпиши ему свои наказы, а я заберу письмо, или сам передам, или через комбата отправлю».
«Сделай, очень тебя прошу, – отец прижал руки к груди, – не хочется магазин в чужие руки отдавать».
«Постараюсь, – заверил я его, – ты послание мне перед отъездом отдать не забудь».
После этого разговора я почувствовал себя в этом доме гораздо увереннее. Наступило сладкое безделье. Юрий спал, как сурок, днями и ночами, а я пристрастился к чтению, благо то, что в доме была хорошая библиотека на русском языке. Сначала до часу ночи, потом до трех, потом до пяти утра, когда нет нагрузки в течение дня, мой сон сбивается моментально. Читая, я невольно слышал всё, что творилось в этом доме. Самым интересным, оказалось, определить, когда же спит хозяйка этой квартиры, за неделю мне так и не удалось отгадать эту загадку. Иногда казалось, что день этой восточной женщины продолжается 24 часа. На часах два часа ночи, я слышу, как стрекочет её швейная машинка, половина шестого утра, я, пошатываясь, бреду в туалет, она гремит посудой на кухне, до обеда она в палисаднике, после обеда опять на кухне, и та без конца. В доме от детей не протолкнуться, все помогают, а она, как заведённая, остановиться не может. Объяснялись мы с ней, довольно забавно, кивками. Она посмотрит на меня вопросительно, я кивну в сторону стола, через десять минут на столе стоит харч, или его остатков уже нету. Я не вытерпел и спросил хозяина, спит ли его жена вообще.
«Как её родители учили, так и живет, – ответил он, – я не вмешиваюсь. Мне её из дальнего кишлака привезли, родители мои два года невесту искали, такой калым отдали». « Дороже партии» – улыбнулся я.
«Гораздо дороже – хозяин серьёзно посмотрел на меня – и хватит об этом, нашел, о чём расспрашивать, на такие темы у нас не заикайся, неправильно понять могут, подумают, что издеваешься».
Я только начинал своё знакомство с Востоком, с его тонкостями и хитростями. Первое, что запомнилось мне, это взгляд восточной женщины. Европейская женщина может подолгу рассматривать тебя, и в её глазах ты не увидишь ни капельки интереса, словно она глядит на доску объявление или на афишную тумбу. Восточная женщина всегда смотрит на мужчину с интересом, её взгляд стремителен, как молния. Она как будто боится, что сверху упадёт чёрная завеса паранджи, и мужчина уже никогда не увидит красоты её карих глаз. Рассматривать женщин, открыто любоваться их красотой здесь не принято, вот и приходилось общаться с ними мимолётными взглядами, с переменным успехом, так сказать.
Второе, это умение азиатов мелкими насмешками, издёвками и подначками довести человека до белого каления, вывести его из себя. Интересно, что они тонко чувствуют, когда надо остановиться, не раз, взбешённый, я уже собирался броситься на обидчиков, и в этот момент видел обращенные ко мне ладони и слышал удивлённые возгласы « ты что, брат, ты, о чем подумал, успокойся». Самое смешное, что стоило мне только вдуматься в их слова, я удивлялся сам себе, « действительно, а чего это я, за такую малость ударить человека решился, что со мной». Это было похоже на игру, в которую надо было играть по их правилам, отвечая им тем же, с той же интонацией. Клятвы хлебом, мамой и детьми летели из них по любому, мало-мальски значимому для них поводу, невзирая на отъявленную ложь, которую они прикрывали столь высокими словами, главное, добиться результата.
Третье, это очень жестокие шалости детей, что для наших крайность, у них это само собой разумеющееся. Им ничего не стоит запустить в тебя камнем, от удара которого ты можешь спокойно отправиться на тот свет. Во время очередной прогулки по городу мы с Юрой свернули с центральной улицы, захотелось посмотреть старые районы города. Эта экзотика нам дорого обошлась. Пройдя с километр по тесным улочкам, которые становились всё уже от напирающих на них с обеих сторон высоких глиняных стен дувалов, мы обнаружили, что за нами по пятам крадётся приличная ватага детворы. Они начали дразнить нас, а когда мы огрызнулись, думая, что разгоним их своими свирепыми лицами, эти милые дети обрушили на нас такой град камней, что нам пришлось бежать впереди своего визга. На моей могутной спине сияло потом три синяка, у Юрки на затылке выросла приличная шишка. Хозяин, увидев наши раны, покачал головой и посоветовал нам больше не связываться, в следующий раз лучше перетерпеть, ведь могло получиться гораздо хуже.
Праздник Седьмого ноября мы встретили в Ташкенте. Я обратил внимание на довольно редкие колонны демонстрантов, народу в городе было немного, хотя, официально, в Ташкенте проживало около двух миллионов человек. Еще раньше, нас удивили целые колонны автобусов, которые увозили людей из города, их мы встречали почти каждый день, когда выходили на прогулку. Хозяин объяснил нам, что половина города сейчас на уборке хлопка, старшеклассники, учителя, студенты, преподаватели, ИТР, все на полях. Хлопок это белое золото, 95% дохода Узбекистана в это время нет ничего важнее, чем уборка хлопка.
В Ташкенте я первый раз воспользовался услугами платного туалета. Получив радушный приём, мы с Юркой больше не сворачивали с центральных улиц города. Гуляя по проспекту Ленина, я захотел в туалет, чуть позже ко мне присоединился мой сержант. Недавно съеденный арбуз, яблоки и газировка не оставили нам шансов спокойно доехать до дома. Несмотря на уборку хлопка, народу на улицах было в достатке, что на проспекте, что рядом с ним. Прохожие нам попадались все сплошь неместные, про здешние туалеты ничего не знали, один раз в ответ нам задали тот же вопрос. Отмахав хорошей рысью километра три, мы увидели гаишника. Он, молча указал нам жезлом направление и добавил: « У входа в метро». Отдав ему честь, мы понеслись к заветной цели. Большая буква «М» светила нам впереди, как путеводная звезда. Скатившись по ступенькам в метро, справа от входа, мы увидели вывеску нашего заведения. Туалет начинался с барьерной стойки, за которой сидел пузатый бабай. Он преградил нам путь своим животом и потребовал оплатить посещение. Возмущаться такой наглостью было некогда, ткнув кулаком в студенистую грудь, я вернул наглеца на прежнее место и рванулся к кабинам. На обратном пути нас ожидал милиционер, узбек, очевидно, сбегал за ним в метро. За услуги туалета и штраф пришлось выложить десять рублей, я сохранил квитанцию на одноразовое посещение туалета в сумме двадцати копеек и приложил её к авансовому отчету по командировке. Пустовалов, поначалу, долго смеялся, а потом вернул мне квитанцию со словами, что такой сервис их инструкцией не предусмотрен.
В понедельник я получил на руки бумагу о выделении мне из моб. резерва 85-ти призывников с Чарджоуского призывного пункта, мы поблагодарили наших радушных хозяев за приём и отправились в Чарджоу. Я предложил хозяину деньги за недельное проживание, но получил вежливый отказ, убеждать и настаивать не стал, моё дело предложить, его дело отказаться.
К Чарджоу мы подъезжали во вторник, ближе к вечеру. Целые сутки перед нашими глазами проносилась пустыня, местами каменистая, потом песчаная, поезд шёл между огромными барханами, как по ущелью. Песок сменяла выжженная, потрескавшаяся глина, ветер гонял по ее зеркальной поверхности огромные колючие шары. Кстати о ветре, когда я высунулся из душного, прожаренного солнцем вагона, в надежде, что ветер принесёт живительную прохладу, то получил обратный эффект. Он был очень душным и жарким, и нес мельчайшую песчаную пыль, которая серым налетом лежала на столиках, на диванах купе. Люди в вагоне начали поднимать окна.
«Афганец начинается, – был ответ на мой вопрос – ветер, теперь до Нового года от него житья не будет. Идет всегда в одном направлении, от Афганистана на север».
Вот и Чарджоу, маленький городок в пустыни, настолько маленький, что я увидел только здание станции и небольшой аэропортик, рядом с ней. « А где же город» – спросил я у проводника. Кстати, все проводники в поезде были мужчины, ни одной женщины.
«За станцией, километра через три увидишь» – ответил проводник, на прощание добавил, что единственная гостиница здесь находится возле здания аэровокзала.
Первое дело это ночлег, поселившись в двухместном номере гостиницы, чистой и опрятной комнате, заставленной мебелью конца пятидесятых годов, мы перекусили в местном буфете и отправились на призывной пункт.
Перейдя через железную дорогу, мы обошли станцию и через километр пути увидели город. Грунтовая дорога шла под уклон, пройдя по ней еще с километр, мы очутились в царстве дувалов. Серые глиняные стены, в три метра высоты, узкие улочки между ними шли во всех направлениях, выбирай любую. На улицах ни души, только маленькие пылевые смерчи гуляют от стены к стене. Пошли прямо, не сворачивая в боковые проходы, пригород скоро закончился. Вышли на просторную улицу с двух полосным движением, засаженную пирамидальными топольками. Стали встречаться прохожие, у них мы узнали, что военкомат и призывной пункт находятся на другом конце города. Можно подождать автобуса, а можно дойти пешком, спокойным шагом за час доберётесь, автобуса дольше ждать придётся. За полтора часа мы пересекли город, выше пятого этажа он вверх не поднимался, и опять перед нами встали серые стены дувалов. Вышли на небольшую площадь, в дальнем конце её мы увидели призывной пункт. Это была настоящая крепость, её глиняные стены, побеленные известью, поднимались вверх на пятиметровую высоту. Такие же железные ворота, красная табличка на стене с буквами «МО СССР», и больше ничего, никаких дверей и окон.
Недалеко от ворот, под тенью стены соседнего дувала и кучки тополей, расположился людской табор. Мужчины, женщины, старики и дети, играющие возле водопроводной колонки, их было, примерно, человек сто. Почти все они сидели на коврах и циновках, каких-то подстилках, брошенных на голую землю, некоторые лежали под самодельными навесами, прикреплёнными к стене дувала. Мулы, ишаки, несколько лошадей, привязанных за деревья, говорили о том, что многие семьи приехали издалека. Увидев нас, табор оживился, к нам подошли три старика и на чудном русском языке попросили нас передать посылки их родственникам, живущим по ту сторону железных ворот.
Я открыл рот, чтобы объяснить им, что я сам не знаю, как туда попасть, но в это время загудел электродвигатель, ворота дрогнули, стали медленно разъезжаться в разные стороны. Табор вскочил на ноги и бросился в образовавшийся проём. Из ворот, на полном ходу вылетел автобус, люди кинулись по сторонам. Подняв кучу пыли, автобус исчез за поворотом, железные ворота с лязгом захлопнулись, и на площади опять воцарилась тишина. Побарабанив по железу кулаками и не получив ответа, народ вернулся к своим коврам и навесам.
«Пошли, стучать будем, – сказал я Юрию – вариантов больше нет».
Подойдя к воротам, мы увидели в них калитку, она сливалась с общим фоном ворот. Стучали мы минут двадцать, сначала я, потом Юрка, потом снова я, потом снова Юрка. Табор участливо наблюдал за нашими стараниями. Терпение наше кончилось, и мы стали долбать в дверь руками и ногами. За воротами послышались ругательства, лязгнул запор, калитка отворилась, и перед нами предстал местный прапорщик. Я шагнул прямо на него, отодвинув его плечом, сержант за мной. Сзади нас в ворота стали ломиться люди с узлами и свёртками, местному прапорщику стало не до нас, он начал орать и махать руками, стараясь закрыть калитку.
Рядом с воротами стояла одноэтажная мазанка, похожая на КПП. Возле неё, на скамейке сидели два младших лейтенанта и прапорщик, все местные. Я подошёл к ним. Один из них взял у меня Ташкентскую разнарядку, долго изучал её, передал другому, тот следующему.
«Завтра приходи, к 10-ти утра, – лениво разлепил губы мл. лейтенант – начальник пункта утром будет. Только не опаздывай, он здесь долго не задерживается».
«Я то приду, а потом целый час в дверь долбать буду» – зло процедил я сквозь зубы и пошёл к выходу, разговаривать с этими карьеристами смысла не было, у меня своя служба, у них своя, да еще какая.
Юрка дожидался меня у калитки, выйдя на площадь, мы обошли табор и направились в город. Надо торопиться, темнеет здесь быстро, электрическое освещение мы видели только на центральной улице, а нам надо через весь город добираться. В номере мы были в восемь вечера, помылись под душем, поужинали и улеглись спать. Завтра начинаются трудные дни.
В половине девятого утра мы уже стучались в калитку. Открыли нам сразу, на воротах стоял вчерашний прапорщик. Он, наверное, хорошо выспался, поэтому снизошёл до разговора со мной, хотя я и не просил его об этом. Начальника еще нет, но скоро будет, я оказался самым поздним покупателем, мне достанется оставшийся контингент, который томится здесь уже около месяца. Все вопросы по отправке решает начальник пункта, захочет, даст автобус, захочет, нет, в общем, ждите.
«Слушай, друг, – спросил я у него – тут у Вас за забором люди живут, они меня просили продукты передать».
«Никаких передач – прапорщик замотал головой – еду им привозят каждый день, по расписанию. А другого не надо, иначе обдрищутся и обкурятся все поголовно. Знаю я эти продукты, сплошная анаша в кульках».
Ладно, подождём. Мы уселись на скамейке, возле КПП. Вчера мне было недосуг оглядываться по сторонам, сегодня представилась возможность предметно рассмотреть Чарджоуский призывной пункт. Интересное заведение, и снаружи, и внутри. За крепостной стеной располагался гектар земли, отполированной до блеска тысячами подошв, которые бродили по этой земле, ожидая своей участи. Из зданий имеется только две одноэтажные мазанки, одна в ведении начальника пункта, другая для всех остальных прочих. По внутреннему периметру, к стенам были пристроены навесы, под ними отдыхало молодое пополнение, в центре, на метр от земли, поднималось глиняное кольцо колодца с водой. Туалет из криво сколоченных досок в дальнем левом углу завершал архитектурную композицию Чарджоуского призывного пункта. В правом дальнем от меня углу, под навесами лежали, сидели, стояли будущие защитники Родины, числом, около двухсот человек. Некоторые из них внимательно наблюдали за мной, вытянув свои тощие ней, наверное, пытались угадать, куда повезёт их этот верзила в красной фуражке. Последним элементом этого местного ландшафта были мухи, тысячами они роились возле туалета, возле колодца, под навесами, я устал отмахиваться от них, пока мы пребывали на территории призывного пункта. В ворота забухали. Прапорщик высунул голову в калитку, нажал кнопку электродвигателя, и в открытые ворота стала втягиваться колонна призывников, своим угрюмым видом напоминающая невольничий караван времён Бухарского Царства. Бедолаги сразу облепили колодец, напившихся и умывшихся затолкали под навес. Конвоиры подошли к скамейке, где располагалась администрация пункта, и затеяли с ней оживленный разговор.
К десяти утра приехал начальник пункта, пожилой старший лейтенант. Просмотрев мои бумаги, он забрал их и предложил мне подождать, он разберётся с вновь прибывшими, а потом займется моим вопросом. Всех призывников построили возле колодца, стариков отдельно, новеньких отдельно. Начальник со свитой стоял перед строем, общались все между собой на родном языке. Сначала произвели перекличку вновь прибывших, затем молодежь стали тасовать, как колоду карт, из одной колонны в другую. Конвоиры, лейтенант и два прапорщика, оживились, они обступили начальника пункта со всех сторон, что-то, горячо доказывая ему и прижимая руки к груди. Местная администрация тоже не оставалась в стороне, яростно спорила с конвоем, подпрыгивая на месте от негодования. Шел длительный азиатский торг, когда стороны долго спорят, бьют по рукам, опять начинают спорить, расходятся, сходятся, опять бьют по рукам, и так до бесконечности. Наблюдая за ними, не понимая о чем, идет речь, я мог только догадываться, что спор идёт о месте службы молодого пополнения. Высокие договаривающиеся стороны разругались в пух и прах. Конвой кинулся к своим, собирая их в одну кучу, собираясь, очевидно, увести их. Куда, наверное, в другой призывной пункт, более сговорчивый и дешёвый.
«Вот это коррида – думал я – не призывной пункт, а невольничий рынок, расскажу своим, не поверят. Если они будут так торговаться, нам отсюда скоро не выбраться».
Администрация, посовещавшись с начальником, опять обратилась к конвою. Все удалились в мазанку начальника пункта. Общество будущих солдат, оставшись без своих поводырей, расползлось по территории. Вокруг нас пестрели халаты, тюбетейки, холщовые мешки. Среди невысоких и щуплых призывников очень серьезно смотрелась группа высоких и стройных ребят. Они держались все вместе, взгляды их были лишены робости и покорности будущей судьбе, как у большинства остальных. В последствии я узнал, что это были туркмены. Из домика показалось начальство, они, похоже, сторговались между собой. Опять начались построения, перестроения. В результате этого, справа от общей массы образовалась колонна, начальник пункта подошёл к ней, пригласив меня последовать за ним.
«Вот твои – сказал он – военные билеты получишь по списку, деньги на дорогу им завтра выдадут, перед отправкой. До поезда тебя проводят и помогут с посадкой, насчет автобуса я не обещаю, вчера половину стёкол выбили, пока везли. Позвоню, а приедут или нет, не знаю. Поезд у тебя завтра, в девять утра».
С трудом, выговаривая фамилии Курбанниязовых, Каримджановых и Усманходжаевых, я произвёл перекличку. Все восемьдесят пять человек были в строю. На вопрос, куда мы едем, я отвечал, что в Ташкент. Положив в дипломат военные билеты, свою самую ценную ношу, мы с Юркой попрощались с местным начальством и отправились в гостиницу. На площади мы опять подверглись атаке родственников, их заметно прибавилось, наверное, подошли с очередным караваном. Меня пригласили в сторонку два прилично одетых азиата и протянули мне листок бумаги.
«Посмотри, пожалуйста, – сказал один – если в твоей команде эти люди есть, не забирай их, очень тебя прошу. Мы тебе других дадим, только военные билеты отдай. Сколько хочешь».
«Ничего не хочу – отказался я – до свидания граждане».
«Афганец» дул с изматывающим и тело, и душу постоянством. Скрепя песком на зубах, мы потопали в гостиницу. На центральном базаре, дёрнул меня чёрт остановиться возле хлебопекарни. По правде сказать, это была не хлебопекарня, а глиняная печь, в метр высотой. Несмотря на огромное количество мух, которые кружились вокруг печки, и чумазую внешность продавщицы-пекаря, свежевыпеченные лепёшки распространяли вокруг печки очень приятный аромат. Рядом с печью дымил мангал, нам завернули шашлык в горячий хлеб, и мы отправились домой, прижав под мышками пару дынь на десерт.
В семь часов следующего утра я произвел перекличку моей команды. Она, каким-то образом, узнала, что едем мы не в Ташкент, а гораздо дальше. Эта новость по-разному сказалась на будущих бойцах, одни впали в депрессию, другие, наоборот, в эйфорию. Из строя, нам под ноги летела презренная мелочь, которую им выдали на дорогу, иногда на землю падали трешницы вперемешку с рублями. С задних рядов слышалось заунывное пение под звуки домры, кто-то уже оплакивал свою участь, покидая родимый край. Большая половина строя жевала какую-то жвачку, желто-зелёные слюни пузырились на губах, это жвачное действие я заметил еще вчера, но забыл расспросить об этом.
«Чего они жуют, как коровы» – я повернулся к сопровождающему нас до вокзала младшему лейтенанту.
«Трава, насвай или план, – ответил он – наркотик слабенький, это тут с детства едят, как у Вас семечки».
Он сообщил мне, что автобуса можно не дожидаться, хорошее дело, придется нам через родственников продираться, а потом через весь город пешком топать.
Низко гудя, электродвигатель растащил ворота по сторонам, и для нас начался кромешный ад. Родственники мертвой хваткой вцепились в своих чад, приходилось, чуть ли не водой разливать их, кое-как расцепились, пошли в город. Половина табора моментально свернула свои пожитки и последовала за нами. Бредущая колонна, родственники, следующие за нами в хвосте, вызывало у прохожих и зевак острую жалость к гонимым, они предлагали продукты, деньги. Колонна то и дело останавливалась, начинались бесконечные уговоры и разговоры, причем, женская половина табора начинала рыдать при каждом удобном случае. Сопровождающий наш сопровождал только себя, шёл впереди колонны, ни во что не вмешиваясь. Мы же с Юркой, как сторожевые псы носились из хвоста колонны в голову и обратно, возвращая в строй отбившихся защитников отечества. Город остался позади, стало легче, без поддержки публики табор безмолвно следовал за нами. Уселись в вагон за пол часа, последние поцелуи, слезы, сопли, последний кусок анаши в газете, и мы тронулись. Стало еще легче, но только на первых порах, когда куча родственников осталась далеко позади. Стадо моё, рассевшись по вагону, в течение двух часов напилось и накурилось до скотского состояния. Вагон жесткий, рваный и грязный, проводнику всё до лампочки, нам с Юркой тоже, лишь бы побыстрее до Ташкентского аэропорта добраться. Произвели осмотр и пересчёт личного состава, лежащих и валяющихся считать легче, остальные еле ползают по вагону, вроде бы все на месте. Среди ночи общество очухалось, попыталось погулять по составу, но я запер все двери и отобрал у проводника ключ. Заныла очередная домра, по вагону поплыл сладкий дым от анаши, начиналась вторая серия путешествия из Чарджоу в Ташкент. Третьей серии им устроить не удалось, в Ташкенте я убедил военного коменданта ж\д. вокзала, что это войско по городу вести небезопасно. Он выделил автотранспорт, и мы с его помощью погрузили еще теплых призывников из вагона прямо в крытые кузова машин. Марш-бросок через весь город до аэропорта, там нам выделили помещение в старом здании вокзала, которое имело только один выход. Юрка загнал последних бойцов в тюбетейках в отстойник, дверь захлопнулась.
Закурили, вроде бы всё удачно получилось, никого не потеряли, осталось самое трудное и желанное, сесть в самолёт и приземлиться на родной Уссурийской земле.
Одним плох был наш отстойник, туалета в нем не было, приходилось выводить людей партиями, поочерёдно. Они очень быстро превратили это занятие в забаву, но деваться нам было некуда, могли наложить прямо в комнате, у них не заржавеет. Ещё в Чарджоу, после вкусных лепёшек с шашлыком и дынями, я почувствовал резкие боли в животе. Юрка тоже пожаловался на живот, но у него боль быстро прошла. В поезде я ещё мог терпеть, мои отлучки в туалет не тревожили мой непродолжительный сон, но в Ташкенте наступил жестокий кризис. Туалетов в старом здании не было, он находился в новом аэровокзале, а до него не меньше километра. Первую ночь я провел, курсируя от одного здания до другого, садясь на стул, чтобы через минуту, кляня все лепёшки на свете, встать и идти до боли знакомым маршрутом. Помощи от меня Юрке было никакой, он тоже ходил в туалет, только с группой. Во время этих экскурсий он потерял троих, но мне было всё равно, главное для меня сейчас, это не залететь в инфекционную больницу. Дотерпев до шести утра, я позвонил домой директору плодоовощного магазина, обрисовал ему ситуацию и попросил привезти мне тетрациклина, заодно, захватить наши шинели, которые мы оставили у него. Директор нашёл нас в девять утра, протянул мне заветное лекарство и трехлитровую банку, полную воды темного цвета.
«Что это» – я недоверчиво покосился на банку. « Отвар верблюжьей колючки – ответил он – пей, не бойся, это получше всех таблеток будет. Или, давай к врачу знакомому отвезу, он тебя посмотрит».
«Чего смотреть, и так всё ясно, – отказался я и кивнул в сторону сержанта, – нельзя мне его одного оставлять. Спасибо Вам, сына разыщу, и наш разговор передам ему слово в слово, вместе с письмом, а дальше он сам сообщит, как дела пойдут».
Верблюжья колючка и тетрациклин в течение дня сняли мои дикие боли и позволили заснуть на стуле глубоким сном праведника. В здании аэропорта нашего полку всё прибывало, рядом, на втором и третьем этажах жило уже четыре таких же команды, дожидаясь отправки к месту службы. Теперь моим домом стала барьерная стойка перед окошком военного коменданта, рядом со мной дежурили такие же, как и я. Доктор наш не появлялся, или улетел раньше, или ещё не приехал в аэропорт. Пошёл третий день нашего проживания возле взлётного поля, мои подопечные давно съели все свои запасы вместе с анашёй, на деньги, которые они себе оставили мы закупили нехитрый харч, но и он быстро закончился. В соседних группах была такая же картина, даже хуже. Дело шло к голодному бунту, успокаивать и конвоировать людей в туалет становилось всё тяжелее. Нам повезло, все четыре стены нашего отстойника были кирпичные, рядом с нами ребята жили за одной стеклянной стеной. Там вспыхнуло небольшое восстание, они разбили пролёт и выбрались наружу. Когда мы улетали, эту группу перевели на наше место, оставив их для разборок по поводу разбитого стекла.
Итак, долгожданный ИЛ-62 стоит перед нами, как символ конца наших мук. Рассадив своих архаровцев по местам, я строго настрого предупредил их, что в самолёте курить запрещено, виновных буду сильно бить по голове, и вышел из самолёта на трап. Красивая и стройная стюардесса, наш самолёт пилотировал гражданский экипаж, на родном русском языке сказала мне, что ждём ещё одну команду до Улан-Удэ и взлетаем.
«Всего одна посадка в пути – сообразил я – это хорошо, не Горький-Омск-Чита-Хабаровск».
От здания аэровокзала к нашему самолёту красивым галопом неслась толпа халатов и тюбетеек, возглавлял её старший сержант. « Этот на Воздвиженку» – прохрипел запыхавшийся сержант.
«Этот – кивнула проводница – если Вы до Улан-Удэ, поднимайтесь во второй салон».
«Мы, мы» – радостно затараторил сержант, выстроил своих в колонну по три и стал пропускать их к трапу по трое, пересчитывая свой народ. В хвосте колонны оказались двое сержантов, осторожно ступая по трапу, они несли на руках тело своего командира, по погонам я увидел, что это был капитан, его сапоги проплыли мимо меня и скрылись в самолёте.
«Вот это служба поставлена у человека – позавидовал я – нажрался где-то в пустыне, а проснется дома, командировки как не было, а главное, всё выполнено».
Стюардесса изумленными глазами проводила похоронную процессию, улыбнулась мне, и спустилась по трапу к отправляющей смене аэропорта. В открытую дверь лайнера, из-под шторок моего салона потянуло знакомым запахом. Я влетел в салон, пятеро особо отважных курили свои косяки. Под руку подвернулась домбра, которую я разбил о голову первого курильщика, дальше пришлось действовать руками и ногами. Разбудил Юру, он уже успел уснуть в кресле, я наказал ему ходить вдоль кресел, сам же попытался проветрить помещение, раздвинул шторки салона и замахал газетой, направо и налево. Из головы самолёта, мимо меня прошёл летчик, поморщился, но ничего не сказал. Через пять минут летчик и стюардесса поднялись на борт, дверь самолёта захлопнулась, и нас потащили на взлётную полосу. Юрка устроился в конце салона и сразу уснул, намаялся бедняга. Я сел на переднее кресло, видеть эти обкуренные физиономии я не мог, за неделю они надоели мне до чёртиков. В самолёте заработала вентиляция, чистый и прохладный воздух быстро усыпил меня. Сквозь сон я почувствовал, что кто-то трясёт меня за плечо. Надо мной склонилась стюардесса.
«Лейтенант, лейтенант проснись, – трясла она меня – твои опять курят, пока ты спал я два раза уже их уговаривала, давай теперь ты подежурь».
Я поднялся, сизый дым висел над потолком салона, накурили так, что вентиляция уже не справлялась. Разбудил Юрку, поручил ему левый ряд кресел, а сам пошел по правому ряду. Перетряхнули всех сидящих, вместе с их мешками. Всё курево, и официальное, и неофициальное, я сдал Юрке на хранение и опять собрался заснуть. Дверь пилотской кабины отворилась, в ней показалась стюардесса и поманила меня рукой.
«Чего стряслось – подумал я, вылезая из удобного кресла, – зачем я им понадобился».
Пилотская обитель представляла из себя две комнаты, одна плавно переходила во вторую, где стояли два пилотских кресла. Через лобовое стекло виделся кусок ночного, звёздного неба. Приборы, кругом приборы, на стенах, на потолке, датчики, стрелки, как ковром, покрывали всё вокруг. « Проходи лейтенант, садись, – пригласили меня мужчины – поужинай с нами».
«Спасибо за предложение – удивился я и присел на предложенный стульчик – а чего Вы улыбаетесь, на меня глядючи, расскажите, вместе посмеёмся».
«Вид у тебя интересный – ответил за всех улыбающихся парень, видимо, штурман, поскольку он, по хозяйски, снял с панели небольшое зеркало и протянул его мне, – ты посмотри на себя».
Вид был действительной смешной. Зеленоватое, опухшее личико, синие круги под глазами, прическа, прямо с сеновала.
«За ужин Ларису благодари – объяснил штурман причину гостеприимства и кивнул на смущённую девушку, – заладила, давайте позовём, давайте позовём. Вот и позвали. Ты, давай, ешь, пей».
«Действительно лейтенант, давай, жуй скорее, потом вокруг глядеть будешь, – поторопил меня солидный дядя с множеством полосок на своих кургузых погонах – нам за рычаги пора».
На столе лежало горячее мясо с картошкой, завёрнутое в фольгу, минеральная вода, колбаса краковская, масло и хлеб. В небольшом термосе спирт, вернее, какая-то настойка на спирту.
«А за штурвалом кто» – осторожно спросил я, жуя краковскую колбасу. « Серёга с автопилотом на пару» – ответил солидный дядя, капитан корабля.
«Где мы сейчас» – я не давал экипажу спокойно поесть.
«Забайкалье пролетаем – сообщил штурман – через два часа будем над Хабаровском, а там направо, на Воздвиженку». « Ты откуда этих орлов везёшь – спросил капитан, глядя в моё мятое лицо, – из Персии что ли, чумазый весь, как помазок». « Из Чарджоу, неделю уже добираемся – ответил я и попросил разрешения – а можно мне к креслам пройти».
«Сходи – кивнул мне капитан – а то нам закругляться пора, пара минут у тебя есть». Я поднялся и прошёл вперёд, к рычагам.
«Как они со всем этим хозяйством управляются» – думал я, осматривая десятки приборов и тумблеров, они начинались на потолке и заканчивались на полу, под креслами пилотов.
«Привет военный – второй пилот повернулся ко мне, отложив журнал, – любуешься».
«Да – я кивнул головой – любуюсь, когда ещё такая экскурсия выпадет».
За лобовым стеклом, нам навстречу летел завтрашний день. Облака, белым ковром расстилались далеко внизу, напрочь закрыв от нас этот суетный мир, с его мечтами об академии и ежедневными заботами. На горизонте сверкал маленький кусочек солнца, рассылая свои лучи во все стороны. Я посмотрел вверх, только звёзды над головой и больше ничего, вот бы раствориться в этом океане, стать чем угодно, лишь бы лететь над миром, надоест им любоваться, повернуть на свет первой приглянувшейся звезды.
«Тихо тут» – сказал я как бы про себя. « Да – согласился лётчик – тут шуметь некому, весь шум внизу».
«А Вы, что же, не обедаете – пошутил я – провинились в чём». « Правый пилот это вечный дежурный – ответил он в том же тоне – наше дело правое, не мешать левому, на педаль жмём нейтрально, деньгу гребём нормально».
Сзади послышался шум, экипаж закончил обедать и возвращался на рабочие места. Мне тоже пора возвращаться к своим баранам. На прощание Лариса протянула мне свёрток с остатками обеда.
«Передай помощнику – сказала она – в вашем салоне два ящика минералки стоят, пейте если захочется».
«Дай Вам Бог здоровья – я поклонился красавице – где Вас на земле отыскать можно, оставьте адрес».
«На земле я злющая – отшутилась стюардесса – ищи меня в воздухе, если повезёт, то встретимся ещё, чем чёрт не шутит».
В салоне все спали, только Юрка, втихую, дубасил очередного курильщика. Вот народ, ничего знать не хочет, кроме своих желаний. Я протянул сержанту свёрток с едой и указал на ящики с газировкой. Побродил по проходу, сел в кресло и опять заснул.
Лариса разбудила меня за пол часа перед посадкой, сообщив, что температура на площадке приземления – 15 градусов. Ничего удивительного, на дворе середина ноября и Воздвиженка не Ташкент. Интересно, встретят ли нас на аэродроме. Воздвиженка не гражданский аэропорт, а военный аэродром и рейсовые автобусы гам не ходят. До Уссурийска тридцать километров, ничего, за день дотопаем. Земля стремительно летела к нам навстречу, знакомые желто-бурые поля, толчок, и наш полёт закончился, а вместе с ним и моё самое экзотическое путешествие, ещё, что ли напроситься куда-нибудь, в Киргизии я ещё не бывал. По самодельному военному трапу-лестнице мы спустились на бетон лётного поля. Мои узбеки сразу же пригорюнились, дом остался очень далеко позади, студёный ветер, зародившийся на огромных просторах холодного течения Куросио раздувал их тонкие халаты, пригодные только для того, чтобы не получить тепловой удар от жаркого среднеазиатского солнца. Натянув тюбетейки до ушей, они сбились в кучу, ни дать, ни взять отара овец, попавшая в снежный буран. Нахальство и уверенность покинули их разом, они с надеждой смотрели на меня и Юрку, мы были для них единственными знакомыми существами на этой холодной, неприветливой земле.
Вез слов, они построились в колонну по шесть, и мы пошли с бетонки, по направлению к зданиям лётного городка, которые были от нас в трех-четырех километрах. Оттуда можно было позвонить и узнать, поедем ли мы или пойдём пешком.
Не дойдя до КПП одного километра, я увидел, как на аэродром выехал Уазик, а за ним колонна Зил-131 с крытыми бортами. Через десять минут Корниевский, а это был он, вылез из машины и пошёл ко мне навстречу.
«Ладно, ладно, – прервал он мою руку, отводя её от виска, – здорово Александр, как добрался».
«Троих потерял – доложил я – в Ташкенте удрали, когда самолёта дожидались».
«Военные билеты все» – взгляд начальника штаба уперся в меня, его глаза вмиг стали колючими.
«Все на месте, все восемьдесят пять, – успокоил я его – на уговоры не поддался».
«Тогда всё нормально – сказал Корниевский – объявим в розыск, а если за месяц не отыщутся, что маловероятно, отошлём военные билеты по адресу, пусть там сами разбираются. Давай, рассаживай людей по машинам и поехали».
Моих бойцов долго уговаривать не пришлось, они быстро залезли под тенты, которые хоть как-то защитили их от пронизывающего ветра. Где-то далеко, в другом мире остался красавец Ташкент, теплый асфальт его площадей и проспектов, каскады фонтанов, сверкающие в прожекторах подсветки по ночам, белые одежды гуляющих. Ничего этого здесь нет, но зато есть моя квартирка, пустая, но родная, со Светланой Тома во всю стену, знакомые лица сослуживцев, которые тебе нравятся и которым нравишься ты, бригадир со своими высказываниями, после которых ты пол дня трясёшься от смеха, твое место службы, с которым тебе повезло.
«Чего призадумался товарищ лейтенант – Корниевский смотрел на меня в зеркало заднего вида – Ташкент вспоминаешь. Красивый город».
«Красивый – выдохнул я и спросил его – мне больше ничего не светит, может ещё раз в Среднюю Азию съездить надо, в Ашхабад, или в Таджикистан. Так до Нового года и прокатаюсь».
«Ишь разобрало тебя, как – засмеялся начальник штаба – а в родной Король съездить не хочешь, друзей навестить, по каптёркам пробежаться».
«Король так Хороль – я пожал плечами и пошутил – нам татарам всё равно, на один талон два каша давай, и талон обратно».
«На один талон – засмеялся Корниевский – это что-то новенькое, не слышал. Не бойся, скучать не дадим. Отчитаешься по командировке и в Призейск собирайся. Арбузов и дынь там нет, но экзотики хоть отбавляй». « А где он находится, этот Призейск» – спросил я. « От Благовещенска сто километров – ответил Корниевский – полустанок на железной дороге, там до шестидесятых годов этап был, а сейчас сборный пункт. Сто человек привезёшь, сутки туда, двое суток обратно, вот и все дела». « А экзотика» – поинтересовался я.
«А экзотика в том, что половина судимые, а половина дебилы, или наоборот» – сообщил начальник штаба, смотря перед собой.
Показался Уссурийск, проехали мою улицу Пролетарскую и повернули в сторону батальона. В Уссурийском батальоне, где был, развёрнут пересыльный пункт для таких команд, как моя, я сдал людей и документы, и поехал домой. Моя пыльная и стылая квартирка встретили меня засохшим куском маргарина в холодильнике и безрадостным видом из окна девятого этажа. На дворе первый снег, он не падал, а летел параллельно земле, ветер гнал его через весь город, не давая ему упасть. Покрутился в восемнадцати квадратных метрах и побежал в магазин, тошно без водки, не уснуть мне без неё, к знакомым идти не хочется. Жене писать тоже не хочется, поначалу, когда без неё было особенно тошно, письма мои были чересчур жалостливые. Однажды, я получил письмо не от жены, а от родной тёщи. Она резонно попросила меня не страдать и не рвать Людмиле душу, ей тоже не сладко, от таких писем становится грустно даже моей дочери. Всё правильно, но лучше чтобы об этом меня попросила жена. До встречи ещё девять месяцев, раньше июля мне отпуск не дадут, поэтому да здравствует командировка, единственное лечебное средство в этой ситуации.
Итак, сто человек ждут меня в Призейске. За Хабаровском снег лежит уже как хозяин, спокойно, ещё только конец ноября, а сугробы по колено. Окно купе разрисовано морозом, зимнее утреннее солнце светит, но не греет, народ внизу отпивается чаем и ведёт неспешные разговоры, суть которых сводится к тому, что чаем голову не обманешь, нужно осторожно начинать проводить свет на чердак. В Благовещенске были в половине шестого вечера, в Призейск приедем, когда будет не меньше девяти, поздним вечером. С остановками добрались на место к десяти часам. Полустанок в тайге, с десяток жилых домов возле станции. На вопрос, где тут сборный пункт, мне махнули рукой влево от станции и сказали, что надо идти через сопку, когда наверх поднимусь, то всё увижу сам. Перешёл пути и по протоптанной дорожке стал забираться на сопку. Вокруг тайга, луна и звёзды решили отдохнуть за тучами, хорошо, что от снега немного светло. Я прибавил шагу и на сопку взобрался весь взмыленный. Сборный пункт лежал внизу, у подножия сопки, периметр его еле угадывался по пяти-шести фонарям, разбросанным по его четырем углам.
Начальник пункта, капитан, обрадовал меня тем, что отправка моей команды будет завтра днём, если, конечно, я успею отобрать себе людей, а если не успею, то через неделю, у местного поезда такое вот расписание, а больше таких пассажиров никто везти не берётся.
« А чего ты расстроился – сказал капитан – иди сейчас в казарму, они всё равно до трех ночи не спят, побеседуешь с народом, который мы тебе отобрали, если кто сильно не понравится, завтра заменим. Завтра же тебе выдадут проездные деньги на людей, перед отправкой, и в путь. Чего тебе здесь неделю жить, перед глазами мелькать. Спать придёшь ко мне, дневальный тебе место укажет. Надеюсь, тебя предупредили о специфике нашего молодого пополнения, удивляться не будешь. Иди, работай, я позвоню старшине».
Я согласился. Действительно, чего тут неделю сидеть, выбирай, не выбирай, или судимые или олигофрены, не знаю, что и лучше, я, лично, больше склоняюсь к судимым.
В казарме, огромном одноэтажном здании, рассчитанном на полутысячи человек, народу было чуть-чуть поменьше. Несколько лампочек тускло светили под потолком, люди, койки, тумбочки еле угадывались в густом сигаретном дыму, где-то в конце зала слышался шум работающего телевизора. Старшина, светловолосый крепыш моих лет, построил мою будущую команду в коридоре, показал мне свободную комнату для беседы, и удалился к себе.
Я начал приём. Судимый народ спокойно взирал на меня с высоты своих прожитых лет, расспрашивал о будущей службе, о возможных заработках, ничему особенно не удивляясь. Тех из них, которые вели себя вызывающе нагло, я вычеркивал из своего списка, их набралось пять человек. А вот и первый олигофрен, паренёк восемнадцати лет с весёлыми глазами. В документах его написано, что он болен олигофренией в легкой степени дебильности. На мои вопросы он отвечает с трудом, путается во временах, датах и именах, потеет прямо на глазах. В четвёртом часу ночи я закончил свой прием, последних пришлось за ноги стаскивать с коек, не дождались, уснули. Из ста человек попрошу заменить восемь дебилов, ребята ни на что не реагируют, четверо других здоровых сами попросились в другую команду, ещё пять очень приблатнённых, вот и вся моя замена.
Утром я получил проездные деньги на всю команду, мне заменили больных, крутых и сомневающихся. Я построил свою команду в коридоре казармы и собрался раздать им проездные деньги, но не успел. Ко мне подошла делегация из трех дюжих парней, каждый старше меня лет на пять, не меньше, и предложила мне отдать проездные деньги им, а они, в ответ на этот акт доброй воли обязуются обеспечить мне полный порядок на протяжении всего пути нашего следования.
Я, поначалу, собрался послать этих орлов подальше, но передумал. Может быть, их мне Бог послал, моя сегодняшняя команда это не робкие узбеки, если они раздухарятся, мне их не остановить, а тут, какие никакие, а добровольные помощники объявились. Конечно, был риск, что эта делегация и ещё с десяток паханов пропьют эти деньги в одночасье и забудут свои обещания, но я рискнул и потом не жалел об этом.
«Ребята – сказал я им, немного поразмышляв о предложении, – Ваше предложение не лишено интереса. Только давайте и Вы по честному, несите мне список, кто согласен через Вас свои деньги получить. Если на людей нажимать будете, я всё равно узнаю, тогда хорошая служба Вам троим, будет обеспечена, не сомневайтесь, и деньги эти я у Вас выдеру, не сейчас, так позже».
«Зачем нам чужие трёшницы – команда пожала плечами, спокойно выслушав мою тираду, – нас народ уполномочил. Подожди десять минут, принесём тебе список».
Под их знаменем набралось пятьдесят семь человек, остальным я выдал деньги каждому на руки. Как мы и договаривались, троица взяла шефство над всей командой. До отправки оставалось еще три часа, пока ребята обедали, я вышел на улицу, мне захотелось рассмотреть этот бывший этап получше, на этапе, пусть даже бывшим, я ещё не был, а вчера вечером это было невозможно. В туалете и на стенах коридора я прочитал многочисленные послания, которые оставили проходившие через этот этап люди, некоторые надписи датировались тридцать четвёртым годом. Стены казармы были сложены в шесть кирпичей, не меньше, массивные железные решётки закрывали небольшие оконные проёмы. Снаружи этап смотрелся не так угрожающе, как внутри. Из шести рядов колючей проволоки в живых остался только один, столбы, некогда опоясывающие это заведение непроходимой колючкой, сгнили и повалились кто куда, сторожевые вышки по периметру, подстать столбам, тоже клонились к земле. Осторожно приблизившись к ближней от себя вышке, я увидел на её площадке железную станину для пулемёта, по научному турель. Обветшал этап, теперь с него никто не бежит, все спокойно ждут своей очереди.
Начальник пункта выделил мне в помощь двоих сверхсрочников, но их услуги не потребовались, мужики спокойно построились в колонну и двинулись на станцию. Местный поезд подошёл с опозданием на два часа, грузились мы уже в сумерках. Вагон жесткий, рассчитанный на пятьдесят пассажиров, вместил в себя сто пятьдесят человек, сто моих и ещё одну команду до Бикина. Люди сидели, как воробьи, на третьих полках, умудрились соорудить лежанки на трубах отопления, которые шли вдоль вагона над боковыми полками. Я со своей администрацией поселился в конце вагона, не так сильно дуло изо всех щелей, из разбитых и криво склеенных окон. Печка работала на полную мощь, но отапливала только купе проводника, бородатого старца. Он сообщил нам, что до Хабаровска поезд идёт двое суток, мама дорогая, поезд местный, останавливается у каждого столба и стоит подолгу, пропуская всех встречных и поперечных. Самый трудный отрезок пути, это от Благовещенска до Хабаровска. Почему трудный, потому что кому надо, тот в Благовещенске выйдет, а дальше у всех пассажиров только одна дорога, на Хабаровск, поездов мало, а пассажиров много, посему, готовьтесь с дембелями беседовать, их сейчас пруд пруди, и все домой рвутся. Ладно, тронулись, лучше плохо ехать, чем хорошо стоять. Поезд двигался со скоростью городского трамвая. Первую ночь и половину следующего дня мы провели относительно спокойно, местные пассажиры два раза пытались влезть в наш вагон, ехать же надо, но безуспешно. Ближе к Биробиджану положение наше стало усугубляться, там начались сплошные воинские части. Усталые дембеля спешили домой. Узнав на станции, что в вагоне едет молодое пополнение, но, не разглядев его внимательно, они бросались в атаку и откатывались обратно, утирая кровавые сопли и безмерно удивляясь наглости молодых, которые были гораздо старше их. Так, с боями мы потихоньку продвигались к Хабаровску. Я, вначале, пытался утихомирить драчунов, объяснить им, что места всё равно нет, даже в проходе, но, получив пару оплеух, отступился, и на крики «наших бьют» больше не реагировал, зная, что моя администрация не подкачает.
Вторая ночь получилась самой беспокойной. Посреди неё, я проснулся от командного рёва. Такой металл в голосе должен был принадлежать подполковнику, не меньше. Свирепый дядя с матюгами пробирался по проходу, я поднялся и направился к нему навстречу, с докладом. Передо мной возник старший прапорщик, моего роста и телосложения, только годков на десять постарше. Его бешенные, навыкате глаза смотрели на меня со страшной, пьяной злобой. За ним, по проходу двигалась компания десантников. Несмотря на мороз, все они были без шинелей, аксельбанты, витые шнуры, лапша и прочая дембельская атрибутика, которой они были увешаны, как ряженые, говорила о том, что к нам в гости пожаловала уволенная в запас элита нашей доблестной армии.
«Короче мужики – прапорщик обернулся к своим подопечным, не обращая на меня никакого внимания, – давайте заселяться, всех лишних за борт».
В тамбуре уже слышалась какая-то возня, взгляды моей администрации были обращены на меня, связываться с прапорщиком они не решались, помня о своём нелегком прошлом.
«Постой прапорщик – я развернул его к себе лицом – ты чего раскомандовался».
Здоровенная пятерня облепила моё лицо и со страшной силой толкнула назад, в купе. Не ожидая такого конкретного ответа, я полетел назад и упал на руки своих помощников. Пока я подымался, пока скинул шинель, в вагоне уже шло настоящее сражение. Замелькали кулаки, раздались крики, вопли о помощи, всё завертелось, как на карусели.
«Выжимай в тамбур, пока их мало» – скомандовал я, оценив ситуацию, стараться заехать кому-нибудь в рыло было бессмысленно, очень много народа. Всем вагоном мы постепенно выдавили нападавших в тамбур, а оттуда они полетели на платформу, цепляясь за нас, как репьи. Последним, спиной вперёд, вылетел прапорщик, махая своими ручищами, словно ветряная мельница. Раздался звон разбиваемых стёкол, я выглянул из тамбура и увидел, что десантники лезут в разбитые окна, режа в кровь руки об торчащие осколки, дембеля разошлись не на шутку. Я послал одного из своей троицы в середину вагона, а сам, с остальными, остался в тамбуре, прапорщик опять бросился в атаку. Одновременно с лающим рёвом локомотива, состав дёрнулся и пополз, постепенно набирая обороты. Прапорщик метался перед тамбуром, вызывая меня на смертный бои, но мне было не до него, я смотрел, как из окон середины вагона выбрасывают на снег последних нападавших. Всё, кажется, отбились. Старичок-проводник вылез из своего купе и бродил по вагону, охая и ахая, рассматривая причинённый ущерб. Пол вагона был усеян аксельбантами, пулями на шнурах, осколками разбитых стёкол. Узел моего галстука стал величиной с ноготь мизинца, хорошо, что вместе с головой не оторвали. По вагону гулял ледяной ветер, убрав стёкла и мусор, мы залепили пробоины, чем могли. До Хабаровска 'оставалось шесть часов пути, а впереди ещё уйма остановок.
«Командир – предложили мне мои помощники – надо бы отметить такое сражение». « Давай – согласился я – только в очень узком кругу».
До самого Хабаровска в наш вагон никто не совался, видимо, куски ватников и одеял, которые торчали из разбитых стёкол, распугали самых отчаянных ездоков. В Хабаровск мы приехали в десять утра, радуясь, что всё позади. Радоваться было ещё рано, нас сразу же загнали на запасные пути и стали шмонать. Транспортная милиция, военная комендатура бродила по составу из одного конца в другой, перетряхивая всех и вся. На вопрос, что им надобно, один милиционер поведал нам, что вчера, прямо с перрона, пропали три девушки, предположительно их утащили такие же призывники. Отпустили нас только к вечеру, дальше наш путь пошёл без приключений, спокойно. В Бикине мы простились с попутчиками, в вагоне стало просторнее, народ спустился с труб и третьих полок. В Уссурийске я сдал свою команду, поблагодарил на прощание своих помощников, без них в этой командировке мне пришлось бы очень туго.
