Читать книгу: «Палата»
«Я обещал отправить тебя в Куйбышев, – сказал мне Константин Леонардович – извини, не вышло, надо было срочно отправлять кого-то с сержантами. Через две недели в бригаде начинается призыв. Вы все разъедитесь за пополнением, три батальона меняем. Если хочешь, съезди на неделю в санаторий им. 50-летия Октября, в Кировку, я могу позвонить директору, тебя примут без вопросов. Поедешь».
«Поеду – согласился я – чего мне в Уссурийске торчать, один ведь». « И то верно» – комбриг взял трубку и попросил оперативного соединить его с нужным абонентом.
В течение пяти минут мое ближайшее будущее было решено, в понедельник с утра, или в воскресенье после обеда меня ждали в санатории. Оставив ключи Мурашу, пусть пожирует в комфорте, я уехал на заслуженный отдых.
В Кировку я прибыл в воскресенье днем. В приёмном покое меня встретила миловидная медсестра, порылась в журнале, нашла записку от директора с моей фамилией, и без лишних разговоров сразу определила меня в палату N 5, где проживали активно-выздоравливающие, так она охарактеризовала статус этой палаты. Активность выздоравливающих было слышна уже в коридоре, когда, вместе с медсестрой, мы вошли в комнату, всё общество сгрудилось вокруг одного человека, тот сидел за столом и что-то подсчитывал на листе бумаги.
«Господа преферансисты – сестра зычным голосом обратила на себя внимание – принимайте пополнение, и, пожалуйста, потише, у людей тихий час заканчивается».
«Пополнению мы завсегда рады – откликнулся дядя во фланелевом халате, лет сорока-сорока пяти, лысый, как биллиардный шар, – проходи не бойся, выходи не плачь. Свободные койки возле двери, выбирай любую».
«Положите вещи, и пойдемте переодеваться» – сказала мне сестра и вышла из комнаты. Я выбрал вторую от двери кровать, поставил свою сумку возле тумбочки и пошёл за медсестрой.
Кастелянша выдала мне застиранный халат, такие же пижаму и брюки. Через пять минут я стал похож на рядового почечника или желудочника. Это было профилирующее заболевание здесь, санаторий славился своими минеральными источниками, его вода считалась лучшей по всему Приморью. Вернувшись в палату, я представился всем проживающим, и пошёл к своей кровати. Поднял с пола свой багаж и плюхнулся на матрац. Раздался треск, матрац подо мной провалился, и я больно треснулся задницей об пол. Всё общество захрюкало, и с интересом продолжало наблюдать, как я пытаюсь выбраться из своей койки.
«Спасибо, товарищи дорогие – я поднялся, потирая ушибленный зад, – кто мне поможет сетку пристегнуть, одному мне не справиться». «Не обиделся, – изрёк лысый дядя – и помощи просит. Это очень хорошо, ну, а входной билет, Вы, дорогой товарищ, предъявить сможете».
«Какой билет – удивился я, – нет у меня билета, по звонку приняли».
«Никита Сергеевич – подал голос парень в голубом спортивном костюме, – не мучай пацана, тест на койку он сдал, а билет купит».
Он поднялся с кровати, которая стояла у окна, и подошёл ко мне. Вместе с ним, мы быстро прицепили сетку к кровати, и она приняла исходное положение.
«Какой билет мне надо купить» – в пол голоса спросил я у него, когда мы пристёгивали кольца сетки.
«Литр водки – коротко ответил он – вот и весь билет». « А я чего-то не сообразил, – почесал я затылок, – а кому платить-то».
«Никите – ответил парень – он у нас казначей. Сергеевич, иди сюда, Александр билет приобрести желает».
«В преферанс играешь, – спросил лысый дядя, принимая от меня червонец, – это последнее условие твоего проживания здесь».
«Учусь» – ответил я осторожно. « Значит, тебе повезло, – сообщил он, – просадишь рублей пятьдесят и сразу научишься. Это вещь такая, без денег в голове не задерживается. После полдника, милости просим за стол, поглядим, чему ты научился».
К восьми часам вечера я проиграл тридцать рублей. Это горестное событие мы отметили моей же водкой. В тот же вечер я был назначен вечным дежурным по палате, поскольку оказался самым молодым.
«Послушайте граждане, – спросил я у выздоравливающих, убирая остатки ужина со стола, – кому это в голову пришло такой тест внедрить, что Вы делали с теми, кто не проходил это испытание».
«Экзамен этот до нас ввели, – ответил Никита Сергеевич – это неизменный атрибут проверки на пригодность сосуществования в палате для выздоравливающих. Я тут самый старый, четвертую неделю лежу, на моей памяти двое не справились».
«И что – поинтересовался я, – с кулаками бросились». « Да нет – ответил он,– обиделись и надулись. Мы тоже надулись, по два дня прожил каждый и попросился в другую палату, чего в молчанку играть».
«А если у кого геморрой – палата в ответ на мой вопрос дружно засмеялась – экзамен-то болезненный».
«Верно, глаголет, – задумались выздоравливающие, – надо будет спрашивать, а то решат, что над ними издеваются, можно и по харе схлопотать».
На этом воскресный вечер закончился. Все разбрелись, кто к телевизору, кто в женский корпус, а кто на кровать. На каждой тумбочке стояла настольная лампа, читать можно было хоть до утра, только храпеть категорически воспрещалось. Судя по вечернему ужину, кормили в этом учреждении на убой, такой огромной котлеты я ещё не пробовал. Минеральная вода стояла везде, в столовой, в коридорах, в каждой палате был оборудован специальный бачок, литров на двадцать, пей, не хочу. Кировский нарзан мне понравился, в меру соленый и в меру газированный.
В понедельник, после завтрака, я отправился на прогулку, посмотреть окрестности санатория. Три пятиэтажных корпуса, мужской, женский и лечебный, и несколько подсобных зданий были выстроены на лесной поляне. Лес, сплошной стеной, огораживал санаторий. Конец октября, холодно, на траве и асфальтовых дорожках серебрился иней. Я запахнулся в необъятный халат, подсмыкнул свои лечебные шаровары и побрёл по территории. Обойдя ее по кругу, я нашёл в заборе калитку и вышел в лес. Чащоба непролазная, сунулся в одну сторону, в другую, без топора не пройти. Набрёл на довольно большой брусничник, за десять минут насобирал полные карманы ягод. Нагнулся за очередной пригоршней и наткнулся на медвежьи какашки, чуть дальше их разглядел отпечаток мишкиной лапы. Пора назад, пока хозяин не заявился. В столовой попросил тарелку, вывалил в неё ягоды и отправился в палату.
«Вот это дело – мужикам понравился мой подарок – спасибо Александр, а мы чего-то не додумались, надо было вылазку раньше сделать. Покажешь, где нашёл».
«Показать то, покажу, – согласился я – только там мишка пасётся, и помёт и следы свежие, если идти то группой, по одному лучше не соваться».
«Это, наверное, тот медведь, который на помойку приходит, – сообщил парень, который помогал устроить мне кровать, его звали Сергеем, – мне девчонки со столовой рассказывали, каждую неделю приходит, раскидает всё по лесу. И пугали его, и стреляли, месяц проходит, и опять визиты начинаются».
«Их хлебом не корми, дай только в дерьме поковыряться, – поддержал разговор мужчина, который спал рядом с Никитой Сергеевичем, – я, сразу после училища на ВАМ распределился, ох и надоели они нам со своими визитами».
«Поведай, Игорь Иванович, – Сергей поднялся на кровати – ты давно нам своих историй не рассказывал».
«Да что рассказывать – начал свою повесть Игорь – ходили они к нам на помойку, как к себе домой. Я в 72-ом выпустился, тогда этот БАМ только начинался, шум, гам, а до дела пока не доходило. Выбросили нас, вместе с тех. батом возле Верхнезейска, самая верхняя точка Зейского водохранилища, от него еще четыреста вёрст на север. От Тынды, она столицей Бама считалась, там стоял штаб нашей бригады, вообще, около тысячи километров. Вот туда, точно, Макар телят не гонял. Тайга гольная и нас, триста душ. Двести пятьдесят солдат, офицеров и прапорщиков с полсотни наберётся. Кадровых офицеров меньше половины, остальные двухгодичники, им чего, полтора года просочковал и домой, какие из них офицеры, попадались, конечно нормальные ребята, но в большинстве своём фуфлыжники, языком метут, а как до дела дойдёт, так в кусты. Комбат тоже попался, им подстать, всё перевода ждал, со дня на день.
«В общем – продолжил Игорь – бросили нас, техника, продукты, всё в мешках и смазке, чего делать никто не знает. Начали обустраиваться, сначала палатки, УСБ-56, поставили, утеплились, как могли, пока сообразили, что печки в палатке надо единой трубой соединить, намёрзлись, как скоты. Мороз под пятьдесят, все колом стоит, за дровами в тайгу, как на каторгу. Комбат ходит, перевода своего дожидается и сопли пережёвывает. Бойцы стали головы поднимать, одна драка, вторая, потом начали двухгодичников лупцевать. Дошло до того, что они вместо солдат стали за дровами, в тайгу ходить. Замполит стал речи правильные говорить, и ему по горбу досталось. Притащил он нам в палатку целый ворох солдатских требований, горячая еда, баня, кинофильмы каждый день, и так далее. Настроились они по деловому, отобрали себе продуктов, забаррикадировались в палатках, и живут в своё удовольствие, ни дать, ни взять, махновцы. Изловчились самогонку гнать, мужеложство расцвело махровым цветом. Связи со штабом бригады нет, связисты все рядовые, командир взвода связи двухгодичник, разбирается в ней, как хрюшка в алгебре. Начальник штаба собрал нас, кадровых, и ещё двухгодичников, кто побойчее, восемнадцать человек набралось. Кинули мы жребий, кому до Верхнезейска добираться, троих отрядили, больше нельзя было посылать, всем остальным надо оружие охранять, если бойцы до карабинов доберутся, нам вообще каюк настанет, будем им сапоги чистить и задницы подставлять. В этой тройке и я оказался. До Верхнезейска четыреста вёрст, нам, главное, до зимника добраться, а там подберут, машины не часто, но ходят. До трассы шестьдесят километров, это тоже не сахар, по морозу прогуляться. Отдали нам весь спирт, и сухой и жидкий, консервы покалорийнее, чтобы поменьше нести, и мы тронулись. За первый день двадцать километров прошли, к ночи к нам в соседи волчья стая стала напрашиваться, всё как по Джеку Лондону, кругом белое безмолвие. Мороз за пятьдесят перевалил, это сразу заметно, начинает кожа с губ отлетать и дышать больно, вся грудь болит. Одно хорошо, мороз сухой, палку из снега достанешь, она, как порох от спички вспыхивает. Так и просидели всю ночь, костров вокруг себя разложили, один спит, а двое дежурят. Волки рядом, метрах в пятидесяти, ближе не подходят. Одного удалось подранить, его тут же свои слопали. Жутко, а что если они разом кинуться, тогда от нас и ремней не останется. Если следующим днем на трассу не выйдем, плохо будет, вся тройка от мороза начала кровью харкать. Под конец следующего дня встретили эвенков, вот это удача. Всю ночь у их костра и под их теплыми шкурами спали, а наутро они нас за пол дня до трассы доставили. Оказывается, мы с пути сбились, стали от дороги влево забираться, почти параллельно с ней пошли. Если бы не аборигены, так и остались бы мы в тайге. На трассе прождали недолго, часа четыре, под вечер увидели колонну из пяти машин. В Верхнезейске были через два дня, приехали вечером. Посёлок домов в сто, из военных один мостоотряд и комендатура из одного коменданта и его помощника. Главное, связь с Тындой имеется. Дозвонились кое-как до штаба бригады, доложили про наше житье-бытье. На другом конце провода не удивились, видимо, такие случаи были не в диковинку, весь этот БАМ только начинался. Главное отрапортовать, что строим, а там хоть трава не расти. Оперативный дежурный велел оставаться на проводе, к трубке подошёл начальник штаба бригады. Пересказали ему всё слово в слово, что пять минут назад оперативному рассказывали. Начальник выслушал и велел выйти с ним на связь завтра, в 12 часов дня.
Вся палата тихо слушала рассказчика, меня, правда, подмывало спросить про медведей, но я сдержался, дойдет очередь и до них.
«Переночевали в мостоотряде, – продолжал Игорь Иванович – баня у них вся в дырах, но это же баня. Когда по три месяца не моешься и в бочку готов забраться, лишь бы горячая вода была. Погрелись, как могли, и сразу же в груди болеть поменьше стало, только ошметки какие то с сукровицей дня два ещё отхаркивали, но потом и это прошло. Картошки нам наварили, наелись, животы как барабаны, и спать. Проснулись словно младенцы, днем дозвонились до бригады. Начальника штаба не было, он уже вылетел к нам с группой быстрого реагирования. Нарвались на начальника политуправления железнодорожного округа, был тогда такой, выслушали от него какие мы есть на самом деле, потом трубку взял командир бригады и коротко приказал нам отправляться в обратный путь». « Была у нас мысль,– улыбнулся Игорь Иванович – остаться в Верхнезейске ещё на неделю. Можно было придумать много разных причин, но совесть не позволила. Мужикам, которые в батальоне остались, в десять раз хуже, начальство что, приедет и уедет, а нам жить там надо.
Переночевали ещё одну ночь, как белые люди, и в обратную дорогу. На обратном пути учли советы местных жителей, попросили шофёра остановиться на тридцать километров дальше той точки на трассе, на которую мы планировали выйти, когда шли от батальона к дороге. Вылезли там, где нам посоветовали это сделать эвенки, и от трассы до батальона прошли за одни сутки, ночевать, правда, пришлось, но на следующий день были уже в части. На тридцать километров дорога короче оказалась, как мы себе так умудрились первый курс проложить, одному богу известно».
«Как в анекдоте – тихо произнес Никита Сергеевич, и, видя наши удивленные взгляды, коротко пересказал его, – деревня, на крыльце сидит дед с внучком, на дороге появляется военная колонна. Дед говорит, смотри внучек, видишь, дядя военный едет, карту смотрит, компас крутит, сейчас остановиться, будет дорогу спрашивать».
«Ну, так вот – продолжил рассказчик – подошли мы к батальону, рядом с ним три вертушки стоят. В батальоне начальства, видимо, не видимо. На каждую роту по особисту, всех рьяных и любвеобильных уже отправили, остатки дочищают. Комбата тоже заменили, не узнали только, куда он хотел или в другое место, замполита пожалели, а зря. Оставили нам комендантский взвод с особыми полномочиями, тридцать лбов во главе с командиром взвода, старшиной-сверсрочником. Разбил он своих по отделениям, и в каждую роту на жильё определил, сам у нас поселился. Оставил нам начальник штаба бригады нового комбата, особиста, и пять человек гражданских. Последним надо было с техникой разобраться, пилораму наладить, передать нам всё и уехать. Основная задача для батальона – это до июля месяца обстроиться стационарно, столовая, баня, туалеты, штаб, караулка, периметр, парк, ПТО, всё должно быть натуральным, не матерчатым. Казармы можно не строить, летом привезут сборные модули, но палатки надо утеплить, хоть одну в одну ставьте. Печки и одеяла нам привезли в достатке, до лесозаготовок надо тянуть узкоколейку, а это километров пять, не меньше. К марту надо подготовить площадку для приёма второго батальона, поставить для них палатки, туалет, и прочее. В общем, работы, только успевай, поворачивайся, в первую очередь – это дизельная, вода и пилорама.
Новый комбат, только неделю назад получил капитана, собрал батальон, спокойно и доходчиво объяснил всем, что спокойно жить и работать полезнее, чем бузить и дожидаться дембеля в дисциплинарном батальоне. Двери его открыты для всех желающих, особист остается с нами, одно его слово, и Вася, разбираться он не будет, потому что особисту верит на слово.
Солдатики наши попритихли, зачем себе два года добавлять, а потом, опять, сюда возвращаться, дослуживать срок службы. Гражданские мужики своё дело знали туго. За неделю наладили дизельную, буровую, отрыли в вечной мерзлоте две скважины, снег не надо топить. Правда, поначалу намучались мы с насосами, но после третьего по счету, приноровились, утеплили, где надо, и дальше водичка пошла без перебоев. Комбат с начальником штаба за одну неделю организовали в батальоне службу, собрали всех двухгодичников и объяснили им, что офицерские погоны обязывают не опускаться до скотского состояния, если они хотят мотаться по всему БАМу, то, пожалуйста, на родину их всё равно не отправят, но характеристику на гражданку они увезут отменную. Братание с солдатами надо прекращать, и начинать от них требовать исполнения ими своих обязанностей. Особисту тоже поручено наблюдать за Вами, товарищи офицеры, не надо портить себе жизнь.
Неделя, вторая, третья, и всё потихоньку встало на свои места. Пилорама гудела и день, и ночь, солярку нам доставляли без перебоев. Появилась столовая, кухня, поварам стало полегче, не на морозе, вокруг кухонь прыгать. Отстроили штаб, караулку, дизельную под крышу подвели. Пробросили наружное освещение по периметру, с электричеством наш поселок стал походить на людское жилище, а то, как первобытное стойбище смотрелся. Гражданские перед уездом соорудили нам небольшой ретранслятор, помогли телевизор настроить, наладить связь с Тындой. Провожали мы их всем батальоном.
Палатки для бойцов утеплили, как могли. Набили вдоль наружных стен палаток каркас, засыпали его золой из печек, сверху натянули еще одну палатку с утеплителем. Конденсата в палатке сразу стало меньше, а то раньше спать было невозможно, все постели, хоть отжимай, когда топили, в палатке туман сырой стоял.
Лес вокруг батальона быстро закончился, обозначилась проблема с узкоколейкой до ближайшего бора, но по снегу рельсы не выложишь. Комбриг разрешил дождаться весны, но поторопил с подготовкой площадки для второго батальона. На вертолетах притащили с десяток купированных вагонов, обещали ещё, но когда это будет. На офицерском собрании решили, что вагоны пойдут для женатых, один вагон пойдет на две семьи, остальные перебьются, или пусть женятся. Комбату и начальнику штаба тоже отписали один вагон на двоих, замполит жил у двухгодичников. Также было решено, что для каждой семьи, из числа солдат, выделяется денщик, вода, дрова и прочее – это на его совести, по пятидесятиградусному морозу больно не разгуляешься. В конце марта подошёл второй батальон, разместился на всём готовом, и первым делом, попытался доказать штабу бригады, что одной столовой, дизельной и т.п. вполне хватит на два батальона. Прилетел начальник штаба, посмеялся, поговорил в сторонке со вторым комбатом, и тот больше не докучал никому своими хитрыми предложениями. Мы помогли им с дизельной, покормили их с месяц, потом они прочно встали на самообслуживание.
«Слушай, Иваныч, – прорезался Серега, – а с медведями то что».
«С медведями – удивился рассказчик под громкий смех публики, – с какими ещё медведями, тьфу ты чёрт, завспоминался совсем».
«Ну, так вот с медведями – продолжил он, – бойцы однажды напоролись на берлогу, километрах в десяти, возле речки. Среди нас служил Ильич, двухгодичник, дядя 28-ми лет, самый старый в батальоне. Полугода не дожил до полного дембеля и загремел в армию, и куда, на БАМ. На словах он был матёрым охотником-промысловиком, языком освежевал не одну тушу. Две недели Ильич за комбатом ходил, просил карабин ему выдать. Кончилось тем, что он схлопотал от комбата по уху, и на этом, временно, успокоился. Свалка наша, с приходом второго батальона, стала расти, как на дрожжах. Рацион наш разнообразием не отличался, одна сухая картошка да консервы всех мастей. Гора консервных банок росла на глазах, привлекая своими запахами всю окрестную живность от колонка и выше. Бойцы умудрились подстрелить там пару лисиц, отправить домой лисий чулок это неплохая идея. Дошло дело и до шатуна, медведь стал заявляться чуть ли не каждый день, на свалке он себя чувствовал настоящим хозяином. Народ начал жаловаться, что выносить мусор стало небезопасно, чего там, у него на уме. Жалобы дошли до Ильича в самый неподходящий момент, он стоял в наряде, дежурным по части, и был, как назло, под приличным градусом. Надо добавить, что телосложением он был хилым, но шинель и портупею ему выдали, как на хорошего пузана, так что всё болталось на нём, как на вешалке. Не мудрствуя лукаво, он достал свой ПМ, проверил наличие патрона в стволе, и пошёл на охоту. Дежурный связист, как мог, пытался отговорить Ильича от этой затеи, тот ни в какую. Тогда боец позвонил начальнику штаба и послал Ильичу вдогонку солдата, но помощь, к месту отстрела, прибыла слишком поздно».
« Произошло, примерно, вот что – Игорь Иванович приподнялся на кровати – медведь, ничего не подозревая, спокойно ковырялся в помойке, вылизывая остатки тушенки, когда Ильич, сходу, засадил ему в зад две пули из своего пистолета. Мишка с рёвом обернулся, поднялся во весь свой рост, пытаясь рассмотреть, кто так больно ужалил его в задницу. Увидев перед собой громадную тушу, которая в любой момент могла броситься и растерзать в клочья кого угодно, Ильич мгновенно протрезвел, и с криками, бросился назад. Медведь бросился в другую сторону, но у страха глаза очень большие, и Ильичу, видимо, показалось, что мишка гонится за ним. Он прибавил оборотов, до штаба оставалось не более сотни метров, но беда подкараулила охотника совсем с другой стороны. Ему пришлось бежать через парк тяжёлых машин, и он умудрился зацепиться ремнём портупеи за клык БТС, тяжелого тягача, этим клыком прорываются траншеи в твердом грунте. Решив, что сзади его схватил медведь, Ильич рванулся изо всех сил, но кожаный ремень выдержал его хлипкие рывки. Когда начальник штаба с бойцами нашли Ильича, повисшим на своей портупее, тот был без сознания. Общими усилиями его привели в чувство, но он стал плакать и смеяться, пытаясь целовать руки своим спасителям. Начальник штаба, комбат, доктор провели с ним всю ночь, пытаясь успокоить Ильича, но тот спятил окончательно. Спустя три дня его отправили вертолётом в Тындинский госпиталь, служба Ильича закончилась. Медведь тоже пропал до весны, а ближе к лету мы перепахали трактором старую свалку, а в новую стали сыпать хлорку, так что окрестных гостей сразу поубавилось.
Игорь Иванович замолчал, поднялся, набулькал себе стакан воды из графина, и промочил пересохшее горло.
«Ну, а дальше что» – поинтересовалась палата.
«А что, ничего, – продолжил военный железнодорожник, – стали жить. Летом навалился на нас гнус, комары с мухами, даже не знаешь, что хуже, мороз или эти бестии. Вместе со вторым батальоном, к июлю месяцу, проложили узкоколейку до приличного строевого леса, народ, который до строительства охоч, стал себе дома ставить, всё в дело и для бойцов занятие. Комсомолец батальона себе двухэтажный особняк срубил, не один, конечно, с солдатами. Не дом, а загляденье, комбат кругом ходил и облизывался. Мы общагу офицерскую отстроили, дом на опушке леса, чтобы подальше от штаба стоял. Приехали жены, дети, наш табор затрепыхал на ветру пелёнками и распашонками. Для узкоколейки нам привезли малолитражные платформы, она сразу превратилась в местную гауптвахту. Пердячим паром платформы доставляли до леса, там рубка и погрузка, и обратно на себе, удовольствие не из приятных, зато дюже действенное, зимой это становилось настоящей каторгой. Видя такое дело, бойцы, по собственной инициативе, соорудили автодрезину, на базе списанного ЗИЛ-130. Комбат, правда, долго не разрешал пустить её в дело, уж больно такая губа ему по душе пришлась, но потом, уступил мольбам и просьбам о помиловании. Пришлось начальнику штаба, к своим апартаментам, пристрой ставить, с железными решётками на окнах, и различные трудности придумывать для особо отличившихся.
«Похоже, всё, конец истории» – спросил Никита Сергеевич, чувствуя, что пауза слишком затянулась.
«Да, конец, – согласился рассказчик,– через два года я получил роту и уехал в Белогорск. Сейчас на нашем месте нефтяники и газовики живут, три года назад военных убрали оттуда, одни гражданские остались».
«Целую повесть выслушали, а про водку ни полуслова, – засомневался Сергей, – Вы как там жили, совсем без неё что ли. От такого жития с ума спрыгнуть можно, ни женщин, ни водки».
«Поначалу, так и было, – откликнулся на вопрос Игорь Иванович, – когда самогон у солдат отберём, когда сами брагу поставим, но не часто, работы хватало. Через пол года, с лета, нам автолавку стали присылать, раз в два месяца. Комбат ввёл железное правило, чтобы продавщица весь алкоголь ему в вагон сдавала, а он, потом, поощрял им передовиков труда и быта. И чем поощрял, вспомнить страшно, если бы водка, настойка горькая « Дубравная», больше нам ничего не присылали. Она одним хороша, гнус её не переносил, под ноги сыпался, когда под выхлоп попадал. Однако же, эти драконовские комбатовские порядки мало кому нравились, и офицеры, и солдаты стали на трассу гонцов засылать, как только прошёл слух, что автолавка уже в дороге. Вот так и жили, кто кого перехитрит. Или до Верхнезейска сгоняем, «бешеной собаке сто верст не крюк». Главное, на переправе на патруль не напороться, но это больше летом, зимой опасно. С почтой вино привозили, почта в Верхнезейске, сам, раз пять или шесть, ездил.
До трассы на дрезине, а потом на попутке, мы колею до зимника проложили, солярки требовалось всё больше и больше, вертушки стали не справляться, так нам машинами солярку возить стали, иногда, и водители водку привозили. А водилы там были, одно удовольствие на них любоваться. По трассе одни «Магирусы» да «КрАЗы» бегали, ничего другое в такой мороз и ста метров не проедет. Кто в «Магирусе», так тот в джемперах и рубашечках баранку крутит, а наши «КрАЗы» только очень отчаянным людям под силу. Проехался я один раз на нем, кругом щели, в кабине, справа от водителя паяльная лампа работает. Она вставлена в специально-сваренную треногу, на треноге кружка с горячим чефиром. Водитель, словно тать, бородой зарос до бровей, на руки его смотреть больно, заскорузлые, все в болячках и ссадинах. Спокойно берёт кружку живого кипятка и прихлёбывает. Глаза от чефира шалые, от его взгляда всю дорогу и грелся. На переправе случай рассказали, тормозит милиционер одного такого шофёра документы проверить, так тот, вместо документов, менту паяльной лампой всю харю осмолил».
«Чего-то я забыл, про что рассказать хотел, – остановился Игорь Иванович – да, про почту в Верхнезейске. В поселке почта и чайная рядом, да там больше и не было ничего, общественно- значимого. Чайная была во всех лицах, и магазин, и ресторан, и дом культуры. Звали ее «шайба», она была сколочена из многослойной фанеры, и напоминала юрту, только очень большую, но прозвали её, почему-то «шайбой», наверное, хоккеисты попались заядлые.
Работала она круглосуточно, иначе нельзя, всё равно с постели поднимут. В продаже постоянно имелся только этиловый спирт, мясо и рыба, все остальные продукты, включая хлеб, были от случая к случаю. Все местные новости, прогноз погоды, когда зарплату привезут и т.п. узнавали именно там, пульс общественной жизни поселка стучал вместе с чайной, круглосуточно. У представителей малых народностей она пользовалась необычайной популярностью, меньше чем пять или более упряжек я возле неё не видел никогда. Вот кто пьёт, так пьёт, от души. Выйдет из шайбы чуть живой, хлобыстнет бутылку спирта без закуски, брык в сани, и родной олень потащил его знакомой дорогой домой. И мужики, и бабы наравне хлещут, да их и не разберёшь, кто перед тобой стоит, все одинаковые в своих парках и штанах меховых.
В шайбе вместо столов пятисотлитровые бочки из-под пива, завезли один раз по реке, да так под столы и приспособили, а что, удобно возле неё кучковаться. Пришлось мне, раза два или три, выпивать вместе с аборигенами. У каждого нож, в локоть длинной, он им заместо ложки и вилки. Берёт с тарелки кусок мяса, один конец куска в рот сунул, вжик, лезвие возле носа просвистело, отрезал и проглотил. И так следующий кусок, работают машинально, ни пьяный, ни трезвый при мне не порезались. Попробовал сам эту процедуру, чуть пол/носа себе не отхватил, привычка нужна, они так с детства питаются».
Концовка рассказа благотворно сказалась на нашем аппетите, и мы всей гурьбой отправились на обед. После него ярые преферансисты засели за стол, который придвинули к окну, чтобы можно дым от сигарет уходил в форточку, а остальные попадали на кровати, кто с книгой, кто журналом или газетой. Полдник будет в пять, а за ним ужин в половине восьмого.
«С таким питанием, через неделю, я не то, что сапоги, фуражку не надену, – мрачно текли мои мысли – надо чего-то лишаться, самое тяжёлое это отказаться от ужина. Придётся отказаться, иначе труба, за неделю меня разнесёт вширь, родная бригада не узнает».
Каждый вечер, после ужина, в женском корпусе проводился вечер под тематикой «Для тех, кому…». Окончание предложения каждый мог додумать по своему усмотрению, но грустить там не доводилось никому.
Так, когда спокойно, когда весело, мы прожили до четверга, одна койка в нашей палате оставалась свободной. В четверг утром, медсестра привела к нам в палату соискателя на занятие свободной последней койки. Соискателем оказался дяденька очень преклонных лет. Угрюмо пробурчав себе под нос, что-то вроде приветствия, он уселся на кровать, и на тумбочку, один за другим, посыпался валидол, корвалол, нитроглицерин. Медсестра терпеливо ждала, пока он выложит свои припасы, и повела его переодеваться.
В палате повисло гнетущее молчание. Проверить новенького на кроватный тест никто предложить не осмелился, испытуемый, из-за своих преклонных лет, мог развалиться на части. Предложить ему сразу, вместе со своим валидолом, переехать в другую палату было неудобно.
«Саня, – наконец решился Игорь Иванович – ты у нас дежурный, тебе с этим старичком-боровичком и объяснятся. Постарайся, в вежливой форме, рассказать ему о принципах существования нашей палаты, если дедушка начнет ворчать, или того хуже, пошлёт тебя вместе с принципами, то придется нам, хором, напомнить ему о демократическом централизме. Если он блатной или упёртый, а мы просили таких к нам не подселять, нам придётся доживать свои дни с этим груздем, а если он нормальный, но больной, то сам от нас уберётся».
Через десять минут переодетый дедушка появился в дверях, в казённой форме он стал ещё страшнее и угрюмее. Усевшись на свою койку, он открыл портфель, и стал копаться в нём, засунув в него руки по локоть.
«Извините за беспокойство – обратился я к новичку – меня Александром зовут, я тут вечный дежурный по молодости своей, хотелось бы узнать, как Вас звать величать».
«Иван Иванычем зови, не ошибёшься» – не глядя в мою сторону, буркнул старик и выложил на кровать коробку с электробритвой.
«Иван Иваныч – вежливо, но твердо продолжил я – боюсь. Вас не в ту палату определили, ложимся мы поздно, встаём рано, как бы Вам не заскучать при нашем режиме».
«Да ну – Иван Иваныч впервые посмотрел на меня, мне показалось с некоторой иронией, – посмотрим, кто из нас быстрее скучать станет».
Он поднялся, подошёл к столу, и выложил из портфеля вареную курицу, за ней на столе появились две бутылки водки и бутылка коньяка.
«Хватит, для начала, – спросил он у меня, – чего молчишь, дежурный». « А что, ещё есть» – непроизвольно вырвалось у меня. На столе появился ещё литр водки. « А ещё» – поддержал меня Никита Сергеевич.
«Хватит шутить, мужики, – спокойно отреагировал дед, – Вы это потрудитесь выпить».
Возникла идея расправиться со всем этим изобилием на лоне увядающей природы. Выпросив кое-что из обеда, а именно, котлеты и морс, мы славно посидели за забором санатория, в лесу. Иван Иванович трудился наравне со всеми, с рассказами не спешил, всё больше других слушал.
«Иван Иваныч – обратился к нему Никита Сергеевич, как самый близкий по возрасту, – напугал ты нас сегодня своими таблетками. Зачем тебе столько».
«От запаха, лучшее средство» – поделился своим опытом дед под дружный хохот.
После такого обеда, на свежем воздухе, мы проспали и полдник и ужин. Очухались в начале десятого вечера, через десять минут начнётся дискотека, все стали собираться. Иван Иваныч засуетился вместе со всеми, приводя в порядок свою жидкую причёску. Он не обратил ни малейшего внимания на наши удивлённые взгляды и вышел последним, закрыв палату на ключ. Танцы шли своим чередом, мы, как могли, представили нашим женщинам Ивана Ивановича, он покрутился возле нас минут десять, и пропал из виду. Около двенадцати ночи, мы с Сергеем собрались домой, все остальные решали этот вопрос индивидуально. Помня, что ключ остался у старика, который, наверняка, был уже дома, мы, с полной уверенностью, покинули дискотеку и направились в палату. Дверь оказалась запертой, я дёрнул её еще раз и открыл, было, рот, чтобы высказаться по поводу неугомонного дедушки, как за дверью послышались осторожные шаги, она отворилась на десять сантиметров, и в дверном проёме возник Иван Иваныч.
«Тихо дети, я с бабой, – прошептал он, – потанцуйте ещё с часок».
Дверь закрылась, щёлкнул замок, и снова стало тихо. Обалдев от такой картины, мы с Сергеем постояли еще с минуты возле закрытой двери, и пошли на танцы, не торчать же в пустом коридоре. Наших в зале уже не было, дискотека подходила к концу, мы помогли персоналу убрать нехитрую аппаратуру, перекурили на крыльце корпуса.
«Пошли, – сказал Сергей, – время вышло, не в столовой же ночевать».
Дверь в палату оказалась открытой, в комнате темно, осторожно, крадучись, каждый пробрался к своей койке, вспыхнули настольные лампы. Я бы нисколько не удивился, если бы из-под одеяла Иван Иваныча торчала бы лишняя пара ног. Нет, дедушка спокойно спал в одиночестве, с головой закрывшись одеялом.
«Счастливчик – Сергей с улыбкой посмотрел на спящего, – интересный нам дед достался».
Два дня мы упрашивали Иваныча показать нам его пассию, уж больно интересно было посмотреть, какая она из себя. На ужине, дед вилкой указал на довольно приличную тетку, свиду, не старше пятидесяти лет, ужинающую в компании себе подобных дам.
В воскресенье, дирекция санатория повезла нас на экскурсию. В пятидесяти километрах, на восток, располагались поселения староверов, которые пришли в этот край в конце 17-того века, предположительно из Сибири. Весь посёлок насчитывал тридцать дворов и представлял из себя в настоящий момент музей деревянного зодчества. Музей хорошо охранялся, каждое подворье огораживал забор двухметровой высоты, предметы быта и различная утварь на 90% были сделаны из дерева, металл присутствовал только в украшениях и в оружии. Экскурсоводы разбили нас на три группы и целый день водили нас по посёлку, от двора к двору, рассказывая очень интересные подробности уклада жизни людей, которые бежали от воли Петра Первого и патриарха Никона, но сами того не ведая, стали первопроходцами, и положили свои жизни на алтарь главной цели Петра, цели расширения и обустройства государства Российского. Посёлок стоял на плато, оно поднималось над окрестными лесами, и с его высоты было удобно глазеть во все стороны, куда ни глянь, тайга до горизонта и за горизонтом, кормящая и карающая всех, без разбора, внешне равнодушная ко всему и всем. Экскурсовод повёл нас к последнему пункту нашей экскурсии, старообрядческое кладбище находилось над обрывом, в километре от посёлка. На погосте я увидел Иван Иваныча со своей дамой, они сидели на скамейке, спиной к нам, и любовались видом с обрыва.
Вечером, в палате, мы делились впечатлениями от увиденного, основной темой обсуждения были орудия труда и быта, сработанные только из дерева и глины, дома, сложенные на четырех камнях, без какого-либо фундамента, и простоявшие уже триста лет.
Иваныч в дискуссии участия не принимал, лежал на кровати и смотрел в потолок.
«Иваныч, ты чего пригорюнился, – спросил его Игорь, – не понравилось тебе что ли, или заболел, не дай Бог».
«Понравилось, почему не понравилось, – отозвался дед, – просто я с кобылкой своей поругался».
«Вот так раз, что случилось, – спросил я, остальная компания насторожилась, предчувствуя интересный поворот событий, – я Вас на кладбище видел, сидели вдвоём, душа в душу».
«Да ну её – дед махнул рукой, – богомолка еще нашлась, святые люди, святые люди. Какие святые, такие же, как и мы».
«Да ты толком расскажи» – палата тихо тряслась от смеха.
«Толком и говорю, – буркнул дед, – поначалу ходили вместе с группой, моя, как пионерка, всё рассматривает да расспрашивает. Хотел, было с ней в горнице задержаться, куда там, её от лектора не оторвать. Потащил её на кладбище, пока все по дворам разбрелись. Она давай по могилам бродить, надписи читать. Попытался сзади пристроиться, она глазищи вытаращила, ты, что, говорит, здесь святые люди жили».
Я посмотрел на Сергея, тот молча смеялся и качал головой, как бы говоря, что такого уникума он ещё не встречал. Во вторник, мой отпуск закончился, я пожелал всем спокойного отдыха, распрощался, и отправился на службу.
