Читать книгу: «Гравитация Времени»
Глава
ГРАВИТАЦИЯ ВРЕМЕНИ
Александр Топал
ПРОЛОГ
Мы не можем увидеть гравитацию, но всю жизнь ощущаем её силу. Так же и время. Оно незримо притягивает прошлое к настоящему, а настоящее — к будущему. Никто не способен вырваться из этого притяжения. И, возможно, именно поэтому судьбы людей, разделённых десятилетиями, оказываются связаны крепче, чем кажется.
Время никогда не уходит.
Оно лишь меняет лица.
Оно живёт в старых фотографиях, в пожелтевших письмах, в словах, которые однажды были сказаны за семейным столом.
Оно живёт в привычках, которые мы считаем своими, не подозревая, что когда-то они принадлежали нашим дедам.
Оно живёт в боли, которую мы не выбирали, и в любви, которую получили ещё до своего рождения.
Каждому человеку кажется, что его жизнь начинается с него самого. Но это не так. Она начинается задолго до первого вдоха — с судеб тех, кто жил раньше.
Эта книга — не только история одной семьи. Это попытка услышать шаги времени. Понять, как решения одного поколения становятся судьбой другого. Как войны, любовь, потери, надежды и вера проходят сквозь десятилетия, соединяя людей невидимой нитью.
Возможно, прочитав эти страницы, кто-то узнает своих предков. А может быть — самого себя.
ГЛАВА 1
Полковник Белой Армии Павел
Россия умирала в грязи.
Конец февраля выдался тёплым и сырым. Снег уже не был снегом — он превратился в серую кашу, смешанную с чернозёмом, конским навозом и кровью. Дорога тонула под сапогами. Люди шли молча. Усталые, осунувшиеся, давно переставшие понимать, куда именно ведёт их это бесконечное отступление.
Белая армия уходила на юг.
Над равниной висело низкое свинцовое небо. Ветер швырял в лица мокрый снег, словно сама земля хотела прогнать их прочь. Раненые кашляли в обозах. Кто-то бредил тифом. Кто-то молился. Кто-то уже ничего не боялся.
Полковник Павел шёл вместе со всеми.
Высокий, сутулый от усталости, в заляпанной шинели, он больше походил на старика, чем на офицера. Пальцы его давно потеряли чувствительность от холода, но всё ещё помнили другое — как держать хирургический инструмент. Всю войну он резал человеческую плоть, вытаскивал пули, сшивал разорванные тела и упрямо возвращал людей с того света.
Иногда — красных тоже.
Потому что для врача не существует своих и чужих. Есть только жизнь, которую ещё можно удержать.
Он слишком много видел за эти годы. Слишком много смерти. Слишком много русских людей, убивающих русских людей.
Страна сошла с ума.
Брат стрелял в брата. Сосед — в соседа. Одни кричали о свободе, другие — о справедливости, но кровь у всех была одинаково красной, и земля одинаково жадно впитывала её без остатка.
Павел уже понимал главное: в этой войне победителей не будет.
Когда красные настигли остатки их отряда, никто не стал разбираться, кто перед ними — офицер, санитар или хирург. У революции не было времени на подробности.
Их вывели к оврагу под утро.
Мокрый снег тихо падал на плечи.
Кто-то дрожал от холода. Кто-то крестился. Молодой поручик рядом беззвучно шептал молитву, глядя куда-то мимо мира.
Павел стоял спокойно.
За несколько секунд до выстрелов он вдруг подумал не о смерти.
Он подумал о доме.
О женщине по имени Мария, оставшейся в Юзовке. И о четверых детях. О том, что они будут жить уже в другой стране — страшной, новой, незнакомой. И о том, что его самого в этой новой жизни уже не будет.
Он не знал, что через много десятилетий его кровь всё ещё будет помнить эту дорогу. Этот снег. Этот страх. И эту странную, необъяснимую русскую способность — не ломаться даже тогда, когда ломается сама история.
Грянул залп.
И февральская грязь приняла их в себя.
ГЛАВА 2
МАРИЯ
В семье Павла эту историю рассказывали почти шёпотом. Без лишних подробностей. Словно боялись, что вместе со словами можно снова разбудить старое несчастье.
Его отец был мастером по камню. Не учёным, не начальником — простым человеком с тяжёлыми руками и редким терпением.
Он выкладывал арки из дикого камня, делал ступени, укреплял погреба. Работал медленно, основательно, будто строил не для людей — для времени.
Говорили, что камень его слушался.
(Свёкра-печника Марии звали дедом Курдей. У него были курдские корни, поэтому было такое прозвище.
А саму Марию называли «панночкой» из-за того, что она была замужем за Павлом. В те времена они жили хорошо, одевались красиво, а после смерти Павла жизнь изменилась. Мария вышивала скатерти и салфетки, вязала носки и варежки. Пошла в «наймы» и приносила домой корки и остатки еды, чтобы прокормить детей. А после её забрал дед Курдя.)
Однажды они с напарником Юрием копали землю под новый погреб на окраине станицы. Работа была обычная, тяжёлая. Сырая глина, корни, звон лопаты о щебень.
И вдруг — глухой металлический звук.
Сначала подумали — старое ведро или железка. Но из земли показался глиняный кувшин.
Тяжёлый.
Когда разбили крышку, внутри блеснуло золото.
Настоящие монеты. Старые. Жёлтые, тусклые, будто пролежали под землёй целую вечность.
Отец Павла долго молчал. Потом сказал:
— Надо сдать. Это не наше.
Но Юра только усмехнулся:
— Ты с ума сошёл? Поделим — и всё.
Разделили прямо там.
Напарник забрал свою часть и почти сразу ушёл. А отец Павла остался один.
Он выкопал маленькую ямку под кустом, спрятал монеты, засыпал землёй. Сверху, чтобы не забыть место, присел рядом и оставил приметную кучку.
Постоял ещё немного. Осмотрелся. И пошёл домой.
До дома он не дошёл.
На пустой дороге его кто-то подкараулил.
Избили страшно. Так, что после этого он полностью оглох.
В семье потом говорили — били не случайно. Слишком быстро всё произошло, и кто-то узнал про золото.
А когда спустя время попытались найти спрятанные монеты — ничего уже не было.
Будто земля сама их проглотила.
Юра всё-таки вернулся за второй половиной и не один.
После этого жизнь в доме словно потускнела.
Кудря сидел у окна, молчал, смотрел куда-то в одну точку. Мир вокруг него исчез без звука.
И только Мария осталась рядом.
Она ухаживала за ним много лет. Тихо. Без жалоб.
Чтобы позвать его к столу или показать что-нибудь, осторожно касалась его руки и слегка похлопывала ладонью.
Так они и разговаривали.
Через прикосновения. Через взгляд. Через терпение.
Наверное, именно тогда Павел впервые понял: настоящая любовь — это не слова и не страсть.
Это когда человек остаётся рядом, даже если жизнь отняла у вас почти всё.
После расстрела мужа Мария Афанасьевна осталась одна. С четырьмя детьми на руках.
Две дочери. Два сына.
И клеймо, от которого в те годы невозможно было спрятаться.
«Семья врага народа».
Эти слова тогда были страшнее нищеты. Страшнее голода. Страшнее самой смерти.
О Павле в доме старались говорить тихо. Почти никогда — вслух. Будто стены тоже могли донести.
Детей сторонились. Их не принимали ни в пионеры, ни позже в комсомол. Для других они были словно помеченные. Чужие.
В школе на них смотрели косо. Соседи старались не задерживаться у калитки. Люди боялись даже сочувствовать — слишком опасным было любое человеческое участие.
Жили бедно. Точнее — почти нищенски.
Иногда в доме не было ничего, кроме воды, куска чёрного хлеба и старой картошки.
Мария Афанасьевна работала где придётся, бралась за любую тяжёлую работу, только бы дети выжили.
А дети взрослели слишком рано.
Девочки уже с пяти лет вязали носки и варежки на продажу. Маленькими пальцами, сбитыми до красноты, они работали вечерами при тусклом свете лампы.
Не играли. Не капризничали. Не жили как дети.
Работали.
ГЛАВА 3
Дети Павла и Марии
«Так, не из праха выходит горе, и не из земли вырастает беда; но человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх». Библия. Книга Иова 5:6–7.
Евдокия, Андрей, Надежда и Шура (Александр).
Все они родились ещё на заре ХХ века. И никто тогда не мог знать, сколько горя выпадет на их долю.
Впереди их ждали две войны.
Фашистский концлагерь для Андрея.
Без вести пропавший Шура, который «найдётся» уже после окончания Второй мировой — точнее, найдётся лишь место его захоронения…
Из детских воспоминаний я помню одну странную вещь: когда я спрашивал дедушку Андрея о концлагере, он никогда не мог договорить даже до конца одного предложения. Начинал плакать.
Тогда я ещё не понимал почему.
А позже осознал: существуют такие ужасы, которые человеческий язык не способен пересказать без слёз.
Уже потом бабушка Надя рассказывала мне, как после освобождения узников Красная Армия пошла дальше — добивать фашистов. А те немногие, кто выжил в лагерях смерти, отправились домой пешком.
Это только на карте кажется — «далеко».
На самом деле — почти полторы тысячи километров.
Несколько стран. Почти вся Украина с запада до востока.
Андрей вместе с другими бывшими узниками старался держаться возле железной дороги.
Там оставалась хоть какая-то надежда выжить. Поезда везли солдат на фронт, и иногда из вагонов выбрасывали пустые консервные банки, на дне которых ещё оставались крохи еды.
Эти остатки и были их главным питанием.
Когда Андрей наконец дошёл до порога родного дома, он весил меньше сорока килограммов — его сначала даже не узнали.
Во двор вошёл худой, сутулый человек в чужой выцветшей одежде. Лицо было серым, будто присыпанным пеплом. Щёки провалились так глубоко, что глаза казались огромными.
Мать смотрела на него молча.
А потом вдруг тихо сказала:
— Андрюша?..
И только тогда заплакала.
Он стоял у калитки и тоже плакал. Но обнять мать сразу не смог — не было сил даже поднять руки.
Но он смог.
Выжил.
Бабушка Надя рассказывала, что после войны Андрей никогда не выбрасывал хлеб.
Даже маленький засохший кусочек. Он аккуратно клал его на стол, разглаживал ладонью и долго смотрел.
Словно видел перед собой не хлеб, а собственное спасение.
Его сёстры не видели концлагерей и не пережили того ада, который пришлось пройти ему. Но горя им тоже выпало сполна.
Нет страшнее муки для родителя, чем хоронить собственных детей.
Надежда сначала похоронила мужа, а потом и сына.
Евдокия — обоих сыновей.
И не имеет значения, сколько лет детям — пять, сорок или шестьдесят. Для матери они всегда остаются детьми.
Все они были моими бабушками и дедушками.
Но мой род начинается именно от Евдокии.
Впрочем, так её почти никто никогда не называл.
Для всех она была просто Дуся.
Моя бабушка Дуся.
Добрая, тихая, родная.
Среди всего этого горя именно Дуся сумела сохранить в себе удивительную мягкость. Я до сих пор не понимаю, как после всего пережитого она умела так тепло улыбаться.
Наверное, она была мне даже ближе, чем мама.
Прости меня за эти слова, мама. Но это уже другая глава.
ГЛАВА 4
ИВАН
Высокий, стройный брюнет стоял на перроне и наблюдал, как в последний вагон длинного железнодорожного состава поднимаются люди.
Мужчины, женщины, старики, дети.
Одни шли с надеждой. Немцы обещали работу, достаток, новую жизнь вдали от голода и страха. Другие ступали на подножки вагонов с тяжёлым сердцем, словно чувствовали: дорога ведёт не к лучшей судьбе, а в неизвестность.
Люди в чёрной форме улыбались, говорили правильные слова, раздавали указания спокойными голосами. Но за этой вежливостью скрывалось что-то холодное и страшное.
Впереди была фильтрация.
Матерей разлучат с детьми.
Евреев отделят от остальных.
Кого-то отправят на работы, кого-то — в лагеря.
Многие уже никогда не увидят своих домов.
Иван понимал это лучше других.
По отцовской линии он был цыганом. Если бы немцы узнали правду, его жизнь закончилась бы быстро и без лишних разговоров. Но судьба распорядилась иначе. От матери ему достались светлая кожа и голубые глаза. Чёрные вьющиеся волосы ещё напоминали об отце, но внешность позволяла затеряться среди остальных.
Когда в Бахмут пришли оккупанты, Иван долго не раздумывал.
Он надел полицейскую форму.
Принёс присягу новой власти.
Стал служить тем, кого ещё вчера многие называли врагами.
Это давало главное преимущество — жизнь.
А вместе с жизнью — власть, привилегии и чувство безнаказанности.
Когда он узнал, что жена ждёт ребёнка, радости не испытал.
Беременная женщина мешала его новым планам.
Поэтому он быстро нашёл решение.
Её фамилия появилась в списках на отправку в Германию.
Так было проще.
Теперь ничто не связывало его руки.
Ни семья.
Ни совесть.
Ни ответственность.
Он смотрел вслед закрывающимся дверям вагона и чувствовал облегчение.
Жена исчезала из его жизни.
Навсегда.
Вокруг него жили люди, которые знали его с детства. Кто-то старался угодить новому полицейскому. Кто-то отворачивался при встрече. Кто-то плевал ему вслед.
Но война быстро учила молчать.
Страх стал частью повседневной жизни.
Когда состав тронулся и медленно покатился по рельсам, Иван ещё несколько секунд смотрел ему вслед.
Потом повернулся и направился к комендатуре.
Его ждал офицер СС.
Немцы недавно захватили группу советских парашютистов.
Их пока не расстреляли.
Он ещё не знал, что спустя несколько часов будет командовать расстрелом советских парашютистов.
Не знал, что место, где прозвучат выстрелы, переживёт и войну, и его самого.
Через много лет здесь появится памятник погибшим солдатам.
Каждое Девятое мая будут приходить люди с цветами. Старики, дети, ветераны. Они будут стоять в молчании, вспоминая тех, кто отдал жизнь за Родину.
Имя Ивана никто не вспомнит.
После войны его найдут, будут судить как пособника оккупантов и отправят отбывать наказание.
Годы пройдут за колючей проволокой.
Потом он выйдет на свободу.
Постаревший.
Уставший.
Никому не нужный.
Но от прошлого невозможно убежать.
Однажды судьба приведёт его почти на то самое место, где когда-то по его приказу погибли люди.
Там его встретят те, кто слишком хорошо помнил войну.
Не будет ни суда, ни адвокатов, ни последнего слова.
Будет только запоздалая расплата.
Так закончится жизнь человека, который ради собственного благополучия предал жену, соседей, свою землю и собственную совесть.
А пока Иван быстрым шагом шёл к комендатуре, считая себя хозяином своей судьбы.
А поезд уже увозил его беременную жену на запад.
Она не знала, что ждёт её впереди.
Но знала, что под сердцем уже бьётся новая жизнь.
Маленькая девочка.
Красивая.
Сильная.
Будущая женщина, которой предстоит пройти через многие испытания и сохранить в сердце свет.
Эта девочка станет моей матерью.
Моей мамой.
Самым дорогим человеком в моей жизни.
Но её история только начинается.
О ней — в следующей главе.
ГЛАВА 5. МАМА
Молодой солдат, который прошёл всю Великую Отечественную войну — от Москвы, где он начинал служить в 1937 году в охране Кремля, до Берлина в 1945 году!
Победа — это волшебное слово как для солдата, так и для крестьянина!
Значит, всё!
Можно возвращаться домой к родным и близким, поднимать страну из руин, воспитывать подрастающее поколение.
Хотя стоп!
Николай влюбился ещё перед войной в свою первую учительницу. Она преподавала русский, немецкий и французский языки.
Откуда она их знала в совершенстве?
Потому что была из аристократического рода!
Её родители, бабушки и дедушки ещё при царской России преподавали в лучших гимназиях Москвы, а когда пришла Красная Армия, чтобы избежать репрессий, уехали в Юзовку (позже этот город переименуют в Сталино, а область — в Сталинскую), но для комфортной жизни избрали место в пригороде Бахмута — почти в 90 километрах от Юзовки.
Здесь было тихо, спокойно и никому не было дела до них.
Они преподавали в сельской школе и вели тихую, спокойную жизнь.
У Николая и Магдалины — это полное её имя, которое она ненавидела и просила всех называть её Линой — детей не было и быть не могло.
Ей в юности достаточно было посидеть на бетонном мосту осенью, чтобы застудить детородные органы навсегда, и репродуктивная функция на этом остановилась!
Но злые языки любили посплетничать, что это произошло из-за внебрачной половой связи с кем-то до Николая и ей пришлось сделать аборт, что и лишило её возможности иметь детей.
Кто-то говорил, что проблема не в ней, а в самом Николае.
А я даже слышал такую версию, что перед тем, как они уехали из Москвы, всем гимназисткам, которых не расстреляли Советы, перевязали маточные трубы, чтобы они больше не рожали интеллигенцию: потому что вся власть принадлежит рабочим и колхозникам!
Не знаю, какая версия правдивая, а какая нет, — но уже никто правду не скажет…
Николай был достаточно молод по сравнению со своей учительницей, но любовь — штука серьёзная: она не разбирается в возрасте (это я уже на себе позже проверил).
И они поженились!
Чтобы «доказать» родителям своей жены, что он не просто тракторист и механик, Николай, когда призвался в армию, старался из кожи вон вылезти, лишь бы быть лучшим во всём!
То охранял Мавзолей Ленина, то охранял Кремль, а когда началась война — перевёлся в СМЕРШ.
После контузии сел за рычаги танка — так и доехал до Берлина.
Победа!
Домой!
Николай зашёл в комендатуру Штутгарта, чтобы взять демобилизационное удостоверение и спокойно ехать на Донбасс.
И вот здесь его попросили немного подождать!
Оказывается, пришла очень пожилая немецкая семья и привела двухлетнюю девочку, которую просили удочерить.
Девочка — худенькая, черноволосая, с бледным лицом и признаками рахита от недоедания — улыбалась своим детским ротиком советскому танкисту и серо-зелёными глазами пыталась заглянуть ему в лицо!
Она родилась в концлагере.
Именно туда, к колючей проволоке, подходила эта пожилая немецкая пара и приносила немного еды для заключённых.
Подкармливали как могли, хотя и сами нуждались в продовольствии.
Одна из девушек, которая понимала немецкий и принимала от них продукты, обратилась к ним за помощью:
— У нас родился ребёнок у женщины с Украины, и если её найдут фашисты, то возьмут на опыты и откачают кровь для немецких солдат. Спасите малышку! Битте шён!
Эти люди согласились.
Я так и не узнаю их имён, но они продлили жизнь моей маме.
Девочку завернули в телогрейку и перебросили через ограду с колючей проволокой на свободу.
Её мама Аня погибнет вместе со многими заключёнными концлагеря, но эта немецкая пара будет до последней возможности приходить к колючей проволоке и приносить еду.
Они расспрашивали, как назвать ребёнка, как зовут её мать, отца, откуда она.
Ребёнка назвали Ларисой («Чайка» с греческого), и если в графе «мать» стояло: Кравцова Анна, то в графе «отец» — просто прочерк!
Отступление
Мне мама рассказывала, что она долго помнила своё свидетельство о рождении с фашистской свастикой и орлом.
И когда она пришла получать советский паспорт в Бахмуте, уже достигнув совершеннолетия, в паспортном отделе все были в шоке от увиденного!
А в далёкой Германии малышка стояла напротив танкиста в комендатуре и улыбалась, пока в другом кабинете решалась её судьба.
Николай ещё немного посидел, подумал и наконец принял решение!
Встал во весь рост, зашёл в кабинет коменданта города и сказал:
— Я забираю ребёнка с собой, прошу её удочерить!
Не знаю, сразу ему выдали документы или нет, но приехал он на Донбасс с девочкой на руках!
Каждый раз, когда я смотрел на памятник советскому солдату, держащему на руках ребёнка, я понимал, что это мой дед, хоть и не родной!
Сколько же с этой малышкой было хлопот — и рахит, и двусторонняя пневмония, и вши.
Но это был уже их ребёнок — Николая и Лины.
Девочка росла, окружённая заботой и вниманием взрослых.
На удивление, оказалась очень способной, училась на отлично и любила кормить голубей, когда не нужно было идти в школу.
А когда подросла, от «кавалеров» не было отбоя!
Николай ходил с палкой встречать её из школы и в буквальном смысле отгонял надоедливых ухажёров.
Лариса была всесторонне развитым ребёнком: любила рисовать, писать стихи, петь и даже научилась играть на баяне.
Просто другого музыкального инструмента в доме не было.
А когда пришло время сделать свой выбор после школы — куда идти учиться, — она захотела стать врачом!
Вот тут и начался первый конфликт и появились упрёки:
— Какой врач? Ты из семьи потомственных учителей! Только пединститут!
И она поехала в Славянский педагогический институт поступать на физико-математический факультет.
Закончила институт блестяще и сразу же пошла работать в сельскую школу.
Я много часов беседовал с мамой, и она, рассказывая о своей жизни, всегда мне говорила, что лишена возможности быть полноценной здоровой женщиной и скоро умрёт, потому что переболела семь раз пневмонией, а ещё после рождения меня у неё началась тяжёлая форма аллергии (отёк Квинке).
Она практически не пользовалась косметикой, не сурьмила глаза, могла только чуть-чуть подкрасить губы.
У нас никогда в доме не было цветов, укропа и запаха свежей краски.
Ничего не делая над собой до глубокой старости, она сохранила свою естественную красоту, и Всевышний упокоил её душу в 72 года!
В конце своих дней она говорила мне:
— Сынок, если бы мне кто-то сказал, что я так долго проживу, я бы никогда не поверила!
Как-то, возвращаясь домой после уроков в школе, она встретила молодого офицера, бывшего своего одноклассника. Правда, он на год был моложе её, но учились они вместе.
Это был мой папа.
Но об этом уже другая история…
Глава 6. АЛЕКСАНДР
1968 год.
Поезд медленно шёл на запад.
За мутным вагонным стеклом тянулись бесконечные поля, мокрые перелески, редкие полустанки с потрескавшимися от времени и холодов названиями. Где-то уже начиналась весна. Снег темнел вдоль путей и оседал тяжёлой грязью.
Лейтенант Александр ехал домой.
В отпуск.
Формально — чтобы отдохнуть после службы. На самом деле — потому что дальше жить так, словно ничего не произошло, он уже не мог.
Всё рухнуло слишком быстро.
Жена изменила ему с человеком, которого он считал другом.
Не случайным знакомым. Не сослуживцем.
Другом.
Потом был развод.
Потом суд.
Дочь оставили с матерью.
И хотя окружающие повторяли привычные слова — «время лечит», «ты ещё молодой», «всё наладится», — внутри у него словно что-то оборвалось.
Он любил жену по-настоящему.
И потому предательство оказалось почти физической болью.
Самым страшным было даже не это.
А мысль о том, что однажды его маленькая дочь начнёт забывать его лицо и голос.
Эта мысль медленно сводила его с ума.
В какие-то минуты Александр чувствовал такую пустоту, что всерьёз думал о смерти.
Однажды ночью, оставшись один, он достал табельный пистолет.
Долго сидел молча.
Потом медленно снял оружие с предохранителя.
За окном выл ветер.
Где-то в темноте скрипела плохо закрытая дверь.
Он уже начал поднимать пистолет, когда внезапно погас свет.
В ту же секунду где-то совсем рядом — резко, почти оглушительно — рухнуло что-то тяжёлое.
Александр вздрогнул.
Пистолет выпал из рук и ударился о пол.
Несколько секунд он просто сидел в полной темноте, чувствуя, как бешено колотится сердце.
А потом почему-то вдруг представил лицо дочери.
И медленно заплакал.
Позже он не раз пытался понять, что именно тогда произошло.
Но так и не смог.
Когда поезд наконец прибыл на Донбасс, Александр чувствовал себя человеком, вернувшимся не домой, а в собственное прошлое.
Родители встретили его тихо.
Мать всё старалась накормить сына чем-нибудь горячим, словно едой ещё можно было спасти человека.
Отец почти не разговаривал, только внимательно смотрел на сына — будто пытался понять ту боль, о которой тот молчал.
Вечерами Александр долго сидел во дворе.
Воздух пах влажной землёй, угольной пылью и молодой травой. Где-то вдалеке гудели шахты. Лаяли собаки.
Жизнь продолжалась.
Только его собственная будто остановилась.
Через несколько дней он встретил Ларису.
Это произошло возле сельской школы.
Она шла по улице с тетрадями в руках — уже взрослая, спокойная, совсем не похожая на ту тоненькую девочку, которую он когда-то знал.
Ветер трепал светлый платок, и она привычным движением убирала волосы со лба.
Лариса была красавицей: с тёмно-русыми вьющимися волосами, природными, словно подведёнными чёрным карандашом бровями и выразительными серо-зелёными глазами с пронизывающим взглядом.
Она действительно была красавицей.
Резкая и одновременно терпеливая.
Александр узнал её сразу.
Когда-то в школе она ему нравилась. Но тогда Лариса почти не замечала его — серьёзная отличница из хорошей семьи.
Александр был высокого роста, шатеном, с голубыми добрыми глазами.
Но что-то говорило: «Ещё не время для этой судьбоносной встречи».
Теперь она преподавала математику.
— Здравствуй, Саша, — сказала она с лёгкой улыбкой.
— Здравствуй…
Они поговорили всего несколько минут.
А потом разошлись в разные стороны, ещё не зная, что их жизненный путь уже начал медленно соединяться где-то впереди.
В тот вечер Александр долго не мог уснуть.
Слова Ларисы были самыми обычными. Ничего особенного.
Но почему-то именно после той короткой встречи внутри впервые за много месяцев стало немного тише.
Словно жизнь, уже почти ушедшая куда-то в темноту, вдруг ненадолго остановилась и посмотрела на него обратно.
Через несколько дней он снова увидел её возле школы.
Потом ещё раз — у магазина.
Потом случайно встретил на автобусной остановке.
Маленькое село жило своей медленной жизнью, где люди постоянно пересекались друг с другом, и вскоре Александр уже ловил себя на том, что начинает ждать этих случайных встреч.
Лариса слушала его спокойно и внимательно.
Без жалости.
Именно это удивляло больше всего.
Она не задавала лишних вопросов о разводе, не пыталась утешать его чужими правильными словами. Иногда они просто шли рядом по вечерней улице и молчали.
И в этом молчании Александру становилось легче.
Однажды он пришёл к её дому с огромным букетом цветов.
Наверное, впервые в жизни сделал что-то совершенно неразумное и мальчишеское.
Лариса долго смеялась, глядя на этот нелепо большой букет.
А потом вдруг заплакала.
Наверное, потому, что уже тогда понимала: назад дороги не будет.
Её родители приняли Александра холодно.
Слишком простой.
Слишком тяжёлое прошлое.
Разведённый офицер с алиментами и чужой болью за плечами.
Совсем не такого мужа они представляли для своей дочери — учительницы математики из хорошей семьи.
В доме начались ссоры.
Сначала тихие.
Потом всё громче.
Мать Ларисы плакала. Отец неделями почти не разговаривал с дочерью.
Но чем сильнее на неё давили, тем спокойнее и твёрже становилась сама Лариса.
Словно решение уже было принято где-то глубоко внутри неё.
Александр несколько раз пытался отступить.
Говорил, что не хочет ломать ей жизнь.
Что у него за спиной слишком много боли.
Что ей нужен кто-то другой — молодой, счастливый, без прошлого.
Но Лариса только качала головой.
— Поздно, Саша, — тихо сказала она однажды. — Я уже тебя люблю.
И тогда он впервые за долгое время поверил, что человек всё-таки может вернуться из собственной темноты.
Они расписались скромно.
Без большого праздника.
Без одобрения родни.
Без красивых обещаний.
Просто два человека, которые слишком хорошо знали, насколько хрупкой может быть жизнь.
А потом был Дальний Восток.
Благовещенск.
Военный гарнизон на краю огромной страны.
Длинные зимы. Скрипящий снег. Серые пятиэтажки. Тревожные чемоданы офицерских семей. Вечная нехватка денег.
Молодость, смешанная с усталостью.
И всё-таки — счастье.
Настоящее.
Потому что по вечерам в маленькой гарнизонной квартире горел свет.
Пахло чаем.
Слышался смех.
И впервые за много лет Александр больше не чувствовал себя одиноким.
А потом однажды, среди дальневосточной зимы, появился я.
Маленький, кричащий свёрток, ещё ничего не знающий о времени, памяти, войнах и человеческой боли.
Никто тогда не мог представить, сколько судеб, случайностей и почти необъяснимых событий сошлись в одной точке, чтобы это произошло.
Если бы Александр тогда нажал на курок.
Если бы Лариса испугалась родителей.
Меня бы не было.
Но жизнь странным образом продолжала двигаться сквозь смерть, страх и разрушение.
Словно сама пыталась сохранить что-то важное внутри человеческой истории.
ГЛАВА 7. МАГДАЛИНА
Девушка Магдалина не отличалась особой красотой. Впрочем, так её почти никто и не называл. Для родных, друзей и знакомых она всегда была просто Линой.
Её отец, Василий, был заслуженным учителем и впоследствии награждён орденом Ленина. О своём происхождении он предпочитал не распространяться и хранил эту часть своей биографии до конца жизни.
Единственную дочь Магдалиной назвала мать — Анна, которая также занималась преподавательской деятельностью.
До революции Анна преподавала на Московских высших женских курсах Герье — одном из лучших учебных заведений Российской империи для женщин. В то время существовали и знаменитые институты благородных девиц — Александро-Мариинский, Екатерининский, Елизаветинский, — однако именно Курсы Герье давали полноценное высшее образование.
Там Василий, преподаватель математики, и встретил свою будущую жену. Анна обучала девушек русскому, французскому и немецкому языкам.
Они поженились ещё до Октябрьской революции 1917 года, а вскоре в семье родилась дочь.
Анна происходила из дворянского рода и была католичкой.
Она глубоко почитала святую Магдалину Каноссу — основательницу женской конгрегации «Дочери Милосердия». Именно в её честь новорождённая получила своё имя.
Василий также был католиком и происходил из польского дворянства — шляхты, как называли в Российской империи польских и литовских дворян.
После революции многие представители дворянских семей покинули Россию, уехав во Францию, Германию и другие страны Европы. Другие подверглись репрессиям.
Но Василий и Анна решили остаться на Родине.
В Москве и Петрограде наступали тревожные времена. Чтобы избежать возможных преследований и начать новую жизнь вдали от политических бурь, семья переехала на Донбасс.
Ещё в XVII веке эти земли начали осваивать донские казаки и переселенцы. Здесь добывали соль, которая в те времена ценилась чрезвычайно высоко.
Недалеко от Бахмута возникло поселение Брянцевка. Позднее рядом появились Парасковеевка, Соледар и другие населённые пункты.
К тому времени, когда сюда приехали Василий, Анна и маленькая Лина, Брянцевка уже превратилась в Брянку — тихий рабочий посёлок, затерянный среди степей Донбасса.
Неизвестно, каким образом семье удалось сохранить часть своих средств, но жили они вполне обеспеченно, хотя внешне оставались скромными и сдержанными людьми.
Даже тяжёлые годы голода начала 1930-х годов они пережили без серьёзных потерь.
Однако беды продолжали одна за другой обрушиваться на людей.
Первая мировая война, революция, гражданское противостояние, репрессии, голод, а затем и Великая Отечественная война.
Казалось, сама история испытывала народ на прочность.
Но люди продолжали жить, работать, любить и надеяться.
Лина вышла замуж за несколько лет до начала Великой Отечественной войны за простого деревенского парня.
В 1937 году его призвали в армию, и домой он вернулся только после Победы, в 1945-м.
Восемь долгих лет ожидания ещё были впереди.
С октября 1941 по сентябрь 1943 года Донбасс находился под немецкой оккупацией. Семья Василия не успела эвакуироваться и осталась дома.
Когда Красная Армия отступала, многие соляные шахты были взорваны, чтобы не достаться врагу. После взрывов выработки быстро заполнились водой.
Так появились озёра с удивительно солёной водой. Мы называли её рапой.
Позже, уже в мирное время, я не раз купался в этих озёрах. Из пяти водоёмов только один был пресным, а остальные настолько солёными, что после купания на коже оставался тонкий белый налёт соли.
Именно там я впервые научился плавать.
Но это будет позже.
Сейчас же речь идёт о войне.
Когда немцы вошли в село, Лина вместе с родителями перебралась жить в погреб. В их доме разместились офицеры.
Как она потом рассказывала мне, это были не эсэсовцы, а обычные армейские офицеры. Иногда они даже угощали девушку шоколадом, но никогда не позволяли себе грубости или недостойного поведения.
Самым трудным было скрывать, что вся семья прекрасно понимает немецкую речь.
Василий и Анна долгие годы преподавали иностранные языки и без труда понимали разговоры постояльцев. Но показывать это было нельзя.
Любая неосторожность могла стоить жизни.
Из разговоров немцев Лина понимала, что положение на фронте меняется. Всё чаще среди оккупантов звучали тревога и неуверенность.
В начале сентября 1943 года стало ясно: Красная Армия уже близко.
Вскоре над селом снова загремели орудия. Немцы начали спешно отступать.
Люди ещё боялись поверить в освобождение, но война постепенно откатывалась на запад.
После освобождения Донбасса жизнь начала понемногу налаживаться. Нужно было восстанавливать разрушенные дома, возвращаться к работе и заново учиться жить без постоянного страха.
А потом закончилась война.
Однажды на пороге дома появился человек, которого Лина ждала долгие восемь лет.
Это был её муж.
Живой, невредимый и заметно повзрослевший за годы фронтовых дорог.
Но вернулся он не один.
На руках он держал маленькую худенькую девочку.
На войне он встретил ребёнка, оставшегося без родителей. Не раздумывая долго, решил взять на себя ответственность за её судьбу.
На свой страх и риск он удочерил девочку и привёз её домой.
Лина приняла ребёнка сразу.
Словно ждала её всю жизнь.
Своих детей у неё не было, и потому всю нерастраченную материнскую любовь она отдала этой маленькой девочке.
Василий и Анна тоже окружили ребёнка заботой и теплом. Девочка была слабой, страдала рахитом, но семья сделала всё возможное, чтобы поставить её на ноги, вылечить и дать ей достойное образование.
Годы шли.
Маленькая худенькая девочка выросла, получила образование, создала свою семью и стала прекрасным человеком.
Этой девочкой была моя мама.
А Василий, Анна, Лина и её муж стали людьми, благодаря которым появилась история нашей семьи.
Мои дедушка Коля и бабушка Лина прожили долгую и достойную жизнь. Их давно нет рядом, но память о них по-прежнему живёт во мне.
Иногда мне кажется, что стоит закрыть глаза — и я снова увижу их лица, услышу их голоса и почувствую тепло их рук.
Спасибо вам за маму.
Глава 8 Иван и Евдокия -
гравитация любви.
Если бы писателю было позволено нарушать течение времени, эту главу я поставил бы первой. Потому что она — о человеке, которого я любил больше всех на свете.
Нет… Не только на свете. Во всей Вселенной.
Звали её Евдокия.
Для одних она была Евдокией Павловной, для соседей — тётей Дусей, для детей и внуков — бабушкой Дусей. А для меня она навсегда осталась воплощением той любви, которая ничего не требует взамен. Есть люди, после которых остаются фотографии, вещи, пожелтевшие письма. После неё осталось нечто гораздо большее — тепло. Такое тепло не исчезает даже спустя десятилетия.
Ростом бабушка была невысокой. Худенькая, с добрыми, необыкновенно выразительными глазами, в которых отражались и радость, и пережитые испытания. Она никогда не считала себя красивой, да и окружающие редко говорили о её внешности. Но годы научили меня простой истине: красота человеческого лица рождается не от правильных черт, а от доброты сердца. Именно такой была моя бабушка.
Рядом с ней дедушка Иван Яковлевич казался настоящим былинным богатырём. Два метра восемь сантиметров роста, широкие плечи, крепкие руки и спокойный, уверенный взгляд. Среди своих братьев и сестёр он был самым высоким. В их большой семье росли два брата и две сестры, а Иван был пятым ребёнком.
Когда смотришь на их старые фотографии, трудно поверить, что судьба однажды свела этих столь непохожих людей. Невысокая скромная девушка и высокий красивый мужчина… Казалось, сама природа решила соединить две противоположности. Но именно такие союзы часто оказываются самыми крепкими. Они прожили вместе почти шестьдесят лет, разделив радости и горести, войну и мир, молодость и старость.
Дедушка никогда не рассказывал о себе с гордостью. Если его спрашивали о жизни, он лишь улыбался и отвечал коротко, словно всё, что ему пришлось пережить, было совершенно обычным.
На самом деле его путь был далеко не простым.
В детстве он отчаянно стремился учиться. Чтобы купить химический карандаш, тетрадь или книгу, маленький Иван после разгрузки вагонов убирал уголь. Работа была тяжёлой и грязной, но он не жаловался. Он понимал: знания стоят любого труда.
Наверное, именно тогда в нём родилось качество, которое сопровождало его всю жизнь, — уважение к любому честному труду.
Он никогда не делил работу на престижную и непрестижную. Если нужно было работать — работал. Если требовалось помочь — помогал. Постепенно, шаг за шагом, он прошёл большой жизненный путь. Позже его назначили директором кирпичного завода. Но высокая должность нисколько не изменила его характера. Он так и остался тем же честным, спокойным и удивительно скромным человеком.
ЧАСТЬ II
ТАШКЕНТ. ВОЙНА, КОТОРАЯ УЧИЛА ЖИТЬ
Пока Иван Яковлевич шаг за шагом приближал Победу, проходя дорогами войны, Евдокия вела свою собственную, не менее тяжёлую битву. Это была война матери, которой каждый день приходилось бороться не с вооружённым врагом, а с голодом, неизвестностью и постоянным страхом за жизнь детей и мужа.
С двумя маленькими сыновьями — Борисом и Сашенькой — она оказалась далеко от родного дома, в солнечном Ташкенте.
Многие называли этот город городом хлеба и надежды. Именно сюда во время войны были эвакуированы сотни тысяч людей со всех уголков Советского Союза. Здесь не спрашивали, кто ты и откуда приехал. Здесь прежде всего видели человека, оказавшегося в беде.
Евдокию с детьми приютила многодетная узбекская семья.
Они сами жили небогато. Их дом нельзя было назвать просторным, а стол — богатым. Но именно в такие времена проявляется истинное богатство человеческой души.
Хозяева делились последней лепёшкой, последней пиалой горячего чая, последним свободным местом в доме. Они не считали это подвигом. Просто поступали так, как велела совесть.
Прошли десятилетия, а память об этой доброте так и осталась жить в нашей семье.
Наверное, именно тогда бабушка впервые познакомилась с настоящей узбекской кухней. Она внимательно наблюдала за хозяйкой дома, запоминала каждое движение её рук, каждый секрет приготовления пищи. Для неё это было не просто любопытство — это была школа жизни.
Она училась всему.
Училась экономить каждый кусочек хлеба.
Училась готовить так, чтобы даже из самых простых продуктов получалось настоящее угощение.
Училась жить, не теряя человеческого достоинства.
Когда война закончилась и семья наконец вернулась в родной Бахмут, вместе с нехитрым багажом Евдокия привезла с собой бесценный опыт.
Она так и не получила большого образования. Но жизнь стала её главным университетом.
Особенно это проявилось на кухне.
Готовить бабушка умела так, словно Господь наградил её особым даром.
На любой свадьбе, крестинах или поминальном обеде первым делом спрашивали:
— А Дуся будет готовить?
Если слышали утвердительный ответ, хозяйки облегчённо вздыхали.
Значит, всё получится.
Её борщ был легендой.
Казалось бы, обычные продукты: свёкла, капуста, картофель, морковь… Но стоило бабушке снять крышку с огромной кастрюли, как аромат мгновенно наполнял весь двор.
После первой тарелки никто не говорил: «Спасибо, я сыт».
Просили добавки.
Потом ещё.
А бабушка только улыбалась своей тихой, немного застенчивой улыбкой.
Не менее знаменитым был и её узбекский плов.
Для жителей Донбасса тех лет это было почти экзотическое блюдо. Но Евдокия научилась готовить его так, что даже люди, никогда не бывавшие в Средней Азии, потом вспоминали этот вкус всю жизнь.
Каждое приготовленное ею блюдо было словно благодарностью тем людям, которые когда-то спасли её семью.
Но кухня была не единственным её талантом.
В доме почти никогда не умолкал другой звук — размеренное постукивание старенькой швейной машинки.
Она стояла на самом видном месте.
Иногда мне кажется, что эта машинка тоже была членом семьи.
С утра до позднего вечера бабушка что-нибудь шила.
Женские платья.
Комбинации.
Ночные рубашки.
Детскую одежду.
Она работала спокойно, без суеты, словно вкладывала в каждый стежок частичку своей души.
Многие женщины приходили именно к ней. Они знали: если Дуся взялась за работу, всё будет сделано аккуратно, красиво и вовремя.
Она никогда не стремилась заработать больше других.
Для неё было важнее другое.
Чтобы человек ушёл довольным.
Чтобы дома у кого-то стало немного уютнее.
Чтобы маленькая девочка впервые надела красивое платье и почувствовала себя настоящей принцессой.
Такой была моя бабушка.
Она не совершала громких подвигов.
О ней не писали в газетах.
Её не награждали орденами.
Но разве не из таких людей и складывается история страны?
История держится не только на маршалах и генералах.
Она держится ещё и на женщинах, которые в самые страшные годы сумели сохранить дом, накормить детей, дождаться мужей с войны и не позволить человеческой доброте исчезнуть.
Именно такой женщиной была Евдокия.
Именно поэтому память о ней до сих пор согревает сердца всех, кому посчастливилось знать её лично.
ЧАСТЬ III
ДОМ, В КОТОРОМ ВСЕГДА ЖДАЛИ ДЕТЕЙ
Война закончилась.
Страна медленно поднималась из руин. Люди заново строили дома, заводы, школы. Но главное — они заново учились жить.
Вместе с Победой домой вернулся и Иван Яковлевич.
Он привёз с собой не богатство и не награды. Самым дорогим подарком было то, что он вернулся живым.
С этого дня их дом снова стал настоящей семьёй.
Шли годы.
Сыновья взрослели, получали образование, выбирали свой жизненный путь.
Старший, Борис, уехал далеко — в Магадан. Младший, Александр, связал свою судьбу с Дальним Востоком.
Казалось бы, родители должны были привыкнуть к тишине.
Но Господь приготовил для Евдокии и Ивана ещё одно великое счастье — внуков.
Дом снова наполнился детским смехом.
Первым приехал старший внук — сын Бориса.
Магадан находился за тысячи километров, но Борис без колебаний доверил своего мальчика родителям.
Он хорошо знал, в какие руки отдаёт собственного сына.
Для ребёнка не существовало более надёжного места, чем дом бабушки Дуси и дедушки Вани.
Они любили детей какой-то особенной любовью.
Не показной.
Не громкой.
Не той, что выражается красивыми словами.
Это была любовь, которая вставала раньше всех, чтобы приготовить завтрак.
Любовь, которая ночью тихонько подходила к кровати, поправляла одеяло и осторожно целовала ребёнка в лоб.
Любовь, которая умела терпеливо объяснять, никогда не унижая и не повышая голоса.
Когда пришло время, внук вернулся к своим родителям.
Дом ненадолго опустел.
Но ненадолго.
Совсем скоро младший сын Александр привёз из Благовещенска маленькую Ирочку.
Казалось, сама судьба не позволяла этому дому привыкнуть к одиночеству.
Ирочка была удивительно красивой девочкой.
Большие глаза, звонкий смех и светлые кудри покоряли каждого, кто её видел.
Стоило выйти с ней на Молодёжную улицу, как соседи наперебой просили:
— Дайте подержать!
Её передавали из рук в руки, словно маленькое солнышко, согревавшее всех вокруг.
А бабушка только улыбалась.
Она никогда не ревновала внуков к чужой любви.
Наоборот.
Она радовалась, когда ребёнка любили.
Но жизнь редко бывает похожей на ровную дорогу.
Неожиданно в семью пришла беда.
Брак Александра распался.
Развод оказался тяжёлым.
Самым мучительным было даже не расставание с женой.
Больнее всего оказалось осознание того, что он почти потерял возможность видеть свою маленькую дочь.
Он безмерно любил Ирочку.
И именно поэтому переживал случившееся особенно тяжело.
Иногда кажется, что судьба испытывает человека до самого предела.
Но именно тогда Господь посылает новую надежду.
Так в жизни Александра появилась Лариса.
Добрая, спокойная, умная женщина.
Они поженились и вновь уехали на Дальний Восток строить своё счастье.
Вскоре в молодой семье родился мальчик.
Это произошло зимой, в первые дни нового года.
Морозы стояли такие, что казалось, сама земля звенела от холода.
Накануне родители посмотрели фильм о легендарном разведчике Александре Белове, которого друзья называли Сан Санычем.
Имя запало в сердце.
Поэтому сына решили назвать Александром.
Но дома его почти сразу стали ласково называть просто Сашкой.
Когда малышу исполнился всего месяц, родители приняли решение, которое многие тогда не понимали.
Лариса привезла младенца к свёкру и свекрови, а сама вернулась к мужу на Дальний Восток.
Люди осуждали:
— Как можно оставить такого маленького ребёнка?
— Разве это по-матерински?
Но никто из осуждавших не знал главного.
Лариса не бросала сына.
Она доверяла его тем людям, которым доверяла больше собственной жизни.
Евдокии и Ивану.
В те самые руки, которые уже вырастили двоих сыновей и с любовью воспитывали каждого своего внука.
И произошло маленькое чудо.
Сашка оказался удивительно похож на своего отца.
Та же улыбка.
Тот же взгляд.
Та же привычка хмурить брови.
Иногда дедушка Ваня долго смотрел на спящего мальчика и словно видел перед собой маленького Сашу — своего сына, много лет назад.
А бабушка только тихонько гладила малыша по голове.
Наверное, ей тоже казалось, что Господь ненадолго вернул ей детство собственного ребёнка.
Они баловали внука.
Целовали.
Носили на руках.
Пели ему колыбельные.
Радовались каждому новому слову, каждому первому шагу.
После долгих месяцев ожидания писем от детей именно этот маленький мальчик вновь наполнил дом смехом.
Старики словно молодели рядом с ним.
Казалось, жизнь наконец решила вознаградить их за все испытания.
Но человек не знает, что ждёт его завтра.
А судьба уже готовила семье испытание, которое разделит их жизнь на две части — «до» и «после».
ЧАСТЬ IV
ГРАВИТАЦИЯ ЛЮБВИ
Но судьба редко предупреждает человека о своих самых тяжёлых ударах.
Пока бабушка Дуся укачивала маленького Сашку, а дедушка Ваня, улыбаясь, учил его делать первые шаги, далеко на восточных рубежах Советского Союза уже сгущались тучи.
Весной 1969 года вспыхнул вооружённый конфликт между СССР и Китаем на острове Даманском. Для миллионов людей это были всего лишь тревожные сообщения по радио и газетные статьи. Для нашей семьи эти события вскоре перестали быть историей.
Они вошли в дом.
И остались в нём навсегда.
Самым страшным испытанием стала гибель Александра.
Любимого сына.
Мужа.
Отца.
Невозможно подобрать слова, способные передать боль родителей, переживших собственного ребёнка.
Говорят, время лечит.
Нет.
Оно лишь учит жить рядом с болью.
Но не избавляет от неё.
Когда гроб с Александром опустили в землю, вместе с ним словно похоронили часть сердца Евдокии и Ивана.
Дом стал тише.
Улыбок стало меньше.
Но жизнь продолжалась.
После похорон Лариса приняла решение, которое многие тогда не поняли.
Вопреки настояниям своих родителей она не уехала.
Она осталась жить рядом со свёкром и свекровью.
Не потому, что ей было некуда идти.
А потому, что теперь они были одной семьёй.
Общее горе объединило их крепче любых родственных уз.
Лариса вернулась преподавать математику в родную школу.
День за днём она объясняла детям алгебру и геометрию, а дома вместе с Евдокией воспитывала маленького Сашу.
Между семьями сватов ещё долго оставалась холодная стена непонимания.
Почти пятнадцать лет длилось это молчаливое противостояние.
Лишь годы понемногу сгладили старые обиды.
Но жизнь словно испытывала стариков снова и снова.
Старший сын Борис вместе с семьёй переехал из Магадана в Донецк.
Казалось, теперь расстояние между родными станет меньше.
Однако вскоре страшный диагноз перечеркнул все надежды.
Рак лёгких.
Болезнь оказалась сильнее врачей.
Евдокии и Ивану пришлось проводить в последний путь и второго сына.
Нет на земле большей скорби, чем та, что выпадает родителям, хоронящим своих детей.
Каждая такая потеря словно отрывала ещё один кусочек их сердца.
Из многочисленной семьи рядом оставались уже не дети, а внуки.
Игорь продолжал жить далеко на Севере.
Приезжал редко.
Позже уехал работать в Португалию, пытаясь обеспечить своё будущее.
Дом снова опустел.
И только Сашка оставался рядом.
Он рос удивительно похожим на своего отца.
Та же походка.
Та же улыбка.
Тот же прямой взгляд.
Иногда дедушка Ваня невольно называл его именем погибшего сына.
Потом смущался, улыбался и крепко обнимал внука.
А бабушка делала вид, будто ничего не заметила.
Она понимала всё без слов.
Когда Саша вырос, пришло время самому надеть военную форму.
Повестка из военкомата лежала на столе так же спокойно, как когда-то лежала повестка его отца.
История словно снова делала круг.
Евдокия молча собрала внуку вещи.
Поправила воротник.
Перекрестила его.
Поцеловала.
И проводила взглядом до самой калитки.
Наверное, в тот день сердце подсказало ей то, чего не понимал никто другой.
Она уже больше не могла переносить разлуки.
Через некоторое время её не стало.
Она ушла тихо, на руках своей любимой невестки Ларисы — моей матери.
Без жалоб.
Без громких слов.
Так же скромно, как прожила всю свою жизнь.
Казалось, вместе с бабушкой из дома ушло само тепло.
Дедушка Иван пережил её всего на один год.
Они прожили вместе почти шестьдесят лет.
И даже смерть не смогла надолго разлучить их.
Иногда мне кажется, что настоящая любовь обладает собственной гравитацией.
Она сильнее времени.
Сильнее расстояний.
Сильнее самой смерти.
Такая любовь снова соединяет людей.
Сегодня уже нет того дома.
Нет старой швейной машинки.
Не слышно запаха бабушкиного борща.
Не скрипит калитка, встречая очередного внука.
Время безжалостно меняет всё вокруг.
Но есть вещи, над которыми оно не властно.
Память.
Любовь.
И надежда.
Мои дети никогда не увидят бабушку Дусю и дедушку Ваню.
Мои будущие внуки не смогут сесть рядом с ними за один стол, услышать их голоса или почувствовать ласку их рук.
Иногда мне становится от этого грустно.
Но лишь на мгновение.
Потому что я верю словам Священного Писания.
Верю, что смерть — это не конец пути.
Верю, что однажды наступит день, когда исчезнут все земные расстояния.
Мы снова узнаем друг друга.
Не по фотографиям.
Не по воспоминаниям.
А лицом к лицу.
И тогда не будет ни слёз, ни войны, ни похорон.
Будет только встреча.
Та самая долгожданная встреча, ради которой стоит жить, любить и хранить память о тех, кого Господь однажды подарил нам.
«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно; тогда же — лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан».
Первое послание к Коринфянам 13:12.
Глава 9 «ПРОВАЛЬЕ»
(рассказ бабушки Лины)
«Провалье» — так местные жители называли место, которое образовалось вследствие затопления соляных шахт.
Когда в 1942 году Красная Армия отступала, чтобы ценнейшее месторождение соли не досталось фашистам, было принято решение взорвать шахты. После взрыва под землёй образовались огромные пустоты. Земля не выдержала, здания ушли глубоко под землю, а гигантские воронки быстро заполнились водой. Так появились знаменитые Солёные озёра.
Всего их было пять: два больших и три маленьких. Одно из них — самое большое — было пресным.
Наше детство и юность проходили без развлекательных центров, аттракционов и аквапарков. Но у нас было своё Провалье.
Так его называли только местные жители. Приезжие почему-то чаще говорили просто — «Провал». Впрочем, название сути не меняло.
Провалье было тем местом, куда люди стремились приехать отдохнуть, искупаться и даже порыбачить.
Поначалу никто не обращал особого внимания на отдыхающих. Более того, районная администрация начала строить неподалёку небольшие коттеджи, рассчитывая продавать их желающим, ведь вода этих озёр считалась целебной. Смесь солёной воды и лечебной глины действительно помогала многим. При артрите достаточно было обмазать больное место солёной глиной, подождать от получаса до часа — и боль заметно отступала. Небольшие порезы и ссадины благодаря высокой концентрации соли затягивались удивительно быстро.
Плотность воды в солёных озёрах была настолько высокой, что утонуть в них было практически невозможно. Именно там многие из нас впервые научились плавать. Соль уничтожала большинство микробов, поэтому вода казалась необычайно чистой.
Правда, после купания в «ропе» — так мы называли солёные озёра — нужно было обязательно бежать в пресное озеро. Иначе соль высыхала на коже белыми пятнами, а тело начинало нестерпимо чесаться.
Но люди всё же тонули…
Тонули не в солёных, а в пресном озере.
Чаще всего — дети.
Вызывали водолазов, однако погибших находили крайне редко. Среди местных жителей ходили самые разные слухи. Одни говорили, что на дне находится какая-то подземная жила, уходящая едва ли не к океану. Не знаю, насколько это соответствовало действительности — я не специалист. Но, слушая рассказы водолазов, мы, подростки, замирали от страха и любопытства.
По их словам, никто так и не смог достичь настоящего дна Провалья. Некоторые уверяли, что на огромной глубине видели гигантских рыб ростом почти с человека. Как они там оказались и почему никогда не всплывали — так и осталось загадкой.
Со временем районные власти приняли решение закрыть Провалье. Причиной были не только трагические случаи на воде. Берега озёр постепенно разрушались и медленно сползали вниз. Было страшно наблюдать, как огромные пласты земли внезапно отделялись от берега и почти мгновенно исчезали под водой.
Когда-то сюда приезжали целыми семьями. На машинах и мотоциклах. Расстилали покрывала, доставали простую домашнюю еду, купались, загорали, смеялись…
После запрета всё изменилось.
Коттеджи так и остались непроданными. Перед въездом установили шлагбаум. Сначала его ещё объезжали по просёлочным дорогам, но вскоре у озёр начали постоянно дежурить сотрудники правоохранительных органов.
Людей становилось всё меньше.
И однажды Провалье словно замолчало.
Озёра заросли высоким камышом, пляжи опустели, а место, где когда-то звучал детский смех, постепенно превратилось в безлюдный, Богом забытый уголок, хранящий свои тайны под неподвижной гладью воды…
ГЛАВА 10
КИРПИЧНЫЙ ЗАВОД «КРАСНАЯ ГОРА»
Невозможно обойти стороной место, где прошло твоё детство и отрочество…
Есть места, которые человек может покинуть навсегда, но они никогда не покидают его память. Для меня таким местом навсегда осталась Красная Гора.
Всего в семи километрах от Бахмута (тогда — Артёмовска) залегали богатые пласты глины. Именно они стали причиной появления здесь кирпичного завода, вокруг которого со временем вырос целый рабочий посёлок — Красная Гора.
После Великой Отечественной войны завод строили пленные немцы. Когда строительство завершилось, многие из них остались здесь работать вплоть до амнистии. Завод выпускал красный строительный кирпич, а вместе с ним постепенно рождалась и новая жизнь.
Вокруг предприятия выросли одноэтажные бараки, сложенные из того самого красного кирпича. В них селили рабочих с семьями. На территории завода находились баня, столовая, клуб и контора — всё необходимое для существования небольшого рабочего мира.
К концу пятидесятых годов появились четыре двухэтажных дома — так называемые «хрущёвки». Несмотря на громкое название, по уровню удобств они почти не отличались от бараков: высокие потолки, печное отопление, отсутствие водопровода, канализации и ванной комнаты. Туалеты — только на улице.
Так жили люди.
Захотел ночью в туалет — выходи во двор. Неважно, что за окном: январская метель, осенний дождь или трескучий мороз.
Нужно помыться — иди либо в общественную баню, либо в заводскую. Другого выбора просто не существовало.
Лишь в конце семидесятых завод начал понемногу меняться. Построили новое административное здание и пятиэтажный жилой дом, рассчитанный примерно на семьдесят квартир. Его называли домом чехословацкого проекта. По советским меркам он казался почти роскошным: не панельный, а построенный из белого полуторного кирпича, с балконами и лоджиями даже на первых этажах — для того времени настоящая редкость.
Через несколько лет рядом выросла ещё одна пятиэтажка — семейное общежитие для работников завода. После бараков и старых «хрущёвок» эти дома казались настоящим шагом в будущее. Здесь уже были все привычные бытовые удобства.
Кроме заводских домов, в посёлке существовало несколько улиц частного сектора, поэтому Красная Гора получила статус посёлка городского типа. Руководство завода построило школу и детский сад. Правда, позже школу пришлось закрыть: детей становилось всё меньше, и со временем здание снесли.
Но настоящей визитной карточкой посёлка был стадион.
Именно он первым встречал каждого приезжего. По его периметру стройными рядами тянулись высокие тополя, а между ними густо цвела сирень. Весной воздух здесь был наполнен её ароматом.
Это было не просто футбольное поле с воротами.
Рядом располагалась танцевальная площадка, где по выходным проходили вечера танцев, концерты и праздничные мероприятия. Здесь ежегодно отмечали День строителя, собирая почти весь посёлок.
Качели для детей и взрослых, длинные лавочки, небольшое кафе со столиками, выездная торговля выпечкой и прохладительными напитками, музыка, смех, разговоры…
После тяжёлой рабочей недели люди приходили сюда хотя бы ненадолго забыть о заводской жизни.
А труд на кирпичном заводе был поистине адским.
Глину добывали открытым способом в карьере, который практически примыкал к территории предприятия. Затем её доставляли в производственные цеха, где она проходила долгий путь: прессование, формовку, резку на одинаковые кирпичи.
После этого сырец укладывали на специальные металлические вагонетки — огромные многоярусные конструкции, передвигавшиеся по узкоколейным рельсам. Их загоняли в сушильные камеры, а затем — в печи для обжига.
Именно там начиналось настоящее испытание.
Рабочие, обслуживавшие печи, даже зимой трудились практически раздетыми. Формально техника безопасности запрещала подобное, но руководство предпочитало не замечать очевидного. Иначе выдержать этот ад было невозможно.
Стоило переступить порог обжиговой печи, как раскалённый воздух за считаные секунды прожигал всё тело. Казалось, будто каждая клеточка кожи начинает гореть отдельно. Даже волосы на голове ощущались по одному — настолько нестерпимым был жар.
Но высокая температура была лишь частью беды.
Год за годом рабочие вдыхали мельчайшую кварцевую пыль, которая медленно, но неумолимо разрушала лёгкие. Силикоз, пневмокониоз, хронический бронхит, тяжёлые заболевания позвоночника — всё это было обычной платой за многолетнюю работу на заводе. И это далеко не полный список болезней, которыми кирпичное производство щедро «награждало» своих рабочих.
Зарплаты оставались самыми обычными. Лишь работники обжиговых печей получали немного больше — производство считалось горячим. Но здоровье уходило значительно быстрее, чем приходили деньги.
В советское время существовала статья за тунеядство. Официально нигде не работать было нельзя, поэтому трудились практически все.
Особая судьба складывалась у тех, кто возвращался из мест лишения свободы. Паспорт с отметкой о судимости становился своеобразным клеймом. На хорошую работу таких людей почти нигде не принимали.
Почти нигде.
Но только не кирпичный завод.
Он всегда был готов принять в свои объятия любого, кому уже некуда было идти. Для одних это был шанс начать жизнь заново. Для других — последняя возможность просто выжить.
В лучшие годы в Красной Горе проживало около тысячи человек.
В конце восьмидесятых сюда пришли молодые талантливые инженеры и специалисты. Рядом со старым предприятием они построили новый современный завод. Теперь здесь выпускали уже не обычный строительный, а высококачественный облицовочный красный кирпич. Заказы поступали со всех уголков Советского Союза.
Казалось, впереди завод ждёт большое будущее.
Но история распорядилась иначе.
Советский Союз распался. Бывшие республики стали независимыми государствами. Украина отделилась от России, Артёмовск вновь получил своё историческое название — Бахмут, а над городом, как и над всей Донецкой областью, поднялся жёлто-голубой флаг.
Но всё это будет потом…
А пока маленький Сашка, крепко прижимая к груди потрёпанный школьный портфель, шаг за шагом идёт в школу соседнего посёлка — за три с половиной километра от дома.
Туда, где его уже ждут первые настоящие знания, первые разочарования и первые испытания, к которым жизнь его ещё совсем не готовила.
Но это уже совсем другая история.
ГЛАВА 11
ДИРЕКТОР
Высокий шатен с офицерской выправкой стоял перед городским главой Артёмовска (Бахмута). После Великой Отечественной войны ему нужно было принять решение — возглавить руководство кирпичного завода в посёлке Красная Гора.
Да и «решением» это назвать было бы неправильно. Поставлена задача Партией — её нужно выполнить!
Это позже будут лозунги: «Пятилетку за три года!», «Догоним и перегоним Америку!». А сегодня нужно после войны поднимать страну из руин. Родине нужен кирпич для строительства домов. И актуальность кирпичных заводов была как никогда высокой.
Иван Яковлевич — коммунист, женат, двое детей, офицер запаса инженерных войск, ветеран войны — идеальная кандидатура для такой ответственной должности. Он безоговорочно согласился.
А потом начались трудовые будни.
Завод должен был не просто выполнять государственный план — он обязан был его перевыполнять. Но одних производственных показателей было недостаточно. Нужно было думать и о людях.
Рабочие приезжали самые разные. Среди них были бывшие заключённые, люди, потерявшие себя в алкоголе, искалеченные войной судьбы. Но большинство составляли честные, трудолюбивые женщины — вдовы, потерявшие мужей на фронте, матери, не дождавшиеся сыновей, женщины с маленькими детьми на руках, оставшиеся без кормильцев.
Каждая из них приходила на завод не только работать.
Она приходила бороться за жизнь.
Иван Яковлевич прекрасно понимал это.
По его инициативе рядом с заводом начали строить четыре двухэтажных дома для рабочих. Это было не просто строительство жилья — это была попытка вернуть людям ощущение дома, которого многих лишила война.
Но директор пошёл ещё дальше.
Он собрал коллектив и объявил решение, которое рабочие ещё долго вспоминали с благодарностью.
Директор на общем собрании завода издал распоряжение, чтобы люди, работающие на заводе, могли купить (выписать) себе кирпич по очень заниженной цене.
И жизнь закипела.
Иван Яковлевич свою семью не забыл — он тоже построил себе дом из красного кирпича. Это был самый большой дом в посёлке, хоть и одноэтажный. Но так как дом находился в центре улицы, особого внимания он не привлекал.
Дедушка Ваня — я всегда так его называл — рассчитывал, что, когда сыновья подрастут и женятся, все вместе будут жить в этом большом просторном доме.
Фома Кемпийский в XV веке напишет: «Homo proponit, set Deus disponit».¹ «Человек предполагает, а Бог располагает».
Но мы всегда думаем, что наши решения будут правильными для нас, для нашей семьи, для окружающих. А эти решения остаются либо нереализованными, либо не оправдывают ожиданий…
Беда постучалась в дом задолго до смерти сыновей Ивана.
ТУБЕРКУЛЁЗ
Лучшие врачи того времени пытались спасти его, но безуспешно!
Когда моя бабушка Дуся приехала в очередной раз в железнодорожную больницу, куда был госпитализирован её муж, ей сказали:
— Врачи сделали всё возможное. Мужайтесь, жить ему осталось недолго!
И Евдокия Павловна «возмужалась» — её любовь к мужу была сильнее смерти!
Она забрала Ивана домой и… сама стала его лечить.
Откуда она знала этот рецепт — неизвестно. Эта тайна ушла вместе с ней в Вечность.
Бабушка готовила лекарство на самогоне (спирт достать было сложно, а самогон «гнали» почти в каждом доме, хоть это и было запрещено государством) и собачьем жире.
Только не спрашивайте меня, где она брала жир щенков. О вкусах корейцев люди тогда в этой местности не знали, как и о существовании самих корейцев. Но она это где-то брала.
Что туда ещё добавлялось и в каких пропорциях, я не знаю, но дедушка должен был выпивать это снадобье по 100 граммов два раза в день. И так на протяжении года.
Должность директора ему пришлось оставить из-за болезни. На его смену пришёл его ученик Василий, а Иван скромно «ушёл в тень».
Дедушке даже дали инвалидность — настолько врачи были уверены, что он не выживет.
Но он выжил!
Любовь бабушки к нему победила смерть!
В 279 году до нашей эры древнегреческий царь Пирр одержал победу над римлянами при Аускуле, но при этом понёс огромные потери. Глядя на погибших греческих воинов, он произнёс (по свидетельству Плутарха): «Ещё одна такая победа, и мы погибли».
С тех пор, когда говорят «Пиррова победа», это означает победу, равносильную поражению.
Это я к чему?
Бабушка смогла спасти жизнь дедушке, но он стал зависим от алкоголя. И это я бы назвал не слабостью человеческого характера, а действительно зависимостью, которую практически невозможно победить.
Ты в течение года два раза в день пьёшь алкоголь — без выходных, а потом резко бросаешь — так невозможно.
Когда Иисус нашёл своих учеников спящими в ночь бдения перед распятием, евангелист Матфей записал слова своего Учителя: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна».²
Бог, который создал нас, а я в этом нисколько не сомневаюсь (но и не хочу обидеть людей, которые верят в эволюцию: если вы верите в то, что произошли от обезьяны, я вам не возражаю, продолжайте в это верить), знал, насколько плоть наша слаба и беспомощна после грехопадения человека.
Считаете ли вы, что я оправдываю алкоголизм, наркотики, прелюбодеяние или воровство?
Я не оправдываю, но и не сужу!
Кто я такой, чтобы судить?
Я всего лишь графоман, который пишет семейную сагу. Я пыль на руках Вселенной.
Но я в то же время человек, созданный по образу и подобию Создателя, созданный из мыслей и воспоминаний, которые хочу донести до читающих эту сагу.
Здесь нет положительных или отрицательных героев — здесь просто люди, которые совершали поступки в своей жизни, а вот хорошие эти поступки или нет — не мне решать.
Ученик дедушки Василий после выздоровления Ивана взял его на работу на должность начальника карьера, где дедушка проработал до самой пенсии.
На работе он не пил, а вот когда приходил домой — тут и начиналось.
Бабушка понимала, что с ним происходит, и «выдавала» ему дозированные порции алкоголя. Но когда приглашали на свадьбы, крестины или поминки (на последние мероприятия не приглашают — люди сами туда приходят проститься с усопшим), вот тут Иван Яковлевич «отводил душу» по полной!
А так как мужчина он был высоким и достаточно крупным, то после таких мероприятий его привозили на двухколёсной повозке (тачке).
Я помню эти «смешные» (как мне казалось) картины из детства: я стою возле нашего дома, а в конце улицы везут дедулю!
Он пьян, не может дойти своим ходом, зато не показывает свою беспомощность. Окидывая взглядом окружающих, он словно царь после сражения возвращается домой победителем!
Позже трагическая гибель младшего сына, а моего папы, усилит тягу к алкоголю, ну а смерть старшего поставит жирную точку в желании бросить пить.
Алкоголь для дедушки был как обезболивающий препарат для души.
И «благодаря» этим «картинкам» из детства у меня отсутствует тяга к спиртному.
Но я люблю своего дедушку Ваню и никогда не забуду его, как и всех моих родных, ушедших за радугу…
Нелепая смерть.
Меня не было дома. Весна была очень холодной, и постоянно шли дожди. И вот в один из таких дождливых дней он вышел во двор, поскользнулся и упал.
Потерял он сознание или нет — неизвестно, но то, что он под дождём на мокром красном кирпиче пролежал долгое время, — это факт.
Самостоятельно подняться он не мог из-за своего веса и возраста.
Красный кирпич, как бы в отместку за кирпичный завод, с Ивана «вынул» остатки здоровья, а бабушки уже не было в живых.
И только старенькая соседка в окно заметила соседа, лежащего во дворе под ливневым дождём. Она вышла к нему и, сколько смогла, затянула его под навес, чтобы дождь не лил на старика.
Потом вызовут скорую — его заберут в больницу, где он пробудет почти всё лето, а в конце врачи скажут:
— Забирайте его домой, он умирает!
На этот раз слова медиков оказались пророческими.
Дедушка ушёл из жизни в 75 полных лет.
Он мог бы жить и жить, но Господь определил ему именно столько.
Мой старший внучок Матвей (старший среди внуков-мальчиков) называет меня «Батей», а старшая внучка Полинка — «Дедушкой».
Как это приятно слышать и в первом, и во втором исполнении.
Мой дедушка для меня был и дедушкой, и батей в одном лице, в отличие от моих внуков, у которых есть папы.
Но когда моя память возвращает меня в детство, я вижу большого, красивого и доброго мужчину, который ласково говорит мне:
— Сашок.
Никто никогда так уже не сможет повторить.
Это его «фирменное» было: «Сашок» и «Саша-сынок».
А «Сашок» уже вырос, обзавёлся своими детьми и внуками, но дедушку Ваню не забыл…
ГЛАВА 12
САШКА
Может ли человеческая память почти шестидесятилетнего мужчины восстановить все события его жизни до пяти лет?
Сашка — это мальчик, одетый в короткие шортики, простую хлопковую рубашечку с коротким рукавом и белую кепку от солнца с маленькой красной пятиконечной звездой в центре.
Только глаза говорили, что он похож на папу. В остальном — светловолосый ребёнок, у которого родители были тёмными шатенами.
Потом, через несколько лет, он потемнеет, и уже не надо будет говорить, чей он сын!
А сейчас — Крым, Артек.
Родители работают пионервожатыми, а Сашка идёт «бонусом» к их работе.
Самый маленький человек в Артеке.
Дети постарше обожают его таскать на руках, отчего у родителей складывается впечатление, что ребёнок совсем отказывается ходить ножками.
Но это не так — он хочет, однако дети постоянно подхватывают его на руки и носятся с ним по всей территории лагеря.
Александр и Лариса — родители Сашки — брали его постоянно с собой, куда бы они ни ехали. Может, это из-за того, что при рождении им пришлось вынужденно расстаться и оставить малыша бабушке Дусе, пока они находились на Дальнем Востоке.
А может, потому, что не любить его было просто невозможно.
Родители Сашки на каждых каникулах организовывали поездки с классом по всему тогда ещё Советскому Союзу — это и прекрасная Армения, и гостеприимная Грузия, и такой же гостеприимный Баку.
Он, конечно, ничего этого не вспомнит, только потом, на чёрно-белых фотографиях, спустя многие годы, это будет мне доступно.
Ещё из воспоминаний детства я помню, как папа взял меня на рыбалку, на речку Оскол, и мы плыли в лодке.
Мне было так страшно: дно лодки под ногами качало волнами, вдобавок сумерки, какая-то жуткая тишина вокруг, и только невозмутимость отца не давала мне впасть в отчаяние.
Потом, с рыбным уловом, мы сидели во дворе дома — папа с мамой чистили рыбу, а я ножками наступал на рыбные пузыри, которые лопались.
Вот это было здорово!
Ещё запомнилось мне, как мама мыла пол и оставила ведро на террасе, а я нечаянно его опрокинул.
Мне показалось, что за этот проступок меня жёстко накажут, хотя родители никогда меня не наказывали ни за что.
Я спрятался в наружном подвале и через немного приоткрытую дверь смотрел за реакцией взрослых, которые меня потеряли.
Они обыскали меня везде, где только можно, но не нашли.
А я слушал их разговоры, чтобы сделать вывод: будут меня бить или нет?!
И когда, обессиленные, мама с папой сели на скамейку во дворе и стали говорить, что будут вызывать милицию с собакой, я расплакался и вышел из своего «укрытия».
Конечно, никто меня не наказал и не собирался этого делать, но этот эпизод остался в памяти.
Вспоминаются небольшие фрагменты, когда меня пытались устроить в детский садик, но я там плохо себя вёл. Чтобы не вводить читателя в заблуждение, я опущу этот момент.
Также помню последний приезд папы домой: мы с мамой ночью шли провожать его на поезд, но лица отца не помню.
Может, из-за того, что было плохое освещение, может, потому, что была глубокая ночь, но вот Луна светила большим красным прожектором на небе.
Я никогда не видел такой красной Луны, как тогда.
На этом все воспоминания до пяти лет заканчиваются.
Дальше, после пяти…
К этому жизнь Сашку совсем не готовила!
Был прекрасный летний день — 17 августа 1974 года. Исполнилось самое заветное желание ребёнка: дедушка Ваня заказал целую машину песка, и его привезли и высыпали перед воротами моего двора.
Как же это было здорово — целая гора песка, и она моя!
Я могу в ней играть с утра до вечера.
Из игрушек у меня был танк — это такой небольшой кусочек деревяшки, в который был вбит гвоздь, и корабль — такая же деревяшка, но только с тремя гвоздями.
Мне этого хватало, чтобы устраивать целые баталии на этой горе песка.
А потом пришла женщина-почтальон — она прошла мимо меня, играющего в песке, и сразу зашла в дом.
Обычно почтальоны приносили письма и бросали их в почтовый ящик, а здесь всё как-то пошло не так.
Не успела она выйти за порог дома, как Сашка услышал душераздирающий крик бабушки.
Странно.
Она никогда раньше не издавала такие звуки.
Окна были открыты, и к бабушкиному крику присоединился громкий плач мамы Ларисы.
На крик женщин начали приходить люди — наши соседи, которые жили рядом и напротив нашего дома, и все вместе, не выходя из дома, громко плакали и кричали.
Сашка не решился заходить в дом, так как его не приглашали. Да и ребёнку было понятно, что ничего хорошего там не происходило, раз такой плач стоял в доме.
Ближе к вечеру на улицу вышел дедушка Ваня: опухшие от слёз глаза, осунувшееся лицо.
Сашке в тот момент показалось, что его дедушка резко состарился — настолько плохо он выглядел.
Дедушка подошёл к Сашке, прижал его к себе, и было слышно, как его тело вздрагивает, потому что слёзы уже все кончились.
Он сказал:
— Ну вот, остался ты, Сашок, без папки. Нет больше папки — погиб он.
Ничего не было понятно ребёнку, но чувствовалось, что что-то чёрное вошло не только в его дом, но и в его жизнь…
Папу привезли уже в гробу, в костюме, и гроб установили в центральной комнате дома.
Женщины-плакальщицы принесли каких-то трав, чтобы не слышно было трупного запаха.
Похороны откладывали, ожидая приезда из Магадана старшего брата моего отца — Бориса — и его сына Игоря.
Но они прислали телеграмму с соболезнованиями и приехать не смогли.
А я помню, как ночью встал по нужде и вышел из своей спальни — туалет был на улице, а пройти нужно было мимо гроба, над которым сидели незнакомые мне бабки, и среди них — моя любимая бабушка Дуся.
Точнее, то, что от неё осталось: как выжатый лимон, она смотрела на лицо своего мёртвого сына и никак не могла поверить, что его больше нет в живых.
Одна из бабок обратилась ко мне:
— Подойди к гробу, попрощайся с отцом!
Я подошёл.
Весь этот полумрак, зажжённые свечи, запах трав, незнакомые люди и покойный отец посреди этого никак не вдохновляли задерживаться у гроба.
Я не помню, сходил ли я тогда по нужде или вернулся в свою спальню, чтобы дотерпеть до утра, но дверей в комнатах не было, и все звуки, разговоры и плач были слышны, где бы я ни находился.
Утром как-то все собрались, гроб вынесли на улицу, и народ стал собираться вокруг этого места.
Ждали фотографа — это событие нужно было почему-то запечатлеть.
Теперь я понимаю: чтобы выслать фотографии брату на Север.
Приехали музыканты, и всё в рамках традиций началось: заиграла громко музыка, от которой мурашки пробежали по всему телу, гроб установили на машину, и все люди пошли не спеша за гробом пешком под звуки не перестающего играть духового оркестра и душераздирающий плач людей.
За Сашку в тот момент все забыли.
Он потерялся в толпе среди незнакомых людей, но и полпути ребёнок не смог пройти…
Не потому, что стояла жара, и не потому, что ночью он плохо спал, и не потому, что он осознавал горе в своей жизни, а потому, что ему было всего лишь пять лет.
Сашка потерял сознание.
Меня на руках домой нёс мой «крёстный», хотя никто меня в церкви не крестил. Тогда за это дедушку могли лишить партбилета, но в церковной книге сделали запись и «определили» крёстного и крёстную.
Помню, что я крепко заснул и проснулся на следующий день, когда всё закончилось.
Мне почему-то показалось, что моя мама, когда я проснулся, повесилась на окне в моей спальне.
И я об этом сказал бабушке, кровать которой была у изголовья моей кровати.
И тут за меня все неожиданно «вспомнили».
Успокоили: мама была жива и здорова, гладила меня по голове. Рядом сидела бабушка, и они совместно решили отвезти меня к «бабке», которая может яйцом «выкатать» из меня испуг.
Я понимаю, почему в сказках Баба-яга страшная и дом её тоже — я видел Бабу-ягу вживую!
Конечно, это была хорошая, добрая женщина-соседка. Не помню её имени, но «колдовала» она надо мной усердно.
Я думаю, после такой «бабки» ребёнка нужно было везти к другой «бабке».
Эти бабки-ёжки заменяли тогда психологов. Всегда были доступны и много денег не брали.
Я понимал: если я что-то плохое скажу в её адрес, то «процедуры» будут иметь повторы. А мне этого ой как не хотелось!
Поэтому я всем заявил, что мне всё хорошо и ничего больше не кажется.
Вот так «колдуньи» и повышали рейтинг своей популярности.
Родители (мама, бабушка и дедушка) меня никогда не обижали в познании, и моё мировоззрение постоянно расширялось.
Мне покупали красивые книги с картинками.
Запомнилась Большая военная энциклопедия, где я уже в семь лет понимал знаки различия военных на погонах, рода войск и прочее.
И замечательная коллекция картин из Эрмитажа.
Хоть там и встречались обнажённые натуры женщин, но на меня они никакого впечатления не производили.
Меня даже дошкольника как-то раз взяли в женскую баню на Красной Горе, где мне пришлось обозревать обнажённых бесформенных тёток, прикрывающих себя мисками.
Потом родители определили, что меня нужно в мужскую баню отвозить.
И тут на «помощь» пришёл крёстный, который работал на солевой шахте. Он и отвёл меня туда мыться.
Да, шахтёры отличались по конституции от женщин и тазиками себя не прикрывали, но то, что я там увидел, запомнилось мне навсегда!
Прежде чем войти в душ, стояли ванные, наполненные водой.
О, Боже, оказывается, можно мыться не только в тазике или стоя, а и в ванной!?
Такими были первые уроки моего сексуального воспитания.
На всех детских фотографиях я был с серьёзным лицом, потому что улыбаться профессиональные фотографы в ателье запрещали.
Но одна фотография у меня всё-таки осталась, где я улыбаюсь.
Это был фотограф-любитель, без особых придирок.
Мы пошли на кладбище, на могилу папы.
Мне на голову надели шлем танкиста — подарок от деда Николая — и разрешили улыбнуться!
Вот так я и остался запечатлён на фото возле могилы отца в танкистском шлеме и с улыбкой от уха до уха.
И ещё мне запрещали свистеть.
Ни в доме, ни во дворе, ни за двором — а то денег не будет!
А их никогда и не было особо.
Жили скромно, ели скромно.
Даже скорлупу от яиц я выносил на улицу напротив своего дома — высыпал на дорогу, по которой раз в месяц могла проехать машина (асфальта там не было), чтобы соседи видели, что мы не бедные и можем себе позволить есть яйца.
Школьную форму и обувь покупали «на вырост», и носил я всё это по несколько лет.
Менялось только нательное бельё и рубашки.
На неделю мне давали 1 рубль 20 копеек в школу на обеды.
И этого хватало, чтобы поесть первое, второе и третье блюда.
Хлеб и молоко были бесплатно.
Трудно поверить, но такими были семидесятые.
Человек просыпался и знал, что у него есть постоянная работа и постоянная зарплата, и эта стабильность делала человека удовлетворённым.
По выходным, согласно очереди, мы ходили к соседям на чаепитие.
Ставили большой электросамовар на стол, ставили конфеты и сахар.
Прежде чем меня брать с собой, я проходил серьёзную «подготовку»:
— Смотри, конфеты не проси и не бери, даже если будут давать, а то подумают, что мы бедные! Сахар бери в чай, но не больше пяти кусочков. Сиди тихо, взрослых не перебивай, когда они разговаривают, а когда будем уходить, всем скажи: «Спасибо» и «До свидания!» — Повтори!
Сейчас я улыбаюсь, когда пишу эти строки, и так хочется от себя добавить к наставлениям: «И обязательно поклонись в пол!»
Но этого не было, конечно.
Школа находилась в соседнем посёлке Парасковеевка и имела такое же название — «Парасковеевская средняя школа». (В начале её называли «Прасковеевской».)
Это было двухэтажное здание, в котором и работала моя мама. Она учила детей математике.
Первые два года моей школьной жизни она водила меня в школу.
Идти приходилось более трёх километров, но самое опасное в пути — это железнодорожные пути.
И хотя был пешеходный мост над железной дорогой, он был настолько далеко, и на нём было чертовски страшно ходить.
Поэтому шли «навпростец» (украинизм), переходя железную дорогу в неположенных местах.
Сколько людей за всю мою память погибло на этой железной дороге! Но людей это не останавливало.
И вот иду я в свой первый класс с портфелем, с мамой, смотрю на неё снизу вверх, и она мне кажется такой высокой, а я — таким маленьким.
Иду и мечтаю о том, что я когда-нибудь вырасту, как моя мама, и тоже стану высоким!
И я вырос!
Конечно, не такой, как мой родной дедушка — два метра восемь сантиметров, но 189 сантиметров оказались тоже достаточно нормальным ростом, чтобы в военкомате на меня обратили внимание и призвали служить в войска специального назначения.
Но это уже другая глава моей жизни.
Бесплатный фрагмент закончился.
