Читать книгу: «Волчьей тропой»

© Тамоников А.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

29 апреля 1943 года совещание у Сталина на «Ближней даче» закончилось около двух часов ночи. Комиссар госбезопасности 2-го ранга Абакумов сразу же выехал к себе в Главное управление контрразведки Смерш.

Пятеро старших офицеров, вызванные на срочное совещание в половине третьего ночи, вошли в кабинет Абакумова и удивленно переглянулись. Здесь были не все руководители отделов, а только те, кто непосредственно связан с оперативной работой. Это начальник 1-го отдела полковник Горгонов, занимавшийся агентурно-оперативной работой в центральном аппарате Наркомата обороны. Подполковник Карташев – начальник 2-го отдела, в чьи задачи входила работа среди военнопленных, проверка военнослужащих Красной армии, бывших в плену. Начальник 3-го отдела полковник Утехин, в чьи обязанности входила борьба с агентурой, забрасываемой в тыл Красной армии. Полковник Тимофеев – начальник 4-го отдела по работе на стороне противника для выявления агентов, забрасываемых в части Красной армии. Пятым был майор Збраилов – начальник 10-го отдела, который в номенклатуре управления проходил как отдел «С».

Комиссар государственной безопасности стоял возле письменного стола. Большой кабинет с обшитыми деревом стенами, несмотря на позднюю ночь, был хорошо освещен. Подчиненные хорошо знали, что Виктор Семенович любил во всем основательность. Если изучение вопроса, то до мелочей, если подготовка, то максимально тщательная. Если освещение в кабинете во время совещаний, то полное. Чтобы хорошо видеть лица, глаза подчиненных. Да и сам комиссар госбезопасности 2-го ранга выглядел внешне человеком основательным – крепкое телосложение, правильные черты лица, высокий лоб и темные волосы, гладко зачесанные назад. Взгляд внимательный, уверенный. Взгляд человека, который умеет ломать психологически, да и физически тоже. Это знали все подчиненные Абакумова.

– Прошу садиться товарищи, – комиссар госбезопасности кивнул офицерам на длинный стол для совещаний.

Совещание началось не с докладов подчиненных, а с информации, которую доложил сам Абакумов. Он снова заговорил о задачах Смерш, о структуре организации. Для начальников вызванных отделов было непонятно, почему только они пятеро сейчас находились в кабинете. Кое-что стало проясняться, когда Абакумов напомнил, что название для органов контрразведки придумал сам товарищ Сталин.

– Наша контрразведка именуется теперь Смерш, то есть «Смерть шпионам». На этом настоял сам товарищ Сталин! – Абакумов обвел присутствующих суровым взглядом. – Прошу всех помнить и учитывать это. Товарищ Сталин будет лично интересоваться работой Смерш. Наша работа шире, чем казалось раньше. Не «Смерть немецким шпионам», как предлагалось раньше назвать нашу контрразведку, не «Смерть иностранным шпионам». Всем. Любым! И нам с вами, товарищи, придется сталкиваться с разведкой не только германской. Поэтому я предлагаю не замыкаться в прошлых рамках работы армейской контрразведки, а идти вперед, предлагаю новаторство, большую гибкость в работе. Быть на шаг впереди нашего врага. Нам нужно создавать новую структуру в рамках Смерш Наркомата обороны – Особый отряд Смерш под оперативным наименованием ИГЛА.

– Отряд пройдет по десятому отделу? – деловито спросил майор Збраилов – матерый, самый опытный оперативник среди подчиненных Абакумова, только что получивший майорские погоны.

– Нет, Леонид Максимович, – покачал головой Абакумов. – Этот отряд будет выведен за структурную сетку управления, но личный состав, который мы туда наберем, останется в штате ваших отделов. Такой подход позволит нам не рассекречивать деятельность этого отряда в текущих документах управления. Так мы сможем в значительной мере избежать утечки информации. А сейчас я вам представлю командира Особого отряда Главного управления Смерш Наркомата обороны.

Абакумов чуть наклонился к боковому столику с селектором и, нажав кнопку, осведомился:

– Полковник Завалкаев в приемной?

Сотрудники за столом переглянулись. Завалкаев? Тот самый? Егор Степанович? Так он живой? А вроде говорили, что он в Испании погиб? Или в боях во время финского похода Красной армии? Многие слышали об этом человеке, который не только стоял у истоков военной контрразведки, но и был признанным специалистом в разведывательно-диверсионной деятельности. Он развивал это направление в войсках, не только досконально изучив деятельность вражеских разведок на территории СССР, но и познакомившись с их методами на многих войнах, во время многих боевых столкновений.

Дверь открылась, и в кабинет вошел мужчина ростом выше среднего, ничем не примечательной внешности, в военном кителе с погонами полковника и двумя орденами Красного Знамени. Широкое открытое лицо, высокий лоб, зачесанные назад светлые волосы и холодные серые глаза, в которых не было ни капли эмоций.

– Товарищ комиссар государственной безопасности, – начал докладывать полковник, но Абакумов прервал его жестом руки:

– Надеюсь, представлять вам полковника Завалкаева особой нужды нет? – спросил он, обведя взглядом офицеров. – Прошу садиться, Егор Степанович. Изложите товарищам ваше видение и главное направление деятельности отряда ИГЛА, о котором мы с вами говорили.

38-летний полковник Завалкаев сразу оценил идею Абакумова, которую тот предложил две недели назад на заседании Государственного комитета обороны. В этом предложении заместителя наркома обороны и руководителя перестроенной советской военной контрразведки Завалкаев увидел то, что созревало в его собственной голове не первый год. Не выявлять на местах, не сидеть и ждать, когда в армейскую среду, в тыл тебе забросят очередного агента или группу агентов.

– Как говорят у нас в Сибири, – звучал сильный баритон полковника, – если хорь повадился кур воровать, то, сколько ты курятник не чини, он лазейку себе снова найдет. Так и в нашем деле – нужно активное боевое противостояние вражеской разведке. Хватит только ловить диверсантов, ждать их на своей территории. Нужно ликвидировать разведывательные школы, добывать документы этих школ с адресами и явками уже заброшенных агентов абвера. Уничтожать крупных разведчиков по ту сторону линии фронта, где они чувствуют себя в безопасности. Смерть им – это хорошо сказано в нашем новом названии. Такая вот война у нас – это не Халхин-Гол, не Финляндия. Тут либо существовать нам на земле, либо нет.

– Я еще добавлю к словам полковника, – вставил Абакумов. – Это мы тоже обсуждали. Нужно устанавливать предателей и пособников, особенно тех, кто участвуют в карательных операциях против советского народа, оставшегося на временно оккупированной территории, документировать преступления врага против человечности, с тем чтобы он понес ответственность не только перед советским народом, но и перед международным трибуналом. Нам нужны связи этих людей. Именно из этой среды враг черпает агентов, люто нас ненавидящих. Полковнику Завалкаеву предоставляется право отбирать в свой отряд сотрудников любых отделов и подразделений Смерш, включая и центральный аппарат. Прошу препятствий не чинить. За этим я прослежу лично.

…Уважение к полковнику – это одно, а вот отдавать своих сотрудников, своих опытных заслуженных оперативников никто не хотел. Но приказ есть приказ. И война идет уже два года. И конца и краю ей не видно.

Офицеры расходились, переговариваясь вполголоса. Но обсуждали больше сам факт, что Завалкаев, оказывается, жив и что этот человек способен на многое. Говорили о том, как Егор Степанович себя и на Дальнем Востоке проявил, и в Испании, налаживая контрразведку у республиканцев. А в зимнюю финскую кампанию он в наших тылах диверсантов ловил и за линию фронта за языками ходил. Пару диверсий, которые он организовал с обычными бойцами, а не со специально подготовленными диверсантами, удивляли самых опытных командиров. Талант был у полковника, настоящий талант. Понятно, почему Абакумов его разыскал и доверил такое важное дело.

– Вот тебе, Егор Степанович, первое задание, – заговорил Абакумов, усевшись за стол переговоров напротив полковника, когда разошлись начальники отделов. – Времени на раскачку у нас нет. Готовиться к операции будешь одновременно с подбором подчиненных.

– Я понял, товарищ комиссар госбезопасности, – кивнул Завалкаев. – Есть мысли, вспомнил кое-кого. А через опытных ребят и остальных подберу. Людей нужно много, несколько операций придется проводить одновременно, я так понимаю ситуацию. И тесный контакт с отделами нужен. Не все только силами Отряда ИГЛА придется делать. Часть вспомогательных действий будут проводить местные оперативники. А ИГЛА на самом острие операций, простите за сравнение.

– Очень правильное сравнение, полковник, очень правильное, – согласился Абакумов. – В этом весь смысл твоего отряда. Уколы точные, смертельные, в самое сердце. Не бомбовый удар, а именно укол. И чтобы потом после него работать можно было.

Абакумов поднялся, взял со своего стола картонную папку и положил на стол перед Завалкаевым.

– Первое твое дело. Материалы посмотришь потом, а суть задания следующая. Если коротко: есть у нас пара перехваченных радиограмм, есть показания одно пленного диверсанта. Нас интересует разведшкола, которая активно готовит и забрасывает агентуру в наши дальние тылы – в основном в промышленные районы, на военные заводы. Задача – разведка, вербовка, похищение документов и диверсии. Надо этот гнойник прихлопнуть на месте, а заодно захватить их архив с адресами, паролями, явками. Они примерно полгода уже забрасывают к нам агентов. Вот и надо установить, где кто осел, по каким документам и с какими целями. Личные дела курсантов, инструкторов, преподавателей школы.

– Примерный район дислокации школы известен?

– Да, генерал-губернаторство, как они теперь величают Польшу. Примерно восточная часть Варшавского дистрикта. Бывшее Мазовецкое воеводство. Сам понимаешь, что мы туда полк парашютистов отправить не можем. Это не войсковая операция.

– Это как раз понятно, – кивнул полковник. – Немецкими разведшколами я не занимался, на оккупированных фашистами территориях не был. Поэтому, товарищ комиссар госбезопасности, на эту операцию я пойду сам.

– Ну знаешь… – возмутился Абакумов. – Я тебя сюда назначаю не для того, чтобы ты там за линией фронта с автоматом бегал. Твое дело организовать людей, потренировать, подготовить и отправить. И в короткий промежуток времени.

– Раз вы меня на такое дело назначаете, – упрямо возразил Завалкаев, – то разрешите действовать так, как мне виднее. Я отвечаю за результат операции. Мне нужно понять, как работает на оккупированных территориях немецкая администрация. Как налажена служба местной полиции, служба полевой немецкой жандармерии, частей самого генерал-губернаторства. В том числе как организована работа самой школы. Чтобы наладить работу отряда так, как вы ее видите, мне нужно сначала самому все опробовать и почувствовать. Я не могу отправлять людей незнамо куда. Будут большие потери, и в результате мы перед немцами «засветим» свои планы. Вы же опытный контрразведчик, Виктор Семенович, вы же понимаете, чем мы рискуем. Я погибну – не беда. Найдете другого толкового оперативника и организатора. А вот «засветить» наш интерес к школам в таком масштабе – это крах всей идеи. Абвер моментально почувствует угрозу и примет контрмеры. И тогда все осложнится.

– Все равно абвер на второй или третий раз поймет, что мы школами интересуемся и уничтожаем их по тылам, – ворчливо произнес Абакумов.

– Это неизбежно, – согласился полковник. – Но до этого мы должны успеть многое сделать. Это во‐первых. Во-вторых, все зависит от тактики, которую мы будем применять. И в‐третьих, мне нужна помощь Пономаренко. Мне нужны данные Штаба партизанского движения, связь с отрядами. Без их помощи на местах мы будем тыкаться, как слепые котята, и терять много времени на изучение обстановки.

– Ну это ты, брат, загнул, – покачал Абакумов головой. – Это уже Польша. Хотя… связи, может, и нет, но какие-то сведения у Штаба, я думаю, есть и по партизанскому движению на территории Польши.

* * *

Полковник Завалкаев остановил выделенную ему для служебного пользования «эмку» и, открыв дверь, несколько минут любовался архитектурой усадьбы Воронцова-Дашкова. Здесь, в селе Быково Раменского района, располагалась войсковая часть № 88, о которой мало кто знал в армейских кругах. Часть здания была скрыта разросшимися деревьями и кустарником. За время войны этот исторический памятник порядком запустили. Совсем недавно здесь располагался эвакогоспиталь № 1851.

Где-то совсем рядом послышались хлесткие пистолетные выстрелы, и Егор Степанович вышел из машины. Созерцание придется отложить. Он не спал вторые сутки, и даже короткая передышка в несколько минут казалась великим благом.

Школа по подготовке разведчиков-диверсантов существовала с 1941 года и только меняла место дислокации. На полигоне шли занятия по стрельбе, и Завалкаев поспешил именно туда. Увидев темноволосого мужчину с орлиным профилем в комбинезоне, который стрелял по мишеням из трофейного пистолета, полковник обрадовался. Это был как раз тот человек, которого он искал. Пограничник, капитан Воронин! И все тот же внимательный, чуть с прищуром взгляд, тот же поворот головы и упрямо сжатые губы. В 1941-м под Смоленском он с несколькими бойцами взорвал мост на реке Хлусовке, когда по нему шла немецкая колонна, не дал врагу выйти во фланг нашей обескровленной дивизии и фактически спас положение, дал возможность закрепиться советским частям на новом рубеже. Примечательно, что он провел эту лихую операцию почти без подготовки и не потерял ни одного человека. До войны Воронин служил на западной границе заместителем начальника погранотряда по боевой подготовке, хорошо знал немецкий и польский языки.

Пограничник закончил стрельбу и, вытащив из немецкого «люгера» пустую обойму, положил ее вместе с оружием на стол. Он что-то стал говорить стоявшему рядом курсанту, показывая на «грудную» мишень в 25 метрах впереди.

Завалкаев не стал подходить к огневому рубежу и остановился поодаль. Он услышал, как Воронин недовольно проворчал что-то про большое начальство, чьи визиты мешают процессу обучения. Полковник сдержал хитрую улыбку и решительно подошел к стрелкам. Капитан вскинул руку к пилотке, чтобы доложить, как того требует устав, но Завалкаев остановил его:

– Отставить, товарищ капитан! Говорите, что присутствие начальства мешает? Что-то мне не верится, что вам это может как-то помешать, учитывая ваше мастерство. Хотите посоревноваться со мной на спор? Берем ТТ, восемь патронов, восемь ростовых мишеней. Стреляем на время. Задание: левое плечо, правое плечо, голова, сердце, левое бедро, правое бедро, левая голень, правая голень. Не боитесь?

– Из незнакомого оружия, не пристрелянного… – пробормотал курсант и тут же спохватился, нарвавшись на ледяной взгляд незнакомого полковника. – Виноват, товарищ полковник.

– Ну, виноваты не вы, а ваш инструктор, который не привил вам мысль, что на войне надо не целиться, а попадать, – сказал как отрезал Завалкаев и посмотрел в глаза капитану: – Готовы? С 25 метров! На бутылку коньяка!

Пока курсанты устанавливали в ряд восемь мишеней на расстоянии метра друг от друга, Завалкаев снял китель и повесил его на спинку стула. Он проверил принесенное оружие, закатал рукав нательной рубахи и посмотрел на соперника. Воронин спокойно стоял у своего стола. Зарядив ТТ, он положил его на стол и молча ждал, глядя на мишени. Один из курсантов протянул зажатые в пальцах кончики спичек. Воронин вытянул длинную – ему стрелять вторым. На полигоне воцарилась гробовая тишина. В кронах деревьев вдруг затрещала сорока, встрепенулась и унеслась в сторону леса. Снова повисла тишина.

Завалкаев занял позицию, держа пистолет в опущенной руке. Прозвучала команда: «Огонь!» Вскинув руку, полковник хладнокровно начал отрабатывать «упражнение». Выстрел за выстрелом, пуля за пулей уходили в мишень. После восьмого выстрела курсант нажал кнопку секундомера и громко доложил:

– Семь ноль шесть! Оружие на стол. К осмотру мишеней!

Семь и шесть десятых секунды. Это был хороший результат – на каждый выстрел Завалкаев потратил в среднем меньше секунды. Научиться так стрелять не просто – нужно полностью изменить свое представление о стрельбе из пистолета. Именно это Егор Степанович и имел в виду, когда попрекнул курсанта тем, что на войне нужно попадать, а не целиться. Если бы он тратил драгоценные секунды на прицеливание, то на поражение мишеней ушло бы почти вдвое больше времени. Наверное, секунд на 5–7 больше, а в скоротечном огневом контакте каждая лишняя секунда может стоить жизни. Этой методике стрельбы Завалкаев научился еще до войны на Дальнем Востоке у одного старого циркача.

Весь секрет в том, чтобы научиться представлять, ощущать ствол пистолета как продолжение своей руки. Любой человек, не целясь, просто от живота может точно ткнуть пальцем в точку размером с квадратный сантиметр, нарисованную на стене на расстоянии вытянутой руки. И никому в голову не приходит прицеливаться. А тут надо просто научиться увеличивать это расстояние – точно так же «ткнуть пальцем», но на расстоянии в два метра, в пять, десять… двадцать пять. Научившись этому, можно стрелять и попадать практически из любого положения, а не только из требуемого «положения для стрельбы стоя» из наставления.

Курсанты притихли, когда один из них мелом отмечал попадания – дырки от пуль в каждой мишени. Все попадания были требуемыми, никаких «краешков» и «чуть зацепил». Воронин отнесся к результатам стрельбы полковника спокойно и, вернувшись вместе со всеми на рубеж огня, взял свой пистолет. Снова все замерли. Послышалась команда, щелкнула кнопка секундомера. Выстрел, второй, третий, четвертый и… тишина. Затвор пистолета замер в заднем положении после выброса гильзы, а у ног капитана лежала выпавшая обойма. Среди собравшихся зрителей пронесся вздох разочарования. Все знали, что у пистолета ТТ слабая защелка обоймы в рукоятке и то, что произошло сейчас, случается.

Завалкаев подошел, поднял обойму, сдул с нее песок и подал капитану.

– Ну вот случай нас и рассудил, – сказал он примирительно. – Но я не за этим приехал. Вы меня помните, Сергей?

– Помню. Под Смоленском, да? Вы тогда схватились на рокаде с группой диверсантов. Двоих, кажется потеряли?

Полковник кивнул. Вспоминать о потерях было всегда неприятно и горько. Тем более когда эти потери не по твоей вине.

Через полчаса они сидели в курсантской столовой и обсуждали предложение Завалкаева. Собственно, это было не столько предложение, сколько постановка перед фактом. Полковник в плане подбора оперативников имел почти безграничные возможности, которые ему предоставил Абакумов.

– Такое дело, значит? – отодвинув тарелку, задумчиво произнес пограничник. – Сократить количество диверсантов, перебив большую их часть на территории врага и захватив документы на уже переброшенных. Масштабно! Только ведь с каждым разом мы будем сталкиваться с уже подготовленным к нападению врагом.

Это «мы» понравилось Завалкаеву. Капитан в душе уже принял это предложение и размышлял сейчас как член группы, как один из командиров. Все достоинства этой идеи и все риски он понимал правильно. Схватил сразу, на лету!

– Пехота каждый день поднимается в полный рост в атаку из окопов, – тихо ответил полковник. – И каждый раз враг готов к их атаке. Каждый раз готов больше, чем в предыдущий. Задача командира сводится к тому, чтобы выполнить поставленную задачу и сберечь людей, свести потери к минимуму. Но совсем их избежать невозможно. И вы это знаете, Воронин.

– Да это понятно, – махнул капитан рукой. – Вы, значит, людей подбираете. Да, понадобится много толковых бойцов. Если вы мне доверяете, то я тут присмотрел двоих для своего рейда в немецком тылу, к которому готовились.

– Ну? – Полковник откинулся на спинку стула и выжидающе посмотрел на собеседника.

– Лейтенант Митя Бакин. Год назад выпустился из института. Толковый радиоинженер. Параллельно окончил радиокурсы. Хороший радист. Со здоровьем нормально – легкой атлетикой занимался. А вторая – женщина, если вы не имеете ничего против. Это второй радист в группе. Окончила разведшколу. А вообще она учительница немецкого языка. Зовут Майя. Майя Полянская. Девушка боевая. В спортзале за время обучения показывала хорошие результаты. Программу разведшколы освоила на отлично.

– Они здесь?

– Пока в распоряжении своего начальства…

– Напиши мне данные на обоих и давай телефон начальства. Сегодня вечером они должны быть у нас.

В особом полку НКВД, на базе которого была организована разведшкола, Завалкаева встретили спокойно. Полк как полк. Разведшкола как разведшкола. После реорганизации контрразведки в Смерш таких разведшкол появилось несколько. В них готовили бойцов и командиров для заброски в немецкий тыл для разведывательно-диверсионных целей, создания партизанских отрядов.

Подозрительной показалась реакция дежурного по части, когда приезжий полковник потребовал привести к нему сержанта Ксаверия Луговича.

– Прошу прощения, товарищ полковник. – Дежурный капитан немного замялся, не зная, стоит говорить полковнику всю правду или надо как-то выкрутиться, придумать что-то, чтобы гость не узнал о происшествии. Ведь это тень на всю часть, на командира.

– Я не понял вас, товарищ капитан. – Глаза полковника окатили дежурного ледяным холодом. – Вы не поняли моего распоряжения?

– Сейчас будет доставлен, товарищ полковник! – вытянулся дежурный, явно махнув на все последствия рукой. – Сержант Лугович сейчас будет доставлен с гауптвахты.

Завалкаев ни голосом, ни мимикой не выдал своего удивления. Как будто знал обстоятельства происшествия. Или как будто его это не волновало вообще. Он продолжал смотреть на дежурного, у того в голове начал тикать хронометр. Приказы в армии принято выполнять быстро. Он схватил трубку телефона и распорядился доставить сержанта Луговича к дежурному.

Зрелище было, конечно, не самое красочное, когда перед полковником предстал небритый сержант без ремня и в солдатских ботинках без шнурков. Доложил о прибытии конвоир, которого Завалкаев сразу же отправил ждать за дверью, а сам стал разглядывать арестованного. Крепкий, невысокий, лет тридцати пяти, глаза умные, но без упрямства. Осанка не совсем армейская, не строевая. Было в этом человеке что-то от… Завалкаев не нашел сравнения и спросил:

– За что сидим, сержант?

Полковник знал, за что. Дежурный по части рассказал во всех подробностях об этом инциденте, видимо, заняв позицию некоторой части офицеров. Сержант дал по морде начальнику медсанбата за то, что тот склонял к сожительству медсестру и угрожал ей в случае отказа. Девушка была землячкой Луговича, которая полгода лечила партизан в одном из отрядов на территории Белоруссии, прежде чем ее эвакуировали на Большую землю. Пожаловаться, попросить помощи ей было больше не у кого, кроме как у своего земляка.

Сейчас Завалкаеву было важно, что ответит сержант. Этот человек одно время по молодости работал в цирке шапито: был гимнастом, борцом на арене. Потом попал в армию и служил зенитчиком. Когда в 1939-м немцы напали на Польшу и Красная армия заняла восточные территории, фактически поделив Польшу и присоединив часть ее территорий к Украине и Белоруссии, Лугович вместе с солдатами своей части сложил оружие и в качестве военнопленного два месяца сидел в лагере, проходя проверки.

Потом его выпустили. Ксаверий попал в милицию, стал участковым в родных местах, теперь уже ставших Советской Белоруссией. После начала войны отступал вместе с частями Красной армии на восток в составе сводного батальона милиции, который наравне с другими подразделениями воевал, сдерживая фашистов.

Слыл хорошим стрелком, мастером рукопашного боя. Несколько раз вызывался добровольцем отправиться в тыл врага за языком, для чего собирал по своему усмотрению группу добровольцев и почти всегда возвращался без потерь. Немного знал немецкий язык, естественно, владел польским, как родным.

Сейчас ответ Луговича незнакомому полковнику многое скажет о его характере, его особенностях и возможном поведении во время операции. Невыдержанность, склонность к нервным срывам дорого обходятся в боевой обстановке.

– Так за что сидим, сержант? – снова повторил свой вопрос Завалкаев, видя, что Лугович не спешит с ответом.

– По заявлению офицера, что я его ударил.

– А на самом деле?

– А на самом деле, – спокойно ответил сержант, – я просто применил силу, мешая офицеру изнасиловать медсестру из вольнонаемного состава.

– Так удар был нанесен или нет? – с интересом наблюдая за сержантом, спросил Завалкаев.

– Была применена физическая сила, товарищ полковник, – упрямо ответил сержант. – Остальное есть в данных допроса, который проводился по этому делу.

Говорил Лугович спокойно. Он явно представлял себе последствия, а учитывая, что он в прошлом был сержантом польской армии, то закончиться эта история могла не просто штрафной ротой, а реальным сроком в колонии, а то и расстрелом. И очень сомнительно, что этот спокойный и рассудительный человек, обладавший явно сильным характером, мог необдуманно поступить, пойти на поводу у эмоций, действовать сгоряча. Значит, обдуманно поступил, значит, другого способа не было в тот момент, значит, пожертвовал собой из-за девушки-землячки. Мужество, самоотверженность ради товарища?

– Скажите, сержант, – Завалкаев прищурился еще больше, – а вы бы ударили офицера в другой ситуации? Ну, например, если бы он обижал ребенка, воровал при вас тушенку со склада.

– Виноват, товарищ полковник. – Лугович с удивлением посмотрел на собеседника. – Вы за кого меня принимаете? Я применю силу, если посчитаю необратимыми последствия или явный вред для человека или для государства. Но это не значит, что я стану размахивать кулаками в любой ситуации.

«М-да, а этот человек совсем не дурак, – с удовольствием подумал Завалкаев. – Видно стремление и умение анализировать ситуацию. В этом бойце мудрости больше, чем на 35 лет. Не зря мне его предложили».

Егор Степанович подбирал людей для своей группы для конкретной операции, которую решил возглавить сам. Он понимал, что от него ждали слаженной системной работы подразделения. От него ждали умного и эффективного руководства целым направлением деятельности. Но в первый раз ему следовало сходить за линию фронта самому. Потом эти люди будут работать уже в других группах. Наверняка на роль командира группы годится и капитан Воронин. Придется подыскивать и других, потому что неизбежно придется готовить сразу несколько операций по ту и по эту сторону линии фронта, руководить ими, держать руку на пульсе.

Закончилась Сталинградская битва, идут бои на Кубани, за Новороссийск. Назревает что-то серьезное и на западном направлении, потому что немцы пачками забрасывают агентуру в тылы Юго-Западного, Воронежского, Центрального, Брянского фронтов. И надо понять, на какое направление нацелена та школа в Польше. На прифронтовую зону или на глубокий тыл?

– Вы мне нужны, Лугович, – прямо заявил полковник. – Я собираю группу для выполнения важного и опасного задания в немецком тылу. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы согласились на это из-за того, чтобы уладить свой конфликт.

– А я готов и в штрафной роте повоевать, – серьезно ответил сержант. – Когда совесть чиста, то и живется, и воюется легко.

Завалкаев не стал ему рассказывать, что решение уже принято и по поводу того начальника медсанбата, которого переводят на другой фронт, и по поводу пострадавшей медсестры, которую переведут в подмосковный госпиталь. Ему важно было желание Луговича сражаться, рисковать жизнью, в полной мере использовать свои таланты для защиты Родины.

* * *

То, что гауптман Хайнрих Штульман, находившийся в приемно-пересыльном лагере для военнопленных № 27, не тот, за кого себя выдает, оперативники догадались не сразу. Первым уличил немецкого офицера во вранье старший лейтенант Михаил Ордынцев. Он заподозрил военнопленного в том, что тот понимает русский язык. Вторым шагом к усилению подозрений стали показания самого Штульмана. Он не знал всех командиров и офицеров штаба своего полка. По своей инициативе Ордынцев составил запрос и убедил руководство переслать его в другие лагеря, в которых могли содержаться офицеры полка, в котором воевал Штульман. Более того, в полку не знали гауптмана Штульмана, а документы пленного, как следовало из обстоятельств его сдачи, погибли вместе с обмундированием.

Тогда и родилось предположение, что Хайнрих Штульман не офицер вермахта, а диверсант, выдававший себя за офицера вермахта. То ли ему не повезло и он попал в лагерь с другими немцами, то ли, спасаясь от советской контрразведки, он специально решил попасть в лагерь, чтобы избежать разоблачения, а потом попытаться сбежать и приступить к выполнению задания, с которым его забросили за линию фронта.

Самым надежным способом разобраться в ситуации было предоставить Штульману возможность бежать. Обычному офицеру вермахта незачем скрывать знание русского языка. Ему после Сталинграда вряд ли пришло бы в голову сбегать из лагеря. Выжил – и слава богу. И пропади она пропадом такая война. Тем более что добираться к своим пришлось бы через сотни километров по освобожденной Красной армией территории.

Штульману решили подставить немецкого антифашиста Отто Клицша. Отто был солдатом в передовых частях вермахта. Он перешел на советскую сторону в ночь с 20 на 21 июня 1941 года, когда на противоположном берегу Западного Буга солдаты вермахта уже снимали заграждения из колючей проволоки. Проверяли перебежчика, утверждавшего, что он коммунист, несколько месяцев. Потом несколько раз использовали в комбинациях против немецких диверсантов, окончательно поверив Der Rote Otto – Красному Отто, как его меж собой называли контрразведчики.

Отто Клицш появился в лагере неделю назад. Он старательно хромал на правую ногу, передвигаясь если не с трудом, то достаточно медленно и неуклюже. Его работа заключалась в сборе и мытье грязной посуды в столовой для немецких офицеров. В советских лагерях это называлось «расконвоированный». Клицша охрана выпускала за пределы жилой зоны, где он через административную часть на тачке возил на свиноферму немногочисленные отходы.

Штульман наблюдал за солдатом-инвалидом несколько дней. Оперативники заметили интерес гауптмана к Клицшу. И вот этот день наступил. Обед закончился, одна группа офицеров покидала столовую, на ее место вот-вот должна была прийти другая. И тут гауптман в толчее между столами поймал солдата-инвалида за локоть.

– Надо поговорить, – требовательно заявил Штульман. – Ты же без конвоя ходишь по лагерю. Когда сможешь прийти к бараку номер 12?

– Только до девяти вечера, господин гауптман, – вздрогнув от неожиданности и бросив взгляд на погоны мятого офицерского кителя, ответил солдат.

– В восемь возле 12-го блока. Место для курения, – коротко бросил Штульман и ушел вслед за другими.

Около восьми вечера рядовой Клицш неспешно ковылял возле офицерских бараков с ржавым ведром, в который собирал мусор. Несколько офицеров курили возле 12-го барака под навесом, но Штульмана среди них не было. Еще минут пять возле этого барака, и нужно будет уходить, чтобы не было подозрения. Но тут к Отто подошел лейтенант со шрамом и, бросив окурок ему в ведро, негромко приказал:

– Иди в сторону туалета.

Солдат заковылял по песчаной утоптанной тропинке, которая вела между деревьями с деревянному туалету. Это сооружение поначалу шокировало немцев. Но те, кто воевал не первый день, прошел через все трудности передовой, не особенно удивлялись. Рассчитывать на что-то, кроме деревянного сарая без дверей с дощатым полом, в котором прорезаны овальные отверстия над глубокой ямой. У сарая из-за дерева вышел Штульман, схватил солдата за рукав и потащил за угол.

– Ты давно в этом лагере? – прижав Клицша спиной к старой сосне, грозно спросил офицер.

– Вторую неделю, господин гауптман… после госпиталя…

– Тебя не проверяют, ты не кажешься русским опасным. Знаешь, как сбежать отсюда? Быстро отвечай!

– Я не знаю, господин гауптман, – заволновался солдат. – Как отсюда убежать, когда на вышках солдаты, прожектора по ночам, проволокой колючей все обтянуто. Куда бежать, когда кругом русские, которые нас ненавидят. Тут и не спрячешься…

– Заткнись! – оборвал солдата Штульман. – Отвечай только на мои вопросы. В воротах тебя проверяют?

– Да, конечно. Но я редко выхожу за ворота. Я, как и все нижние чины – на солдатской территории, вон там, за мастерскими.

– Хватит болтать, – снова разозлился офицер. – Ночью между двумя рядами проволоки патрули чаще ходят, чем днем?

– Я не знаю, господин гауптман, я не смотрю на них. Я ночью сплю. Нога очень болит под вечер…

Штульман едва сдерживал раздражение. Он задавал вопрос за вопросом и постепенно выяснил, что с западной стороны лагеря, где к лесу выходят свинарники, есть болота. Не очень глубокие, это не трясина, там даже телеги проезжают. Солдат это видел. Выяснив, что Клицш бывает в мастерских, гауптман снова добился ответа, что хромой уборщик сможет стащить там ножницы по металлу или другой инструмент, которым можно перекусить проволоку.

– Принесешь три мешка из-под угля и кусачки для проволоки в следующую ночь вон туда к пожарному щиту и положишь в ящик с песком. И как только за проволокой пройдет русский патруль, дашь знать. После того как я проберусь за проволоку, перерезанный кусок ты закрепишь на месте, чтобы сразу не бросался в глаза. Понял меня, солдат? Подведешь или обманешь – мы тебя из-под земли достанем!

Отто Клицш сник, опустил голову и пролепетал, что он постарается сделать все как надо. Он даже сделал робкую попытку попроситься бежать вместе с господином гауптманом, но тот резко отказал, заявив, что честный солдат пока нужен здесь. Его помощь понадобится еще много раз. Но его подвиг никто не забудет, и скоро он тоже окажется на свободе с оружием в руках, чтобы сражаться за великую Германию.

На следующую ночь, когда назначенный Штульманом молодой рыжеволосый офицер доложил, что хромой солдат все что нужно незаметно сложил в ящик с песком, гауптман заявил, что в два часа ночи они уходят через проволоку.

– А прожектор? – удивился лейтенант.

– Его еще не починили, – покачал Штульман головой. – Я сегодня слышал, как русский электрик ругался с каким-то командиром, что у него в щитовой перегорели плавкие вставки, а заменить их нечем, что ему не привезли нужные детали и он не может починить эту часть уличного освещения. Так что в этом углу света не будет.

– Но русские могут усилить патрули, поставить там пост. Они же понимают, что без освещения риск побега увеличивается.

– Успокойтесь, Курт, из этого лагеря еще никто не убегал. Русская охрана давно потеряла бдительность. Я все время наблюдаю за ними.

Ночь, к счастью для беглецов, была темной. Узенький серп растущей луны то и дело прятался в ночных облаках и появлялся снова с ленивой неспешностью. Прожектор на вышке после полуночи тоже стал все реже и реже поворачиваться к участку с поврежденным освещением. Штульман показал на вышку, напоминая о том, что он предупреждал.

Через несколько минут трое немцев, накрывшись мешками из-под угля, лежали возле проволочного ограждения, незаметные постороннему глазу. Отто подтвердил, что патруль по полосе прошел и в следующий раз появится только через двадцать пять минут. Штульман это знал и без того. Он сам долгое время наблюдал за охраной и патрулями, вел хронометраж. Сейчас он просто хотел проверить солдата, чтобы убедиться, что тому можно доверять.

Проход под проволокой прошел удачно. Чтобы не оставлять следов, Штульман вместе с лейтенантом забрали с собой мешки и инструмент. Хромой солдат послушно зацепил перекушенную проволоку, чтобы хоть на какое-то время скрыть место побега, и уполз на территорию лагеря.

После этого немцы поспешили к болотистому лесу. Остаток ночи они, двигаясь в темноте то по колено в зловонной жиже, то скользя на влажных кочках, поросших травой, пробирались на северо-запад. Когда над лесом посветлело и первые лучи солнца коснулись еловых верхушек, беглецы упали на траву, чтобы хоть как-то восстановить силы. Отдышавшись и немного просушив сапоги травой и прошлогодним мхом, немецкие офицеры вдруг прислушались. Неподалеку проехала и остановилась машина. Немцы переглянулись и, пригибаясь, двинулись на звук мотора.

Через пару минут беглецы увидели на дороге возле широкого быстрого ручья «полуторку» и молодого шофера. Набрав ведром воды, он осторожно лил ее в горловину радиатора, ворча недовольно себе под нос, когда вода брызгала ему на одежду. Этот шофер явно относился к своему внешнему виду с большой осторожностью. И фуражка на его голове лихо заломлена на одну сторону, оставляя на виду светлый чуб, и вельветовая куртка, и сапоги «гармошкой», начищенные до зеркального блеска.

Это была удача, спасение!

Немцы выскочили из кустов и бросились к машине. Водитель услышал шум и повернулся. Увидев двоих немецких офицеров, парень вытаращил глаза, неожиданно вспомнив, что рядом лагерь военнопленных. Бросив ведро, он кинулся к кабине и мгновенно выхватил из-под сиденья пистолет. У Штульмана не было другого выхода. Повернуть назад означало получить пулю в спину и сорвать побег.

Бросившись на водителя, он все же получал шанс справиться с ним и завладеть не только оружием, но и машиной.

Гауптман успел отвести от себя в сторону ствол пистолета. Тут же грохнул выстрел. Выворачивая руку шофера, Штульману удалось выбросить того из кабины на землю. Пистолет полетел под колеса грузовика. Шофер понял, что ему не справиться с двумя немцами, бросился в сторону от дороги, к дамбе. Выстрел наверняка услышали в лагере. Теперь уже не имело смысла таиться. Надо было поскорее убраться с дороги, затеряться и дойти до явочной квартиры в Одинцово.

Схватив пистолет, Штульман вскинул руку и выстрелил дважды в убегавшего русского. После второго выстрела тот остановился, сделал несколько неуверенных шагов и рухнул с дамбы в воду, скрывшись из глаз.

Это были последние патроны в обойме. Выругавшись и швырнув пустой пистолет на сиденье, гауптман приказал лейтенанту садиться в машину.

Неужели повезло? Майору абвера Йоахиму Вайгелю, заброшенному в Подмосковье для организации разведывательно-диверсионной работы, не удалось вовремя добраться до явочной квартиры, и он угодил в лагерь военнопленных, вовремя выдав себя за немецкого армейского гауптмана. А когда контрразведка, кажется, начала подозревать в нем диверсанта, подвернулся такой удачный случай…

Глава 2

– Старший лейтенант Ордынцев, – бойко, с задором представился молодой офицер с царапиной на щеке.

Завалкаев пробежал взглядом по спортивной фигуре. Старлей спокойно выдержал взгляд незнакомого полковника.

– Значит, все три патрона были холостыми в пистолете?

– Никак нет, товарищ полковник. – Ордынцев дернул щекой. Ему явно хотелось потрогать царапину, но он сдержался. – Только два. Первый был боевой. Диверсанты должны были это понять.

– А если бы вам не дали возможности сделать первый выстрел?

– Риск есть всегда, – старший лейтенант улыбнулся и посмотрел на немца в мятой солдатской форме. – Но риск расчетливый. Зато в воду я упал красиво! Как в кино!

– А вы, значит, немец? – Капитан Воронин, стоявший рядом с полковником, повернулся к солдату. – Вы тот самый Красный Отто, перебежчик июня 1941 года, немецкий коммунист?

– Так точно… товарищ полковник! – ответил солдат по-русски, но с сильным немецким акцентом. – Но только я никогда не состоял в коммунистической партии, хотя был всегда активным антифашистом. Я знаю, что на территории вашей страны хотят создать из немецких коммунистов и военнопленных «Национальный комитет „Свободная Германия“». Я почти год сотрудничаю с вашей контрразведкой, но пока удается лишь находить диверсантов, а не сторонников новой Германии без фашизма. Много уставших, запуганных, оболваненных.

Отто Клицша надо забирать из лагеря, чтобы не вызывать подозрений у тех немцев, кто мечтал о продолжении борьбы и хотел бы повторить попытку Штульмана. Стрельбу в лагере в то утро слышали многие, и сопоставить исчезновение гауптмана и рыжего лейтенанта с выстрелами на дороге было несложно. Тем более что планировавшие операцию «побега» контрразведчики удачно довели беглецов до явочной квартиры, и теперь эта «спящая» ячейка находилась под контролем и предполагалась для дальнейшей разработки.

Их было семеро – первые, кто вошел в состав Особого отряда Смерш ИГЛА. Будут и другие, ведь отряду предстоит выполнять многие задачи, часто одновременно на различных участках фронта и в тылах, как Красной армии, так и вермахта. Всемером выполнить приказ было не по силам, но задача группы, и особенно ее командира, была сложнее, чем просто атаковать школу в открытом бою. Стоя перед своими первыми подчиненными, полковник Завалкаев коротко объяснял ситуацию:

– Задача группы состоит в следующем, – говорил Егор Степанович, глядя в лица своих бойцов. – Перейти линию фронта, найти разведшколу, установить контакт с персоналом обслуживания или охраной школы, с кем-то из курсантов – с любым человеком, кто бы мог помочь изнутри во время нашего нападения. Установить связь с партизанами, подобрать и подготовить наиболее надежный и боеспособный отряд. Совместно с партизанами атаковать школу, уничтожить инструкторов и преподавателей, нанести существенный урон составу курсантов – предателей Родины, захватить архив школы. В случае невозможности вывезти – архив уничтожить. От места выброски до места предполагаемой дислокации разведшколы абвера нам придется пройти по немецким тылам около двухсот километров. Мой заместитель – капитан Воронин. Шесть часов всем на подготовку. Вылет в 23:00. Лейтенант Бакин, Полянская! Проверить рацию, батареи к ней. Сержант Лугович – вам полчаса на инструктаж об особенностях территорий, через которые мы пойдем. Особенно о местном населении и Армии Крайовой.

Члены группы принялись готовиться: перебирали и заново укладывали личные вещи, проверяли оружие, снаряжение, одежду, индивидуальные пакеты, НЗ.

Ордынцев улучил момент, когда они остались с Ворониным наедине, и спросил:

– Товарищ капитан, а Завалкаев – это тот самый?

– Тот самый, Миша, – кивнул Воронин, еле сдержав улыбку.

– Ну тогда у нас есть шанс, – кивнул Ордынцев. – Про Завалкаева много чего рассказывали. В основном, конечно, байки, устное народное творчество, но кое-что, я думаю, правда.

– Есть шанс – что? – переспросил капитан. – Вернуться?

– А? – Ордынцев удивленно взглянул на командира, а потом покачал головой. – Нет, я не о том. Есть шанс задание выполнить. А вот вернуться – это кому как на роду написано. Это, я думаю, даже не от него зависит, а от каждого лично.

– Миша, ты правда актером был? В театре играл?

– Было… – заулыбался Ордынцев. – Рязанский театр юного зрителя. Самые счастливые годы моей жизни!

Когда Воронин вошел в комнату к Завалкаеву, тот сидел одетый в летный комбинезон и что-то быстро писал на листке бумаги. Полковник жестом попросил подождать. Закончив писать и запечатав послание в конверт, повернулся к капитану.

– Жене? – кивнул на конверт Воронин.

– Нет, – полковник посмотрел на конверт и, помедлив, добавил: – Я один на этом свете. Не обзавелся ни домом, ни семьей. А это – некоторые соображения и предложения по организации деятельности Особого отряда ИГЛА. Ну как группа? Готова?

– Так точно, Егор Степанович! Группа готова вылететь в неизвестность.

Завалкаев внимательно посмотрел на своего заместителя, пытаясь найти признаки беспокойства или недоверия. Нет, спокоен Воронин, сосредоточен. Просто он понимает, сколько неизвестных у этой задачки.

– Да, точных сведений у нас о месте дислокации школы нет, – ответил полковник. – Будем работать головой. Поднимайте людей – машина ждет. Через час мы должны быть на аэродроме.

Ночь с 1 на 2 мая 1943 года была неспокойной. При приближении самолета к линии фронта внизу стали видны вспышки разрывов. Белорусская земля уходила вниз черной, изрезанной редкими прожилками рек равниной, и транспортный самолет тяжело резал этот мрак винтами.

Внутри фюзеляжа царил полумрак. Оперативники приникли к окнам, глядя с тревогой на черное небо вокруг. Здесь пахло брезентом, отработанным керосином, холодной смазкой оружия и еще тем особенным, едким запахом тревоги, который впитывается в ткань комбинезонов за минуты до прыжка. Иллюминаторы, маленькие, забранные мутным плексигласом, захлестывала бездна.

Линия фронта обозначилась неожиданно и очень ярко – самолет попал под заградительный зенитный огонь. За бортом то и дело появлялись яркие вспышки зенитных разрывов. Снаряды рвались нестройными букетами оранжевого и белого цвета. Самолет бросало то вверх, то вниз, то вправо, то влево. Летчики пытались уйти из зоны огня, старались не попасть в лучи зенитных прожекторов. Учитывая небольшую скорость транспортного самолета, вырваться из лучей прожекторов вряд ли удастся, и тогда конец.

Время поджимало. Завалкаев и Воронин собрали группу за двое суток. Да, все хорошие специалисты, толковые. Но командиров беспокоило, что оперативники еще не сработались, не стали командой. У них не было ни единой совместной тренировки, ни одной проведенной вместе операции, ни одной проверенной связки. Завалкаев это чувствовал физически – как занозу в ладони. Группа могла рассыпаться, стоило только ступить на землю. Но полковник верил в свое чутье, в свой опыт. Да и задание… время не терпело.

На несколько минут показалось, что самолет все же выскользнул за пределы немецкого зенитного огня, но потом неожиданно тряхнуло так, что Полянская ударилась головой об иллюминатор. Завалкаев взглянул на часы – скоро выброска. Полковник медленно вдохнул и выдохнул. То, что он ощущал сейчас, не было страхом. Это было обычное холодное, мудрое волнение, которое приходит перед боем, когда решение уже принято, а последствия еще не наступили.

Он окинул взглядом своих людей. Что ждет их на земле? Болота, которые не просыхают даже летом. Немецкие патрули на мотоциклах с пулеметами. Полицаи с волчьей сутью. Леса, где за каждым деревом может оказаться засада врага или боевой дозор партизан. И не меньше двухсот километров пешего марша по тылам врага.

А еще Завалкаев хорошо понимал, что вернутся назад не все. Знал он и то, что приказ любой ценой будет выполнен. Даже если вернутся не все, это будет означать, что архив школы уничтожен. Война есть война, и майская ночь над Белоруссией не давала скидок на праздник.

Май! Как же все это вдруг стало далеко. Последний счастливый Первомай 1941 года! Тревога была, но по большей части в головах тех, кто знал, что война вот-вот начнется, что она неизбежна. Но основная часть советских людей встречала праздник 1 Мая как всегда.

Для всей страны это был не просто праздник весны и труда. Это был праздник возрождения, надежды. Первые цветы на фруктовых деревьях, первая нежная зелень лесов и парков. Это первое тепло, когда можно сбросить пальто и шапки, от которых устало не только тело, но и душа. Завалкаев слышал, как на одном из митингов кто-то из советских писателей тогда очень красиво сказал, сравнив праздник 1 Мая с «биением гигантского сердца страны», «генеральной репетицией самой жизни», где каждый шаг праздничной колонны демонстрантов по мостовой отдавался в груди «громовым эхом».

Атмосфера праздника начинала зреть не в утро 1 Мая, а задолго до него. Города мыли, скоблили и белили с усердием. Из цехов фабрик и заводов, пахнущих мазутом и свежей краской, выкатывали грузовики. Их превращали в живые декорации: на брезентовых бортах возникали горы «железа» (настоящие мартены, тракторы, авиамоторы), сделанные из папье-маше, портреты вождей, глядящие в небо с улыбкой уверенности.

И наконец долгожданное утро – раннее, прохладное, с небом, вымытым до синевы. Выходишь на главную улицу – и у тебя перехватывает дыхание. Ты видишь не толпу, а множество воодушевленных людей. Плотное, бодрое, по-хорошему возбужденное многолюдье. Над ним качается лес транспарантов, плакатов и знамен. Знамена – тяжелые, ало-красные, с золотой бахромой. Их несут лучшие ударники: локти прижаты, древко упирается в живот, лицо сосредоточено, как у знаменосца на параде.

Но главное – кумач. Его так много, что воздух становится красным. Плакаты натянуты на рамах, летят в руках, свисают с балконов. «Даешь 500 миллионов пудов хлеба!» Это не просто лозунги. Это обещание, данное эпохе. Девочки в белых фартуках и мальчики в матросских костюмчиках несут флажки на палочках, и эти маленькие флажки трепещут так же задорно, как и большие полотнища.

Музыка. Ее не слышит весь город, потому что в любом населенном пункте она играет на самой главной площади. А потом она сливается с музыкой сводных оркестров праздничных колонн. Она начинается далеко, за поворотом. Трубы начищены до зеркального блеска, в них отражаются улыбки прохожих. Барабаны бьют дробь, от которой стекла в домах начинают звенеть тонко и жалобно, сдаваясь ритму. Марши чередуются. Ползучий, тяжелый «Марш Буденного» сменяется стремительным «Авиамаршем». Музыка то приближается, то удаляется, над площадью стоит многоголосый гул – смесь духовых инструментов, лязга трамвайных путей (по которым не ходят трамваи) и тысячи воодушевленных голосов.

Поют все. Поют нестройно, но мощно. «Широка страна моя родная…» – этот мотив подхватывает колонна студентов в косоворотках, потом вступает колонна текстильщиц в ситцевых платках, а следом за ними – суровые мужчины в промасленных брезентовых куртках. Песня не плывет – она стоит над улицей стеной.

И вот кульминация – прохождение мимо трибуны. Даже если трибуна – просто крыльцо райкома, на ней стоят герои: стахановцы, летчики, директора заводов. Колонна сбавляет шаг. Лица становятся каменными от напряжения важности момента. «Да здравствует 1 Мая!» – кричат мужчины, и крик этот перекрывает оркестр.

Воздух взрывает многотысячное «Ура!». Оно звучит радостно-яростно. Вверх летят шапки, картузы и кепки. Девушки бросают цветы – скромные букетики сирени или первых тюльпанов. В ответ с крыльца машут руками, и этот жест тут же копируют сотни людей в колонне, превращая строй в живое, колышущееся поле рук.

После парада – гулянье. Но главное чудо происходит именно на демонстрации. Ты шагаешь плечом к плечу с кузнецом и ткачихой, с профессором и уборщицей. Ты чувствуешь себя частью огромного отлаженного механизма.

Это был Первомай до войны. Праздник с запахом пороха в будущем, с привкусом надежды, которая еще не знала разочарования. И когда последний оркестр уходил за околицу, а последнее знамя вносили в проходную, в тишине, разлитой над городом, еще долго слышалось эхо: звон медных труб и тяжелый шелест алых знамен, хлопающих на весеннем ветру.

– Приготовиться! – голос Завалкаева перекрыл рев моторов.

И все – кончились вспоминания, исчезли трубы, флаги и яркое майское солнце. Только ночь, огонь вражеских батарей внизу, сожженные города и села под крылом. Братские могилы погибших солдат.

Люди поднялись разом, не сговариваясь. Каждый поправлял снаряжение, ощупывал ремни и крепления оружия – автомат, притороченный спереди, пистолет в кобуре на поясном ремне, десантный нож в ножнах. Все готово к скрытому десантированию и к бою сразу после приземления тоже, если случится такое, что внизу их ждет враг.

Замигала лампочка над дверью кабины пилотов. Открылась дверь, к парашютистам вышел штурман. Капитан Воронин лично карабином пристегнул каждого к тросу под потолком, чтобы кольцо парашюта выдергивалось натяжением фала, если десантник растеряется во время падения в темноте. Из семи членов группы опыт парашютных прыжков имели только трое. Завалкаев обратил внимание на бледность Майи Полянской, но женщина ничем не выдавала страха или волнения.

За иллюминаторами уже не полыхали разрывы зенитных снарядов, остались позади хищные лучи прожекторов. Самолет прорвался сквозь огненную завесу, ушел в сторону, к своей цели. Штурман открыл люк, в лицо ударил холодный ночной ветер.

– Пошел! – скомандовал Воронин, стоя у люка, и первый десантник исчез в грохоте и темноте ночного неба.

Самолет качнуло, чуть бросило в сторону. Один за другим оперативники исчезали в проеме люка. Капитан хлопал каждого по плечу, провожая очередным «пошел». Пятеро прыгнули, обернувшись на командира, Воронин кивнул и прыгнул сам. Завалкаев, сбросив вниз контейнер со снаряжением и боеприпасами, шагнул в пустоту последним.

Рывок – и полковник повис на стропах, стал озираться по сторонам. Плохо – он не видел куполов парашютов своих товарищей. Похоже, их отнесло в сторону. Надо приземлиться, а потом собрать всю группу вместе.

Его мотало ветром из стороны в сторону, очень хотелось схватиться за автомат, потому что внизу мог оказаться враг, оттуда могли послышаться выстрелы. Но руки послушно держали стропы, управляя спуском. Вон туда, правее, – там открытое пространство и нет деревьев.

Майя прыгала четвертой. Когда она училась на курсах радистов, группа проходила парашютную подготовку. Но на земле с тросом, а потом на парашютной вышке все это казалось не особенно страшным. Учительница считала, что страшно будет только в первый раз шагнуть в километровую пропасть из люка самолета. Перебороть себя один раз, а потом будет легче. Но оказалось, что как раз первый прыжок был самым легким. А вот сделать то же самое во второй раз она еле-еле себя заставила. А потом был третий тренировочный прыжок, ночью. И на этом подготовка закончилась. Но это были прыжки под присмотром инструктора, на своей территории. Ты знала, куда приземлишься днем, и, скорее всего, ничего страшного не произойдет ночью. Но теперь все иначе! Над территорией, оккупированной врагом, в неизвестность.

И Майя шагнула из люка самолета, как в последний раз, как навстречу смерти. Ей хотелось закричать от страха, вцепиться в чью-нибудь руку. Ветер ударил в лицо, ее закрутило, но рывок строп вернул тело в привычное положение, потом раскрылся купол, и Майя стала спускаться вниз, чувствуя, как по щекам текут слезы. Она взяла себя в руки, закусила от напряжения губу и стала пытаться управлять спуском с помощью строп, как их учили. Она видела под собой чей-то купол, левее еще один, он все время то исчезал, то появлялся снова. «Только бы не лес, только бы не река», – повторяла про себя Майя. А потом неожиданно появилась земля. Она вскрикнула и еле успела согнуть ноги в коленях, чтобы принять удар земли.

До рассвета парашютисты замерли каждый на месте своего приземления. Собрав парашюты, сунув купола под кусты или большие деревья, они ждали с оружием в руках. Подавать сигнал голосом или фонариком было нельзя.

Воронин сразу понял, что группу отнесло далеко в сторону от предполагаемого места высадки. А Завалкаев, прыгавший последним, решил даже, что он настолько сильно улетел от всей группы, что придется добираться к цели самостоятельно. Таков был приказ: если кто-то оторвется от группы, выходить на цель самостоятельно. Именно на этот случай полковник и подобрал себе толкового и опытного заместителя, который был в состоянии выполнить приказ.

Светать начало через час. Лугович сразу заметил купол парашюта и большой мягкий контейнер со снаряжением группы. Это было хорошо, что он не повис на каком-нибудь дереве. Стаскивать его было бы не очень просто, и времени на это занятие ушло бы очень много. А немцы вполне могли уже знать о высадке парашютистов.

Сержант встал в полный рост на опушке леса, где прятался сам и куда утащил свой парашют. Осмотревшись и прислушавшись, он постоял с минуту, потом, низко пригибаясь к траве, поспешил к парашюту.

Короткий свист заставил Луговича присесть. Не показалось? Вот снова дважды условный сигнал. Он повернул голову, пытаясь понять, откуда раздается свист, и тут же увидел Митю Бакина, который бежал к нему.

– Цел контейнер? – спросил лейтенант, присаживаясь возле груза и осматривая его со всех сторон.

– Цел, что ему сделается, – отмахнулся Лугович. – Кто-то из наших поблизости приземлился?

– Никого пока не видел. Когда спускался, показалось, что один купол или два вон там, западнее, опускались. Не разглядел. Крутило меня.

– Давай в лес оттащим контейнер, – приказал лейтенант. – Я посторожу, а ты, Ксаверий, проверь, есть там кто из наших.

Лугович быстро отсоединил крепления и, взвалив контейнер на плечо, тяжело пошел к лесу. Бакин следом нес скомканный купол парашюта. Лейтенант начал ломать нижние березовые ветки, когда сержант схватил его за плечо, призывая не двигаться.

– Что? – насторожился Бакин.

– Или мотоциклы, или мне мерещится, – тихо проговорил Лугович.

– Да вроде нет, – подождав с минуту, отозвался лейтенант.

– Ладно, значит показалось, – усмехнулся сержант.

Через час на поляне у самой опушки леса собралась вся группа. Все-таки многим удалось увидеть перед приземлением другие купола, определить направление. Не было только Воронина и самого Завалкаева. Ордынцев поторапливал товарищей, копавших небольшую яму под корнями старого дерева, где этой зимой, судя по всему, была медвежья берлога. Ее надо было немного углубить, сложить туда парашюты, пустой контейнер, а содержимое разобрать по личным вещевым мешкам. Митя поглядывал на старшего лейтенанта, не зная, чем ему помочь. Если командиры не найдутся в самое ближайшее время, тогда группой придется командовать Ордынцеву.

– Товарищи, но мы же не можем вот так уйти, бросить их! – вдруг резко заговорила Полянская. – А если кто-то из них ранен, ногу при приземлении сломал? Ему помощь нужна, а мы уйдем? Как это называется?

– Майя, это называется выполнение приказа, – грустно улыбнулся Отто, сворачивая потуже парашют и бросая его в яму.

– Что ты говоришь? – Женщина отшатнулась от немца, как ошпаренная. – Отто, это может быть, у вас там, в вермахте, так приятно, а у нас со времен Суворова всегда говорилось, что сам погибай, а товарища выручай!

Митя Бакин побледнел, когда услышал этот разговор. Он нахмурился, бросил наломанные ветки березы и подошел к Полянской. Увидев лейтенанта, Майя опустила голову, продолжая по-прежнему упрямо сжимать губы. Митя был лет на пять ее моложе, но она была его подчиненная, она – второй радист, он отвечал за радиосвязь. Наверное, следовало отвести ее в сторону и там объяснить, в чем она не права, может быть, даже отчитать как следует. Но Митя растерялся. Это было его первое серьезное задание в тылу врага.

– Майя Сергеевна, – строго сказал лейтенант. – Не нужно никого ни в чем упрекать. Это армия, это особый отряд Смерш, направленный в тыл врага с конкретным и очень важным заданием. Каждый из нас может погибнуть, но приказ должен быть выполнен любой ценой. Понимаете? Любой ценой! Сейчас это важнее жизни каждого из нас.

– Как-то вы… – Майя опустила голову и с болью посмотрела себе под ноги. – Вроде и слова правильные говорите, и про приказ все верно. Но только ведь мы люди, советские люди. И даже здесь, в тылу врага, мы не должны…

– Смотрите – полковник! – Лугович стоял в полный рост и показывал на опушку. Там среди деревьев мелькала ладная крепкая фигура Завалкаева, одетая, как и все члены группы, в темный летный комбинезон.

– Все целы? – первым делом спросил полковник, переходя на шаг и пробегая глазами по лицам людей.

– Воронина нет, товарищ полковник, – вышел вперед Ордынцев, бросив последние ветки на заваленные парашюты.

– Его относило в эту сторону, – заявил Завалкаев. – Я прыгал за ним. Пойдем в том направлении, может, найдем капитана. Отто, возьми вещмешок Воронина. Ксаверий, в головной дозор. Направление на запад – юго-запад. Уходим и попутно ищем Воронина. Ордынцев замыкает. Все! Вперед!

Все просто и понятно. Появился человек, который принимает решение, который готов отвечать за них, человек, который способен вести за собой бойцов и выполнить задание. И сразу на душе у всех стало легче и спокойнее. Найдут они капитана. А заодно быстро покинут место высадки. Им пешком еще идти и идти!

Воронин приземлился на опушке леса. В последний момент порывом ветра его отнесло на деревья, и он не смог справиться с парашютом – повис. Ноги почти касались земли, и, освободившись от крепления, капитан спрыгнул на траву. Очень открытое место, а парашют, как назло, накрепко застрял в ветвях. В темноте стащить его не удалось. Воронин решил дождаться рассвета. Он хорошо представлял, где приземлились его товарищи, но в темноте никто не пойдет искать друг друга. Все будут дожидаться восхода. И когда рассвело, Воронин продолжил свои попытки стащить парашют.

Звук мотоциклетных двигателей он уловил сразу. «А вот и сюрприз, – со злостью подумал капитан. – На рассвете? Значит, кто-то видел парашюты, значит, кто-то из командования предположил высадку советских парашютистов. Это полевая жандармерия, и они ищут парашютистов! Главное – побыстрее убрать следы. Главное – стянуть проклятый купол, пока солнце не высветило его над кронами. Парашют будет виден издалека».

Воронин рванул за кольцо, но ткань засела намертво – стропы перекрутились вокруг сука, и каждый рывок лишь раскачивал дерево. Капитан скрипел зубами от злости, сдирая кожу с ладоней. Где-то в километре-двух западнее уже приземлились остальные члены группы. Было темно, но во время спуска Воронин различил, что группа приземлялась относительно кучно. Ребята сейчас, наверное, собирают купола, маскируют тайники в траве. И ждут его. Он нужен группе, понимал Воронин, он один из самых опытных, поэтому Завалкаев и взял его с собой. А он торчит здесь, как балаганный клоун дергает за веревки.

Капитан уже отчетливо слышал вибрацию в воздухе. Такие звуки на рассвете всегда кажутся злее и ближе. Воронин повернулся в сторону поля, понимая, что не успел. И точно – из-за поворота лесной дороги, припудренной желтой сосновой пыльцой, вынырнули мотоциклы. Серые, приземистые, с колясками, из которых торчали дула пулеметов. Полевая жандармерия – «цепные псы» с бляхами на груди. Три машины. Пять – нет, семь человек. Мало, может, и удастся отбиться! А черт, там еще и грузовик… второй…

Воронин замер. Он глянул вверх – на свой огромный, белый парашют, который уже начал розоветь в лучах солнца. Глянул вниз – на свои следы, на сломаные ветки, на этот смертный приговор, выписанный самой природой. Спрятаться? Не успеть. Срезать стропы и бежать? Тогда купол останется здесь, и через пять минут немцы будут знать, что в квадрат забросили «русских шпионов». И пойдут по следу – прямиком к группе. Ребята услышат, полковник услышит, и у них появится шанс уйти от преследования. По лесу на мотоциклах не очень-то разъездишься. Ну вот решение и принято.

Сердце стучало где-то в горле, но мысль пришла холодная и ясная, как лезвие финки. Он не спасется. Это факт. Но он может успеть. Успеть дать знать своим, чтобы его услышали товарищи. Услышали и поняли: Воронин их держит, уходите.

Он отпустил стропы, перестал бороться с парашютом. Спокойно, даже буднично, снял с предохранителя автомат – немецкий МР-40, трофейный, проверенный в бою. Провел рукой по подсумку с запасными магазинами. Поправил в кармане комбинезона «лимонку» – старую ребристую Ф-1, которую держал по привычке для особого случая.

– Ну гады, – прошептал капитан одними губами. – Сюда. Ко мне.

Немцы заметили парашют почти сразу. Кто-то на втором мотоцикле, наверное, командир, начал махать рукой и что-то кричать своим солдатам.

Сейчас будут разворачиваться в цепь, понимал капитан, немцы не без основания могут считать, что их встретят огнем парашютисты. Воронин ждал, основательно устроившись за толстым дубовым пнем. Вот первый мотоцикл резко вильнул, из коляски выскочил долговязый немец. Он задрал голову, что-то крикнул командиру и ткнул пальцем в сторону леса. Моторы взревели, машины свернули с дороги, ломая кусты, и покатили на опушку прямо на Воронина. А следом к лесу уже приближались два грузовика.

Капитан лежал в низком березняке метрах в сорока от дерева, на котором трепыхался его злосчастный купол. Он видел их лица – сытые, выспавшиеся, уверенные в своей железной силе. Офицер на одном из мотоциклов даже не вынул оружия. Он выбрался из коляски, стал отдавать приказы, как на прогулке, покусывая мундштук.

Воронин выждал, пока передний мотоцикл не поравнялся с поваленной осиной. Выбрал момент, когда немцы сгрудились, разглядывая стропы на суку. И нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь срезала офицера, как серп срезает колос. Тот даже не вскрикнул, просто сложился пополам и упал в траву. Один из мотоциклов сразу же круто развернулся, пулеметчик в коляске успел дать наугад длинную очередь в сторону леса. Пули защелкали в сосновых стволах, сдирая кору. Но Воронин уже сменил позицию. Прикрываясь кустарником, он перекатился по мокрой земле и дал еще несколько прицельных очередей с другой позиции.

Он стрелял по мотоциклам, по тем, кто залег за ними. Пули прошивали тонкий металл. Автоматные очереди поднимали фонтанчики земли, срезали траву. Кто-то из немцев заорал и стал корчиться на земле, кто-то упал и начал стрелять вверх, в кроны, решив, что парашютисты прячутся наверху.

Немцы пытались рассредоточиться, ни никак не могли понять, откуда по ним стреляют. Еще один мотоцикл развернулся и попытался уйти обратно на дорогу, но капитан всадил ему вслед длинную очередь. Пули прошили бак, брызнул бензин, и машина юзом влетела в канаву, перевернувшись на бок. Он не берег патронов, понимая, что бой все равно будет недолгим. Главное, чтобы его услышали товарищи, услышал полковник Завалкаев. Уж он-то, с его огромным опытом, сразу поймет, что происходит, и уведет людей. Только бы еще немного продержаться.

Грузовики не стали подъезжать близко к лесу. Солдаты попрыгали из кузова и залегли в траве, открыв беспорядочный огонь в его сторону.

«Теперь они поняли, откуда бьют, – хмуро подумал Воронин. – Умные, сволочи!»

Капитан сначала считал убитых и раненых, но потом сбился со счета. Фашисты начали методично прочесывать опушку очередями. Пули ложились густо, как град. Одна вспорола бересту над головой, осыпав лицо горькой трухой. Вторая чиркнула по левому боку – капитан даже не сразу понял, что эта боль не от упавшего сучка. Обдало жаром, рука намокла – кровь.

Он снова перекатился – туда, где чахлый ольшаник сплетался в живую изгородь. Силой выдернул пустой магазин, вставил новый. Рука слушалась плохо, пальцы скользили по металлу, но автомат снова заговорил – коротко, зло. Теперь Воронин бил прицельно. Он видел, как один немец приподнялся для броска гранаты, и тут же срезал его очередью в грудь. Тот упал, роняя на ходу каску.

А потом автомат замолчал. Кончились патроны. Одновременно с этим Воронин понял, что больше нет сил перекатываться, нет сил ползти, нет сил дышать. Вторая пуля – или осколок, он не разобрал, – засела в правом бедре, и нога сразу же стала чужой, деревянной. Он лежал на спине, глядя, как небо над лесом становится ясным, синим, почти мирным. Где-то далеко, за болотами, за полями пел жаворонок.

Немцы стреляли реже. Они поднимались, перекликаясь друг с другом, Воронин слышал их голоса все ближе. Они знали, что русский ранен, что у него нет больше патронов. Что он лежит там, в березняке, и истекает кровью.

Капитан улыбнулся. Медленно, с великим трудом вытащил из кармана гранату. Ребристую, холодную, шершавую, как наждак. Пальцы нащупали кольцо, разогнули усики. Он держал гранату, прижимая к корпусу предохранительную скобу. Во рту был какой-то неприятный привкус – кажется, это привкус крови. Значит, ранили и в грудь, вот почему так трудно дышать. Скулы свело от этого привкуса, а вот мышцы рук, наоборот, ослабли. В них совсем не осталось сил. Капитан прижал «лимонку» к груди, зажал локтем, чтобы не выронить.

И тут он увидел Завалкаева. Полковник стоял за деревом метрах в тридцати от него, и пули хлестали по ветвям, били в стволы деревьев. Они встретились взглядами. Не ушел, не увел людей? Но ведь нельзя так, задание…

– Зачем? – прошептал Воронин, еле шевельнув губами. – Уходи…

Никто этого шепота не услышал, да и Завалкаев не смог бы прочитать по губам, то, что сказал смертельно раненный капитан. Воронин попытался ободряюще улыбнуться, дать понять командиру, что все в порядке. Немцев он задержал, на себя отвлек. А живым он не дастся.

Если бы они были ближе друг к другу, если бы их не разделяли десятки метров, то Воронин удивился бы, увидев глаза полковника. Не было холодного взгляда, не было этих серых глаз, не выражавших ничего даже похожего на эмоции. Сейчас ничто не сдерживало их. В глазах Егора Завалкаева было столько боли, что сердце сжалось бы у самого хладнокровного солдата. Сколько раз приходилось полковнику терять товарищей, близких людей. И именно в таких вот ситуациях, когда задание, приказ были важнее жизни человека. И каждый, кто отправлялся на такие вот операции, понимал, что в любой момент его может подкараулить смерть. И умереть надо так, чтобы помочь товарищам, чтобы другие сумели выполнить приказ, могли идти дальше. К победе!

Воронин из последних сил двумя руками приподнял над собой гаранту, показывая ее командиру, и тут же уронил слабые руки на грудь. Еще не время, еще несколько секунд. И полковник кивнул, все поняв. Кивнул, чуть улыбнулся ободряюще, сквозь страшную боль в душе: «Не забудем тебя, Сережа! За то, что ты сделал для нас! Родина тебя не забудет!»

Воронин слышал, как хрустят ветки под сапогами, как немецкий унтер, тяжело дыша, говорит что-то – тихо, почти ласково, подзывая остальных. Они шли смотреть на того, кто осмелился вступить в бой в одиночку с несколькими десятками врагов. И они все еще боялись его.

Капитан закрыл глаза. Там он мысленно видел лица своих – Митю Бакина, Майю. Он видел хитрую улыбку Ксаверия, сосредоточенный взгляд Миши Ордынцева. И, конечно, Красного Отто. Они уже ушли. Они слышали стрельбу. Они поняли. Вернулся только Завалкаев – непостижимый человек. Вернулся, чтобы ободрить, попрощаться. А еще, как это ни страшно звучит, пришел убедиться, что товарищ не попал в плен живым. Ему важно знать это.

– Все нормально, ребята… – прошептал капитан одними губами. И разжал пальцы.

Взрыв разорвал тишину над лесом. Черный дым, ошметки кустарника разлетелись в разные стороны. Крики раненых немцев, стоны и проклятья, падающие в траву тела убитых осколками…

А потом наступила тишина. Эту тишину услышала группа, удалявшаяся в сторону от места боя, в лесную чащу. Каждый понимал, что мог означать этот одинокий взрыв в тишине, когда уже прекратилась всякая стрельба.

А потом их догнал Завалкаев. Оперативники обернулись на командира, но он в ответ только молча отрицательно покачал головой. Вот и все. Одного товарища они уже потеряли.

Через час Завалкаев разрешил перейти на спокойный шаг, чтобы дать людям передышку, восстановить дыхание. Миша Ордынцев шел за командиром рядом с Отто и показывал ему дырку от пули на рукаве комбинезона.

– Смотри, камрад! Еще бы сантиметр в сторону – и цугундер!

Оперативники, когда начался бой и когда они уже по приказу Завалкаева уходили в лес, слышали, как пролетали шальные пули, как они били в деревья, срезали ветки над головой. И когда полковник услышал за спиной разговор, он тут же остановился и приказал остановиться группе. Осмотрев рукав старшего лейтенанта, командир покачал головой.

– Немецкий ручной пулемет в войсках называют «косторезом», – сказал он. – Пять минут привал. Всем осмотреть имущество.

Случилось то, чего полковник и боялся. Когда оперативники стали осматривать одежду и свои вещмешки, Митя Бакин взглянул на стоявший перед ним на земле вещмешок и ахнул. Две пулевые пробоины! Майя Полянская присела рядом с командиром и зажала рот рукой.

– Это же чудо, что никого из нас пули не задели, правда?

– Товарищ полковник! – позвал Бакин и стал торопливо развязывать тесемки мешка.

Завалкаев подошел, молча наблюдая за радистами. Как они развязали тесемки, как осторожно вытащили завернутую в запасное обмундирование рацию, как размотали ткань. Одна пуля все же угодила в прибор. Бакин открыл крышку, стал включать питание, вращать верньеры. Сняв заднюю панель, он углубился в изучение повреждений, которые нанесла пуля. Группа сидела и ждала, что скажет радиоинженер. Наконец Бакин поднял глаза на командира и, увидев его ледяной взгляд, торопливо вскочил на ноги.

– Товарищ полковник, повреждения минимальные, но… рация не будет работать. Вышли из строя некоторые детали и…

– …И полный цугундер! – мрачно пробормотал Ордынцев.