Читать книгу: «В пасти «тигра»»

Серия «Фронтовая разведка 41-го. Боевая проза Тамоникова»

© Тамоников А.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава первая

– Что, дочка, приуныла?

К Шуре Гороховой, сидевшей неподалеку от танка Т–34, на котором она числилась радистом-пулеметчиком, подошел старшина Коломеец. Дмитрию Степановичу – водителю-механику, служившему на том же, что и Шура, танке, было уже сорок семь лет, так что девятнадцатилетняя Саша вполне годилась ему в дочери.

– Львов наш, – задумчиво произнесла в ответ на вопрос Коломейца Шура.

Тот рассмеялся.

– А, теперь понятно, что тебя тревожит, Катигорошек ты наш. – Коломеец сел рядом с Сашей на землю и, немного помолчав, сказал: – Это, конечно, не мое стариковское дело – молодым барышням такие вопросы задавать, но все-таки – можно я у тебя спрошу?

– Спрашивайте, дядя Митя. Вам все можно. Сами ведь знаете, что я к вам как к отцу родному отношусь.

– Знаю. – Добрая и немного грустная улыбка скользнула по губам Коломейца.

Он снова замолчал. Может, о чем-то задумался, а может, решал, стоит ли ему задавать вопрос или все-таки нет. Наконец он произнес:

– Молодая ты еще, Шура, вот что я тебе скажу. Не мне, конечно, тебя уму-разуму учить да наставлять. Хотя и говоришь ты, что я для тебя как отец родной. Война – она всех сближает, всех родными и близкими делает. Но ведь человек, Шура, как устроен… Вот когда ему тяжело и душа его мается, то хочется ему, чтобы рядом с ним был не просто друг и товарищ, а кто-то близкий. Настолько близкий, чтобы чувствовать рядом с ним себя спокойно и знать, что человек этот тебя завсегда поймет и утешит в случае нужды и дух твой поднимет. Ты согласна со мной? – посмотрел он на Шуру.

Девушка молча кивнула, все еще не поднимая глаз и задумчиво глядя на яркие язычки костерка, возле которого она сидела.

– Ты вот сейчас сидишь и думаешь о нем, о капитане, значит…

– С чего это вы, Дмитрий Степанович, взяли, что я о Шубине думаю? – неожиданно взвилась Шура и, нахмурив реденькие рыжие бровки, с возмущением посмотрела на Коломейца.

Тот рассмеялся.

– Сама только что проговорилась. Да у тебя и без того все на лбу написано, – шутливо ответил он. – Большими такими буквами. Не веришь? Иди, глянь в воды Вислы, и сама убедишься.

Александра фыркнула и отвернулась. Снова уставилась на огонь.

– Ты что же, думаешь, что твои чувства к этому капитану такой уж большой секрет? – продолжил после некоторого молчания Коломеец. – Я сразу тебя, а вернее, твое неравнодушие к Глебу разглядел, как только он к нам знакомиться пришел. Видел, как ты на него смотришь, как в глаза ему заглядываешь, как говоришь с ним…

– Что, и вправду так все было видно? – не поворачивая головы, буркнула Шура, и щеки ее вспыхнули ярким румянцем, который еще больше усилился в отблеске костра.

– А то! – по-отечески ласково улыбнулся Коломеец. – Нет, я не против того, чтобы ты влюбилась, – положил он Шуре на плечо свою широкую и горячую ладонь. – Любовь, она, конечно же, красит человека. Вот только не всегда. И твой случай – как раз такой. Смотрю я на тебя Катигорошек, и душа моя плачет.

– С чего это она плачет? – покосилась на него Шура.

– Сердцу, конечно, не прикажешь, – выдержав небольшую паузу, ответил Коломеец. – Да только высохла ты с этой своей любовью. Ты глянь – одни глазищи остались на лице, да курносый нос из-под шлема торчит. А он у тебя не сказать что большой. И о чем это говорит?

– О чем? – Шура с вызовом посмотрела на механика-водителя.

– А о том, что ты, дуреха, не ешь ничего, – с досадой ответил Коломеец. – А разве ж так танкисту можно? Тут, понимаешь ли, наступление, отдыху никакого и так нет, а ты еще и есть ничего не ешь. Скоро в обмороки голодные начнешь падать. А кто за тебя воевать тогда будет? – нарочито сердитым голосом стал он отчитывать Шуру. – Сил-то, небось, много надо, чтобы в бою не просто в танке сидеть, а работу работать. А какие у тебя силы, если ты не ешь ничего? На вот тебе хлеба. – Коломеец неожиданно для Шуры протянул ей большую горбушку ржаного хлеба. – Я и каши тебе принес. Будешь есть? А то ведь скоро наша очередь переправляться. А там как Бог даст…

Саша улыбнулась и взяла из рук Коломейца хлеб. Непонятно отчего, ей вдруг сделалось легче на душе, и раздирающая сердце тоска, которую она носила с собой уже несколько дней, вдруг отступила. Она не исчезла совсем, но сделала шаг назад и спряталась где-то в глубине души Шуры.

– Бога нет, дядя Митя, – сказала она, откусывая от горбушки.

– Это мы так думаем, – серьезно ответил Коломеец. – Ты вот сейчас немцев видишь? Нет, не видишь. А они есть. Так и Бог. Мы его не видим и не верим в него, а это не значит, что его нет и он сейчас нас не видит. – Коломеец протянул Шуре котелок с уже остывшей кашей.

– Не знала, что вы верующий, – заметила девушка, принимая котелок и ставя его к себе на колени.

– Меня мать с отцом крестили при моем рождении, – ответил Коломеец. – Революция хотя и отрицала существование Всевышнего, так ведь это дело такое… Мало ли что мы отрицаем. А оно есть независимо от нашего отрицания. Вот и ты, а вернее, твое сердце независимо от тебя взяло и влюбилось в человека с первого взгляда. А какой он, этот человек, ты знаешь?

– Знаю, – уверенно тряхнула головой Шура. – Он самый что ни есть лучший человек во всем мире.

Коломеец скрыл улыбку, скользнувшую было по губам, и серьезно ответил:

– Вот я и говорю – сердцу не прикажешь. Не скажешь ему – люби того, а не этого. Так и с Богом. Если веришь в него, так как прикажешь сердцу не любить его. Ты ведь веришь, что капитан хороший человек? Веришь.

Коломеец замолчал, прислушиваясь к суете вокруг них. Переправа на левый берег Вислы шла своим чередом.

– Ладно, Шура, ешь да на ус мотай, что я тебе скажу. А скажу я тебе вот что. Напрасна та любовь, которая остается без ответа. Она только съест тебя. Высосет из тебя весь сок жизни до самой капельки. Ты ведь не маленькая и должна понимать, что капитан Шубин, какой бы он ни был расхороший и храбрый, не пара тебе.

– Почему это не пара? – Шура оторвалась от еды и возмущенно посмотрела на Коломейца.

– А потому. Он на сколько лет тебя старше? Вот то-то и оно… – несколько сердито ответил тот.

– Ну и что? Подумаешь, старше. Возраст для любви не помеха.

– Может, возраст и не помеха, – согласился Коломеец, – да вот только он-то тебя не любит. А может, у него жена есть или любимая женщина, а тут ты со своими детскими влюбленностями. Так ты, значит, не строй напрасных надежд, а лучше выбери для себя парня попроще и помоложе. Вон их сколько в нашей бригаде на тебя посматривает. Да вот хотя бы Кольку нашего возьми. Парень тоже, не хуже тебя, скоро совсем высохнет от любовной тоски.

– Колька? – Шура удивленно посмотрела на Коломейца. – С чего это вы взяли, что он в меня влюбился? Он надо мной только насмешничать и умеет. Постоянно дразнится и побольней уколоть словом норовит.

Механик-водитель усмехнулся и покачал головой.

– Ох, Шура, Шура, – сказал он. – Это так же явно, как то, что ты потеряла голову из-за капитана Шубина. А ты вот о чем подумай лучше. – Коломеец пристально посмотрел в глаза Шуры. – Готова ли ты тому, кого любишь сейчас, отдать всю свою жизнь? Не ту, что у нас с тобой осталась на этой войне. Мы с тобой не властны над смертью, под которой ходим каждый день и каждый час, а ту часть мирной жизни, что будет потом, когда эта страшная война закончится и наступит мир, а с ним и привычные послевоенные будни. Представь себя не возлюбленной капитана, а его женой, со всеми вытекающими из этого представления последствиями…

Он замолчал, и Шура, для которой откровения Коломейца стали большой новостью, вдруг впервые по-настоящему задумалась о своих чувствах к Шубину. Она и раньше думала о любви к неожиданно ворвавшемуся в ее жизнь капитану, но думала о ней отстраненно, как о чем-то эфемерном и прекрасном. Она ни разу не представила себя в роли жены Шубина, ни разу не подумала о том, что ей придется стирать его белье или готовить ему обеды. Она не мыслила о своей любви с практичной точки зрения, представляя себя лишь в объятиях Глеба, и думала о его поцелуях…

И вдруг ее девичьи мечты стали не просто мечтами, а образами. И эти образы разительно отличались от тех, что она напридумывала себе ранее. Она видела себя в фартуке на кухне в окружении кучи ребятишек. Она пыталась представить рядом с собой Глеба и то, как она кормит его борщом или вареной картошкой… Но его фигура отчего-то расплывалась и никак не хотела вставляться в ее представления о семейной жизни. Она хмурилась, пыталась настроить себя, представить Шубина в роли своего мужа, но у нее ничего не получалось. Но зато к ней в мысли все настойчивей и настойчивей влезал образ Кольки. Она гнала его, злилась на саму себя, пыталась сменить его образ на образ Шубина, но это у нее плохо получалось. Шура от досады даже жевать перестала. Так и застыла с ложкой в руках и с полным ртом каши.

К Коломейцу и Шуре подошел двадцатидвухлетний танкист – Колька Ревунец, служивший заряжающим на танке.

– Вы чего не спите? Говорят, скоро наша очередь переправляться. Я только что от Слюсаренко, он сказал, что…

Он не договорил. Александра вскочила и, опрокинув котелок с недоеденной кашей наземь, умчалась в сторону реки.

– Чего это с Катигорошком случилось? – удивленно посмотрел Ревунец на механика-водителя, который с не меньшим удивлением смотрел вслед умчавшейся Шуре. – Мухи вроде не летают. Поздно уже.

– Зато комаров много, – хлопнул себя по шее Коломеец и тоже встал.

Он притоптал уже начинавший и без того потухать костерок и, повернувшись к Ревунцу, спросил:

– Так что там командир сказал?

– Говорит, что через час для нашей бригады уже будут готовы плоты для переброски на тот берег. – Колька все еще не отрывал взгляда от той стороны, куда умчалась Шура.

– Ну, раз так, то пойдем, подготовим машину, – отмахиваясь от ставших совсем уж назойливыми комаров, позвал Кольку Коломеец.

– Удивительно, что немцы до сих пор не бьют по переправе, – заметил Ревунец, следуя за механиком-водителем и время от времени оглядываясь на реку. – Неужели так и будем их гнать до самой Варшавы?

Едва он произнес эти слова, как вдалеке, со стороны реки, раздалась канонада. По звуку танкисты определили, что бьет немецкая артиллерия.

– Ага, держи карман шире. Можешь еще и шлем снять и его подставить, – усмехнулся Коломеец. – Немцы, пока мы в их Силезию не войдем и их заводы не захватим, будут еще нам много пакостей делать. Наверняка что-то опять задумали, раз притихли. Погоди, все еще впереди. Не думаю я, что они нас так просто к Сандомиру пропустят.

– Где это они колотят? Явно не рядом с нашей переправой, – прислушался Колька.

– Это, похоже, по архиповской пятьдесят третьей танковой бригаде бьют, – заметил Коломеец. – Они как раз правее нас по Висле переправляются. Спешат прикрыть соединения тринадцатой армии. Им на том берегу без огневой поддержки худо один на один с немцами-то.

– Все-то ты, дядя Митя, знаешь, – рассмеялся Колька. – Тебе командовать армией надо, а не на дне танка сидеть и в двигателях ковыряться.

– Не скажи. Полководцев на этой войне и без меня хватает. И они поумней меня будут в стратегиях, – проворчал в ответ Коломеец. – А вот в механизмах танка не всякий из этих полководцев сможет разобраться. Я же этот танк сам, можно сказать, по винтикам на заводе собирал и каждую детальку, какая на каком месте стоит, знаю как свою жену.

– Надо бы Шуру вернуть, – забеспокоился вдруг Колька. – Вдруг фашист и по нашей переправе бить начнет.

Он хотел было повернуть назад, чтобы сходить за девушкой, но Коломеец его остановил:

– Не ходи. Она не маленькая. Сама придет. А если фашист начнет бить, так и что с того? Нам все равно переправляться. Сейчас риск попасть под обстрел невелик. Вот потом, когда на воде будем, тогда и беспокойся.

Полчаса Шура не появлялась возле машины, а когда пришла, то старалась не поднимать глаз ни на Ревунца, ни на Коломейца. Но как она ни старалась скрыть свои страдания, Коломеец все-таки догадывался, что творится на душе у девушки. Он хотя и делал вид, что не смотрит на нее и ему вообще неинтересно, что она думает и что прячет, но исподтишка все же искоса посматривал на нее.

Колька же, наоборот, подойдя к ней, начал расспрашивать, стараясь заглянуть Шуре в глаза.

– Катигорошек, ты чего убежала-то? И кашу не доела. Я, что ли, тебя обидел чем? Так я и слова в твой адрес не сказал.

– Ты тут вовсе ни при чем, – буркнула Шура. – Много о себе думаешь. Стала бы я на тебя обижаться, даже если бы и сказал чего…

Она отвернулась от него и полезла в танк, проворчав что-то вроде «рацию надо проверить».

– Эй, слюсаренковцы, новость слышали?! – крикнул танкистам проходивший мимо незнакомый боец. – Наш танк на том берегу немецкую артиллерию разогнал.

Коломеец и Колька прислушались. И вправду, звуки канонады смолкли, и над рекой установилась тишина.

– Постой. – Колька подбежал к спешившему куда-то дальше бойцу и схватил его за руку. – Ты толком расскажи, что случилось и что за танк.

– Сам только краем уха слышал, – остановился боец. – Знаю только, что, когда пятьдесят третья танковая переправлялась по головному понтону, немцы шарахнули. Но не попали. Снаряд позади плавучего моста упал. Но один танк все же успел на берег выскочить. Мотор-то не глушили, пока по воде шли. Понтон – на дыбы, а танк как скакнет, и на берег! – радостно, взахлеб, тараторил солдат. – Ребята говорят, что он немцев с тылу обошел и вдарил по ним. Герой!

– А командир танка кто, не знаешь? – к рассказчику и Ревунцу подошел полковник Слюсаренко.

– Говорят, что танк вел младший лейтенант Оськин, товарищ полковник, – увидев Слюсаренко, вытянулся боец. – Разрешите идти? – покосился он на Ревунца с досадой.

– Иди, никто тебя не держит, – улыбнулся Захар Карпович и добавил: – А Оськин этот молодец. На орден себе точно заработал.

Слюсаренко, как и полагается всякому танкисту, пускай даже бригадному командиру, был одет в комбинезон. Он огляделся по сторонам, надел танкистский шлем и спросил у Ревунца:

– А Горохова где? Нам к переправе выдвигаться надо, а я ее не…

Он не успел договорить, как Шура, выглянув из башенного люка, крикнула ему:

– Я на месте, товарищ командир. Танк готов к переправе и к бою. Если только Ревунец все подготовил, а не трепался тут со всякими мимо проходящими.

– У меня все уже давно готово. И не трепался я, а новости расспрашивал, – с обидой ответил Колька. – Ты, Катигорошек, за своим хозяйством смотри, а в мою пушку и снаряды не лезь. Без тебя разберусь.

Шура начала что-то говорить в ответ, но Слюсаренко оборвал ее:

– Ладно, хватит вам препираться, поехали. Дмитрий Степанович, заводи машину! – крикнул он Коломейцу, который уже и без командирского приказа полез в нижнее отделение танка, где находилось машинное отделение.

Переправлялись на другую сторону по понтонному мосту, который успели уже установить через Вислу. Немцы словно только и ждали, когда танки 56-й бригады начнут переправу, – открыли артогонь.

– Вот гады, по пехоте не стали стрелять, снаряды для нас берегли, – выругался Ревунец.

А немцы и вправду словно озверели – старались бить прицельно и так густо укладывали снаряды подле плавучего моста, что воды Вислы ходили ходуном и грозили перевернуть и понтон, и всю ту технику, которая спешно двигалась по нему. Танк Слюсаренко, который двигался в голове колонны, успел-таки проскочить на противоположный берег еще в самом начале обстрела. Остальные машины подтягивались уже с риском утонуть и не дойти до берега. Так и получилось – танк, который шел одним из последних в колонне, все-таки упал в воду. Звено понтона, на которое он как раз в это время въехал, сильно накренило, а потом и вовсе поставило на ребро, и тяжелая махина соскользнула в темные воды реки. Механик-водитель утонул вместе с машиной, не успев выбраться из нижнего отделения. Остальных танкистов из экипажа, которые успели спрыгнуть с танка, так как находились наверху и соскользнули во время падения в воду, спасли бойцы, переправлявшиеся в лодках.

Потеря хотя бы одной боевой машины не на поле боя, когда каждая единица техники была на счету, больно ударяла и по самой слюсаренковской бригаде, и по всей 3-й гвардейской танковой армии. Но 56-й еще повезло. Едва последний танк бригады выбрался на твердую землю, как в небе появились самолеты люфтваффе, которые прилетели на помощь артиллерии. Второй понтонный мост на данном участке переправы, по которому шли грузовики со снарядами и бойцами, был взорван. На него упала одна из бомб. На переправе творился ад. Командиры кричали, срывая голоса, отдавая приказы, но их никто не слышал. Часть машин, которые не успели пойти ко дну, пыталась вернуться на берег задним ходом, двигаясь по остаткам моста.

Люди барахтались в воде. Кто не умел плавать или был ранен – тонули. Остальные как могли плыли к берегу. Кто-то – к левому, где находился враг и где ждали их уже переправившиеся части, а кто-то плыл обратно, на правый берег. Многие утонули. Самолеты все летели и сбрасывали свой смертоносный груз прямо на людей, артиллерия врага била не переставая, и урон войскам третьей танковой армии Рыбалко был нанесен немалый. Танки, едва въехав на твердую почву, сразу же вступали в бой, стараясь хотя бы частично принять на себя удар вражеской артиллерии и отвести огонь от переправы.

– Эх, наша артиллерия где-то застряла в пути, – с досадой проговорила Шура. – Сейчас бы она нам ох как пригодилась.

– Сейчас нам много бы чего пригодилось, – заметил Слюсаренко, который сидел на командирском месте рядом с радисткой-пулеметчицей и зорко всматривался в местность, по которой мчался их танк. – У нас после боев под Львовом и так большие потери. И техники, и людей не хватает катастрофически.

– Хорошо бы к нам перекинули резерв. Тогда все легче было бы, – отозвалась Шура.

– Перекинут, куда ж деваться, – уверенно ответил Слюсаренко. – Дальше двигаться надо? Надо. А немцы – они ведь после того, как их выперли из границ Советского государства, что будут делать? А будут они цепляться за земли Польши всеми своими загребущими руками и даже зубами. Будут стараться, чтобы потом предложить выгодный для них мир.

– Какой же он для них выгодный? Их ведь вон куда, аж в самую Европу отбросили, – удивилась Шура.

– Тут… – Слюсаренко вдруг замолчал и скомандовал: – Дмитрий Степанович, поворачивай налево. Нам в лоб к немцам сейчас идти не следует. Обойдем их, и тогда уже погоним подальше от переправы… Шура, передай по рации, чтобы все следовали за головной машиной. Стрелять только в случае, если уверены, что попадут прямой наводкой. У нас пока что на полноценный бой снарядов маловато.

Танк дернулся и начал резво разворачиваться, а Александра стала связываться с остальными экипажами, передавая им приказ командира. Немцы не стали дожидаться, когда советские танки подойдут к их артиллерии на расстояние выстрела, и поспешили, бросив свои орудия, убраться восвояси. Слюсаренковская бригада, выскочившая к немецким позициям, не застала у орудий ни одного расчета и остановилась.

– Сбежали, и хорошо. Нам меньше возни, да и горючее со снарядами сэкономим, – заметил Коломеец. – Теперь наша пехота с фрицами и без нашей поддержки управится… А мы теперь куда? – повернулся он к полковнику.

– Нам приказано двигаться к району города Сташув, – ответил Слюсаренко. – Это южнее Сандомира. Будем создавать плацдарм для дальнейшего наступления наших войск. Пока немцы сидят в этом районе, наша переправа будет все время под ударом. Наша задача – отвлечь на себя основные силы врага, чтобы они не смогли пройти к нам в тыл, когда армия начнет двигаться по направлению к Оглендуву и Сандомиру. Ну а дальше видно будет. Поэтому заводи двигатель и поехали. Нечего давать врагу возможность прохлаждаться.

Глава вторая

30 июля Гейнц Гудериан, начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта, докладывал фюреру обстановку на участке, который в немецких документах значился как плацдарм Барнаув.

– Мой фюрер, – говорил он, – советские войска переправились на западный берег Вислы неподалеку от города Барнаув и начали расширять плацдарм в районе городов Сандомир и Сташув. Все наши усилия остановить переправу через Вислу и дальнейшее наступление с помощью артиллерии и авиации не принесли должного успеха.

– Почему? – Гитлер нервно дернул головой и искоса посмотрел на генерал-полковника.

– Русские, которые понесли большие потери в битве под Львовом, не стали восстанавливать свои силы и решили атаковать нас сразу, не останавливаясь на перегруппировку и не дожидаясь переброски резервов. Мы не ожидали от них такой прыти и не были готовы…

– Меня это не интересует. Этот плацдарм для нас как пистолет, приставленный к голове империи. Его нужно срочно ликвидировать. Нам нужно остановить это наступление и не позволить русским продвинуться дальше границ западной Польши. Мы и так в последние месяцы потеряли слишком много восточных земель, – резко оборвал его фюрер. – Что конкретно вы можете предложить, Гейнц?

– После неудач последнего времени я считаю необходимым отстроить заново укрепрайон на востоке. Восстановить оборонные рубежи между этими укрепрайонами и не позволить таким образом продвинуться русским дальше на запад. В этом случае мы сможем усадить их за стол переговоров и оставить за собой все земли, которые еще не были отбиты у нас. То есть все западные земли Польши, а также Румынии, Молдавии…

– Я понял, можете не перечислять, – снова нетерпеливо оборвал генерала Гитлер. – Вопрос в том, как вы собираетесь их остановить. С помощью одних укреплений? Это смешно.

– У нас есть план…

– У кого это – у вас? – насмешливо поинтересовался фюрер и добавил: – Я сам назначу генерала, ответственного за операцию на плацдарме Барнаув. Мне кажется, что командующий четвертой танковой армией генерал-полковник Йозеф Харпе справится с этой задачей куда как лучше вас, Гейнц.

– Но…

– Никаких но. – Гитлер ледяным взглядом своих серых глаз снизу вверх посмотрел на Гудериана. – Германия нуждается не только в укрепрайонах. Мы еще способны вести наступление. Наша армия все еще сильна, и у нас достаточно оружия, мощного оружия, чтобы противостоять Советам. В конце концов, у нас есть супероружие, которое способно не только остановить наступление русских, но и отбросить их.

– Вы говорите о «Королевских тиграх», мой фюрер? – осторожно поинтересовался генерал-полковник.

– А о чем же еще? И о них, и о ракетах «Фау–2». С помощью этого супероружия мы победим. Конечно же нам необходимо время для восстановления и увеличения производства этого оружия. Американцы и англичане сильно повредили наши цеха по выпуску ракет и бронетехники. Но мы уже перенесли часть заводов под землю, куда не достанут бомбы противника. Так что у нас есть еще надежда на то, что Германия сможет переломить ход не только войны, но и всей истории. У вас есть что возразить на это, Гейнц?

Гитлер снова дернул головой. Он все еще не отошел от недавнего покушения на него. Его руки тряслись, голова непроизвольно подергивалась. Особенно это было заметно, когда фюрер злился или нервничал. А злился и нервничал он в последнее время практически постоянно.

Гудериан молчал, и это раздражало фюрера еще больше, чем его дурацкие предложения по восстановлению укреплений. Он снова дернул головой и велел вызвать к себе генерал-полковника Харпе. Тот явился тотчас же, словно все это время находился за дверьми и готов был в любую минуту предстать перед Гитлером. Впрочем, так оно и было. Перед тем как выслушать доклад начальника Генерального штаба сухопутных войск, Гитлер уже имел беседу с Харпе, который командовал на этот момент 4-й танковой армией вермахта, и выслушал его мнение по поводу ситуации на Висле. Именно Харпе предложил Гитлеру контратаковать советские войска на плацдарме Баранув тяжелыми танками и не допустить переброску войск на западный берег Вислы.

Харпе вошел в кабинет фюрера прямой и подтянутый, как и полагалось выглядеть истинному арийскому офицеру. Он приветствовал фюрера и Гудериана вытянутой вперед рукой и был удостоен благосклонности Гитлера, который, подойдя к нему и взяв его под руку, провел к своему столу.

– Йозеф, – вкрадчиво начал Гитлер, – вы уже в курсе того, какая честь выпадает вам. Я назначаю вас главным в операции, цель которой – остановить продвижение советских войск к Силезии. Мы ведь с вами понимаем, что прорыв фронта на этом направлении грозит Германии потерей не просто западных земель рейха, но и потерей важнейшего для мощи нашей армии производства.

– Да, мой фюрер, – чуть наклонив голову в знак согласия, ответил Харпе. – Я сделаю все, что будет в моих силах, и даже больше, чтобы остановить наступление русских в Польше и отбросить их обратно за Вислу.

– Я верю вам, Йозеф. – Гитлер хотел протянуть руку и похлопать Харпе по плечу, но тут же отдернул ее. Рука начала трястись, и ему пришлось прижать ее к себе, чтобы унять дрожь. – Итак, эту проблему мы с вами решили. Вы предложили, – фюрер насмешливо посмотрел в сторону Гудериана, хотя и имел в виду предложение, которое сделал Харпе, – усилить третий танковый корпус генерала Брейта двумя батальонами – пятьсот первым и пятьсот девятым, которые имеют в своем составе тяжелые танки с непробиваемой броней.

– Да, я думаю, что потрепанные в боях и при переправе через Вислу советские войска не смогут дать достойный отпор нашим «Королевским тиграм», – с большим достоинством и гордостью ответил генерал-полковник Харпе. – Их мощь – это мощь всей нашей армии вермахта.

– Учитесь, Гейнц, – повернулся фюрер к Гудериану. – Это слова настоящего воина и защитника рейха.

Гудериан почтительно вытянулся, но на реплику не ответил. Он понимал, что спорить с фюрером было бы делом бесполезным. Споры и возражения только вызывали бы у Гитлера новый нервный припадок, который не мог закончиться для генерал-полковника чем-то хорошим.

– Гейнц, в вашу задачу входит обеспечение армии оберст-генерала Харпе дополнительной поддержкой. Сейчас нам как никогда на этом направлении необходимы свежие резервы. Мы разрежем армию маршала Конева на несколько частей и отбросим ее за границы Польши. Я надеюсь, что вы согласны со мной? – И снова колючий и не принимающий никаких возражений взгляд скользнул по фигуре Гудериана.

– Я полностью согласен с вами, мой фюрер, – коротко ответил командующий Генеральным штабом сухопутных войск.

– Я знал, что вы верный идеям рейха и своему фюреру воин, – смягчился Гитлер. – Ступайте. – Кивком головы он отпустил обоих и, не дожидаясь, когда оба генерала выйдут, сел в кресло и прикрыл глаза. По его лицу пробежала судорога, и он сказал: – Скажите, чтобы ко мне прислали Еву.

Гудериан и Харпе вышли из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. В приемной, у кабинета фюрера, толпились люди. В основном военные, которые пришли с докладами. Они приветствовали генералов, но те, ответив им чисто автоматическим поднятием руки, прошли мимо. Лишь проходя мимо секретаря, Гудериан приостановился и передал ему просьбу фюрера, а затем прошествовал дальше, следом за Харпе.

– Послушайте, Йозеф, – обратился Гудериан к командующему 4-й танковой армией. – Нам стоит с вами подробней обсудить вопрос с этим чертовым плацдармом.

Харпе остановился и, повернувшись к Гудериану, спокойно посмотрел тому в глаза.

– Согласен, – кивнул он и уточнил: – Прямо сейчас?

– Да, – раздраженно ответил Гудериан. – Пройдемте в мой кабинет.

Коридоры подземного бункера были извилисты и запутаны, как лабиринт. И только тот, кто хорошо изучил их, не заблудился бы в его бесконечных поворотах, спусках и подъемах. Гейнц Гудериан уверенно провел Харпе до своего кабинета и, предложив ему сесть, спросил:

– Вы уверены, Йозеф, что сможете остановить русских на этом плацдарме? Конев – крепкий орешек и не станет останавливаться, перебросив свою армию через Вислу. Он не из тех командующих, которые дают своим войскам передышку после тяжелых боев. И мы с вами это знаем как никто другой. Признайтесь, вас славно потрепали под Львовом, – насмешливо заметил он.

Харпе, сидевший в кресле напротив Гудериана, недовольно поморщился. Ему было неприятно это замечание со стороны командующего Генеральным штабом сухопутных войск. Но Гудериан был начальником и одним из фаворитов фюрера, хотя оба они – и Гудериан и Харпе – ходили в одном звании и, казалось бы, были в равном положении.

– Я не отрицаю, что бои под Львовом были тяжелыми и натиск русских был настолько силен, что моя танковая армия понесла большие потери при обороне города. Но мои солдаты сражались как львы…

– Ну да, а потом бежали как шакалы, поджав хвост, – усмехнулся Гудериан. – Но не будем сейчас об этом. Фюрер счел вашу кандидатуру для операции на Висле наиболее подходящей, и не мне возражать ему. У вас, Йозеф, появился шанс реабилитировать себя как командующего армией. Вы это понимаете?

– Да, понимаю, – нахмурил брови Харпе.

– Хорошо, – кивнул в ответ Гудериан. – Ваша задача – отодвинуть советские войска к реке и уничтожить переправу. Не дать русским перекинуть резервные войска и расширить плацдарм. Сейчас для этого самое время. Переправилась только небольшая часть армии. И ее легко будет уничтожить. Насколько я понял, вы собираетесь ударить по русским с нескольких сторон и разрезать силы противника на несколько частей.

– Да, точно так, – кивнул Харпе.

– Покажите мне на карте ваш план. – Гудериан встал и подошел к большой карте, что висела на стене.

Харпе, подойдя к карте, начал четко докладывать обстановку, которая сложилась на левом берегу Вислы в эти дни.

– На сегодняшний день русским удалось прорваться и захватить на западном берегу Вислы плацдарм шириной двенадцать километров и глубиной восемь километров. По сведениям разведки, это части тринадцатой армии и первой танковой армии. На левый берег, на юге от Сандомира, удалось переправиться нескольким частям третьей танковой армии и частям третьей гвардейской армии под командованием Гордова. Они сейчас ведут бои с нашими войсками в районе Сташува. Русские форсировали реку и северней Баранува, что позволило им выйти к Сандомиру с северной стороны. Сейчас натиск на наши позиции усиливается и…

– Я это знаю и без вас, Йозеф, – прервал собеседника Гудериан. – Объясните мне, что конкретно вы хотите предпринять, чтобы остановить дальнейшее продвижение советских войск.

– При поддержке дивизии пехоты я намереваюсь контратаковать русских из района Мелиц в сторону Баранува на восточном берегу Вислы и, таким образом, выйти в тыл первой и третьей танковым армиям, а также тринадцатой армии. Они окажутся в окружении и не смогут продолжить переправляться, а значит, продвигаться далее на запад.

Харпе на карте показал, где именно он собирается нанести контрудар. Гудериан, соглашаясь, кивнул.

– Я мыслил примерно так же, как и вы, Йозеф. Но ваши танки сейчас довольно далеко от этого места, и вы сможете осуществить свое намерение не ранее чем через два-три дня. А нам нужно начинать действовать немедленно. Я попробую отвлечь внимание русских от дальнейшего наступления и контратаковать их частями семнадцатой армии по направлению к деревне Майдан. – Гудериан указал на карте место предполагаемого контрудара. – Это позволит отрезать передовые части противника от основных сил, которые все еще продолжают переправляться. Но даже если эта контратака и не даст должного результата, вы, Йозеф, к тому времени успеете подогнать ваши танки для удара в тыл тех армий, которые вы только что перечислили.

– Думаю, что совместными усилиями мы сможем не только остановить наступление, но и выбить русских из Польши, – предположил Харпе. – Но даже если это сразу и не удастся, то у нас будет время для переброски нашей новой и весьма мощной бронетехники и дополнительных дивизий на этот участок. И пока Красная армия отвлекается на наши контрудары на восточном берегу Вислы, мы сумеем создать мощный кулак на западном берегу и ударить этим кулаком в самое сердце вымотанной в боях под Львовом армии Конева.

– Что ж, оберст-генерал, я думаю, что совместными усилиями мы выполним наказ нашего фюрера и ликвидируем так называемый пистолет у головы нашей империи, – подвел итоги разговора Гудериан. – Когда вы улетаете?

– Самолет до Варшавы будет готов через час. А потом, по прибытии в Польшу, я сразу же отправлюсь в Кельце, чтобы уточнить обстановку на плацдарме. Затем отправлюсь в Хмельник, где находится штаб генерала Брейта, чтобы уже там, на месте, принять решение о контрнаступлении и дождаться подхода наших тяжелых танков.

– Что ж, желаю вам удачи. – Гудериан протянул Харпе руку. – И еще желаю вам на этот раз не разочаровывать нашего фюрера. После покушения он плохо переносит плохие новости с фронта.

Глава третья

– Капитан Шубин, направлен в пятьдесят шестую гвардейскую танковую бригаду командиром разведроты. – Алексей Семенович Жадов глянул на Глеба из-под густых темных бровей и кивнул, словно бы подтверждая личность Шубина. – Да, капитан, долго тебе придется до своих добираться, хотя и недалеко твоя часть. Пятьдесят шестая танковая сейчас на том берегу ведет бои и расширяет плацдарм у Сташува для дальнейшего продвижения. Просто так до них не дойдешь. Видал, что на переправе делается? Жарко? Так вот на том берегу тем, кто уже переправился, еще жарче приходится… Сегодня какое число?

– Пятое августа, товарищ генерал-лейтенант, – напомнил Шубин.

– Вот то-то и оно, что пятое. А мы, а вернее, Первый Украинский фронт тут переправляется, считай, с двадцать девятого июля. И конца-краю переправе не видать. Немец нам жару дает и на том, и на этом берегу Вислы, только успеваем отбиваться. Мои гвардейцы, не успев толком выйти на тот берег, сразу же вступили в бой. Это как раз в районе Сташува, где и твоя танковая бригада сейчас воюет. Там сейчас самое горячее место. Хорошо хоть артиллерия подоспела. Стало легче отбивать атаки фашистов…

Генерал-лейтенант вдруг замолчал, задумался, а потом, вернув Шубину приказ о назначении, сказал, махнув рукой в сторону Вислы:

– Идите, капитан. И пусть в этом аду вам повезет попасть к своим.

Жадов был прав – вокруг и вправду царил ад. Снаряды рвались практически непрерывно. Немцы били и по берегу, и по воде, не давая советским войскам быстро переправляться через реку. В первые же дни инженерные войска, которые наводили понтонные мосты и обеспечивали переправу людей и техники через Вислу, понесли большие потери. Пехоте приходилось своими силами строить плоты и использовать другие плавсредства для переброски с одного берега на другой. А это занимало немало времени. Люди были вымотаны не только боями, но и работой, которую приходилось выполнять, чтобы продолжить дальнейшее наступление.

Мелец, к которому немцы подогнали свежие силы и от которого контратакой попытались выбить наши части из Баранува, только вчера был освобожден 33-м стрелковым корпусом.

– Слышали новость с того берега, товарищ капитан? – рядом с Шубиным, который ждал своей очереди у переправы, остановился незнакомый лейтенант. – Говорят, что ребята из пятьдесят третьей танковой почти дошли до самого Кракова.

– Так это же глубоко в тылу, – удивился кто-то из офицеров, стоявших рядом и слышавший сообщение. – Не может такого быть. Кто бы их туда пропустил?

– Проспали, значит, немцы, – заметил Шубин, который отчего-то поверил новости. – Если танкисты сразу, с наскоку проскочили их оборону… Или с тылу обошли… То запросто могли продвинуться вглубь.

– Ох, плохо это, – расстроенно заявил какой-то боец. – Теперь если немец поймет, что наши так далеко от основной армии оторвались, так точно попытается их окружить.

– Может и окружить, – согласился с бойцом лейтенант. – Если только сообразит. А может, и не узнают о них…

– Да как же не узнают, если целая бригада танков в их тылу разъезжает? – задался вопросом боец. – Беда…

– Не беги вперед телеги, деревня, – наставительно произнес кто-то из офицеров. – Думаешь, что командующий фронтом не в курсе, что наши танкисты к самому Кракову подошли? В курсе, ясен день. Значит, так надо. А если не надо, так вернут всех обратно – и вся недолга.

Переправа, переправа… Сколько раз уже приходилось Глебу Шубину переправляться через большие и малые реки – не счесть. Переправлялся он через них и в одиночку, и со своей разведгруппой, и вместе со всей своей частью, а то и целой армией, как вот и сейчас. И практически не было ни разу такого случая, будь то ночью или в светлое время суток, чтобы переход через водную преграду был спокойным и безопасным. Немец, словно зная уязвимость людей в этот момент, когда на воде нет возможности вести полноценный бой или хотя бы отстреливаться, пользовался этим обстоятельством и бил на полную мощность.

Переправа через Вислу не была исключением, и Шубин, стоя под прикрытием подлеска, что близко подходил к самому берегу, с беспокойством следил, как по воде, по плотам и понтонным мостам била авиация люфтваффе.

– Сегодня еще ничего, сегодня еще цветочки, – заметил лейтенант. – Не очень густо летят. Всего-то два самолета отправили бомбить переправу. Это ненадолго. Да и артиллерия фрицев молчит уже третий день. Видать, их на том берегу хорошо отодвинули. Спасибо нашим танкистам и артиллеристам.

– Если бы у немцев были танки, их так просто бы не смогли от берега спровадить, – снова высказал свое мнение незнакомый Шубину боец. – Танков у них нет, одна пехота да артиллерия. Вот и бегут.

– Нам бы свои ИСы¹ на тот берег переправить, дело бы быстрее пошло, – вставил лейтенант.

– А что мешает? – спросил боец.

– Очень уж танк тяжелый, – влез в общий разговор еще один из офицеров, ожидавших, когда дойдет очередь переправляться и до их подразделений. – Его по понтонному мосту не пустишь, а уж чтобы на плоту или плавучем понтоне переправить, так и говорить нечего. Мост еще только строят. Вон там, – указал он в сторону, где возводили мост, – немцы периодически пытаются помешать нам, но туда поставили зенитки и бьют по самолетам. Я сам позавчера видел, как один самолет сбили. Так они теперь в этой стороне наладились летать и бить по плотам и пехоте. Потому так медленно и получается переправляться.

– А что, сюда нельзя пару зениток поставить? – спросил кто-то.

– Можно, – ответил офицер. – Но те, что были, уже в боях на той стороне используют, а новые пока не подошли. С техникой и орудиями сейчас вообще плохо – много подо Львовом побило. Новая пока придет. Да и немец не дремлет. Вот только вчера, говорят, станцию бомбили, а вагоны с боеприпасами и пушками не успели разгрузить. Много чего сгорело.

Очередь Шубина переправиться на тот берег Вислы пришлась на поздний вечер. Он хотя и был сейчас, пока не прибыл в распоряжение своей части, как бы сам по себе офицер, но все-таки общему воинскому порядку должен был подчиняться. Ему спешить, в отличие от пехоты, артиллерии и САУ было некуда. Потому в первую очередь переправляли технику и бойцов резервных частей. Тех частей, которые были сейчас как никогда необходимы на плацдарме. Именно армия Жадова должна была поддержать третью танковую армию и не позволить нацистам окружить и уничтожить уже прорвавшиеся к самому Сташуву танковые формирования.

К вечеру немцы приутихли. Самолеты в темное время суток практически не летали, и переправа проходила более слаженно и спокойно. Правда, изредка по воде прилетали снаряды, но их было немного, и большого урона они нанести не могли.

Шубин попал на один из плавучих понтонов, на котором переправляли, помимо людей, два артиллерийских орудия. Глеб видел, что параллельно с их понтоном шли еще несколько таких же: один – с грузовиками, два – с самоходными установками. Бойцы из 32-го стрелкового пехотного корпуса переправлялись и на обычных деревянных плотах и лодках, которых было не меньше десятка. На реку постепенно опускался туман. В сумерках и в тумане все плывущие по воде понтоны, вместе с людьми и орудиями, казались чем-то нереальным, ненастоящим. Обстрел реки внезапно прекратился, и над водой установилась тишина. Правда, она была не настоящей, и тишиной ее можно было назвать только условно – были слышны разговоры и даже изредка смех людей, плеск воды от весел, тарахтение моторов грузовиков, которые во время переправы не глушили. Но все эти звуки были мирными, а значит, можно было сказать о них, что они и были частью тишины, которая опустилась на реку, когда прекратился обстрел.

– Тихо-то как, – произнес кто-то рядом с Глебом.

Шубин оглянулся и увидел присевшего на лафет орудия артиллериста. Уже пожилой мужчина, усатый и чуть кривой на один глаз, скручивал самокрутку и посматривал время от времени вокруг.

– Ты чего, Кутузов, хочешь там увидеть? – насмешливо поинтересовался у пожилого бойца второй артиллерист, помоложе, который стоял рядом с орудием и отмахивался веткой от приставучих комаров. – Туман, да и темно уже. И глаз у тебя кривой, – добавил он. – Что ты им увидишь?

– Это тебе, Хлынов, оба глаза нужны. Это ты у нас наводчик. А мне и с моим кривым глазом неплохо живется. Главное – снаряды вовремя вам поднести, а для этого и одного глаза хватит, – добродушно отозвался тот, кого назвали Кутузовым. – А смотреть я смотрю на туман. Красивый он.

– Чего ж в нем красивого? – усмехнулся собеседник. – Туман как туман. Обыкновенное дело.

– Такие туманы у нас на Волге часто случаются. Аккурат в это же время года, – с удовольствием затягиваясь и прищуривая глаза, пояснил пожилой артиллерист и замолчал, попыхивая самокруткой.

И снова наступила тишина. Но ненадолго. Внезапно в небе заискрились и зашипели ракеты. Много ракет. Они ныряли в воду, и казалось, что это звезды падают с неба. Но хотя зрелище и выглядело красиво, только вот все, кто находился сейчас на воде, да и на берегу, знали, что ничего хорошего это красота в себе не несет. Разговоры и смех смолкли, и над рекой и вправду повисла тишина. Был слышен лишь всплеск воды от весел и тихое журчание воды под понтонными плотами.

И тут небо, да и сам воздух вокруг людей, словно взорвалось от гула множества летящих, как сначала показалось, с противоположного берега снарядов. Сначала Шубину и остальным бойцам, что плыли на понтоне, из-за густого тумана ничего видно не было. Были слышны только удары мин и снарядов по реке, всплески поднимаемых ими волн и стрекот пулеметных очередей. Вода вокруг заходила ходуном, а сам плот так сильно стал раскачиваться, что орудия начали скатываться то к одному, то к другому краю. Вода захлестывала понтон, и, чтобы хоть как-то удержать пушки и не дать им соскользнуть в воду, артиллеристам пришлось упасть на колеса и придавить их всем своим весом.

Туман разрывало на клочья и относило в стороны. Видимость над рекой стала лучше. Но от этого стало только хуже. Прямо перед понтоном, на котором находился Шубин, он увидел лодки. Много лодок и в них солдат. Но это были не наши солдаты, а немцы. Никто не успел опомниться, как немцы начали стрелять по приближающимся к ним понтонам и лодкам. Стреляли не только из автоматов и карабинов, но и из пулеметов.

– Вот дьяволы! И откуда они здесь взялись?! – крикнул наводчик Хлынов, падая на доски понтона рядом с Шубиным. – Ведь наши же на том берегу должны были быть! И вот нате вам – немцы!

– Видать, прорвались, гады, – заметил кривоглазый пожилой артиллерист, низко пригибая голову и прикрывая ее рукой от летевшей в него щепы, отколотой пулями от настила.

Вверху загудело. Шубин глянул на небо и увидел приближающийся к реке самолет-штурмовик. Летел он низко. Глеб явственно слышал громкий гул его двигателей и свист воздуха, разрезаемого крыльями. Когда самолет приблизился к понтону, на людей, словно горох с неба, посыпались пули. Люди еще больше прижались к деревянному настилу, от которого в разные стороны полетели щепки. Плот сильно качнуло и залило водой, но он устоял на воде, хотя и беспомощно оставался болтаться на одном месте. Течение Вислы в этом месте было совсем небольшим, и понтон, который сейчас никем не управлялся и не подталкивался, не плыл, а лишь качался на воде. Двух гребцов смыло в воду, они так и не успели подняться обратно – их убили пули, выпущенные немцами из автоматов.

Теперь, когда клочья тумана разнесло в разные стороны и вражеские осветительные ракеты падали практически беспрерывно, Шубин смог рассмотреть, что творилось на реке. Один из плотов, на котором плыли пехотинцы, практически был разметан по бревнышкам. Несколько лодок плавали вверх днищем. Солдаты из тех, кто выжил после налета штурмовика, кто как мог, пытались доплыть до понтонов или, ухватившись за бревна плота, плыли по направлению к правому берегу. Но немцы, что сидели в лодках, тоже не спали и стреляли по плывущим людям, стараясь потопить их как можно больше.

Но теперь, когда туман рассеялся и немцев стало хорошо видно, по ним тоже начали стрелять. Пехотинцам 32-й стрелковой не надо было даже отдавать никакого приказа, они и сами знали, что нужно делать. И – завязался бой. Бой на воде, где одни люди, в лодках, стреляли по другим людям, которые также находились в лодках. Почему немцы оказались на реке и откуда они приплыли к месту переправы на лодках, оставалось для Шубина, как и для остальных советских бойцов, загадкой. Да это сейчас и не было самым важным. Главное было дать отпор врагу и выжить самим. Сверху немцев поддерживал штурмовик, который кружил в небе и, возвращаясь всякий раз на бреющем полете, поливал свинцовым дождем тех, кто и без того находился сейчас в невыгодном для себя положении.

– Эх, шарахнуть бы сейчас по самолету зениткой! Надоел, сволочь! – высказался пожилой артиллерист.

– Да чего зениткой-то? Его и из пулемета вполне можно достать, если умеючи, – заметил наводчик Хлынов. – Вон как низко летает.

– Хватит вам трепаться, – оборвал артиллеристов Шубин. – Пора и самим дело делать. Рассредоточиться и приготовиться к бою! Стрелять по фрицам по моей команде! – приказал он.

Глеб привстал и, согнувшись, подобрался к самому краю понтона. Бойцы, а это были два артиллерийских расчета, словно только и ждали приказа. Сейчас им было неважно, кто ими командовал. На войне всякий командир для солдата главный – будь он хоть из разведки, хоть из авиаполка или из пехоты. Рассредоточившись вокруг орудий, бойцы залегли и стали ждать приказа. Долго ждать не пришлось. Лодки с немцами подошли к понтону уже совсем близко. Была слышна лающая немецкая речь, и пули все чаще попадали не по воде, а по понтону. Глеб и артиллеристы отстреливались, но лодки у немцев были более подвижны и в конце концов приблизились к плоту так близко, что стрелять уже было бесполезно.

Увлеченный боем, Глеб не сразу обратил внимание на то, что немецкий самолет перестал летать над рекой и расстреливать плывущие по реке лодки и понтоны. Лишь в какой-то момент он краем уха уловил далекий, кратковременный залп зенитной батареи с берега и резкий гул двигателя падающего штурмовика. Однако Шубину, как и остальным бойцам, сейчас было не до самолета. Все его внимание, слух и зрение были сосредоточены на немецких лодках, которые со всех сторон окружали их понтон. Солдатам некогда было оглядываться вокруг и оценивать обстановку боя. Перед ними сейчас стояла только одна задача – выжить самим и уничтожить врага, который наседал на них со всех сторон.

– Их слишком много! – крикнул кто-то из артиллеристов, но его голос потонул в грохоте боя.

Глеб один из первых встретил немцев, которые начали запрыгивать на настил понтона. Стрелять уже не было никакой возможности, да и сами немцы в остервенении и запале боя стали применять свои автоматы как ударное оружие, замахиваясь ими на советских солдат, словно дубинками. Лодки приставали к плоту со всех сторон, и тем бойцам, кто был еще в состоянии сопротивляться, пришлось вступить в рукопашную схватку. В ход пошли не только автоматы и ножи, но и саперные лопатки и весла. На одного советского бойца приходилось по три-четыре немца, а потому приходилось отбиваться всем, что подвернется под руку. А когда ничего не подворачивалось, то на помощь приходили руки, ноги, голова и даже зубы. Выражение «вцепиться в глотку врагу» теперь уже не было метафорой. Когда на кону стоит твоя жизнь, становится не до метафор. Шубин на какое-то мгновение отвлекся и осмотревшись вокруг, вдруг понял, что они не одни находятся сейчас в таком положении. На соседнем понтоне происходила точно такая же рукопашная схватка, как и на их плоту.

Глеб не успевал откинуть от себя одного фрица, как на него нападали второй и третий. Силы были явно неравны, но зато приходило яростное остервенение, которое помогало не уставать и продолжать борьбу. Скинув с плеч очередного немецкого солдата, Шубин кинулся на одного из фашистов, который наседал на Хлынова. Тот, высокий и жилистый, ловко вывернувшись, развернулся и вцепился в горло Шубина худыми, но сильными пальцами. Глеб с трудом начал отдирать его руки от своего горла, чувствуя, что кислорода уже начинает не хватать. Он ударил немца коленкой в пах, но тот, словно и не почувствовал этого удара, продолжать сжимать пальцы. Тогда Шубин, вытянув руки, сам сомкнул пальцы на горле немца и начал валить его на настил. Но тут в очередной раз рядом с понтоном лег снаряд. Плот накренился, и настил захлестнуло водой. Оба – и Глеб и фриц – соскользнули в воду. Это произошло так быстро и неожиданно для обоих, что, по идее, они оба должны были отпустить друг друга, но этого не произошло. Хотя хватка немца немного ослабла, его пальцы все так же сжимали горло Шубина. Глеб тоже не отпускал противника, понимая, что, ослабь он хватку, позволь немцу почувствовать слабину, – неминуемо погибнет.

– Шайзе, – прохрипел фашист, выныривая из вод Вислы.

Они с Шубиным едва держались на воде, затрачивая силы не только на борьбу друг с другом, но и на то, чтобы оставаться на поверхности и не уйти под воду.

И тут Глеба осенило. Он как мог глубоко втянул носом воздух и расслабился, давая немцу возможность вновь покрепче вцепиться в горло. Затем отцепил руки от шеи фашиста и, положив их на плечи врагу, с силой надавил. Он сам и немец резко ушли под воду. И сразу же после этого Глеб почувствовал, что пальцы на его горле разжались, хотя и не отпустили его еще до конца. Шубин схватил фашиста за волосы на макушке и надавил, погружая таким образом немца еще больше, а сам при этом, наоборот, поднимаясь на поверхность. Он как пробка вынырнул из воды и втянул в себя воздух. Успел втянуть, прежде чем немец, схватив его за ногу, резко увел снова под воду.

Теперь уже Глеб оказался под водой, а немец успел вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуху. Шубин не стал применять против фрица тот же прием и утягивать того за ногу под воду. Он просто отплыл под водой чуть в сторону и, вынырнув на поверхность, определил местонахождение врага. Тот, уже немного оправившись, тоже оглядывался, выискивая в темноте фигуру Шубина. И снова Глеб не стал дожидаться, когда немец его увидит и подплывет ближе. Он опять нырнул и, доплыв до неглубокого в этом месте дна, нащупал подходящий камень. Не очень большой, но зато удобно укладывающийся в ладони.

Вода была мутная, и разглядеть в ней хоть что-то было нереально. Поэтому Глебу снова пришлось вынырнуть на поверхность и оглядеться по сторонам. Немец был неподалеку, и теперь уже не оглядывался, а плыл по направлению к понтону, на котором все еще продолжалась рукопашная схватка. Не обнаружив Глеба на воде, он, вероятней всего, посчитал его утонувшим и решил вернуться, чтобы помочь своим.

В несколько мощных гребков Шубин нагнал немца. Тот, услышав позади себя плеск, перестал плыть и оглянулся. Но был уже поздно. Глеб, не давая врагу опомниться, с силой опустил камень на голову фрица. Удар пришелся по виску и оглушил немца. Тот, обмякнув, стал погружаться в воду. Шубин помог ему в этом, надавив ладонью на макушку и окончательно погрузив фрица в темные волны Вислы.

На соседнем понтоне горел один из двух грузовиков. По всей видимости, в нем не было никакого оружия или боеприпасов. Иначе при таком пожаре они бы обязательно взорвались. На понтоне из людей никого не было, и он неторопливо шел вниз по течению. Впрочем, и остальные плавсредства тоже относило к середине реки, хотя в момент атаки лодки и понтоны уже прошли большую часть пути.

Когда Глеб доплыл до своего понтона, то борьба на нем уже утихала. Немцев удалось-таки победить, но и артиллеристы потеряли в схватке трех человек. Еще двое были ранены и нуждались в медицинской помощи. Оглядевшись, Глеб мало что смог увидеть в сумерках ночи. Тем более что теперь вместо тумана над водой расстилался черный и тягучий дым, закрывавший собой практически всю реку и берег в радиусе нескольких сот метров.

Глеб осмотрел настил и, увидев брошенный багор, поднял его.

– Надо плыть к берегу, – сказал он, обращаясь к Хлынову, который, по сравнению с остальными бойцами, потрепанными в бою, выглядел молодцом. – Надо найти весло или еще один багор.

Он снова оглянулся. Один из раненых, прислонившись к орудийному лафету, застонал. Хлынов нагнулся над ним и сказал:

– Потерпи, Кутузов, сейчас до берега доплывем, я тебя перевяжу.

К Шубину подошел один из артиллеристов – парень, которого, как помнил Глеб, все называли Юркой. В руках у него было весло.

– Вот. Только одно нашел. Второе, наверное, вместе с переплавщиками тю-тю – утонуло. А багор только один – тот, что у вас в руках, товарищ капитан.

– Ничего, управимся, – ответил Глеб и, подойдя к краю понтона, опустил в воду багор. Упершись им о дно, он с силой навалился на него, оттолкнулся и, почувствовав, как тяжелая махина плота сдвинулась с места, сказал молодому Юрке: – Давай, двигай на корму, будешь плот подправлять, чтобы не уходил в сторону. Попробуем вон к тем кустам подплыть. Там, мне кажется, удобней всего будет пристать и выкатить орудия.

Паренек оказался сообразительным, и уже минут через двадцать, хотя и с большим трудом, понтон все же пристал к нужному месту на берегу. Возле берега дыму было не так много, как казалось первоначально, и Глеб осмотрелся. Справа и неподалеку от их понтона причалили к берегу сразу несколько лодок, а слева, чуть ниже по течению, уже стоял один плот, и с него скатывали орудия. Еще один понтон со стоящей на нем САУ только еще приближался к берегу.

– Эй, соседи! – крикнул Шубин и, махнув рукой, пошел к артиллеристам, которые выкатывали на берег уже второе орудие. – У вас какие потери?! Командир батареи с вами?

– Убили нашего лейтенанта, – ответил ему один из бойцов, когда Глеб подошел к плоту поближе. – У нас на две пушки остался целым один расчет. Раненых трое. Остальные убиты. Да и пушка одна повреждена. Ремонт потребуется. А что у вас?

– У нас трое убитых и двое раненых, – ответил Глеб. – Но оба орудия целы… Не знаете, как дела у остальных?

– Нет. Мы, как и вы, видим только то, что нам видно. Вон, – кивком артиллерист указал на только что приставший к берегу понтон, – ребята, может, что и знают. У них спросите.

Глеб направился к следующему плоту с самоходными установками на нем и спросил раненого старшего лейтенанта, который только что ступил на берег:

– Большие потери?

Лейтенант устало посмотрел на Глеба и, горько усмехнувшись, спросил:

– А как вы сами думаете? Одного водителя убили, второй ранен так, что тоже не жилец. Как на машинах воевать будем, ума не приложу. – Он безнадежно махнул рукой и отвернувшись от Шубина, крикнул кому-то на понтоне: – Жданов, какого беса ждем? Давай выводи машину на берег! – Он снова повернулся к Глебу и спросил: – Откуда тут на реке немцы взялись? Ведь наши части на этой стороне Вислы должны были давно закрепиться и не пускать никого к переправе.

– Скорее всего, они на правом берегу выше по течению загрузились и хотели нашим в тыл ударить, – предположил Шубин. – Но их в тумане отнесло вниз, и когда они уже почти доплыли до этого берега, то оказалось, что мы тоже как раз в этом месте переправляемся. Думаю, что они попытались не просто нас утопить, а захватить и наши пушки, и САУ. Потому и рискнули к нам приблизиться, и в рукопашный бой вступили.

– А самолет? – спросил старший лейтенант. – Он что, тоже случайно мимо пролетал?

– Самолет могли послать позже в качестве огневой поддержки десанту. Но летчик, заметив, что мы совсем рядом от лодок и столкновения не избежать, решил, что если обстреляет нас сверху, то тем самым поможет своим. Я обратил внимание, что сначала мы увидели лодки, а потом уже, через пару минут, прилетел самолет. То есть для немцев мы были такой же неожиданностью, как и они для нас, – предположил Глеб.

– Не стыкуется что-то у тебя, капитан, – вздохнув, нахмурился старший лейтенант. – Началось-то все с того, что по нам стали бить минами. Минометы – штука тяжелая, его на лодку не установишь. Откуда били? Вот вопрос.

– Вопрос… – согласился с лейтенантом Шубин.

Он оглянулся и осмотрел берег. Артиллеристы с его понтона, позвав на помощь нескольких пехотинцев, уже выкатывали орудия на пологий песчаный берег. Чуть дальше к берегу подплывали еще два понтона, на которых перевозили лошадей – главную тягловую силу на войне. Именно лошади перетаскивали тяжелые пушки с одного места на другое, а потому были незаменимы в артиллерии.

– Удивительно, как их удалось в такой бойне сохранить. – К Шубину и старшему лейтенанту, которые наблюдали за выгрузкой лошадей с понтона, подошел сержант из пехотного полка.

– Они последними от берега отплывали. А когда вся заварушка началась, видать, отстали, чтобы под минометный огонь не попасть. Вот их почти и не задело, – предположил раненый лейтенант. – Вы из какой дивизии? – спросил он у сержанта и сам же, вспомнив, ответил: – Ах да, тридцать вторая стрелковая. Много людей потеряли?

– Сам еще не знаю, – ответил сержант. – Меня командир батальона, майор Галиев, отправил по берегу собрать всех, кто выплыл. Да и радистов надо найти. Связь с тем берегом установить.

– У меня один радист остался, и обе рации на машинах целы. Если не найдете своих, обращайтесь. Со связью поможем.

– Спасибо, учту, – кивнул сержант и поспешил дальше вдоль берега к высадившейся пехоте.

– Надо бы нам с этим майором Галиевым переговорить, – заметил старший лейтенант, глядя вслед сержанту. Неожиданно для Шубина он протянул ему руку и представился: – Дмитрий Самарин, командир взвода самоходной артиллерии.

– Капитан Шубин, разведка, – не вдаваясь в подробности, ответил Глеб.

– Разведка? – удивился Самарин и вопросительно посмотрел на Шубина.

– Да. Догоняю свою пятьдесят шестую танковую бригаду. Так получилось, – ответил Глеб на его взгляд.

– Из госпиталя, значит, – понимающе кивнул Самарин.

– Примерно, – снова не стал ничего пояснять Шубин. – Пойду найду этого Галиева, – сказал он и пошел в сторону, которую указал им сержант, говоря о командире батальона.

– Жданов, ну куда ты выехал, дурья твоя голова! – воскликнул Самарин, поворачиваясь к Шубину спиной и направляясь к увязшему в мокром песке тяжелому ИС–152. – Ты что, не видишь, что тут песок рыхлый? Давай, дальше проезжай, на твердую почву!

Глеб прошел несколько шагов вдоль берега и свернул к заросшему редким кустарником и высокой травой подлеску. Он не сразу нашел Галиева, который сидел на поваленном деревце и, развернув перед собой карту, изучал ее.

– Разрешите обратиться, товарищ майор, – обратился к нему Шубин.

Не поднимая головы и не отрывая взгляда от карты, Галиев – черноусый и смуглый азербайджанец – ответил:

– Обращайся.

Глеб, выдержав небольшую паузу, сказал:

– Хотелось бы узнать, товарищ майор, в каком направлении будет двигаться ваш батальон.

Галиев наконец поднял голову и с удивлением посмотрел на стоявшего перед ним Шубина.

– А вам куда надо? – усмехнулся он. – У меня – своя задача, а что было приказано вам – я не знаю.

Галиев встал и теперь уже вопросительно посмотрел на Глеба.

– Капитан Шубин, командир разведроты пятьдесят шестой танковой бригады, направляюсь в свою часть.

– Из госпиталя, что ли? – поинтересовался Галиев и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Мне было приказано выдвинуться в сторону города Полонец, а вам, как я понял, надо в Сташув. Или, по крайней мере, в ту сторону. Получается, что нам не по пути.

– Не по пути, – согласился Шубин и, опустив голову, замолчал, раздумывая над словами Галиева.

– Вам, капитан, надо попасть вот сюда, – майор поманил Глеба пальцем и, когда тот подошел ближе, показал ему на карте, где располагается нужное Шубину место. – Здесь, восточнее Шидлува, сейчас стоят несколько частей девяносто пятой стрелковой дивизии и располагается штаб дивизиона. Обратитесь к генерал-майору Олейникову. Он вам поможет перебраться северней, ближе к Сташуву.

– Так и сделаю. Спасибо за подсказку, – поблагодарил Галиева Глеб и хотел было уйти, но майор остановил его.

– Вы с кем плыли, капитан?

– С артиллеристами лейтенанта Дробышева, – ответил Глеб и добавил: – Но говорят, что лейтенанта убили…

– Да, я слышал, – кивнул майор. – Я почему спросил…

Он не успел договорить, как рядом с ними просвистел снаряд и, упав где-то на берегу, ухнул, взорвавшись. Песок и ветки прибрежных кустов брызгами разлетелись в разные стороны. Следом прилетели и легли неподалеку второй и третий снаряды.

– Да что ж это такое, в самом деле! – воскликнул Галиев, отряхивая с фуражки грязь и листья. – Откуда они стреляют, сволочи?! Где, в конце концов, наши артиллеристы? Батарея Розанова должна была прикрывать переправу, да и батальона Махотина что-то не видать. Вымерли они, что ли? Вот только связь наладим, так я им задам… – пригрозил он пальцем неизвестно кому.

– Бьют оттуда, слева, – указал Шубин в том направлении, откуда, как ему казалось, летели снаряды. – Может, еще один немецкий десант был высажен, а мы о нем не знаем? Или – прорыв обороны? Немцы постоянно контратакуют, а это неспроста.

– Десант? Какой десант? – возмутился Галиев. – Да и прорыва никакого не было. Иначе на нас сейчас немец пер бы валом. А ты его видишь?

– Ну, не обязательно валом переть. – Глеб старался скрыть беспокойство за невозмутимостью. – Немцы могут сделать вид, что их немного, чтобы заманить нас в ловушку…

– Вот ты у нас разведка, ты и выясни, что они там думают, эти немцы. Я дам тебе трех бойцов посмекалистей. Иди и проверь. А я пока попробую собрать всех, кто еще есть живой после переправы. Закрепимся прямо тут, неподалеку, и подождем от тебя новостей. Правильно я мыслю, капитан?

– Правильно, – согласился Шубин.

– Тогда ступай за мной. – Галиев широкими шагами направился к берегу, по которому фрицы все еще били из минометов.

Негусто били, но и одиночные взрывы значительно замедляли разгрузку техники и орудий с понтонов. Глеб был удивлен тому, как много народу успело переправиться вместе с ним на этот берег. Он-то поначалу думал, что понтонов, самодельных плотов и лодок было не так уж и много. Но теперь, когда весь берег был устлан плавсредствами и людей на этой стороне Вислы собралось не меньше двух сотен, он оценил масштабы переправы.

– Товарищ майор. – К Галиеву подбежал сержант, с которым Шубин недавно разговаривал у реки. – Я нашел радистов. И велел всем собраться вон там, в лесочке, – указал он в сторону негустого пролеска.

– Хорошо, Силкин, – кивнул Галиев и добавил: – А теперь найди мне старшину Лепатова и скажи, что я хочу его видеть. Я знаю, что он жив и не ранен. Да постой ты, – остановил он сержанта, который бросился выполнять приказ майора. – Пускай он с собой пару бойцов прихватит. Помоложе и пошустрей. Понял?

– Так точно! Я мигом! – крикнул сержант и снова умчался.

– Товарищ капитан, а нам как быть? – К Шубину и майору подошел боец Хлынов. – Мы без командира остались, – пояснил он Галиеву, который вопросительно посмотрел на наводчика орудия.

– А, артиллеристы, – кивнул майор.

– Я думаю, вам следует или найти командира другого батальона и присоединиться к нему, – ответил Шубин. – Или обратиться к старшему лейтенанту Самарину. Это командир взвода «Зверобоев».

– Да, капитан прав, – подтвердил слова Глеба и Галиев. – Вам, артиллеристам, следует держаться вместе. Куда вас должны были перебросить? – спросил он у Хлынова.

– Насколько я знаю, наша батарея должна была выдвигаться в сторону Сташува. Но куда конкретно… – Наводчик пожал плечами. – Мы – солдаты. Куда нам прикажут, куда поведут, туда и пойдем, – добавил он.

– Ага, так вы к Сташуву будете направляться, – обрадовался Галиев и, повернувшись к Шубину, сказал: – Держитесь тогда артиллерии, капитан. Вам, значит, вместе с ними в расположение девяносто пятой стрелковой надо будет пробиваться. Но это – позже. Нам сейчас важно обстановку вокруг разузнать. А то ведь черт-те что делается, – указал он на очередной снаряд, который, пролетев метрах в десяти от них, ударил по воде, не задев, правда, при этом ни одного понтона или лодки.

– Раз так все складывается, то вот что, Хлынов. – Глеб положил руку на плечо артиллериста, который оглянулся на взрыв, привлекая его внимание к себе. – Разыщи, как я тебе и сказал, кого-то из командиров артиллерии или найди старшего лейтенанта Самарина. Скажи, чтобы, пока не будет приказа, никто никуда далеко от берега не отходил.

– Пехота говорит, что тут неподалеку выкопаны окопы. Так себе укрепления, конечно, но все-таки… – вставил Хлынов.

– Вот дальше этих окопов пока никто не должен выдвигаться, – подтвердил слова Шубина майор Галиев. – Это мой приказ. Кстати, пока я не связался с командованием на той стороне, и чтобы не было никаких вопросов и разногласий на этой стороне Вислы, пускай со мной свяжутся все офицеры, что переправились на этот берег. Ясен приказ, боец?

– Ясно, товарищ майор, – вытянулся Хлынов. – А как с ранеными быть? Мы только двух санитаров нашли. Они пока что всех тяжелых в одно место сносят. А кто может, своим ходом топает. Вон туда, – указал он направление.

– Пускай пока перевязывают и присматривают, – ответил Галиев. – А потом мы всех на понтоны или лодки загрузим и обратно отправим. Сейчас важнее организовать связь с той стороной, обеспечить оборону на случай прорыва немцев и провести разведку. Остальное по ходу дела будем решать. Иди, боец, действуй, как сказали. И всех командиров ко мне отсылай.

– Понял, товарищ майор, – козырнул Хлынов и убежал.

– Ничего, – негромко проговорил Галиев, приседая и прикрывая голову от песка и осколков, брызнувших на него и Шубина от очередного взрыва неподалеку. – Ничего, – повторил он. – Бывало и похуже. В сто раз. И ничего, живы.

К ним, пригибаясь от близких разрывов снарядов, подбежали три пехотинца. Один из них, старшина, доложил Галиеву:

– Старшина Лепатов, товарищ майор. Привел двух бойцов, как вы приказывали.

– Слушай, Лепатов, меня внимательно, – наклонился к низкорослому старшине Галиев. – Пойдете сейчас вместе с капитаном Шубиным в разведку. Ты и твои бойцы. Надо разобраться, откуда немец по берегу бьет. Не должно быть тут никаких немцев, но они, как видишь, есть. Вот и соображай, куда мы пойдем, если вдруг окажется, что фашисты прорвались на плацдарм.

– Да как же им прорваться, если наши сейчас чуть не у самого Сташува бои ведут! – удивленно проговорил старшина.

– Ты не спорь с командиром, – осадил его Галиев. – Говорят тебе – надо разведать, значит, надо.

– Так я же разве против, товарищ майор. Я завсегда готов. Приказ есть приказ, – вытянулся старшина.

– Вот, Шубин, забирай их и ступай. Карта у тебя есть? – кивнул майор на планшет Глеба.

– Есть, – ответил тот и, обращаясь к старшине, сказал: – Шинели свои пока снимите. Без них и удобней, и быстрее будет передвигаться.

Бойцы скинули шинели и, не зная, куда их девать, свернули и бросили на песок.

– Я скажу сержанту Силкину, он в обоз их закинет. Не потеряете, – успокоил Галиев солдат, видя их беспокойство.

– Идемте, – позвал Шубин и, не оглядываясь, быстро пошел от берега в сторону поросшего кустами и травой подлеска.