Читать книгу: «Долг без риска»
Глава
Часть 1. Москва. Зимний след
Аннотация
Зима 1979 года. Холодная война в самом разгаре. На Киевском вокзале убит курьер КГБ. Вслед за ним гибнут другие. Майор Алексей Трофимов подозревает: среди своих завёлся «крот», работающий на ЦРУ.
Подполковник Лосев, австрийский дипломат Фогель, киллер Глухарь — каждый плетёт свою паутину. Но у Трофимова есть главное оружие: присяга, которую он не нарушит даже ценой жизни.
Посвящение
Эта книга посвящается офицерам советской контрразведки, которые в годы холодной войны, оставаясь в тени, защищали безопасность Родины. Их имена не попали в газеты. Их подвиги не стали фильмами. Но без них не было бы побед.
Пролог
Москва, декабрь 1979 года
Холодная война давно перестала быть войной идеологий. Она превратилась в войну теней. В ней не было фронтов и генеральных сражений. Были подъезды, залитые тусклым светом, телефонные будки на морозе, конспиративные квартиры с зашторенными окнами. И люди — те, кто умел ждать, слушать и не прощать.
Контрразведка — это не погони и не перестрелки. Контрразведка — это умение смотреть в лицо человеку и понимать: он врёт. Это способность неделями сидеть в засаде, не шевелясь, и знать, что враг обязательно придёт. Это готовность потерять всех, но не проиграть.
Чекисты не носили мундиров на публике. Они ходили в штатском, смешивались с толпой, покупали хлеб в тех же магазинах, что и их жертвы. Их оружие — не пистолеты, а терпение, логика и обострённое чувство чужой фальши. Они знали: предатель всегда оставляет след. Вопрос лишь в том, хватит ли времени и сил этот след отыскать.
1979 год подходил к концу. Советский Союз готовился к Олимпиаде-80. А в Москве, в кабинетах на Лубянке, уже знали: враг активизировался. Агенты ЦРУ и БНД рыскали по городу, вербовали осведомителей, перехватывали секреты. Им противостояли те, кто дал присягу и не мог отступить.
Эта книга — об одном из них. О майоре Алексее Трофимове, оперативнике, который верил в долг. О тех, кто остался в тени, но без кого тень давно бы поглотила всё.
Война теней не кончается никогда. Но пока есть те, кто готов в ней сражаться, есть и надежда.
Глава 1
Москва, Киевский вокзал
14 декабря 1979 года, 23:17
Зимняя Москва давила снегом и железякой мороза. Тяжёлое, свинцовое небо нависало над городом, и казалось, что сама ночь застыла в ожидании. Снег падал не торопясь, крупными хлопьями, которые тут же сдувал порывистый ветер с запада. Над вокзалом тускло горели ртутные лампы — их болезненно-белый свет выбеливал платформы в призрачно-больничный цвет, превращая тени в чёрные провалы. Поезд на Кишинёв уже ушёл, и провожающие разошлись, оставив после себя окурки, затоптанные в мокрый снег, и запах дешёвых папирос.
Остались только двое: грузчик в засаленной телогрейке, дремавший на скамейке у входа, и пассажир в сером пальто, который почему-то не торопился к выходу. Пассажир стоял у последней колонны, под защитой чугунного литья, и курил «Космос». Руки не дрожали. Он ждал. Ждал курьера.
Тот появился из подземного перехода ровно в 23:20 — сухой, поджарый, с тусклым, ничего не выражающим лицом. Среднего роста, в коричневом болоньевом плаще, с портфелем из дермантина, который он держал левой рукой, чуть отставив локоть. Ничем не примечателен — таких тысячи в московском метро, в очередях за колбасой, на скамейках запасных стадионов. Но опытный глаз заметил бы: «прохожий» слишком ровно держит спину. Военный. Или бывший.
Они поравнялись у скамейки возле газетного киоска, забитого фанерой и покрытого инеем. Без слов, без кивков. Пассажир бросил окурок в урну, чиркнувшую красной искрой о снег, и пошёл рядом, чуть сзади. Курьер не обернулся. Так они пересекли площадь, засыпанную свежим снегом, и углубились в сквер между старыми липами. Ветви деревьев были голыми, чёрными, похожими на растопыренные пальцы. Под ногами хрустел наст.
Там, через минуту, раздался звук, похожий на хлопок автомобильной шины. Короткий. Глухой.
Грузчик, дремавший в вестибюле, не проснулся. Милиционер на посту — молодой сержант с обветренным лицом — повернул голову на звук, но увидел лишь двух мужчин, которые выходили из сквера в разные стороны. Одного — широкоплечего, бритоголового, в чёрной дублёнке до пят. Другого — в сером пальто, который быстро, но не бегом, направился к станции метро.
Милиционер зевнул, застегнул шинель на верхнюю пуговицу и зашёл погреться в будку с облупившейся краской и промасленной печкой-буржуйкой. За окном вокзала продолжал валить снег.
— --
Тело нашли через двадцать минут. Курьер лежал ничком, правая рука вытянута, левая подогнута под грудь — неестественно, будто он хотел защитить сердце. Портфеля не было.
Выстрел — в затылок, с близкого расстояния. Калибр мельчайший, возможно, «браунинг» 6,35 мм. Для такого оружия не нужен глушитель — он и так почти бесшумен, звук не громче щелчка зажигалки. Профессиональный инструмент. Профессиональный почерк.
Снег вокруг головы окрасился в розовый, потом быстро стал алым. Тело уже остывало, когда на место прибыла оперативная группа в серых шинелях. Фонари засветили ярче, жёлтые пятна метались по сугробам.
В кармане убитого, помимо документов на имя Виктора Андреевича Самойлова, сотрудника «Союзпечати», нашли странный предмет: сложенный вчетверо лист нотной бумаги — плотной, верже, с водяными знаками, не советской. На нём каллиграфическим почерком, с нажимом и завитушками, были выписаны несколько тактов — мелодия, не похожая ни на что знакомое. Никто из присутствующих не узнал эти ноты. Внизу стояла пометка,
выведенная тушью: «Для А. Б. Лично».
Краеведческая экспертиза потом скажет: это фрагмент забытого романса Рейнгольда Глиэра, написанного в 1913 году. Никто не поверил.
— --
Управление КГБ по Москве и Московской области
16 декабря 1979 года, 09:15
Кабинет полковника Громова находился на третьем этаже, в конце длинного коридора с высокими потолками и тяжёлыми дубовыми дверями. Стены коридора были выкрашены в бледно-зелёный, «казённый» цвет, полы натёрты мастикой до зеркального блеска. В воздухе пахло мастикой, табаком и старыми бумагами. Время от времени откуда-то доносился приглушённый звон печатной машинки.
Кабинет полковника был просторным, но без излишеств: массивный письменный стол красного дерева, покрытый зелёным сукном, два телефона — красный (правительственная связь) и чёрный (городской). На стене — портрет Дзержинского в тяжёлой раме, под ним — карта Москвы с цветными булавками. В углу — сейф, вмурованный в стену, такой старый, что краска на нём пошла пузырями. На подоконнике — герань в горшке и пачка «Беломора».
Полковник Громов сидел в кресле с высокой спинкой, обтянутой дерматином. Перед ним лежала тонкая папка с грифом «Совершенно секретно». Он не поднимал головы, когда вошёл Трофимов, только указал жестом на стул. Сам Громов был седой, сутулый, с мешками под глазами — результат бессонных ночей и бесконечных докладных. Курил он не переставая, и пепельница на столе была полна окурков.
— Самойлов — наш курьер, — сказал Громов, не поднимая глаз. — Дважды в месяц возил шифровки из агентурной сети в Западном Берлине. О маршруте и времени знали четверо. Трое — здесь, в этом кабинете. Четвёртый — убитый.
В комнате сидели трое. Громов — седой, сутулый, с вечной «Беломориной» в зубах. Слева от него — подполковник Лосев, сорока четырёх лет, лысеющий, в идеально отутюженной форме. От него пахло французским парфюмом — тонким, сладковатым, нездешним. Лосев держался прямо, смотрел на лежащий перед ним лист бумаги с подчёркнутым равнодушием. Справа — майор Трофимов, уставшие серые глаза, залысины, шрам на скуле. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на окно, за которым клубилась позёмка.
— Кто знал? — переспросил Трофимов, возвращаясь взглядом к Громову.
— Я, — Громов загнул один палец. — Лосев. Ты. И Самойлов, который мёртв.
Лосев поднял глаза. В них не было ни тени беспокойства, только лёгкая усталость — будто он уже давно ждал этого разговора и теперь ему скучно.
— Агентурная сеть провалена, — тихо сказал Лосев. — Берлин молчит уже третьи сутки.
Трофимов повернулся к нему. Смотрел долго, изучающе, пока Лосев не дрогнул — чуть заметно, на долю секунды. Но Трофимов заметил. Он всегда замечал такие вещи.
— Или не молчит, — сказал Трофимов. — Или кто-то из нас говорит не всё.
Лосев усмехнулся одними уголками губ — холодно, вежливо, как усмехаются за столом переговоров, когда собеседник сказал глупость.
Громов поднял голову, притушил окурок.
— Алексей, дело твоё. Разрешаю всё. Но живым — никого. Докладывать мне и только мне. Не по инстанциям. Потому что, — он затянулся, выпустил дым в потолок, к лепнине, — если крот среди нас, инстанция уже знает.
Трофимов взял со стола лист нотной бумаги — тот самый, из кармана убитого. Сложил его аккуратно, как когда-то складывал письма с фронта его отец. Спрятал во внутренний карман кителя, где уже лежала квитанция об изъятии вещей и зажигалка погибшего напарника. Ничего не сказал.
Вышел. За дверью, в коридоре, достал сигарету и закурил прямо там, в нарушение всех правил и приказов. Горело горло, дым смешивался с запахом мастики. Он смотрел на заснеженный двор, на голубей, которые копошились у вентиляционной решётки, и думал о том, что началась новая война.
— --
Глава 2
Москва, улица Чехова, дом 12, кв. 41
16 декабря 1979 года, 11:40
Дом был сталинской постройки — обшарпанный, но с претензией: высокие потолки, широкие подъезды, мраморные полы, давно потерявшие блеск. В подъезде пахло кошками и карболкой. Лифт не работал, и Трофимов поднялся пешком на четвёртый этаж, считая ступеньки — их было восемьдесят три. Площадка перед дверью была выметена, но не мыта; у батареи сиротливо лежал чей-то забытый валенок.
Квартира курьера пахла смертью. Не трупным духом — тело уже увезли, — а той особой пустотой, которая остаётся, когда из жизни человека выдернули стержень. Книги на полках ещё ждут читателя. Чайная кружка на столе, в которой засохла чайная заварка — хозяин не допил. На подоконнике герань, присыпанная табачной пылью. Обычная советская однокомнатная квартира, обставленная мебелью из ленинградского универмага: стенка «Чешская», полированная, с разбитой дверцей; продавленный диван-книжка; торшер с оранжевым абажуром из стекла — такой же был у Трофимова в молодости.
Трофимов стоял посреди комнаты и не торопился. Он умел слушать тишину. В тишине всегда прячутся ответы. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака, и снова стало тихо.
— Шорохов, что по следам? — спросил он, не оборачиваясь.
Эксперт в коричневом халате, возился у письменного стола. Под ногами у него лежал чёрный чемоданчик с реактивами.
— Дактилоскопия ничего не дала, товарищ майор. Чисто — хоть операционную делай. Все поверхности протёрты. Убитый знал, что за ним придут, или…
— Или убийца приходил сюда раньше и подчистил, — закончил Трофимов.
Он прошёл на кухню. Казённая «хрущёвка» с облупившейся краской на батареях, с газовой плитой, у которой не горели две конфорки. На столе — початая бутылка подсолнечного масла, пачка соли, крошки хлеба. Над плитой — вырезка из «Правды» о передовиках производства, пожелтевшая и засаленная. Обычный советский одиночка. Ни жены, ни детей, ни даже кота.
Но Трофимов знал: безликость — это маска. Профессиональная.
Майор подошёл к серванту. За стеклом — дешёвый хрусталь, пара фарфоровых статуэток (олени, ещё советские), стопка пластинок. Он открыл дверцу, взял верхнюю пластинку. Классика: «Песняры», Пугачёва, западный джаз — «Битлз» подпольно, на рентгеновских снимках. Но всё было чистым, без намёка на личную жизнь.
— Товарищ майор, — окликнул Шорохов, — тут вот… под половиком.
Трофимов опустился на корточки. Эксперт протянул ему пинцетом маленький клочок бумаги — смятой, выцветший, с рваными краями, пахнущий нафталином. На нём шариковой ручкой было выведено: «Берёзка, ул. Горького, 26, кассирша Ирина, среда, 19:00».
Почерк не Самойлова. Аккуратный, женский, с завитушками. Буквы чуть наклонены вправо, будто писала левая рука или писала на весу.
Трофимов спрятал клочок в нагрудный карман — рядом с нотной бумагой.
— Работайте, — бросил он эксперту. — Проверьте всех соседей, кто входил и выходил за последнюю неделю. Особенно женщин.
Шорохов кивнул.
— --
Москва, улица Горького, магазин «Берёзка»
16 декабря 1979 года, 18:45
Магазин для иностранцев и тех, у кого есть валюта. Трофимов такие места не любил. Стекло, хром, витрины с джинсами, болгарскими сигаретами, финскими сапогами и баночками икры, которую простой рабочий не видел и в праздник. Запах дорогой парфюмерии и импортной жвачки, сладкий, приторный. Консультанты в форменных халатах, похожие на официантов. Охранник у входа — молодой, но с уже налитым лицом, в мятом пиджаке.
Он вошёл за пятнадцать минут до закрытия. В зале — двое покупателей: мордатый капитан дальнего плавания в кожаном пальто, с золотым зубом, и бледная дама с норковой шапкой, пахнущая «Климатом». Трофимов прошёл к кассе, петляя между стойками.
Она стояла за стойкой — кассирша Ирина.
Трофимов ожидал увидеть кого-то другого. Какую-нибудь уставшую тётку с профсоюзным значком, с сеткой авоськой. Но перед ним была женщина лет тридцати четырёх, с густыми каштановыми волосами, собранными в узел на затылке, и глазами цвета молодого мёда — тёплыми, но настороженными. Тёмная водолазка облегала фигуру, подчёркивая то, что она старалась скрыть. На безымянном пальце — обручальное кольцо, но настроения не супружеского, скорее охранительного: «не подходи».
— Вам что-то подсказать? — спросила она ровно, без улыбки, не отрываясь от кассового аппарата.
Трофимов положил на стойку клочок бумаги. Она глянула — и что-то изменилось в её лице только на долю секунды: лёгкое напряжение губ, чуть расширились зрачки. Потом она снова стала спокойной.
— Вы Ирина? — спросил он.
— Ирина Соколова. А вы…
— Майор Трофимов. Мне нужно задать вам несколько вопросов.
Она молчала, глядя на него. Потом медленно кивнула, отодвинула кассовый аппарат, щёлкнув кнопкой регистра, и сказала:
— Через пять минут закрываем. Выход служебный, во дворе.
Она отвернулась, снимая с себя форменный халат — резко, будто сдирала кожу. Трофимов отошёл к витрине, делая вид, что рассматривает чешские бокалы. В отражении стекла он видел её силуэт: она знала, что он смотрит, и не пряталась.
Через семь минут они стояли во дворе-колодце, у подъезда к служебным помещениям. Двор был грязным, заваленным ящиками и снегом, который не убирали с начала зимы. Лампочка над дверью мигала, бросая неровный свет на кирпичную стену. Ирина достала сигарету — «Вог», длинная, тонкая, западная — и щёлкнула зажигалкой «Zippo».
— Курить будете? — спросила она, выпуская дым в чёрное небо.
— Нет.
— Тогда я покурю. — Она глубоко затянулась, сунув свободную руку в карман пальто. — Зачем я майору КГБ?
— Вы знали Виктора Самойлова?
Она выпустила дым вверх, туда, где в чёрном небе таяли редкие снежинки. Снежинки падали ей на волосы и таяли.
— Знала. Он приходил в магазин. Покупал иногда… коньяк, жвачку для племянников.
— И встречались с ним по средам в семь вечера?
Теперь она повернулась к нему лицом. В сумерках её глаза стали тёмными, почти чёрными, а лицо — бледным, как снег под ногами. Она докурила, затушила окурок о кирпичную стену, оставив чёрное пятно.
— У вас есть право мне не отвечать, — сказал Трофимов. — Но я могу пригласить вас для беседы в более официальное место. Например, на Лубянку.
— А могу я узнать, что случилось с Виктором? — голос дрогнул, и она тут же взяла себя в руки.
— Его убили.
Ирина замерла. На одну долгую секунду Трофимову показалось, что она сейчас заплачет. Но она сдержалась — только прикусила нижнюю губу и отвернулась к стене, провела по ней пальцем, стирая пыль.
— Бедный Витя, — тихо сказала она. — Я предупреждала его… Он не слушал.
— Что значит «предупреждала»? — Трофимов шагнул ближе.
Она резко повернулась. Теперь они стояли почти вплотную. От неё пахло горьким табаком и ещё чем-то сладким — может, духами «Клима» из того же магазина. Вблизи Трофимов заметил, что её губы потрескались от мороза, а под глазами залегли тени.
— Самойлов был не просто курьером, майор. Он был связным. И я его связной. — Она смотрела прямо в глаза, не мигая. — Но я работала на других людей. И теперь, наверное, меня тоже убьют.
Трофимов не моргнул. Он вынул из кармана нотную бумагу, развернул её — плотный лист с водяными знаками, пометка «Для А. Б. Лично».
— А это? Тоже ваше?
Ирина перевела взгляд на лист, и вдруг… улыбнулась. Горько, почти насмешливо.
— Нет, это не моё. Это от Лосева. Подполковника Лосева. Вы его знаете?
Трофимов похолодел. Но вида не подал.
— Откуда вы знаете Лосева?
— О, мы знакомы очень близко, — Ирина потушила улыбку. — Он мой любовник уже год. И он знал о маршрутах Вити. Потому что это Лосев их назначал.
Ветер рванул по двору, заметая следы, поднимая снежную крупу. Трофимов молчал.
— Зачем вы мне это говорите? — спросил он наконец.
— Потому что, — она подняла воротник пальто, — вы мне понравились. А Лосев — трус и подлец. И я хочу жить.
Она развернулась и ушла в служебную дверь, хлопнув ею. Свет замигал и погас.
Трофимов остался один в темноте, под редкими снежинками. Достал сигарету — свою, «Космос», — закурил. Дым смешался с морозным воздухом.
«Лосев, — подумал он. — Значит, всё-таки ты».
Над Москвой опускалась холодная декабрьская ночь, и где-то в вышине пролетел самолёт, унося на Запад очередного дипломата.
— --
Глава 3
Москва, улица Большая Лубянка, дом 2
17 декабря 1979 года, 09:00
Утро в КГБ начиналось с запаха мастики для пола и крепкого чая из гранёных стаканов с подстаканниками. Коридоры ещё хранили ночную тишину, но дежурные уже сменились.
Трофимов вошёл в здание через служебный вход, предъявил пропуск дежурному в выцветшей форме — тот долго рассматривал фотографию, потом лицо, потом снова фотографию. Пропуск был старенький, с ободранными краями, но действительный. Он поднялся на третий этаж по широкой лестнице с чугунными перилами, ступени которой были отполированы до блеска тысячами ног. Коридоры гудели — негромко, по-канцелярски. Лампы дневного света мерцали, создавая болезненно-белое освещение.
Стук в дверь Громова. Три коротких удара костяшками пальцев.
— Войдите.
Полковник сидел за столом, перебирая бумаги. Пепельница полна окурков — Громов курил одну за другой, «Беломор» без фильтра, и запах табака въелся в шторы, в обивку кресла, в сами стены.
— Докладывай, — сказал Громов, не поднимая головы.
Трофимов сел на стул, придвинулся ближе.
— Вчера я встречался с женщиной по имени Ирина Соколова, кассирша в «Берёзке». Она утверждает, что была связной Самойлова и что она — любовница подполковника Лосева. — Трофимов замолчал, давая услышанному осесть.
Громов отложил папку. Снял очки, протёр стёкла о полу пиджака, надел снова.
— Соколова… Фамилия знакомая. Лосев действительно её оформлял как внештатного осведомителя по валютным операциям. Но чтобы любовница — это не по нашей линии.
— Значит, она не врёт.
— Или врёт, но умело. — Громов встал, прошёлся к окну. За стеклом, в сквере у фонтана, кружили голуби. — Что ещё?
Трофимов положил на стол клочок бумаги из-под половика и нотный лист.
— Записка найдена в квартире Самойлова. И ноты с пометкой «Для А. Б. Лично». Соколова говорит, что ноты от Лосева. А Б. — кто?
— А. Б. — это Александр Борисович… — Громов задумался, постучал пальцем по столу. — Есть один. Александр Борисович Шульгин. Наш человек в Берлине, связник с сетью. Но Шульгин сейчас в Москве, в отпуске. Если ноты ему, то Лосев передавал через Самойлова шифр лично. А это уже превышение полномочий.
— Или измена, — тихо сказал Трофимов.
Громов резко обернулся:
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю. Поэтому прошу разрешения провести проверку.
Громов помолчал, потом усмехнулся, но без веселья.
— Против подполковника КГБ. Формально мне нужно спросить у начальства. Неформально — действуй. Но в обход. Если Лосев узнает — всё, труба. Он не дурак, у него везде уши. — Он кивнул на потолок, намекая на прослушку.
— Я уже знаю, с чего начать, — сказал Трофимов. — Мне нужен кабинет, изолированный. И помощник.
— Кабинет дам — сто первый, в старом крыле, там даже телефона нет. Помощника — сам выбери. — Громов вернулся к столу, нацарапал записку на листке, вырванном из блокнота. — Бери Ковалёва, капитана из отдела спецтехники. Он молодой, но головастый. И молчать умеет.
— Илья Ковалёв? — Трофимов вспомнил русоволосого парня в очках, который на прошлой неделе показывал ему новую модель «жучка». — Годится.
— Свободен. И, Трофимов… — Громов понизил голос почти до шёпота, — если Соколова — двойной агент, не влюбись. Такие женщины жизнь ломают.
Трофимов вышел, не ответив. В коридоре он остановился, достал сигарету, но закурить не успел — мимо прошёл Лосев, вежливо кивнул, пахнув французским парфюмом. Они разминулись у дверей. Трофимов проводил его взглядом.
— --
Москва, улица Большая Лубянка, дом 2, кабинет №101
17 декабря 1979 года, 11:20
Кабинет №101 находился в старом крыле здания, куда редко заглядывало начальство. Туда вела узкая лестница с облупившейся краской и продавленными ступенями. Дверь была тяжёлой, дубовой, с бронзовой ручкой, которую не смазывали с тридцатых годов.
Внутри кабинет оказался тесной клетушкой с выцветшими обоями в цветочек (ещё довоенный ремонт) и окном во внутренний двор, где стояли мусорные баки и чадила кочегарка. Радиатор шипел, едва грея, и от него тянуло сыростью.
За столом сидел капитан Ковалёв, раскладывая на столе приборы — маленькие коробочки, антенны, паяльник. На нём был свитер с оленями, который он носил даже на службе, и это выглядело странно среди строгих кителей.
— Товарищ майор, — сказал он, вскочив, — оборудование принёс. Детектор поля, анализатор спектра, приёмник для КВ-диапазона… — Он указал на каждый прибор, как экскурсовод в музее.
— Садись, — Трофимов закрыл дверь. — Илья, я буду с тобой откровенен. Мы ведём внутреннюю проверку. Объект — подполковник Лосев.
Ковалёв присвистнул, но сразу взял себя в руки, поправил очки, которые съехали на нос.
— Понял. Шпионаж?
— Возможно. Пока только версия. Твоя задача — установить наблюдение за его коммуникациями. Рация, телефон, личные встречи. Справишься?
— А то. — Ковалёв надел очки, отчего стал похож на доцента кафедры физики. — У меня есть портативный приёмник на диапазон 3–30 МГц. Если Лосев выходит в эфир, мы засечём. Главное — знать примерное время.
— Время я выясню. — Трофимов посмотрел на часы — дешёвые «Электроника», подарок жены. — Сейчас у нас 11:20. Лосев обычно обедает дома, в 14:00. Поехали.
Они вышли через чёрный ход, чтобы не попадаться на глаза.
— --
Москва, Кутузовский проспект, дом 12, квартира Лосева
17 декабря 1979 года, 14:05
Дом был элитным по московским меркам: сталинская высотка на набережной, с широкими подъездами, мраморными полами, лифтами с зеркалами. Машина «Волга» Трофимова стояла в переулке, приткнувшись к мусорным контейнерам. Снег валил гуще.
Трофимов сидел за рулём, в наушниках, поправляя рычаг приёмника. Ковалёв рядом с ним, с приёмником на коленях, антенна-штырь торчала из приоткрытого окна, на которую налипал снег.
— Тишина, — прошептал Ковалёв, вращая ручку. — Только шумы. Работают трамваи, телевизоры, ещё что-то.
— Жди.
В 14:10 из подъезда вышел Лосев. В штатском — тёмное пальто из дорогого драпа, шляпа с узкими полями, кожаные перчатки. Он не торопился, оглядел двор, потом направился не в сторону управления, а к скверу, где стояла служебная «Чайка» с затемнёнными стёклами.
— Он не на работу, — отметил Трофимов. — Куда?
Лосев сел в машину, водитель — коренастый мужчина с седыми висками — тронулся.
— Следи, — приказал Трофимов, завёл «Волгу» и поехал на расстоянии.
Ехали по Кутузовскому, мимо высоток, мимо заснеженных бульваров, потом свернули на Рублёвское шоссе. За городом снег лежал нетронутый, только редкие следы «Чайки» вились вперёд.
Лосев вышел у лесополосы — пустынной, заснеженной, засыпанной старыми шинами и битым стеклом. Он был один, без охраны, без водителя. Тот остался в машине, читая газету «Труд».
— Он что, на прогулку? — удивился Ковалёв, протирая замёрзшие очки.
— Нет. Смотри.
Лосев углубился в лес, в чащу, где сосны стояли стеной. Через пять минут из-за деревьев показался ещё один человек — невысокий, в светлом плаще, с рыжеватой бородкой и в кожаных ботинках на тонкой подошве, явно не советских. Американец. Харрис.
Трофимов сжал руль так, что побелели костяшки. Достал фотоаппарат — «Зенит» с телеобъективом, заряженный плёнкой «Фото-65», — и сделал серию снимков сквозь ветки, ловя момент.
— Они встречаются в лесу? — Ковалёв не верил своим глазам.
— Это рандеву. Лосев — наш человек, но ведёт себя как шпион.
Двое мужчин говорили около десяти минут, жестикулируя редко, почти незаметно. Харрис передал Лосеву небольшой свёрток, перетянутый резинкой. Лосев кивнул, спрятал в карман пальто, и они разошлись в разные стороны, не прощаясь.
— Назад, — скомандовал Трофимов.
Когда Лосев вернулся в Москву, Трофимов уже сидел в кабинете №101. Ковалёв настраивал приёмник, ловя что-то в эфире.
— Товарищ майор, — сказал капитан, подкручивая частоту, — в 14:30 я засёк короткую передачу на частоте 8,145 МГц. Код, быстрый. Судя по пеленгу — с Рублёвки.
— Это Харрис вызывал Лосева или Лосев докладывал?
— Не знаю. Но завтра в 14:00 будет повтор.
Трофимов взял со стола телефонную трубку — старенького аппарата с диском, но без цифр, только прямая линия на Громова. Набрал.
— Товарищ полковник, это Трофимов. Лосев сегодня встречался с иностранцем. Американцем. Фотографии есть.
В трубке повисла тишина, только потрескивание.
— Жди, — сказал Громов и положил трубку.
Через час в кабинет вошёл сам полковник. Закрыл дверь, достал из кармана флягу с армейским спиртом, отхлебнул, поморщился.
— Ты уверен?
— Абсолютно.
— Тогда слушай. Никаких арестов, пока не накопаем железо. Лосев знает всё про наши операции. Если его взять сейчас, он отмажется — скажет, что встречался с агентом ЦРУ под прикрытием по заданию. У него связи, понимаешь?
— Понимаю. — Трофимов кивнул. — Значит, будем искать его связь с убийством Самойлова. И с Соколовой.
— Соколова — ключ. Она его любовница и была связной. Но она же может сыграть против тебя.
— Пусть попробует. — Трофимов встал. — Я позвоню ей сегодня вечером.
Громов вздохнул, спрятал флягу обратно во внутренний карман.
— Дело твоё. Только помни: если она лжёт, ты не вернёшься.
— --
Москва, квартира Ирины Соколовой
17 декабря 1979 года, 20:00
Она жила на юго-западе, в новой девятиэтажке из силикатного кирпича, с незакрытыми подъездами. Квартира была маленькой, но обставленной со вкусом — чувствовалась рука женщины, которая знает цену вещам: чешская стенка из полированного дуба, ковёр на стене с геометрическим узором, проигрыватель «Вега». На полках — книги, в основном детективы, и пластинки с джазом.
Ирина встретила Трофимова в халате, с мокрыми волосами, будто только из душа. Её лицо было без макияжа, отчего она выглядела моложе.
— Не ждала так быстро, — сказала она, пропуская его. — Пить будете? Коньяк есть.
— Буду.
Она налила в гранёные рюмки — золотистую жидкость, пахнущую дубом и ванилью. Выпили молча, не чокаясь. Коньяк обжёг горло, разлил тепло по груди.
— Вы сказали, что хотите жить, — начал Трофимов. — Я могу это устроить. Но правду — всю.
— А если я скажу правду, Лосев меня убьёт.
— Если не скажете — вас убьёт он. Или я. Другого не дано.
Ирина опустила глаза, потом скинула халат. Под ним оказалось тонкое платье, почти ночное, шёлковое, с глубоким вырезом. Она подошла к проигрывателю, поставила пластинку — заиграл джаз, труба и контрабас, что-то меланхоличное.
— Меня завербовал Лосев три года назад. Я работала на него — собирала информацию о валютчиках. А потом он предложил больше: выйти на американцев. Я согласилась, потому что… — она запнулась, провела рукой по волосам, — потому что у меня дочь за границей. Он пообещал помочь её перевезти. Не помог.
— Кто куратор со стороны ЦРУ?
— Человек, которого вы сегодня видели. Харрис. Он тоже любовник — или был. — Она произнесла это без стыда, как констатацию факта.
Трофимов подошёл к ней вплотную. Запах её духов смешивался с дымом от сигарет, которыми она накурила всю квартиру.
— Самойлов знал, что Лосев работает на американцев?
— Знал. И хотел рассказать начальству. Тогда Лосев приказал его убрать. Киллер — Глухарь. Я слышала это имя. — Она поёжилась, будто от холода.
— Почему вы мне доверяете?
Ирина подняла голову, посмотрела ему в глаза — долго, пристально, так, что он почувствовал себя под микроскопом.
— Потому что вы первыми спросили, а не пришли с ордером. И потому что… — она коснулась его плеча, провела пальцем по шву кителя, — вы похожи на моего мужа. Он погиб в Анголе.
Трофимов медленно взял её руку и убрал.
— Расскажите всё письменно. Завтра в десять утра в кабинете №101. Если не придёте, я сам приду за вами.
Он развернулся и вышел, оставив её одну под джаз. На лестнице он достал сигарету, но не закурил — руки дрожали. И не от холода.
«Не влюбись, — вспомнил он слова Громова. — Но уже поздно».
— --
Глава 4
Подмосковье, лесной массив у станции «Кратово»
18 декабря 1979 года, 12:00
Снег шёл с ночи и не собирался прекращаться. Тяжёлые серые тучи нависали над соснами, и казалось, что сам лес затаился в ожидании. Снежинки падали медленно, лениво, но ветер срывал их с веток и швырял в лицо колючей крупой. Трофимов вёл «Волгу» по просёлочной дороге, едва угадывающейся между берёз. Колёса то и дело пробуксовывали на льду, присыпанном свежим снегом. Дворники скрежетали по замёрзшему стеклу, оставляя мутные полосы.
Ковалёв сидел рядом, сжимая в руке портативный приёмник — тот самый, на котором они ловили сигнал Харриса. Его лицо было бледным, не то от холода, не то от напряжения. Очки то и дело запотевали, и он протирал их рукавом свитера.
— Точно здесь? — спросил капитан, вглядываясь в белую мглу. Голос его звучал приглушённо, будто снег съедал звуки.
— Агентурная сеть из Берлина передала, что сегодня в 12:30 Лосев должен забрать пакет от связного. Место — старый пионерский лагерь в двух километрах отсюда. — Трофимов сбавил скорость, машина заскользила юзом. — Нам нужно занять позицию раньше него.
— А Громов знает?
— Знает. И приказал не брать Лосева, только смотреть и фиксировать. Прямых улик пока мало.
Машина свернула в чащу, заглохла. Трофимов заглушил мотор. Тишина навалилась сразу — густая, ватная, нарушаемая лишь редким карканьем ворон. Где-то далеко стучал дятел, и этот звук казался неестественно громким.
— Дальше пешком, — сказал Трофимов, открывая дверцу. Холод резанул по лицу, заставил прищуриться.
Они вышли. Снег скрипел под ногами, ветки хлестали по лицам, сбрасывая шапки наледи. Трофимов прихватил фотоаппарат — «Зенит» с телеобъективом, заряженный плёнкой «Фото-65», — и пистолет. Ковалёв взял приёмник и свой «ТТ». Дышать было трудно: мороз перехватывал горло, каждый выдох превращался в белое облако.
Лес казался бесконечным. Сосны стояли стеной, их лапы обросли тяжёлыми снеговыми подушками. Иногда с ветки срывался ком, падал вниз с глухим шорохом — и сердце на миг замирало, принимая этот звук за шаги. Трофимов шёл первым, выбирая путь между корнями и валежником. Ковалёв, сопя, поспевал за ним.
Лагерь показался через десять минут. Ограда — покосившаяся, с поваленными секциями. Ворота распахнуты, петли проржавели. Деревянные корпуса, когда-то выкрашенные в голубой и белый, облупились, обнажив серый, почерневший от времени каркас. Окна заколочены фанерой, кое-где доски выворочены. Облезлые горки, карусели без сидений, вышка вожатого с обрушившейся крышей — всё заброшено, заколочено, забыто. Тишина, только вороны каркают, кружа над крышами.
Снег лежал ровным слоем на ступенях столовой, на перилах веранды, на подоконниках. Ничьих следов — значит, они пришли первыми.
— Разделимся, — сказал Трофимов, оглядываясь. Голос его был тих, но резал морозный воздух. — Ты займёшь позицию у чердака столовой, оттуда видно всю площадку. Я — в кустах у входа. Если кто появится — не стрелять. Только наблюдать и фотографировать. Понял?
Ковалёв кивнул, поправил очки и полез по скрипучей лестнице, ведущей на чердак. Ступени жалобно стонали под его весом. Трофимов проводил его взглядом, потом отошёл к штабелю досок у входа. Доски были старые, с торчащими гвоздями, покрытые изморозью. Он лёг в снег за ними, прижался спиной к ледяному дереву. Снег тут же забился за воротник шинели, но он не пошевелился.
Мороз кусал пальцы. Трофимов дышал в кулак, чтобы согреть затвор фотоаппарата. Чувствовал, как стынут ноги в сапогах, как холод пробирается под форму. Но он не шевелился. Он умел ждать.
— --
Ждать пришлось недолго. В 12:25 из леса вышел человек. Не Лосев. Другой — высокий, сутулый, в длинном чёрном пальто, доходящем почти до щиколоток. В руке — портфель из чёрной кожи, новый, блестящий, совсем не похожий на советские. Он шёл уверенно, не оглядываясь, но слишком ровно держа спину — привычка военного.
Трофимов щёлкнул затвором: лицо незнакомца — узкое, с острым носом, глубоко посаженными глазами и седыми висками. В рукаве пальто что-то блеснуло — возможно, микрофон или нож. Незнакомец прошёл к центральному корпусу, остановился у крыльца, огляделся. Зрачки его бегали, оценивая обстановку.
— Ковалёв, видишь? — прошептал Трофимов в рацию, не поворачивая головы.
— Вижу. Но это не Лосев, — ответил капитан, и в голосе его слышалось напряжение.
— Жди.
В 12:30 из другого конца леса вышел Лосев. Без шляпы, в сером драповом пальто с поднятым воротником. Он выглядел усталым, но собранным. Подошёл к незнакомцу, они обменялись портфелями — быстро, без слов, даже не глядя друг на друга. Обычный обмен, отрепетированный десятки раз. Потом развернулись, чтобы уйти.
И тут рванул выстрел.
Звук хлопнул сухо, резко — не глушитель, а обычный пистолетный выстрел, искажённый лесом. Трофимов инстинктивно пригнулся, вжимаясь в снег. Ковалёв закричал в рацию:
— Майор! Засада! Я вижу двоих — в масках, с автоматами! Со стороны костровой!
Трофимов выглянул. Со стороны бывшей костровой бежали два силуэта в чёрных дублёнках, с автоматами наперевес. Первая очередь прошлась по корпусам, выбивая щепки из стен. Лосев и незнакомец бросились врассыпную. Лосев — в лес, незнакомец — к столовой, прямо под Ковалёва.
— Илья, уходи! — крикнул Трофимов, выхватывая пистолет. Холод обжёг пальцы, но он не чувствовал.
Но Ковалёв не успел. Один из автоматчиков вскинул оружие, и длинная очередь пропорола деревянную стену чердака. Доски разлетелись в щепки, снег взметнулся вверх. Трофимов увидел, как тело капитана перевалилось через перила и рухнуло в снег.
— НЕТ!
Трофимов открыл огонь. Два выстрела — один из автоматчиков вскрикнул и упал, схватившись за плечо. Второй бросил автомат и побежал в лес, петляя между берёзами. Трофимов рванул к Ковалёву, проваливаясь в сугробы, не чувствуя ног.
Капитан лежал на спине, разбросав руки, будто хотел обнять небо. Глаза открыты, изо рта — кровь. Грудную клетку пробило осколками дерева и пулями. Очки валялись рядом, одно стекло треснуло. Свитер с оленями — тот самый, который он так любил — намокал и темнел от крови.
— Илья! Ты слышишь меня? — Трофимов опустился на колени, схватил его за плечо.
Ковалёв прошептал, с трудом, каждое слово давалось ему с хрипом:
— Они… знали… о нас. Крот… там… — он кашлянул, из горла пошла алая пена, — Лосев… предупредил… Засада…
— Держись, сейчас вызову помощь! — Трофимов уже тянулся к рации.
— Поздно… — Ковалёв попытался улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса. — Товарищ майор… скажите маме… что я не трус…
Он замолчал. Глаза остались открытыми, но взгляд остекленел.
Трофимов прижал ладонь к его шее. Пульса не было. Снег вокруг головы Ковалёва становился алым, растекался пятном, впитывался в сугроб.
В лесу стихали шаги убегающего второго нападавшего. Лосева и связного след простыл — исчезли, будто растворились.
Трофимов медленно поднялся. Ноги не слушались. Он посмотрел на свои руки — они были в крови. На снегу рядом с Ковалёвым валялся выпавший пистолет капитана. Он поднял его, сунул за пояс. Потом достал рацию. Нажал кнопку вызова. Голос его прозвучал глухо, будто из другого мира.
— Товарищ полковник!… это Трофимов. Ковалёв убит. Засада. Лосев ушёл. У нас тяжелораненый нападавший, надо брать.
Голос Громова был ледяным, без тени эмоций:
— Возвращайся. Я высылаю группу захвата. И не трогай ничего — это место преступления.
— Ковалёва нельзя оставлять здесь, — Трофимов сжал зубы, чувствуя, как желваки ходят под кожей.
— Я сказал — возвращайся. Это приказ.
Трофимов выключил рацию. Потом поднял автомат убитого нападавшего, проверил магазин — полный. И шагнул в лес — не к машине, а по следам Лосева.
Он шёл полчаса, петляя между деревьями, не чувствуя ни холода, ни усталости. Следы вывели к просёлку, где стояла «Чайка» Лосева — пустая, двигатель работает, дверца распахнута. Водитель лежал на земле у заднего колеса с перерезанным горлом. Глаза его были широко открыты, руки застыли в предсмертной судороге. Снег вокруг уже успел окраситься в розовый.
Значит, Лосев ушёл пешком, подальше от своих следов. Трофимов огляделся — никого. Только белая пелена, падающая бесшумно и равнодушно.
Он сел в «Чайку», за руль. Откинул тело водителя, нажал на газ. Поехал обратно к лагерю, оставляя за собой колею, которая тут же заметалась снегом. По пути остановился у телефона-автомата на станции — красной будки с облупившейся краской, — набрал номер Громова.
— Товарищ полковник, Лосев ушёл. Водитель мёртв.
Громов молчал долго. Слышно было только потрескивание в трубке.
— Ты убил одного из нападавших. Второй, кажется, скрылся. Сейчас приедет бригада. Жди на месте.
— Ковалёв… — начал Трофимов.
— Знаю. Он был хороший офицер. Но это война.
Трофимов повесил трубку. Прислонился лбом к холодному стеклу телефонной будки. Снег падал всё гуще, заметая следы преступления, словно его и не было.
Он вышел из будки, закурил. Руки дрожали — не от холода.
— --
Той же ночью, Москва, квартира Лосева
Подполковник сидел в темноте, не зажигая света. Только тусклый отсвет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах. Перед ним на столе лежал портфель, полученный от связного. Он открыл замки — щелчок показался оглушительным в тишине, — достал плёнку. Поднёс к окну, посмотрел на свет. Микроточки, схемы, цифры. Всё, ради чего он рисковал.
Набрал номер по защищённой линии. Длинные гудки, потом щелчок автоответчика.
— Харрис? Это Лосев. Всё плохо. КГБ устроило засаду. Ковалёв мёртв, один из наших тоже. Трофимов жив. Он теперь будет меня преследовать.
Голос в трубке — спокойный, с лёгким акцентом, почти ленивый:
— Убери Трофимова. Пока он не убрал тебя. И найди, кто слил информацию о встрече. Это не твой уровень.
— Я знаю кто. Это Соколова. Она говорила с Трофимовым. Она его любовница? Возможно.
— Тогда убирай обоих. И не звони сюда больше. Я свяжусь сам.
Лосев положил трубку. Посмотрел на портрет сына на стене — мальчик в пионерском галстуке, улыбается, щербатый, счастливый. Он закрыл лицо руками. Спина его сгорбилась, плечи опустились.
— --
Утро 19 декабря, кабинет №101
Трофимов сидел за столом, перед ним — лист бумаги. Он писал рапорт о гибели Ковалёва. Рука дрожала, но строчки были ровными, казёнными: «При выполнении оперативно-разыскных мероприятий капитан Ковалёв И.В. пал смертью храбрых…» Слова не имели смысла. Он перечитал их три раза, но они не становились правдой.
В дверь не постучали — вошёл Громов. Сел напротив. Молча достал флягу, налил в стакан, подвинул Трофимову.
— Пей.
Трофимов выпил. Обжёг горло. Спирт разлил тепло по груди, но не согрел.
— Мы нашли второго нападавшего, — сказал Громов, закуривая. — Труп в лесу, пуля в затылок. Работа Глухаря или кого-то из его команды. А твоего пленного… тот, которого ты ранил, — умер в машине «скорой». Не довезли.
— Кто он?
— Условно — боевик без документов. Но мы знаем: он работал на Лосева. Косвенные улики. Прямых — ноль. Лосев уже написал докладную, что его водителя убили неизвестные, а он сам чудом спасся. И просит усиленной охраны.
— Он издевается, — прошептал Трофимов, сжимая стакан так, что побелели костяшки.
— Он знает, что мы ничего не можем ему предъявить. Но теперь — это война на уничтожение. Ты понимаешь?
— Понимаю. И я выиграю.
Громов встал.
— Я не сомневаюсь. Но береги себя. И помни: Соколова завтра в десять. Не опаздывай.
Он вышел.
Трофимов остался один. Открыл ящик стола, достал фотографию Ковалёва — ту, где капитан смеётся, сняв очки, растрёпанный, с вихрами, торчащими в разные стороны. Положил перед собой, провёл пальцем по стеклу.
— Я найду их, Илья. Клянусь.
На столе зазвонил телефон — тот самый, без диска, прямая линия.
— Слушаю.
— Трофимов? — голос Ирины. Тихо, испуганно, срывающимся шёпотом. — Я не приду завтра. Лосев угрожает. Он знает.
— Где вы? — Трофимов взял себя в руки.
— Дома. Но я боюсь, он пришлёт бандитов.
— Никуда не выходите. Закройте дверь на все замки. Я буду через сорок минут.
Трофимов бросил трубку, схватил пистолет и выбежал из кабинета, не оглядываясь.
— --
—
Глава 5
Москва, Сокольники, павильон «Зарубежная техника»
20 декабря 1979 года, 14:00
Выставка достижений западной промышленности открылась в Москве второй раз за десятилетие. Это было событие, которое советские чиновники долго согласовывали, спорили, утверждали и переутверждали. Американцы привезли компьютеры, копировальные аппараты, медицинское оборудование и, как водится, тщательно законспирированных разведчиков. Для КГБ такие мероприятия были не культурным обменом, а полем боя — здесь вербовали, здесь передавали микроплёнки, здесь встречались агенты, которые не могли встретиться в другом месте.
Павильон стоял в глубине парка, среди замёрзших аллей и голых лип. Снег утрамбован тысячами ног, но всё равно искрился на солнце — редкое для декабря просветление. Флаги США, ФРГ, Франции, Великобритании трепетали на ветру, привлекая внимание москвичей, которые выстроились в очередь за полтора часа до открытия.
Трофимов стоял у входа, в штатском — тёмно-синее пальто из хорошего драпа, кепка, которую он надвинул на лоб. В руках — программа выставки, которую он делал вид, что изучает. Рядом, делая пометки в блокноте, стояла капитан Зоя Белецкая. На ней было модное импортное пальто песочного цвета, берет, туфли на низком каблуке — образ московской интеллигентки, интересующейся новинками. Каштановые волосы выбивались из-под берета, лицо без яркого макияжа, но это только подчёркивало её естественную красоту. В профиль она напоминала старые фотографии актрис немого кино.
— Легенда, — тихо сказал Трофимов, не поворачивая головы. — Вы — переводчица с немецкого, сотрудница ВНИИТЭ. Интересуетесь копировальной техникой для отчёта.
— Я помню, товарищ майор, — ответила Зоя холодно, не поднимая глаз от блокнота. — Меня учили не худшие инструкторы.
— Знаю. Но Лосев знает в лицо многих наших. Держитесь от него подальше.
— А если он сам подойдёт?
— Тогда улыбайтесь и говорите по-немецки. Он языка не знает.
Зоя едва заметно кивнула и, поправив берет, вошла в павильон.
— --
Внутри воздух был плотным, прогретым, пахло пластиком, озоном и дорогим табаком. Западные стенды пестрели флагами, яркими лозунгами, неоновыми вывесками. У американского стенда толпились советские инженеры в серых костюмах, жадно разглядывая персональный компьютер «Apple II» — пластиковый ящик с клавиатурой, который казался чудом техники. Зоя прошла мимо, не задерживаясь, и направилась к стенду фирмы «Xerox», где демонстрировали новую копировальную машину. Она искоса наблюдала за публикой.
Агенты ЦРУ обычно выдают себя мелочами: слишком прямая спина, взгляд не на экспонаты, а на людей, неправильный угол поворота головы. Вот один — в костюме «тройка», с усиками, с «Кодаком» на шее. Щёлкает стенды, но объектив смотрит в сторону входа. Его рука сжимает фотоаппарат слишком сильно — не от усердия, а от напряжения.
Зоя обошла стенд, задержалась у копировального аппарата, провела пальцем по блестящей поверхности. В отражении стекла она заметила, как из бокового прохода вышел высокий мужчина.
— Вы не подскажете, где тут можно получить каталог? — спросила Зоя по-немецки, обращаясь к высокому блондину в синем пиджаке.
Блондин обернулся. Его глаза — холодные, оценивающие, цвета светлого янтаря — мгновенно пробежали по ней, задержались на лице, на руках, на сумочке. Он улыбнулся — вежливо, по-дипломатически.
— Каталоги у служебного входа, фрау, — ответил он по-немецки с лёгким американским акцентом, который она уловила сразу. — Но вы, кажется, не немка. У вас акцент московский.
— Я из Кишинёва, — улыбнулась Зоя. — Спасибо.
Отошла. Сердце билось чаще. Это был он — Джеймс Харрис. Трофимов показывал ей фотографию со встречи в лесу, но на снимке он был в плаще, с бородкой. Теперь, выбритый, в дорогом костюме, он выглядел иначе — опаснее. Как хищник, который не маскируется, потому что уверен в своей безнаказанности.
Тем временем Трофимов обходил павильон снаружи. Ветер гнал позёмку по асфальту, забивался под воротник. Он курил, не спеша, делая вид, что ждёт кого-то. На самом деле он сканировал служебный вход, куда могли заходить только сотрудники и аккредитованные лица.
В служебном входе он заметил знакомую фигуру — Лосев. Тот разговаривал с охранником в синей форме, показывая удостоверение. Охранник кивнул, и Лосев скрылся за дверью.
— Чёрт, — прошептал Трофимов. Достал рацию, переключил на частоту Зои. — Объект «Л» внутри. Будьте осторожны.
— Поняла, — голос Зои звучал ровно, без волнения.
— --
Внутри Лосев не спеша прошёл к стенду фирмы «Polaroid». Там его уже ждал Харрис. Они встретились взглядами, будто случайные знакомые, — ни кивка, ни улыбки. Харрис протянул Лосеву моментальный фотоаппарат:
— Сделайте снимок на память, — сказал он громко, на русском, для окружающих. — Лучший сувенир из Москвы.
Лосев взял аппарат, щёлкнул, вынул ещё сырую, пахнущую химикатами фотографию. Но вместе со снимком в его руку перешёл маленький конверт — белый, плотный, без опознавательных знаков. Лосев сунул конверт во внутренний карман пиджака, вернул фотоаппарат и отошёл.
Зоя стояла в трёх метрах, делая вид, что изучает полароидные снимки на стенде. Её сумочка лежала на стойке рядом. В сумочке был скрытый фотоаппарат — миниатюрная «ФЭД-микро», срабатывающая от кнопки, вшитой в пояс. Она нажала — три коротких щелчка, незаметных в шуме выставки. Кадры, на которых Лосев получает конверт, были сняты.
Лосев вышел, не оглядываясь. Харрис остался, улыбаясь потенциальным покупателям, показывая, как работает камера. Зоя медленно двинулась к выходу, смешиваясь с толпой. У двери её перехватил охранник:
— Вашу сумку, гражданочка.
Она отдала, сохраняя спокойствие. Охранник заглянул, перерыл содержимое, но камеру не нашёл — она была вшита в подкладку, а объектив размером со спичку прятался за пряжкой ремня. Охранник вернул сумку.
— Проходите.
— --
Улица у павильона, 15:30
Трофимов курил у машины, прислонившись к капоту старенькой «Волги». Снегопад усилился, хлопья падали на кепку, на плечи. Он стряхнул их, закурил новую сигарету от старой, когда из дверей вышла Зоя. Она не глядя прошла мимо, свернула за угол, где не было видно из окон. Он — следом.
В пустом дворе между павильонами они остановились. Здесь пахло мазутом и старыми ящиками. Из-за угла доносился гул голосов и случайный смех.
— Есть, — сказала Зоя, вынимая из сумочки плёнку — маленькую катушку в металлическом корпусе. — Лосев получил от Харриса конверт. Вероятно, деньги или инструкции. Я сняла.
— Харрис его узнал?
— Они работают как отлично поставленная пара. Ни слова, ни жеста лишнего. — Зоя протянула плёнку Трофимову. — Это уже улика, товарищ майор. Если вскроем конверт, конечно.
— Лосев конверт не отдаст просто так. Нужно его задержать с поличным. — Трофимов спрятал плёнку в нагрудный карман. — Вы хорошо поработали, капитан. Громов будет доволен.
— Я не для Громова, — Зоя подняла глаза. В них была не только служебная холодность. — Я для дела.
Трофимов хотел что-то ответить, но заметил, как из служебного входа вышел человек в штатском и быстро направился к стоянке. Лицо знакомое — прыщеватое, с вечно взъерошенными волосами. Сорокин, старлей из отдела спецтехники.
— Сорокин? — окликнул Трофимов. — Вы здесь какими судьбами?
Старлей подошёл, слегка смущённый, переминаясь с ноги на ногу. На нём был нелепый свитер с оленями, который он носил даже в мороз под распахнутым пальто.
— Товарищ майор, меня Громов прислал. Сказал проверить защиту выставки от прослушки. Вот, — он показал небольшой чёрный ящик с антенной, похожий на старый радиоприёмник, — искал «жучки». И знаете, нашёл одну странную штуку… в стенде «Ксерокс». Не наш, западный. Очень мощный.
— Похож на те, что используют американцы?
— Точно. Они могут слушать помещение с расстояния до километра. Я его забрал для анализа. Но главное — настройки были на частоту, которая используется в спецсвязи КГБ.
Трофимов переглянулся с Зоей. У обоих мелькнула одна и та же мысль: прослушка на частотах КГБ означает, что её поставил кто-то из своих.
— Значит, Харрис не просто так здесь был. Он проверял, слушает ли их кто-то из своих, — сказал Трофимов. — Сорокин, сделайте полный анализ. И никому ни слова, кроме меня и Громова. Поняли?
— Понял, товарищ майор.
Сорокин ушёл, пряча ящик под мышкой. Зоя спросила:
— Что теперь?
— Теперь будем готовить операцию по перехвату. Лосев слишком долго гуляет на свободе. — Трофимов взялся за дверцу машины. — Завтра у Громова совещание. Попробуем вывести Лосева на чистую воду.
— --
Москва, кабинет №101, 20:00
Трофимов проявил плёнку сам, в тёмной комнате, которую оборудовал в подсобке рядом с кабинетом. Кюветы с проявителем и закрепителем пахли уксусом, красный фонарь придавал всему кровавый оттенок. Он ждал, пока проявятся кадры, и когда изображение стало чётким, увидел: Лосев протягивает руку к фотоаппарату, Харрис в профиль, конверт переходит из рук в руки. На последнем кадре — Лосев прячет конверт во внутренний карман, а его лицо спокойно, без тени волнения.
Он развесил снимки на верёвке сушиться, закурил. Дым смешивался с запахом химикатов.
Зазвонил телефон — прямая линия. Трофимов снял трубку.
— Трофимов.
— Это Громов. Докладывай.
— Товарищ полковник, фотографии готовы. Лосев получил конверт от Харриса. Сорокин нашёл на выставке американский «жучок», настроенный на нашу частоту.
— Значит, действуют нагло, — голос Громова стал жёстче, в нём прорезалась усталость, которую он редко показывал. — Завтра в 10:00 у меня в кабинете. Будут Лосев, ты и я. Официально — совещание по поводу гибели Ковалёва. Я попытаюсь вывести Лосева на чистую воду.
— А если он откажется?
— Не откажется. Я прикажу. Всё, жди.
Громов положил трубку. Трофимов остался сидеть в полутьме, глядя на снимки. Его взгляд зацепился за лицо Харриса — уверенного, почти наглого. Он вспомнил Ковалёва, его свитер с оленями, снятые очки. И пообещал себе, что Харрис ответит.
