Читать книгу: «Псы Ренессанса»

© Александр Швырёв, 2026

ISBN 978-5-0070-2733-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Эта книга посвящена наёмникам позднего Средневековья и эпохи Ренессанса — людям, чья жизнь проходила среди дыма пожарищ, походов, осад и бесконечных войн. Ландскнехты, райслойферы, рутьеры, кондотьеры, швейцарцы, кроаты — все они стали неотъемлемой частью Европы XIV—XVII веков, её скрытой и страшной стороной.

Мы привыкли видеть Ренессанс временем великих художников, скульпторов, философов и открытий. Перед глазами возникают соборы, картины, мраморные статуи, дворцы итальянских правителей и гуманистические трактаты. Но за этим блеском скрывалась другая эпоха — жестокая, голодная и пропитанная кровью. Пока одни творили, другие жгли города, умирали в грязи, шли в бой за чужие короны и продавали свою жизнь за горсть монет.

Наёмник той эпохи редко был героем. Чаще — лишним сыном, бастардом, беглым крестьянином, обнищавшим дворянином, авантюристом или человеком, которому война стала единственным ремеслом. Он мог сражаться за императора, папу, французского короля или итальянского герцога — а через месяц уже идти под иным знаменем. Его миром были барабанный бой, походный костёр, запах пороха, дешёвое вино и страх умереть в безымянной канаве далеко от дома.

Стихи, вошедшие в этот сборник, не стремятся романтизировать войну или представить наёмников благородными героями. Напротив — это попытка показать эпоху глазами тех, кто видел её не из дворцовых окон, а сквозь дым поля брани. Здесь есть жестокость, убийства, грязь, грабёж и безумие войны, но вместе с этим — товарищество, тоска по дому, любовь, страх, усталость и редкие проблески человечности среди всеобщего распада.

Многие тексты книги построены как песни, марши, солдатские баллады или исповеди. Это не случайно: сама культура наёмников была наполнена музыкой — походными песнями, барабанным ритмом, кабацкими напевами и боевыми хорами. Некоторые произведения сборника — циклы «Песни безумного кондотьера» и «Песни ландскнехтов» — впоследствии получили музыкальное воплощение в творчестве группы «Kaleidoscopic Void», став частью более широкого художественного мира, посвящённого тёмной стороне Ренессанса и военной истории Европы.

«Псы Ренессанса» — это не хроника конкретных войн и не исторический трактат. Это художественный взгляд на эпоху, в которой блеск золота соседствовал с грязью походных дорог, а величие Возрождения опиралось на кровь безымянных солдат.

Эти стихи — о людях, потерявших дом, веру или самих себя. О тех, кто шёл через огонь и пепел Европы под звон стали и грохот барабанов. О тех, кого история почти не запомнила.

О псах Ренессанса.

Песни безумного кондотьера

Пятый сын

— Я вам расскажу свою историю… Я пятый сын, рождённый лишним. Братьям достались земли, а мне — лишь сталь и вольный ветер…

 
В покоях герцога — огни и звонкий смех,
Там делят власть и празднуют успех.
А я стою у тёмного окна,
Где подругою моей была лишь тишина.
Я пятый сын, я лишний у стола,
Меня нужда из дома прогнала.
Я лишний гость на этом пире дней,
Среди чужих и каменных теней.
 
 
Прощай, мой дом, где я не знал тепла,
Где жизнь моя бесцельно протекла.
Я ухожу, сменив фамильный герб
На острый меч и славы горький хлеб.
В Италии туман над полем спит,
Там кровь изгоя землю окропит.
За горсть монет, за звонкое зерно
Я пью судьбы тяжёлое вино.
 
 
Под звуки горна мы входим в тесный строй,
Где смерть торгует нашею душой.
Здесь не важны ни титул, ни родство,
Лишь стали блеск и пули торжество.
Нас кормит страх и жжёт костёр,
А впереди — лишь смерти приговор.
Мы продаём свой гнев и свой покой
За право пасть сраженным вражеской рукой.
 
 
Отец не вскрикнет, глядя на закат,
Ему не жаль, что мёртв солдат.
Четыре брата делят трон и дом,
А я забыт в краю совсем чужом.
Пусть воет пёс у запертых ворот,
Меня дорога в бездну заберёт.
Там нет имён, там только сталь и дым,
Я ухожу, чтоб вечно быть чужим.
 

Кондотьер

 
Под солнцем палящим, где зреет в садах виноград,
Кондотьер по дорогам ведёт свой нестройный отряд.
На шляпе перо, а в душе — лишь холодная тьма,
Для тех, кто воюет, вся жизнь — золотая тюрьма.
Он пьёт за здоровье врагов из красивых пиал,
И мир для него — это просто большой карнавал,
Где шёлк вперемешку с кишками и ржавой бронёй,
А завтрашний день обернётся могильной плитой.
 
 
Смейся, солдат, пока кубок не пуст,
Слышишь, как кости ломаются — хруст?
Флорин блестит, словно глаз сатаны,
Мы — только тени великой войны!
В Риме — молитвы, в Милане — пиры,
Мы же сжигаем чужие миры!
 
 
Пика сверкает, пронзая закатную мглу,
Мы пляшем на трупах, как будто на пышном балу.
И если сегодня свинец мне прошьёт воротник,
Пусть лютня играет, заглушая предсмертный крик.
Италия стонет под кованым чужим сапогом,
Но нам всё равно, кто окажется завтра врагом.
Мы продали совесть за звонкий и жёлтый металл,
Чтоб каждый из нас в этой бездне на миг засиял.
 
 
О, нежная дева, не плачь у разбитых ворот,
Твой рыцарь сегодня в канаве приют обретёт.
Его не отмоют дожди и святая вода,
Над ним лишь смеётся лихая и злая звезда.
 

Кабацкий танец

 
В кабацком дыму, где вино льётся алой струёй,
Мы греем сердца пред далёкой и страшной грозой.
Доспех запылён, и на шлемах запеклась кровь,
Нам некогда верить в мечты и святую любовь.
Но скрипка запела, и тени пустились в полёт,
Когда она вышла — как тонкий и хрупкий лёд.
 
 
Танцуй, дорогая, средь грубых и пьяных солдат,
Пока за окном не зажегся кровавый закат!
Твой танец — как искра в полночной немой тишине,
Забудем на миг о мечах и проклятой войне.
Пусть кубки звенят, заглушая прибоя набат,
Мы завтра уйдём в этот огненный, гибельный ад.
 
 
Она кружит платьем, не видя рубцов на руках,
И страх исчезает в её золотых волосах.
Мы — псы без хозяев, мы — пыль на дорогах времён,
Но каждый сегодня её красотой покорён.
А завтра — осада, и стены падут под огнём,
И мы в этой бездне, быть может, навеки уснём.
 
 
Стихает струна, и кончается призрачный сон,
Лишь ветра холодного слышится жалобный стон.
 

Бой

 
Я жив, но зачем? Эта рана в груди горяча,
И кровь запеклась на эфесе меча.
Вокруг тишина, только кони без всадников бродят,
И души солдат в небо покорно уходят.
 
 
Мой славный отряд… вы легли в эту жирную грязь,
Порвалась меж нами последняя хрупкая связь.
Я звал вас вперёд, обещая и славу, и злато,
Но смерть — вот единственно честная в мире зарплата.
 
 
Простите меня, мои верные, злобные псы,
Нам рок не оставил ни капли небесной росы.
Я выжил в аду, чтобы видеть ваш вечный покой,
И гладить траву окровавленной, слабой рукой.
 
 
Италия спит. Ей не жаль тех, кто пал за гроши.
В пустой темноте не найти ни одной живой души.
Лишь ворон кружит, предвкушая богатый обед,
А я всё смотрю в пустоту, где вас больше нет.
 
 
Спите, друзья. Я останусь ваш сон охранять,
Пока не придёт время землю собой удобрять.
 

Судьба наёмника

— Знаете… я ведь не всегда таким был. Когда-то у меня было имя, был чин… да и совесть, кажется, тоже была. А потом — дорога, золото, кровь… и всё смешалось. Не стану оправдываться. Просто послушайте.

 
Под небом чужим, где пылают закаты,
Я совесть свою променял на булат.
Мы все перед богом в грехах виноваты,
Но золото ярче, чем солнечный взгляд.
 
 
Вчера полковник, сегодня я нищий,
Но шпага остра, и рука не дрожит.
Пусть платье стало единой дырищей,
За мною удача, как тень, бежит.
 
 
Я видел, как рушатся троны и стены,
Как кровь застывает на белом снегу.
Для нас не бывает позорной измены,
Я просто к другому костру иду.
 
 
Пусть память о павших туманом ложится,
Мы пьём за успех, не жалея вина.
Кому суждено в этой бездне разбиться,
Тому и награда — лишь тишина.
 

— Вот и всё. Каждый из нас идёт к своему костру… только не каждый успевает понять, зачем. Если встретите меня завтра — не узнаете. Да и я вас… скорее всего, тоже. Но это уже не имеет значения.

Райслойфер

 
I
В горах туман, звенит рассвет,
Холодный воздух чист и ясен.
Здесь зла и горя будто нет,
И мир вокруг велик, прекрасен.
 
 
Он сын лесов, он видит сны,
Где нет мечей и звона стали.
В объятьях мирной тишины
Его глаза любви искали.
 
 
Вершины спят в снегах седых,
Зовёт труба в края чужие.
Забыв покой долин родных,
Уходят воины младые.
 
 
Колокола поют вдали,
Не хожены ещё дороги.
Но тени войн уже легли
На эти старые пороги.
 
 
II
Раздался звон чужих монет,
Вербовщик сказки говорит.
Там, за горами, горя нет,
Там только слава нас клеймит.
 
 
Обещан пир и шёлк знамён,
Добыча, блеск и новый свет.
И юноша, мечтой пленён,
Даёт решительный ответ.
 
 
«Я вернусь, когда снег снова ляжет
На седые вершины холмов.
Пусть мне сердце дорогу укажет
Сквозь огонь и железо врагов.»
 
 
Слеза застыла на щеке,
Прощай, любовь, прощай, покой.
И с алебардою в руке
Он отправляется долой.
 
 
III
Гремит весёлый барабан,
Шагают пики стройным рядом.
Рассеялся ночной туман
Под ясным и отважным взглядом.
 
 
Блестит на солнце острый нож,
Враги бегут, ломая строй.
По телу ловишь битвы дрожь,
Почувствовав, что ты герой.
 
 
О, слава, сладкое вино!
Победа кружит голову хмельную.
Теперь нам золото дано
За долю нашу боевую.
 
 
Зачем пахать, зачем страдать,
Когда весь мир лежит у ног?
Мы рождены, чтоб побеждать,
Нам тесен старый был порог.
 
 
IV.
Дрожит земля, дымится ров,
И небо скрыла злая гарь.
Средь трупов множества врагов
Лежит израненная тварь.
 
 
Я видел взгляд его вблизи,
Когда удар нанёс сплеча.
Он весь в крови и весь в грязи,
И гаснет жития свеча.
 
 
Он звал не Бога — он звал мать,
Сжимая землю в кулаке.
И я не мог его понять,
Стоя с мечом в своей руке.
 
 
Такой же юный, как и я,
Такой же блеск в его глазах.
Была ли правда в том, друзья,
Что мы нашли в чужих краях?
 
 
V.
Прошли года в дыму костров,
Мешок монетами набит.
Но среди тысячи пиров
Мой дух по-прежнему скорбит.
 
 
Я стал лишь тенью при мощах,
Один из многих в серой мгле.
Забыт мой дом в родных горах,
Я чуждый гость на сей земле.
 
 
Я не вернусь, хоть снег и ляжет
На те холодные холмы.
Никто дорогу не укажет
Вестнику зловещей тьмы.
 
 
Металл не греет по ночам,
В нём нет ни ласки, ни любви.
Я безразличен Небесам,
И руки вечно во крови.
 
 
VI.
Вот мой порог, вот горный склон,
И белый снег летит на грудь.
Но слышу я не добрый звон,
А лишь желанье повернуть.
 
 
Соседи смотрят мне вослед,
В глазах их холод и испуг.
Для них меня здесь больше нет,
Я им не брат, я им не друг.
 
 
И может был ошибкою мой путь,
Кровавый гимн минувших дней.
Но молодость мне не вернуть,
Я стал лишь тенью средь людей.
 
 
Она прошла, не подняв глаз,
Меня, не зная в этот миг.
Огонь любви давно погас,
И я для всех теперь старик.
 
 
VII.
Над бездной я стою один,
Где облака плывут внизу.
Среди заснеженных вершин
Я прячу горькую слезу.
 
 
Ни звон меча, ни блеск монет
Не заполняют пустоту.
Я ждал на родине ответ,
Но встретил только немоту.
 
 
Прощай, мой край, прощай, война,
Я ухожу в туман седой.
Теперь мне истина дана —
Я не найду нигде покой.
 
 
Я звал их всех, я ждал тепла,
Но мир застыл в немой дали.
Душа сгорела вся дотла
Остался крест и слой земли.
 

Георг фон Фрундсберг

 
В горах туман, гремит гроза,
Идёт старик, в огне глаза.
Он в Миндельхайме был рождён,
Для битв великих пробуждён.
Собрал он верных в грозный строй,
Повёл на юг он за собой.
 
 
Отец солдат, Георг седой,
Ведёт полки на смертный бой.
Где враг силён — там выше честь,
Его меча не стихнет весть.
 
 
Мушкеты бьют, трещит доспех,
За ним идёт всегда успех.
Под Павией сломил он строй,
Ландскнехт лихой, стальной герой.
Шёл впереди, не зная ран,
Сквозь дым и вражеский обман.
 
 
Но время косит всех бойцов,
И королей, и мудрецов.
Осталась слава в именах,
И блеск булата в сединах.
 
 
Отец солдат, Георг седой,
Ведёт полки на смертный бой.
Где враг силён — там выше честь,
Его меча не стихнет весть.
 
 
Спи, старый лев, в земле родной,
Нашёл ты вечный свой покой.
 

Генуэзские арбалетчики

 
Нам не обещана вечная жизнь,
Нам не важны родовые пристрастья.
Крепче за верный свой щит держись —
В этом всё наше солдатское счастье.
Пусть господа затевают раздор,
Делят короны и земли веками,
Мы же выносим им приговор
Хладным умом и своими руками.
 
 
Болт заряжай, не гляди назад,
Смерть пролетит — и никто не заплачет.
Золото — бог наш, и золото — брат,
В мире ничто ничего не значит!
Целься в забрало, бей под доспех,
Рыцарский гонор ломается быстро.
Тот победит, кто спокойнее всех
Ждёт своего рокового выстрела.
 
 
Грязь на камзоле, в кошеле медь,
Завтра, быть может, и нас не станет.
Глупо о прошлом своём жалеть,
Нас же заказчик, поди не обманет.
Генуя помнит своих сыновей,
Только пока они платят налоги.
Ну же, стрелок, нажимай поскорей,
Нет у наёмника долгой дороги.
 
 
Спите, герои, в холодной земле,
Ваши гербы выцветают в тумане.
Мы же пируем в простом кабаке,
С верой лишь в то, что лежит в кармане.
 
 
Крути вороток, не жалей плеча,
Слава гремит твоего арбалета
Жизнь наёмника — как свеча…
Гаснет в лучах чужого рассвета…
 

Люблю я грохот барабана

 
Люблю я грохот барабана,
Когда в поход идёт отряд.
Нам не страшна любая рана,
Лишь был бы полон наш оклад.
 
 
В шелках и перьях ярких,
В сраженьях злых и жарких.
Мы ставим пики в плотный ряд,
Глаза от ярости горят
Пусть враг бежит во весь опор,
Наш приговор — тяжёл и скор.
 
 
Мне мил доспех, огнём облитый,
И блеск двуручного меча.
Пусть будет шлем в бою разбитый,
И крики брани сгоряча.
 
 
Мы вовсе не боимся ада!
И смерть всегда для нас награда.
Где звон монет — там наш закон,
Там слышен стон со всех сторон,
Кто честью дорожит в строю,
Тот ищет гибели в бою.
 
 
Пусть замок в пламени пылает,
И льётся доброе вино.
Солдат лишь тот, кто твёрдо знает:
Ему иного не дано.
 

Песнь швейцарских братьев

 
Мы спустились с крутых заснеженных гор,
Где ветер поёт среди скал.
Нас ждёт впереди кровавый спор
И блеск обнажённых жал.
Пусть платят нам золотом за успех,
Но верность нельзя купить.
Один за всех и все за всех,
Никому эту цепь не разбить.
 
 
Брат за брата, стена из стали,
Мы клятву свою не предали.
Пусть пули свистят и грохочет бой,
Мы связаны общей судьбой.
 
 
Пики зажаты в крепких руках,
Враг видит наш ровный строй.
Забыли мы робкий, ненужный страх,
Идя на кровавый смертный бой.
Здесь нет чужих, здесь только свои,
Под градом свинца и стрел.
В огне беспощадной, большой войны
Таков наш суровый удел.
 
 
Там, за туманом, остался наш дом,
Матери ждут у ворот.
Но мы не отступим, мы вместе умрём,
Если труба позовёт.
 
 
Брат за брата, стена из стали,
Мы клятву свою не предали.
Пусть пули свистят и грохочет бой,
Мы связаны общей судьбой.
 

Песни ландскнехтов

Правда наемника

 
Ты грезишь о славе? О звоне наград?
Поверь мне, малец, здесь не рай, а лишь ад.
Я видел таких — с чистым сердцем в груди,
Их кости белеют теперь позади.
Наёмник не рыцарь из сказок былых,
Он кормится горем и стоном живых.
Мы — волки, что рыщут в полночной тени,
Забудь про пощаду — себе то не ври.
 
 
Золото пахнет не мёдом, а гнилью,
Слава твоя обернётся лишь пылью.
В нашем труде нет места для слёз,
Только железо и лютый мороз.
Хочешь богатства? Готовься убить,
И совесть свою в крепком эле топить.
 
 
Ты думал, мы бьёмся за правое дело?
Мы бьёмся за то, чтоб мошна тяжелела.
Сегодня ты жжёшь чей-то мирный очаг,
А завтра твой труп обглодал вурдалак.
Здесь нет ни друзей, ни знамён, ни богов,
Лишь список контрактов и горы долгов.
Твой меч станет тяжким от пролитых бед,
И в зеркале ты не узнаешь портрет.
 
 
Посмотри на меня — я из шрамов и тьмы,
Мы все у войны взяли душу взаймы.
Ты хочешь как я? Доживать в кабаке,
Сжимая лишь медный грошик в руке?
 
 
Золото пахнет не мёдом, а гнилью,
Слава твоя обернётся лишь пылью.
В нашем труде нет места для слёз,
Только железо и лютый мороз.
 
 
Иди же домой, пока цел, пока жив…
Война — это просто красивый призыв…
 

Ландскнехты

 
В полях, где ворон вьёт круги,
Идут наёмные полки.
В разрезах пёстрых их одежд
Нет места свету для надежд.
 
 
Сталь блещет холодом в ночи,
В руках тяжёлые мечи.
Где шёл ландскнехт — там гаснет свет,
И жизни больше в сёлах нет.
 
 
Они не знают слов любви,
Их руки вечно во крови.
Лишь барабан в тиши гремит,
И враг поверженный лежит.
 
 
Сквозь дым пожарищ и туман
Идёт их страшный караван.
Никто не вспомнит имена,
Когда закончится война.
 
 
В пустых глазницах лишь азарт,
Судьба их — ворох старых карт.
Истлеет шёлк, остынет медь,
Останется одна лишь смерть.
 
 
Скелет в берете над толпой
Ведёт их в бой лихой тропой.
За звон монет, за блеск вина
Им смерть — родимая страна.
 
 
Земля черна от их сапог,
Их бог — нажива и порок.
Где пировали за столом,
Теперь лишь пепел да разлом.
 
 
Когда ж последний грянет час,
Огонь в глазах навек погас.
В сырой земле, в глухой тени
Лежат забытые они.
 
 
Не слышен смех, не льётся эль,
Лишь воет в шлемах их метель.
Над грудой ржавых их оков
Нет ни молитв и ни крестов.
 

Марш ландскнехтов

 
Бьют сапоги по дороге пыльной!
Шёлк на плечах и доспех наш стильный.
Пика в руках — страшный зверь.
В нашу удачу, приятель, поверь!
 
 
Кто мы?
Ландскнехты!
И этим всё сказано!
Наши заботы
С войною связаны!
Скажут: «В пролом!» — и вперёд, ребята!
Кровью и сталью
Добудем злато!
Кто мы? Ландскнехты! Гордость и пламя!
Пёстрое в небе полощется знамя!
Звонкий гульден — вот железное слово!
Жизни отдать мы за них готовы!
 
 
К чёрту сомнения! Совесть — в кружку!
Выкатим к полю стальную пушку!
Воин! Наёмник!
Пёс! Мародёр!
Смерть разжигает кровавый костёр!
Помни!
Помни!
 
 
Кто мы?
Ландскнехты!
И этим всё сказано!
Наши заботы
С войною связаны!
Скажут: «На штурм!» — и вперёд, ребята!
Кровью и сталью
Добудем злато!
Кто мы? Ландскнехты! Гордость и пламя!
Бьёмся во славу! Не ради славы!
Звонкий гульден — вот железное слово!
Жизни отдать мы за них готовы!
 
 
Выбыл камрад? Становись на место!
Мы из крутого замешаны теста!
Горько во рту от пороховой прозы.
Дождь из свинца выжигает слёзы!
 
 
Кто мы?
Ландскнехты!
И этим всё сказано!
Наши заботы
С войною связаны!
 
 
Скажут: «На штурм!»
И вперёд, ребята!
Это и значит: быть солдатом!
 
 
Левой! Левой! Шаг чеканя…
В пёстром строю, в грозовом тумане…
 

Рви их, ландскнехт

 
Грязь по колено, в брюхе — пустота,
В глазах не Бог, а только темнота.
Напротив — «коровы», швейцарская мразь,
Мы втопчем их белые крестики в грязь.
Не будет пощады, не будет пленных,
Только ошмётки в канавах презренных.
Зубы оскалены, пика дрожит,
Тот, кто упал, — уж не убежит.
 
 
Рви их, ландскнехт, жилы тяни!
В адские бездны врага столкни!
Нет здесь людей, только бешеные псы,
Смерть положила кишки на весы.
Эх, запевай, чтоб дрожала земля,
Кровью чужою намокли поля!
 
 
Пика вошла под ребро со свистом,
Был ты солдатом — станешь мясистом.
Сапогом по лицу, чтоб кости хрустели,
Мы этой крови так долго хотели.
Хрип из пробитых, гнилых лёгких,
Нет здесь путей — ни прямых, ни лёгких.
Брат на брата? Нет, зверь на зверя!
В милость небес мы давно не верим.
 
 
Бей! Круши! Режь! Топчи!
Пусть захлебнутся в крови палачи!
 
 
Рви их, ландскнехт, жилы тяни!
В адские бездны врага столкни!
Нет здесь людей, только бешеные псы,
Смерть положила кишки на весы.
Эх, запевай, чтоб дрожала земля,
Кровью чужою намокли поля!
 
 
Вороны сыты, в поле покой…
Кто-то не вернётся сегодня домой.
Лишь грязь и железо, лишь гарь и вина…
Будь ты проклята, эта война.
 

Павший Рим

 
Стены пали, и город открыт,
Слышен топот железных копыт.
Мы голодные волки в садах,
Нам не ведом ни стыд и ни страх.
Золотой Ватикан задрожал,
Кто не спрятался — тот и пропал.
Нам плевать на святые посты,
Мы сжигаем дворцы и мосты.
 
 
Эх, Рим, ты сегодня в огне,
Мы гуляем на этой войне!
Рви парчу, выбивай ворота,
В кошельках теперь не пустота!
Ландскнехт пьёт из святой чаши сок,
Наступил твой последний срок.
 
 
В алтарях мы разводим костры,
Наши сабли сегодня остры.
Папа спрятался в замке своём,
Ну а мы здесь по-чёрному пьём.
Жги картины, тащи серебро,
Нам сегодня плевать на добро.
Грязь сапог на мраморных лбах,
Город тонет в горьких слезах.
 
 
Дым над Тибром, и стоны в ночи,
Не помогут теперь палачи.
Всё, что копилось веками в тиши,
Мы заберём для пропащей души.
 
 
Эх, Рим, ты сегодня в огне,
Мы гуляем на этой войне!
Рви парчу, выбивай ворота,
В кошельках теперь не пустота!
Ландскнехт пьёт из святой чаши сок,
Наступил твой последний срок.
 
 
Вечный город… Пепел и прах…
Только ветер гуляет в стенах.
 

Молитва ландскнехта

 
Погляди на меня, Боже, сверху вниз,
На коленях стою — это мой каприз.
Завтра снова в поход, завтра снова в дым,
Дай мне, Господи, выйти из боя живым.
Не за веру прошу, не за чей-то трон,
Слышишь стали моей погребальный звон?
 
 
Дай нам, Боже, злата, чтоб звенело в горсти,
Дай вина покрепче, чтоб грехи унести.
Дай девчонку в кабаке, чтоб забыть про страх,
Чтобы сладко спалось на её руках.
Эх, судьба-злодейка, пика да сума,
От такой молитвы можно сойти с ума.
 
 
Мы не святы, Господь, мы в крови по локоть,
В наших душах лишь гарь да густая копоть.
Но другой мы дороги не знали вовек,
Я всего лишь наёмник, простой человек.
Ты прости нам разбой, ты прости нам Рим,
Мы в аду, если надо, за всё догорим.
 
 
А на небе звёзды — как искры костра…
Дожить бы, дотянуть бы нам до утра.
 
 
Дай нам, Боже, злата, чтоб звенело в горсти,
Дай вина покрепче, чтоб грехи унести.
Дай девчонку в кабаке, чтоб забыть про страх,
Чтобы сладко спалось на её руках.
Эх, судьба-злодейка, пика да сума,
От такой молитвы можно сойти с ума.
 
 
Злато, вино, да ласка в ночи…
Слышишь, Господь? Ну, тогда помолчи.
 

Брабансоны

 
Нам не знаком отчий порог,
Наш дом — костёр, а родина — дорога.
Нас проклял Папа, позабыл и Бог,
Но в кулаке зажато слишком много.
Мы — брабансоны, стая диких псов,
Чей лай пугает сонные долины.
Не нужно нам ни клятв, ни лишних слов,
Пока мечи и помыслы едины.
 
 
Рви этот мир, пока горит закат,
За звон монет мы продаём спасенье.
Нам каждый встречный — враг, никто не брат,
И нет в сердцах ни капли сожаленья.
 
 
Король зовёт — мы скачем на убой,
Барон велит — мы жжём чужие сёла.
Нам всё равно, какой идти тропой,
Была бы чаша полной да весёлой.
Кольчуга ржава, шлем побит в бою,
Но глаз остёр и воля не сломилась.
Мы пьём за тех, кто пал в чужом краю,
Кому Костлявая воочию явилась.
 
 
Святой отец грозит нам вечной тьмой,
Но тьма для нас — привычная стихия.
Мы не вернёмся никогда домой,
Нас ждут пиры и боя эйфория.
 

Рутьеры

 
Мы — рутьеры, банда лихих бродяг,
Нам не нужен герб и не нужен флаг.
Нас кормит меч и чужой испуг,
Смерть — наш единственный верный друг.
От Прованса до северных диких гор
Мы несём грабёж, нищету и мор.
Если лорд не платит — сгорит его дом,
Мы своё всегда и везде возьмём.
Рутьер не знает слова «назад»,
Для нас открыты и рай, и ад.
Мы — саранча на теле земли,
Мы за собой костры зажгли.
Эй, рутьер! Бейся и пой,
Пока не засыпан землёй сырой!
 
 
Король нас зовёт, когда прижмёт,
А после — гонит от ворот.
Но нам плевать на капризы господ,
Рутьер всегда добычу найдёт.
Пуста душа, в руках вино,
Нам всё наскучило давно.
Монеты поют, и меч не предаст,
Фортуна оскалится — победа у нас.
 
 
Нет нам пощады, и мы не щадим,
В пламени битвы мы вечно стоим.
Имя «рутьер» — это ужас и крик,
Каждый из нас к этой доле привык!
 

Кроаты

 
Сквозь дым и копоть, через трупов горы,
Летит отряд, не зная слова «жаль».
Мы — Габсбургов карающие взоры,
Мы — в горло вбитая карающая сталь.
 
 
Нам наплевать на ваши алтари,
Мы жжём соборы, грабим города.
От ранней догорающей зари
За нами тянется кровавая вода.
 
 
Кроаты скачут! Прячьте жён и хлеб!
Мы — бич земли, мы — яростный финал!
Мир от пожаров наших вмиг ослеп,
И брат наш — дьявол, ваши участи решал!
 
 
Нас презирает сытый немец офицер,
Для них мы — псы, сорвавшиеся с пут.
Но мы не знаем рамок и манер,
Где мы прошли — там травы не растут!
 
 
Ревёт огонь, и стонет небосвод,
Мы — дикий хаос, вышедший из тьмы.
Пусть нас проклянёт плачущий народ,
Ведь мы — война! Погибель ваша — мы!
 

Походные мадонны

 
За полком, в пыли дорожной,
Вслед за стягом и трубой,
Шли они толпой тревожной,
Позабытые судьбой.
 
 
Взгляд их дерзок, речи грубы,
Смех звенит, как сталь клинка.
Ночью дарят ласку губы,
Что к утру горчит слегка.
 
 
Платье штопано небрежно,
На щеках дешёвый цвет.
Кто их ждал когда-то нежно?
Затерялся в прошлом след.
 
 
А в глазах, за смехом этим,
Стынет горечь прошлых лет.
Их ласкает только ветер,
Да холодный лунный свет.
 
 
И порой, в бреду горячки,
Вспомнит воин молодой
Не сраженье, не удачу —
Лишь объятий сладкий зной.
 
 
А потом, ломая руки,
Проклянёт тот краткий час,
Любострастной хвори муки
Заглушат победы глас.
 

Маркитантка

 
За пылью полка, по разбитым путям
Скрипит её старый, тяжёлый фургон.
Ей дела нет к павшим в бою королям,
Был бы в мошне серебряный звон.
 
 
Вино в котелке и краюха в руке,
Улыбка для тех, чей затерян уж след.
Всё счастье её — в золотом пятаке,
А завтра… а завтра не будет и нет.
 
 
Она не оплачет павших бойцов,
Привыкла к потерям и крикам в ночи.
Среди храбрецов и живых мертвецов
Сгорает она, как огарок свечи.
 
 
Пусть пули свистят и грохочет гроза,
Ей некогда верить в пустые мечты.
Лишь холод залёг в молодые глаза
От вечной, земной, роковой суеты.
 

Любовь ландскнехта

 
Пылает старая Европа,
Дымят костры, гремит гроза.
И не минув любви сиропа
Я встретил милые глаза.
Мой меч тяжёл, мой нрав неистов,
Я за монету шёл в огонь,
Но среди криков, пуль и свистов
Твою почувствовал ладонь.
 
 
О, маркитантка, ангел боя,
Вино и раны, кровь и смех!
Нас в целом мире только двое,
И этот грех — один на всех.
 
 
Пусть завтра бой и смерть в долине,
Пусть флаг истлеет на ветру,
Твоё я имя, как святыню,
Шепчу и в сече, и в пиру.
Ты за повозкою шагаешь,
Где порох, хлеб и горький хмель.
Ты лучше всех на свете знаешь,
Как холодна моя постель.
 
 
Когда в пылу ночной атаки
Я упаду на грудь земли,
Найди меня в полночном мраке,
Чтоб мы покой свой обрели.
Ни короли, ни папы Рима
Не властны над такой судьбой.
Любовь в дыму неугасима,
Пока я здесь, пока с тобой!
 
 
О, маркитантка, ангел боя,
Вино и раны, кровь и смех!
Нас в целом мире только двое,
И этот грех — один на всех.
 
 
Греми, наш марш, в степи унылой,
Пока сердца ещё стучат.
Над нашей общею могилой
Пусть люди скорбно помолчат.
 

Закон боя

 
Свистела сталь, и дым клубился,
Забыт был дом и мирный сон.
Он в этой свалке растворился,
Услышав сабель стон и звон.
Не разум вёл его — лишь чувство,
Слепой инстинкт в густой тени.
Войны жестокое искусство
Сжигает прожитые дни.
 
 
Делай, что должно, и будь, что будет,
Пусть сталь разит, а рок ведёт.
Никто бойца здесь не осудит,
Когда он движется вперёд.
 
 
Вспыхнет огонь — и снова тени,
Кровавый след бежит в траву.
Нет ни молитв, ни сожалений,
Лишь этот миг — и наяву.
Рука не знает утомленья,
Клинок находит путь к груди.
В одно слились все впечатленья,
И только мрак там, впереди.
 
 
Багровые ручьи, что вниз стекали,
Напомнят нам о тех, кто пал.
Они добра и зла не знали,
Лишь шум свинца и злой металл.
 

Сражение

 
Поля потрёпанных шляп и шлемов блеск,
В дыму пороховом не видно лиц.
Аркебуз и мушкетов стальной треск,
И тени падают пред смертью ниц.
 
 
Жара и копоть, нечем тут дышать,
Кинжал сжимаю, задыхаясь в крике.
Готов я в эту бездну убежать,
Где в пляске смерти тонут блики.
 
 
Сквозь строй прорвалась конница врага,
Ломались копья, кони выли в муке.
Кровь залила сухие берега,
И сталь звенела в яростном испуге.
 
 
Смешались все — и свой, и лютый враг,
Лишь Бог поймёт, кто жив, а кто убит.
Вокруг лишь пепел, боль и вечный мрак,
И только сталь о сталь во тьме стучит.
 

Поле брани

 
Снова небо затянуто мглой,
Снова трубы зовут нас вперёд.
За спиною остался покой,
А в груди только холод и лёд.
Мы шагаем, смыкая ряды,
И земля под ногами дрожит,
Но не видно за дымом звезды,
И молитва в уме не звучит.
 
 
Порох, золото, вечная боль,
На клинках отпечаталась кровь.
Мы играем кровавую роль,
Забывая про мир и любовь.
Пусть копьё направляет рука,
Пусть судьба выбирает свой путь,
Наша доля — идти на врага,
И с дороги уже не свернуть.
 
 
Свист свинца и разрывы гранат,
Кто упал — тот остался в пыли.
Нет дороги, для павших, назад,
Только саван из чёрной земли.
Брат на брата, металл об металл,
В этом танце безумном огня
Тот, кто выжил, — навеки устал,
Тот, кто умер, — не слышит меня.
 
 
Да святится воля Твоя,
В этом аде, где гаснет рассвет.
Где чужая и наша земля
Не даёт нам грешным ответ.
 
 
Только ветер над полем шумит,
Разнося по равнине наш прах.
Тот, кто пал, — тот надёжно забыт,
Не оставив и следа в веках.
 

Швабская бойня

 
Год девяносто девятый, холод бьёт под доспех
В этом танце смерти не слышен весёлый смех.
Ландскнехт в разрезах, пёстрый шёлк на плечах,
Но только ярость застыла в глазах.
Швейцарский квадрат, пики смотрят в зенит
Строй ломается, сталь о сталь звенит.
Алебарда рубит, меч кромсает плоть —
Эту ярость боя ничем не побороть.
 
 
Туман глотает крики, дым застилает взор,
Здесь не ищут правды, здесь вершат приговор!
 
 
Нет пленных, только лёд и сырая земля.
Кровью пропитаны эти пустые поля.
Швабская бойня, где каждый — мертвец!
Жестокий финал, предсказуемый конец!
Грязь и железо, хаос и мгла —
Смерть свою жатву сегодня нашла.
 
 
Снег под ногами стал вязким и бурым,
Небо нависло куполом хмурым.
Раненых втаптывают в ледяную кашу,
Никто не вспомнит человечность нашу.
Сломаны древки, доспехи в крови,
В этом аду пощады не жди!
Победитель стоит, очищая клинок,
Он выжил сегодня, но он одинок!
 
 
Взгляд потухший, в сердце пустота —
За этой победой лишь немота.
Никакого геройства, только усталость
В этом мире больше не живёт жалость!
 
 
Туман укрывает тела тех, кто пал
Конец столетия, кровавый финал!
Снег заметает следы этой битвы,
Услышь же, Бог, наши молитвы!
 

Швейцарская гвардия

 
Стучат сапоги по холодным камням,
Где трупы лежат в полосатых одеждах.
Их плоть отдана на съедение псам,
И нет больше места пустой надежде.
 
 
Алебарда вонзилась в разверстую грудь,
И шлем раздроблён беспощадным ударом.
Они выбирали свой гибельный путь,
Сгорая в огне и в безумии яром.
 
 
Святой Ватикан задыхался в дыму,
Стекала по лестницам алая влага.
Никто не пришёл на подмогу к нему,
Осталась лишь мёртвая в прахе присяга.
 
 
Теперь это тени в пустых коридорах,
Где пахнет гниеньем и старым грехом.
Их верность — лишь пепел в забытых соборах,
Засыпанный чёрным и горьким песком.
 

Швейцарцы

 
Гадалка раскинула карты — выпала чёрная масть,
Под миром голодным проклятым, земля разевает пасть.
Швейцарская сталь закипает, смыкая железный строй,
И небо над ними рыдает, предчувствуя смертный бой.
Идут сквозь гнилые болота, где трупный витает дух,
У смерти сегодня работа — косить человечий пух.
 
 
Смерть скачет на бледном коне впереди,
У каждого пика торчит из груди!
Нет бога, нет чести, лишь звон кошелька,
Течёт по оврагам людская река.
Железные куртки, холодный оскал,
Их дьявол на эту войну созывал!
 
 
Жестокий наш век захлебнулся в горячей и липкой крови,
Здесь нет ни молитв, ни надежды, ни веры и ни любви.
Алебарды крушат черепа, превращая доспехи в хлам,
Идёт по костям толпа к далёким чужим стенам.
Сжигая деревни и сёла, они не глядят назад,
Их марш — это танец весёлый, ведущий прямиком в ад.
 
 
Слышишь, как вороны кружат над полем?
Это финал их безумной воли.
Золото в глотку, свинец в животы,
Вместо триумфа — лишь пепел и рвы.
 
 
Лишь ветер поёт над горой черепов,
Свободных от жизни и тяжких оков.
 

Живодёры

 
Поля во Франции в пепле и чёрной крови,
Мы позабыли слова о тепле и любви.
Король наш далёко, в палатах златых,
А мы — лишь ошмётки походов лихих.
 
 
Мечи заржавели, в желудке — пустота,
Нам смерть улыбалась в лицо вчера.
Нет службы, нет платы, лишь холод и мгла,
Нас ярость слепая в густые леса увела.
 
 
Мы — Живодёры, мы чёрные тени войны,
Нам стоны сирот и мольбы не важны.
Сдираем одежду, сдираем и кожу, и плоть,
Нас проклял навеки великий Господь.
 
 
Деревня пылает, крики застыли в ночи,
В руках у наёмников от жаркого ада ключи.
Мы грабим до нитки, мы жжём всё дотла,
Чтоб жизнь хоть на миг показалась мила.
 
 
Нам совесть не давит, она умерла под дождём,
Мы больше не верим, мы больше не ждём.
Пусть пламя кусает края почерневших небес,
В нас ангел умолк, но проснулся голодный бес.
 
 
Мы снимем сапоги с мертвеца, пока он не остыл,
Нам всё равно, кем он прежде для близких был.
За каждый медяк мы готовы вспороть живот,
Пусть в страхе дрожит испуганный народ.
 
 
Нет тепла в наших взорах, лишь жажда чужого добра,
Мы будем пытать и губить от утра до утра.
Нам нравится звон монет и вкус вина,
Которым сполна напоила нас такая судьба.
 

Видишь, товарищ, как небо горит?

 
Степь задохнулась от смрада и мглы,
Всюду чернеют немые тела.
Точат на пир свои клювы орлы,
Жизнь из долины навеки ушла.
Грязь перемешана с алой водой,
Ржавчина ест остриё у клинка.
Мир обернулся сплошною бедой,
И не дрожит у солдата рука.
 
 
— Видишь, товарищ, как небо горит?
Это не солнце — то пепел и гарь.
Каждый из нас был когда-то убит,
Просто забыл это, глупая тварь.
Мы за монеты сжигали дома,
Мы не жалели ни вдов, ни сирот.
В наших умах поселилась зима,
В наших сердцах только холод и лёд.
 
 
Золото в сумке, а в сердце — свинец,
Кровь на руках не смывают года.
Мир — это бойня, а бог — продавец,
Нас покупает лихая беда.
Нет нам прощенья и нет нам пути,
Только вперёд, где чернеет провал.
Смерть нас сумеет повсюду найти,
Кто бы из нас её ни призывал.
 
 
— Помнишь, как стены ломали в огне?
Как задыхался в дыму монастырь?
Мы танцевали в этой резне,
Там, где прошли мы — повсюду пустырь.
Крики детей заглушал барабан,
Рыцари падали в гнилостный ров.
Сколько на теле заштопанных ран,
Столько на совести тяжких грехов.
 
 
— Мы не герои, мы псы у господ,
Рвём за полушку чужие сердца.
Каждый наш бой — это в бездну поход,
Где не видать ни души, ни лица.
Завтра нас бросят под пушки опять,
Мясо для стали, нажива для мух.
Нам не впервой в этой жиже лежать,
Выпустив вон свой измученный дух.
 
 
Слышишь? То стонут в тени подлецы,
Те, кого мы не успели добить.
Мы — самой смерти слепые гонцы,
Нам не дано ни прощать, ни любить.
 
 
Спи, если сможешь, под стоны ветров,
Завтра опять убивать за гроши.
Нет у наёмников тёплых миров,
Нет у наёмников больше души.
 

Вестник беды

 
Скакал Он лесною тропою,
Вдруг видит — Старуха стоит.
С холодной и острой косою,
И страшно на парня глядит.
 
 
«Постой! — закричал Он с испугом, —
Я боя ещё не видал!
Я гнался за ним, как за другом,
Я крови и славы искал!»
 
 
А Смерть улыбнулась лукаво:
«Зачем тебе пули и дым?
Твоя настоящая слава —
Остаться навек молодым.
 
 
Война — это только могилы,
Да вороны в синей выси.
Отдай мне последние силы
И душу свою принеси».
 
 
Но Смерть не взяла его душу,
А в тёмный наряд облекла.
И клятву свою не нарушив,
Чтоб жизнь его вечно текла.
 
 
Теперь Он — предвестник тревоги,
На чёрном, как полночь, коне.
Является там, где дороги
Едва лишь видны в темноте.
 
 
Глаза его блещут пожаром,
В руках — ледяная узда.
И кажется страшным ударом
С ним повстречаться — беда.
 
 
Он ищет того, кто не струсит,
Кто в очи ему поглядит.
Но каждый лишь голову клонит
И в страхе молитву твердит.
 
 
Старуха смеётся в тумане,
Довольна подарком своим:
Он вечно на поле брани,
Навечно остался один.
 
 
И нет ему в мире покоя,
Ни рая, ни адских огней.
Лишь скачет лесною тропою
На чёрном коне средь теней.
 
 
И вот — над землею германской
Гремит бесконечная рать,
Где каждый за звонкую плату
Готов и убить, и предать.
 
 
Где города — чёрные кости,
Где пепел лежит на хлебах,
Где бродят без имени гости
С молитвой и страхом в глазах.
 
 
Он скачет сквозь лагеря нищих,
Сквозь дым разорённых полей,
Где ворон над мёртвым жилищем
Узреет погибших людей.
 
 
Он вышел к стенам Магдебурга
В предутренней серой мгле,
Где стража стояла угрюмо
На влажной холодной стене.
 
 
Никто не кричал: «Осада!» —
Не видно врагов в полях,
Но в сердце легла прохлада
И смутный, безликий страх.
 
 
Он въехал — ворота открыли,
Как будто не видя его,
И люди в тревоге застыли,
Не зная совсем ничего.
 
 
Проехал он улицей тесной,
Где гаснул последний свет,
И шёпот пошёл повсеместно:
«К беде… от него… к беде…»
 
 
И только он город покинул,
Растаял в сырой тишине —
Как гром над равниной нахлынул
Враги подошли к стене.
 
 
Пришли с четырёх направлений
Полки, окружившие град,
И в грохоте тяжких сражений
Разверзся сущий ад.
 
 
И пали ворота в пожаре,
И рухнул последний оплот,
И город в кровавом угаре
Свой принял последний исход.
 
 
И вновь по тропе одинокой
Где виднелись людские следы
Он скачет — вестью жестокой,
Как вестник грядущей беды.
 

Имя ему — Смерть

 
Я еду по выжженным чёрным полям,
Мой конь не боится огня.
Я горе и страх приношу городам,
Никто не уйдёт от меня.
Мой плащ — это саван, а меч — это лёд,
В глазах застывает покой.
Кто встретит меня, тот навеки уснёт,
Забыв про удел свой земной.
 
 
Слава Всаднику Тьмы, нашему господину!
Мы идём за тобой сквозь огонь и руины.
Ландскнехты не знают ни слёз, ни пощады,
Мы смерти верны, мы — исчадия ада!
Пусть льётся вино и багровая кровь,
Мы в бездну за злато бросаемся вновь!
 
 
Король или нищий — мне всё равно,
Я жатву свою соберу.
Уйти в тишину вам навек суждено
На этом последнем пиру.
Мои верные псы за спиною шумят,
Их пики остры и длинны.
Они не посмотрят в испуге назад,
Они — дети вечной войны.
 
 
Слава Всаднику Тьмы, нашему господину!
Мы идём за тобой сквозь огонь и руины.
Ландскнехты не знают ни слёз, ни пощады,
Мы смерти верны, мы — исчадия ада!
Пусть льётся вино и багровая кровь,
Мы в бездну за строем бросаемся вновь!
 
 
Шаг за шагом… кости хрустят…
Мы — твоё войско, мы — твой отряд…
 
 
Смерть впереди…
Тьма позади…
Мы идём…
 

Баллада Черных ландскнехтов

 
Десять лет в дыму пожарищ,
Чёрный строй идёт во тьму.
Кто теперь тебе товарищ?
Служим только королю.
Под лилией французской гордой
Ландскнехты вышли на простор,
Идут уверенно и твёрдо
Своей судьбе наперекор.
 
 
Мариньяно вздрогнул в страхе,
Где гремел наш страшный шаг.
В окровавленной рубахе
Пал поверженный наш враг.
Но в пылу лихого боя,
Где кипела злая сталь,
Мы не ведали покоя,
Уходя в немую даль.
 
 
Против братьев, против рода
Пики подняты в зенит.
Продана за грош свобода,
Сердце больше не болит.
Чёрный легион проклятый,
Стража мрака и греха,
Мы — наёмники, солдаты,
Жизнь для нас — как шелуха.
 
 
Павия — венец позора,
Там, где рухнул наш оплот.
Без надежды, без надзора
Смерть косою нас метёт.
Брат на брата, сталь на тело,
В небе ворон закричал.
Слава банды догорела,
Наш отряд там погибал.
 

Ландскнехт — эпический поэт

 
Слушайте, люди, меня, капитана лихих ландскнехтов,
Слог мой велик, я Гомеру во всём подражать постараюсь.
Мы благородством своим покорили далёкие земли,
Помню, как вдовушку мы от тяжёлой сумы избавляли:
Вынесли всё из амбаров, чтоб ей не трудиться напрасно.
Город прекрасный от ига врагов мы вчера защитили,
Тишь там теперь и покой — ни души не осталось в округе.
Меч мой тяжёл, но душа, словно пух, невесома и чиста.
 
 
В храме святом мы порядок навесть поспешили усердно,
Золото всё прибрали, чтоб блеск не смущал прихожан.
Бедных крестьян накормили мы досыта острым железом,
Чтобы не знали они ни нужды, ни забот, ни болезней.
Слава гремит о делах наших добрых по выжженным пашням,
Где лишь вороны в небе поют нам хвалу за порядок.
 
 
Коней в сады мы ввели, чтоб траву не топтали крестьяне,
Выжгли деревню дотла, чтоб никто не замерз в лютый холод.
Встретив купца на дороге, мошну мы его облегчаем,
Лишний металл лишь мешает бедняге в молитве смиренной.
Мир и покой мы несём: затихают и стоны, и крики,
Там, где прошли мы, земля отдыхает от жизни навеки.
 
 
В храме холодном огонь разожгли, чтоб согреть наши души,
Старые свитки в костёр, чтоб не помнить о прежних законах.
Плач затихает в ночи, уступая мраку и тени,
Смерть — это просто покой, что даруем мы щедрой рукою.
Завтра исчезнем и мы, растворяясь в тумане рассветном,
Славу свою променяв на холодную горсть чернозёма.
 
 
Славно быть вольным: жги дома и воруй у соседа,
Бог далеко в небесах, а наёмник всегда у порога.
Совесть сменяли на эль, а молитвы — на звонкое злато,
Кровь на руках не видна, если шёлк на плечах подороже.
Смерть нас найдёт в канаве, но прежде мы всласть посмеёмся,
Глядя, как рушится мир под копытами наших коней.
 

Удел наемника

 
Взгляни в окно, мой добрый старый друг,
Там на плацу толпится этот сброд.
Их тысячи — и все сошлись на стук
Монет, что казначей им раздаёт.
 
 
Я вижу лишь железо и тряпьё,
Зачем считать нам жизни этих слуг?
Они — лишь мясо, тупое вороньё,
Реквизит для наших праведных потуг.
 
 
Наёмник — прах, наёмник — просто тень,
Его удел — в сырой земле лежать.
Нам всё равно, наступит ли их день,
Нам важно лишь победу одержать.
 
 
— А если все погибнут под стеной?
— Куплю других. В Италии их много.
Для них война — лишь пир перед бедой,
А нам — к престолу верная дорога.
 

После войны

 
Он помнит блеск чужих мечей
И крик победы в час ночной.
Теперь он лишний средь людей,
Калека с горькою судьбой.
 
 
Костыль скрипит, в руке сума,
В глазах застыл кровавый бой.
Вокруг — холодная зима,
И нет дороги в дом родной.
 
 
Где звон наград? Где верный конь?
Остались шрамы да тряпьё.
В душе погас былой огонь,
И только горя остриё.
 
 
Прохожий бросит медный грош,
Не глядя в старое лицо.
А в мыслях — прожитого ложь,
И слез, пролитых озерцо.
 
 
Он спит в грязи у серых стен,
Где ветер воет о былом.
Не ждёт он больше перемен,
Забытый богом и царём.
 

Забытая аркебуза

 
В вечерний час, средь выжженных полей,
Где гарь и кровь легли на камни рядом,
Чернела там, меж скошенных стеблей,
Аркебуза — забытая своим отрядом.
 
 
Её носил усталый, злой солдат,
С лицом сухим, с душой, навек убитой;
Он шёл вперёд, не требуя наград,
И смерть за ним она несла открыто.
 
 
Гремел заряд — и падал человек,
И дым вставал над нивой почерневшей;
Так день за днём, так целый страшный век
Война глядит вослед душе ушедшей.
 
 
Она была послушна и глуха,
Не ведала ни жалости, ни меры;
В её стволе таился дух греха,
И каждый выстрел жёг остатки веры.
 
 
Теперь лежит, забыта под дождём;
Немым укором проклятого века,
Как знак того, что мы не бережём
Ни жизнь, ни смысл, ни душу человека.
 

Солдатик

 
Он не ждал ни славы, ни награды,
Лишь мечтал вернуться в ровный строй.
Но осколком сломан был нещадно
В битве за порядок игровой.
 
 
Генерал картонный, строг и важен,
Не заметил павшего бойца.
И отряд, как прежде, был отважен,
Выполняя волю сорванца.
 
 
А солдатик, краску обтирая,
Вспоминал сражений прежних дым.
И лежал, безмолвно умирая,
Навсегда оставшись молодым.
 

Dola

 
Конь вороной, да путь далёкий,
Степной ковыль, полынь-трава.
Казак с душою одинокой
Летит, где вольности слова.
Прощай, станица, мать родная,
Прощай, девичья красота!
Зовёт дорога удалая
В Запорожские места.
Клинок булатный греет сердце,
А в сердце — удаль молодца.
Открыта в Сечь святую дверца
Для храброго бойца.
 
 
За частоколом крепких брёвен,
Где Днепр могучий воды льёт,
Стоит, как витязь, град суровый,
И вольный люд в нём жизнь ведёт.
Курени древние рядами,
Церквушка в золоте крестов,
И площадь, полная делами,
И гул весёлых голосов.
Здесь шашки острые сверкают,
И порох есть, и есть свинец,
Здесь новичка все привечают:
«Входи смелее, молодец!»
Пусть конь усталый отдыхает,
И сам передохни с пути.
Тебя Сечь славная встречает —
Достойней места не найти!
 
 
Клинки поют в вечерней сече,
Гуляет сталь среди бойцов.
«Держи удар!» — и каждый встречен
Наукой дедов и отцов.
На площади, в кругу широком,
Мелькают сабли и клинки.
Казак с казаком, око в око —
В науке боя знатоки.
Когда ж луна взойдёт над Сечью,
Дубовый стол трещит от яств:
«Гуляй, браты!» — и каждый встречен
Теплом казацких братских братств.
Хмельное зелье, песни, пляски,
И дым костра уходит в ночь.
Здесь узы дружбы без опаски
Сердца связуют в миг точь-в-точь!
 
 
Трубят тревогу над рекою,
Пыль поднимается столбом.
Казачье войско боевое
Встаёт с зарёю на подъём.
Знамёна вьются над полками,
Блестят мушкеты и клинки.
Пришло нам время с поляками
Скрестить булатные клинки.
Хоругви гордо реют в небе,
Священник крестит строй бойцов.
«За волю!» — клич летит победный,
«За честь!» — обычай праотцов.
И грянул гром в широком поле,
Взметнулась конница в седлах.
За правду драться, биться вволю,
Чтоб враг развеялся как прах!
 
 
В дыму и громе поле брани,
Клинки сверкают, кровь течёт.
Гусар крылатый в бой нежданный
На молодого казака идёт.
Перо и крылья золотые,
Доспех блистает серебром.
Но шашка острая впервые
Встречает панцирь прямо в лоб.
Миг — и удар! Второй! И третий!
И пан летит с коня во прах.
И первой славою отметил
Казак свой страх, развеяв в прах.
«Хвала, казак!» — гремят простые
Слова от братьев-казаков.
И в сердце чувства молодые:
Теперь он воин, он готов!
 
 
В церквушке тихой, пред иконой,
Склонился молодой казак:
«Прости мне, батюшка, невольно
Я души грешные забрал.
Рубил врагов я в чистом поле,
Не думал, сколько их легло.
Теперь же сердце стонет с болью,
И на душе так тяжело.»
«Не ты искал кровавой битвы,
Не ты пришёл на землю к нам.
За край родной твои молитвы
Услышит Бог в краю святом.
 

 
Молись за павших, сын мой верный,
И с чистым сердцем встань с колен.
Твой грех невольный, но не скверный —
Ты защищал родной удел.»
 
 
Пылают в ночи города,
Крик, плач летит до небосвода.
«За всё заплатите сполна!» —
Гремит казацкая свобода.
Хмельные от вина и мщенья,
Казаки рыщут по дворам.
Нет места больше для прощенья —
Огонь и сталь по городам.
В глазах безумие и злоба,
Забыты честь и божий страх.
И катится кровавым роком
Возмездие в чужих краях.
Но что за радость в дикой мести?
Лишь пепел сыплется с небес,
И души, павшие без чести,
Блуждают средь пустых земель…
 
 
В огне пылает старый замок,
И дым клубится до небес.
Средь криков, выстрелов и брани
Зов о пощаде в ночь исчез.
Метнулся конь под своды зала,
Казак с седла — вперёд, вперёд!
Там панна юная рыдала,
В углу забившись у ворот.
«Не бойся!» — крикнул он сквозь пламя,
На руки девушку схватил.
И сквозь огонь, под небесами,
Он прочь от замка поспешил.
«Не век нам злобою томиться,» —
Шепнул девице молодой.
«Пусть лучше сердце научится
Прощать, чем мстить во тьме ночной.»
 
 
У костра сидят седые,
Поучают молодых:
«Что, казак наш разудалый,
Сердце дрогнуло на миг?
Знаем, знаем — польский цветик
Краше наших степняков.
Но смотри, казак приметный,
Чтоб не пасть в силки оков.
За красой той благородной
Меч отцовский не забудь.
Враг хитёр — под маской скромной
Может яд в вино плеснуть.
Наша доля — степь да воля,
Конь да сабля — вот и всё.
А с панянкой будет горе —
Сердце с миром не снесёт.»
 
 
«Ты прости меня, панянка,
Что судьбу твою сломал.
Только сердце без остатка
Я тебе, как есть, отдал.
«Что ж ты плачешь, пан-казаче?
Слёзы прячешь в темноте?
Знать, и твой удел незрячий
Весь в огне и маете…»
«Степь да воля — доля наша,
Твой же — замок и покой.
Как смешать нам эти чаши?
Где найти судьбе покой?
«Не гляди, что я панянка,
Сердце — то же, что у всех.
Лучше воля, чем служанкой
Жить среди пустых утех…»
 
 
«Слушай, панна дорогая,
Есть за Рейном верный путь:
Там отряд берёт любого,
Кто умеет саблей гнуть.
Ландскнехт — воин не последний,
Золотой имеет счёт.
Будем вместе жить в поместье,
Что нам царь и что нам род?
«Соглашусь с тобой, любимый,
Пусть судачит старый свет.
Лучше с милым на чужбине,
Чем одной средь белых стен.
Собирайся в путь неближний —
Кони ждут у тёмных врат.
Прочь от распрей и обиды
В земли Рейна наугад!»
 
 
«Браво! — хлопнул старый Дитрих, —
Вот такие нам нужны!
Ты, казак, с мечом танцуешь,
Словно с девой у луны!
А твоя краса-панянка
И умна, и так стройна —
Будешь нам вести расчёты,
В штабе место есть всегда.
Вот вам флорины на счастье,
Дом найдёте у реки.
С понедельника — в казарму,
В строй под наши знамена!
Эй, трактирщик! Дай нам пива!
За удачу и за честь!
В нашем войске места хватит
Тем, кто хочет славу несть!»
 
 
«Здравствуй, край мой заповедный!
Как же долго я в пути!
Панна, ты, как прежде, светишь
Ярче солнца впереди!
Дети! Боже, как прекрасны —
Ганс — орёл, а не юнец,
А Мария-голубица
Словно майский первоцвет!
Семнадцать лет в чужих пределах,
Но хранил я каждый миг
Образ милой, черноокой,
Что навек к душе приник.
Всё сбылось, о чём мечтали:
Дом, покой и тихий сад.
Пусть в краю родном отныне
Льётся счастье в звездопад.
А теперь — оставим шпагу!
Буду вишни здесь растить,
С вами, милые, до срока
В радости и неге жить!»
 
 
«Что нам слава? Что нам битвы?
Что нам золото корон?
Если есть очаг домашний,
Детский смех и тихий сон.
Пусть клинок покрылся пылью,
И забыт военный гром —
Зато внуки подрастают,
Благодать царит кругом.
Верность сердца, честь и доблесть —
Вот основа бытия.
Всё прошёл не зря, я знаю:
Там была судьба моя.
Странствий пыльные дороги,
Звон мечей и храп коней —
Привели к простому счастью
Мирных и спокойных дней.
В этом тихом старом доме,
Где цветёт весной сирень,
Понял я — любовь важнее
Всех сражений и потерь.»