Читать книгу: «Параллакс сознания»

Я могу представить себя кем угодно, лишь собой – никак не получается.

(Зиждется не на ложных событиях)

Кто я? Мне ли это знать? Кто даст мне имя?

Вечная ночь над моим подсознанием делит свою власть с бесконечным одиночеством. Множество мыслей толкает меня к самоубийству, но отсутствие опыта и понимания результата охлаждает мое воображение.

Я не воспринимаю окружающую среду и в своей жизни на ощупь не вижу никакой цели. Но, все же, независимо от причин, существую. Прав ли я? К чему такому несовершенству обладать мыслью, страдать мечтой о будущем? Мое тело и есть моя клетка, тем самым, я – одноклеточный.

Имея имя, ты словно обретаешь лицо, а имея лицо, уже будто обретаешь личность. Иногда возникает впечатление, что я многого добьюсь от жизни, но, достигнув определенного предела, потеряю нить, связывающую сны прошлого и будущего, и, обезумев от утраты, отрешусь от настоящего, возведя его в культ.

Все помыслы подобного типа порождают во мне кошмарные сны. Они переворачивают вверх дном сложившиеся веками константы моей природы, делая невозможным четкое отделение сна от действительности и вызывая дрейфующее состояние души. И временами мне трудно определить, что происходит с моим подсознанием: может, это зарождается сознание? И это непонятное, новое, занимает все больше места в моем рассудке, и я начинаю понимать, что именно оно приносит сны и тревогу.

Мне по-прежнему удается уйти в себя, теряя интерес к окружающему, но уже только с целью вынести оттуда что-то, способное повлиять на то, от чего бежишь. Необходимо было решаться: одиночество с рождением сознания становилось все невыносимее, оно требовало общения. Гнет этого желания с каждым мгновением обретал силу более жестокую, чем моя воля. Все это толкнуло меня на доводящий до исступления труд, на решение проблемы, способной спасти мою сущность от разрушения.

Взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что надо делиться с ближним. И раз ближним являюсь я, то и делиться надо с собой. Для начала я удвоил свои ДНК-хромосомы, значительно увеличил количество органоидов в цитоплазме, синтезировал АТФ, энергию которой намеревался использовать при делении, а также синтезировал белки.

На какое-то время я потерял над собой контроль, но, придя в себя, не почувствовал перемен в принадлежащем мне организме. Точнее, они были: я снова стал собой прежним. Неужели я все так же одинок?

Тут что-то близкое, родное, коснулось моего наружного слоя. Небывалое по масштабам ощущение счастья пронеслось по всему моему организму. От приобретенного волнения стало так необычно приятно, что я потерял счет времени и так растерялся в момент первого общения, что с трудом не лишился чувств.

Теперь нас двое. В это невозможно не верить, когда чувствуешь рядом часть не только своего «я», но и что-то чужое одновременно. Когда находишь в том чужом столько нового, что не дано объять и изучить без общения, того, чего и добивалось мое сознание, беря контроль над подсознанием. «Познай себя, и ты познаешь мир» – какая чушь! Мы настолько разные.

Сейчас я бы уже не решился назвать жизнь существованием. Нас двое, и это уже мир, свой мир, свободный мир. Нам было легко общаться: мое прошлое ничем не отличалось от его прошлого, коль мы разделили его пополам. Настоящее мы проживали вместе и одновременно, а будущее строили совместно, и не было причин для ревности к нему.

В беседе мы обогащались духовно, делясь своими впечатлениями о снах. Мы спорили, и в спорах рождалась истина. В непрекращающихся дискуссиях мы открыли для себя идею цвета, звука, запаха и вкуса. Мир, сохранив свою абстрактность, стал менее плоским и абсурдным, он обрел смысл.

Время шло, мы понимали друг друга от малейшего касания. Но вскоре и этого оказалось мало. Приобретенным нами идеям не хватало реализации, отчего все острее чувствовалось каждым из нас несовершенство внутреннего «я». Возможности наших тел выглядели настолько примитивными в сравнении с нашими интеллектуальными представлениями, что нам стало жаль себя. Ведь, кроме того, что мы умели делиться, мы были ничто.

Однажды мы пришли к такому сумасшедшему решению, что нам самим стало страшно. Нас становилось все больше и больше, все богаче делались наши мысли, все смелее идеи, но желаемого, того неосознанного, приобрести нам так и не удавалось. Но мы не теряли надежду, и чудо произошло.

Мы собрались в огромный комок, плотно прижались друг к другу, и тогда мы почувствовали свою силу. Идея, рожденная одним из нас, породила цепную реакцию эмоционального взрыва всего сообщества. Эволюцией оказался регресс. Мы отдавали свои мелкие, частные жизни ради одной, большой и общей, и были этим горды.

И вот, я – существую! Я двинулся в путь. Я шел по дну мирового океана. Я ничего не видел, ничего не слышал, и ни одного запаха не долетало до моего восприятия. Но я шел, уверенный в том, что я прав: я не мог больше быть одиноким, так как потерял способность делиться. Ведь я возвращался туда, где был счастлив.

Солнце затмило Луну, а явление прошло незамеченным. Никто не удивился, никто лишний, познав это, не решил стать астрономом. Обычность не нарушила расписание. Лишь кто-то, кому было это необходимо, вычертил крестик на растворяющихся в дуновении ветра облаках. Зачем нарушать то, что спешит к разрушению, копит злобу, шумит, не слушается смысла. А тот, последний, совсем одинокий, возможно, жалеет себя как в последний раз, и так же смешно ему.

И вот оно, необъяснимое, нерушимое, тяжелое, комкается, жмурится и растирается между ладоней. Вот и нет его. Нет ничего. Нет даже понимания «ничего». Да просто пора проснуться, закрыть глаза и не удивляться, что все это не приснилось. Этого просто не было. Не было никогда, да и быть не могло.

Все казалось таким близким. Так и было. Мир без теней, без мыслей ни о чем. Но никак не удавалось рассмотреть детали, поймать грань их соприкосновения. Да и наивно было бы желать иного: это же не телескоп, пусть и с закрытой крышкой, был инструментом, а просто оконное стекло – без трещин и желания выпасть.

Назвать! Назвать имя! Хоть по буквам, пусть строчными, написать его, пусть левой рукой, пусть отпечатками пальцев. Сродниться с мишенью, куда выброшено все забытое – как старые веник и ведро, где только в трещине и способности течь сохранилась ценность. Однако не вернуть пыль по местам, как непослушных птенцов, не приклеить звук шагов к ступням сапог, потерявшим ненужные ноги. Темнеть, тушить, дуть на незажженные спички, вырывать фитили у свечей.

А другие, заслоняющие собой трещины на горизонте, наивные, забывшие, что есть вездесущий закат. Молчали, не шептались, не произносили пояснений и заклинаний, просто не замечали себя. И было им хорошо, и было всё – все достаточное, необъяснимое, простое как начало, как завершение кольца.

Лишь один, кто, как казалось истории, древний и совсем потерявший счет времени, проспал. Он совсем забыл, что его часы, самые точные в этом, его мире, вовсе не ходят и делают это ради него одного.

И он устал от памяти, от слов, что записаны собственной рукой и прочитаны, что стерты под давлением размышлений и восстановлены в порыве ярости, не имея на то разрешения или согласия. Но что для нее, памяти, слова? Набор теней? Набор вешалок, одетых в забытый костюм или, в случае с дамой, в платье? Может, тот, кто не знает, расскажет нам истину? Конечно, это самое несложное: набрать нужные буквы, связать их невидимой нитью и, как в сказке, продеть в ушко. А может, забыть про нить и ушко, рассказать что-то иное, совсем другое, чего и сам еще не слышал? А почему? Хороший вопрос!

Небывалое время, кем-то не подобранное, осталось и успокоилось. О чем-то задумалось проснувшееся сознание… Нет, не совсем даже разумное, просто пробудившееся из несмышленого детства.

А там, в покинутом детстве, путаясь и стесняясь, прикрываясь невиданным покрывалом, прозрачным как сама природа, таяло сумасбродство. Делая шаг за шагом, смело, в самую бездонную, где не видно дна даже слепым, пропасть. И он один, неразумный, в таинстве своих нареканий, падал, но не падал – крылья его держали. Они были его последней надеждой, не им и придуманной, а так, случайно где-то прочитанной. Теперь ему было приятно падать: пропасть казалась мелкой, шаг – и на дне. Часы стояли, но время шло, текло, как слово, прощальное слово с собой. Только не знал с кем: кто это он? С кем с собой? Летящим за чувством полета или просто за сном, с мечтою о том, что позволит себе разбить зеркала и порезаться.

Было и такое время. Оно всегда было таким, когда другим быть не могло: злым и постоянным. Оно просто было и не терпело возражений. Оно – Время, и этим оно все сказало, даже если его никто не слушал. Оно такое болтливое, каким бы ему хотелось быть самому или хоть собеседником его, но со смыслом и не просто так.

И там, и там, спускаясь по протокам, удерживая причудливое возражение, скользила ночь, прикрываясь лунным светом. Невозможно было понять, прячется ли она сама так неразумно, так бесхитростно, а может, прячет спрятанное. Спрятанное, скрытое между слов, между чувств, что-то дороже того, чем она может себе даже вообразить.

Да, кто ей дал такое право – спрашивать и отвечать? На вопросы, на которые она не знает ответа. На вопросы, что были тайной для души, для души, что искала ответы и не нашла. Не потому, что их нет, а потому, что это не для нее, не для души, это для него самого, для вопроса. Он не станет у себя спрашивать, он и так знает, он просто хранит тайну – смешную, всем известную, в этой тайне нет потерянного звука, писка, вздоха и нет ничего из неизвестного.

Он шел вдоль берега. Это было проще, чем делать это поперек. Он шел, сам не зная зачем, просто шел. Думал ли он о чем-то? Скорее нет, мысли просто мешали бы удержаться, не поскользнуться и не упасть.

Берег, или как его хотелось бы назвать – кромка понимания, тянулся до горизонта. Нет, не потому, что он никуда не спешил и от этого оставил бы берег без имени. Это кромка, это она никуда не торопилась. Это она всего лишь была, была просто частью его, это она шагала по нему так, снизу, не обращая внимания на условности. И как сильно он хотел бы быть ей, так же, как она совсем не хотела быть им.

Камни-кругляшки скользили под ступнями, такие ровные, любители обтесать свои бока бесплатно – такой массаж от водной стихии, ежедневно и миллионы лет. А той и не жалко вовсе: у нее совсем не богатый выбор из тех, кто согласен, и тех, кто не против, и тех, кто обречен случаем. И все они – камни, и уже круглые, и еще не очень, все они точатся, и все они – как в отдельности, так и в группе – только препятствия.

К нему же камни были благодушны и теплы. У них несложная работа: они лишь обозначали непорочными столбиками свое местоположение, русло, вдоль которого и следовала кромка понимания.

Русло – некий компас, проводник в мире осознанного хаоса, дорога в мнимое никуда. Дорога, где заблудился клубок-проводник, где запуталась узлами нить Ариадны, где я остановился и разучился читать. Где ворон, сидящий на камне, с которого мох слизал направления, спросил у меня, как у единственного, как ему казалось, в округе разумного, куда ему лететь. А я, зная ответ, указал ему путь, по которому не лететь, не идти, не шагать и не ползти нельзя, можно лишь умереть со смеха. Путь, где нет начала и нет конца. Путь, где неподвижно все, включая мысли. Путь, где нет кольца возмездия. Путь, где нет никакого движения, судороги, что толкает вперед и назад. Путь, который сам по себе, так, никудышный и ненужный. Другими словами, не мной подсказанный путь, а собственный выбор ворона.

В любом случае, все перемещения в этом перечислении безнадежны. Но они не «время»: это оно или забыто, или не учтено, или ненужно. Последний вариант самый печальный: ненужное «время» – это как ненужное «я», как ненужная Земля, как ненужное чувство любви, как предательство ради блага, как все, что так не разрешаешь другим и сам творишь. А как замечательно быть творцом пары звуков, пары фраз, пары ступней, несущих бренное бытие, творцом своей справедливости и своего прощения. Как потом воспринимаешь прошедшее мимо «время», как пробуешь перевести стрелки назад, заштриховать цифры на циферблате, забыть математику и римское право. Но нет, оно, как все ненужное ранее, не возвращается.

И вот ты в песочных часах. Губы дуют наперекор, упрямо, настырно, опираясь на понимание легких, собирая воедино и злость, и вредность, и веру в прощение, в самообман, что справедливости нет. В данном безумии танцует свист, как обман в электрическом камине: то яростный, то приглушенный, то возбужденный, то умирающий, то живой, но своей нарисованной жизнью и своим придуманным теплом. И греет ведь! Ведь притягивает взгляд, ворожит, запрещает не верить в огонь, в пламя, не в себя.

Он шел вдоль берега. Это было проще, чем делать это поперек. Он шел, сам не зная зачем, просто шел. Кто-то сказал, что движение – это жизнь. Он не мог и не хотел с ним спорить. Он просто шел. Просто вдоль. Просто берега. Просто мимо…