Читать книгу: «Поверь!..»

Поверь!

Повесть

Имеющий веру — имеет все и ничего потерять не может;

а кто ее не имеет — тот ничего не имеет.

Из письма Ивана Тургенева

графине Елизавете Георгиевне Ламберт.

Ноябрь 1861. Париж

Глава 1. Серость дней

Дождь шел третьи сутки — не ливень, не гроза, а ровная, методичная морось, после которой воздух не просыхал до утра. Капли били по жестяному отливу за окном с размеренностью испорченного метронома. Каждый удар отдавался в глубине черепа, под левым виском. От этого хотелось сжать голову ладонями, но пальцы не слушались — они лежали на коленях, вялые, как чужие.

Я сидел на подоконнике, притянув колени к груди, и наблюдал, как город теряет контуры. Туман съедал верхние этажи панелек, автобусную остановку, вывеску «Продукты 24», превращая улицу в мутную акварель, на которую кто-то пролил воду, не дождавшись высыхания. Серые дома сливались с серыми тротуарами, лужи поглощали отражения фонарей. Прохожие под черными зонтами походили на медуз, выброшенных в мутный аквариум. Их лица — просто темные овалы в складках капюшонов. Кто-то перепрыгивал через лужу, кто-то стоял на светофоре, втянув голову в плечи.

Воздух в комнате отдавал сырой штукатуркой и холодным табаком, хотя в квартире никто не курил уже несколько лет. Запах проникал сквозь щели старой рамы, смешивался с пылью на подоконнике и оседал на языке металлическим привкусом, от которого сводило скулы. Я сглотнул — горло сжалось. Провел пальцем по запотевшему стеклу, оставил неровную полосу, и влага тут же сомкнулась за моей рукой, как вода за кормой. Кончик пальца остался мокрым. Я вытер его о рукав флисовой кофты — на сером ворсе проступило темное пятно, быстро расползлось, впиталось, исчезло. Только влажный холод еще несколько секунд держался на коже запястья.

Из кухни донесся звон чайника. Сначала тонкий, на грани слышимости, потом шире, настойчивее, с металлическим дребезгом крышки. Этот звук я мог бы узнать из тысячи: чайник закипал на плите ровно в пять, перед ужином. Мать снимала его с конфорки на секунду позже, чем следовало, и пар выбивался из носика коротким свистящим выдохом. Так повторялось изо дня в день. От этого постоянства под ребрами возникал глухой спазм.

— Леш, ты поел?

Голос из кухни долетел через коридор, приглушенный шумом вытяжки. В нем звучала та самая интонация, от которой сводило челюсть.

Я задержал дыхание. Под языком появился кисловатый привкус, как от старых яблок. Вопрос прозвучал не для того, чтобы получить ответ, — он давно стал частью ритуала, как звон чайника или скрип половиц в коридоре.

— Да, — сказал я, не оборачиваясь. — Перекусил в универе.

Голос вышел чужим, с хрипотцой, будто им давно не пользовались. Из кухни донеслось то ли короткий вздох, то ли выключение плиты. Не поверила. Но переспрашивать не станет. Формальность соблюдена. Теперь будет мыть посуду.

Я поднялся с подоконника. Колени затекли, левая стопа отозвалась покалыванием, когда ступня коснулась пола. Сунул руку в карман джинсов — пальцы наткнулись на смятый чек из супермаркета. Бумага пропиталась теплом тела, стала мягкой, почти тряпичной. Развернул, разгладил на бедре. На обратной стороне — снова каракули: шариковая ручка, неровные линии, переходящие то в лица, то в гримасы. Одно — с провалами вместо глаз, другое — с линией рта, загнутой вниз.

Я вгляделся. Провел подушечкой большого пальца по чернильному контуру. Бумага шершавая, кое-где чернила продавили ее насквозь. В переносицу уперлось давление — вопрос, не оформившийся в слова. Кто вы такие?

Ответа не прозвучало. Только дождь за окном продолжал свою нудную работу, и капли на стекле сливались в дрожащие ручейки, чтобы через секунду сорваться вниз и разбиться о подоконник.

Я прошел в прихожую. Там пахло старой обувью и мастикой для мебели. Зеркало на стене поймало край моего отражения, но я отвел взгляд раньше, чем глаза встретились. Успел заметить только бледный овал, темные круги под скулами, угол плеча, опущенный книзу. Отражение двигалось синхронно со мной, но я ускорил шаг, возвращаясь в комнату, и внутри, под диафрагмой, что-то сжалось.

В кармане завибрировал телефон. Короткий, злой зуммер прошел через бедро, отозвался в низу живота. Вытащил смартфон, глянул на экран — от синего света резануло в переносице, правая бровь дернулась. Сообщение от Кати, однокурсницы:

«Привет, ты придешь на встречу группы?»

Пальцы замерли над клавиатурой. Большой палец завис.

Я знал, что печатать. Знал, как выглядит правильная отговорка, — короткая, убедительная, без лишних подробностей. Но в груди уже начинало скапливаться то самое ощущение, которое появлялось перед выходом из дома: воздух густел, становился тяжелым, как вода, и каждый вдох требовал усилия. Я не ходил на встречи уже месяц. Второй. Перестал отвечать на звонки, а потом и на сообщения. Катя писала снова — видимо, надеялась на чудо.

«Не могу, завален учебой», — набрал я и отправил раньше, чем передумал.

Экран погас. Я отложил телефон на подоконник, экраном вниз. Соленый привкус поднялся к корню языка — как перед рвотой. Воздух стал плотнее, прижался к груди. Разжал челюсть, выдохнул через рот.

Где-то за стеной, в глубине дома, пророкотал глухой раскат. Не гром — старый дом натужно вздохнул под порывом ветра. Пол под ногами дрогнул на долю секунды, скрипнула дверца шкафа. Я прошелся по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Подошва кроссовка зацепилась за рассохшуюся половицу, и звук вышел сухой, как щелчок.

На полке — потрепанные томики Достоевского с закладками на одних и тех же страницах. Коснулся корешка «Преступления и наказания» — картон шершавый, угол смят, пахнет клеем и старой бумагой. Рядом — рамка с фотографией: я смеюсь на пляже, рот приоткрыт, мама держит пирог с малиной, на пирог села оса. Мне там десять. Пирог кажется теплым, хотя фотография не пахнет малиной. Она пахнет стеклом и пылью.

На подоконнике — бегония. Листья поникли, один скрутился в коричневый рулон, похожий на ухо. Тронул край листа, и он хрупнул под пальцем, как пересохшая мембрана. Земля в горшке потрескалась, от нее тянуло сухой гнилью. Растение не поливали неделями. Может, дольше. Оно тихо умирало на том же подоконнике, где я проводил вечера, и никто из нас не решался вмешаться.

Взгляд снова упал на чек, оставленный на подоконнике. Каракули смотрели в потолок. Линии, выполненные небрежной рукой, пересекались, образуя подобие крика. Или смеха. Или того и другого одновременно. Кто-то бы спросил: «Балуешься?» Но я знал, что эти лица появляются не для забавы. Они — мои невысказанные «я», проступающие сквозь бумагу, когда внутренний контур становится слишком тесным.

Я скомкал чек. Бумага сжалась в тугой шарик, хрустнула, разжалась обратно в ладони, как живая. Положил ее на подоконник и расправил ладонью.

На кухне звякнула посуда — мама убирала со стола. Звук долетел приглушенно, как из-под воды: тарелка легла в мойку, накрыла вилку, сдвинулась к раковине. Потом открылся кран, и вода зашумела, разбиваясь о фаянс. Еще один ритуал завершен.

Я вернулся к окну. Сел на подоконник, поджав ногу. Стекло успело снова запотеть по краям, и влажный холод пробрался под футболку, коснулся поясницы. Дождь все шел, без устали, без вспышек, без грома. Он стирал границы между крышами, проводами, деревьями. И между мной и этим миром, который с каждой минутой становился все более размытым, все более серым, все более чужим.

Глава 2. За стеклянной стеной

Парк встретил меня промозглым ветром. Он не обходил стороной — резал сквозь тонкую куртку, пробирался под ворот, в рукава, прилипал к ребрам. Ткань на спине отсырела, стала жесткой. Я шел по центральной аллее, засунув руки в карманы, сжимая пальцы в кулаки, чтобы хоть как-то удержать тепло, которое вытекало из меня с каждым выдохом.

Под ногами шуршали опавшие листья. Не те, что мягко пружинят в сентябре, а поздние, ноябрьские — сухие, скрученные, ломкие. Каждый шаг давил их в труху, и звук выходил такой, будто кто-то сминал папиросную бумагу. Крошево прилипало к подошвам, забивалось в протектор.

Я брел, не выбирая направления, и краем глаза фиксировал то, что происходило вокруг. Вот пара под одним зонтом. Девушка запрокинула голову и смеется, пар вырывается у нее изо рта белым облачком, тут же тает. Парень стаскивает с плеч куртку, пытается накинуть ей на плечи, но зонт кренится, и струя воды съезжает ему за шиворот. Он вздрагивает, она хохочет громче. Мимо, чуть не задев меня колесом, проплывает коляска. Мать что-то напевает. Правда, ни слов, ни мелодии не разобрать, только обрывки теплого звука. Подростки толкаются плечами, перебивают друг друга, их смех звенит над мокрым асфальтом.

Они смеются, поскальзываются, поправляют воротники, перекрикиваются. Я иду снаружи. Звук их смеха не проникает мне под кожу. Он касается ушей, скользит по поверхности и гаснет. Я упираюсь в эту невидимую преграду каждый раз, когда чужой голос долетает до меня. Она не холодит, не давит — просто есть, как стеклянная стена. Через нее видно, слышно, но не дотянуться.

Скамейка попалась с расколотой доской, которую, видимо, не чинили с весны. Один край зазубренный, темный от влаги. Я опустился на сухую половину, чувствуя, как холод тут же просачивается сквозь джинсы. Сидеть стало неудобно, но вставать не хотелось. Рядом, на подлокотник, спланировал кленовый лист — багряный, с желтыми прожилками. Он лег на дерево мягко, как ладонь, и замер. Я поднял его. Текстура хрупкая, почти невесомая, как крыло высохшей бабочки. Черешок скользнул между пальцами, оставив на коже влажный холодный след. Подул ветер — лист дернулся, вывернулся из пальцев и полетел через аллею, кувыркаясь, цепляясь за воздух, пока не исчез в мокрой траве. Я смотрел ему вслед, растирая пальцы, к которым все еще липла невидимая паутинка холода.

Память вытолкнула кадр из прошлого. Кафе. Душно от смеха. Я хохочу так, что соседний столик оборачивается. Тетрадь. Рисую на полях. Сосед по парте тянет шею, его дыхание щекочет ухо, он требует показать. Ливень. Кроссовки хлюпают по лужам, капли бьют по лицу, а я не уворачиваюсь. Все это мелькнуло и погасло. В груди ничего не отозвалось — ни тепла, ни сожаления, ни горечи. Только пустой холод, как после долгого вдоха на морозе.

Я закрыл глаза. Ветер прошелся по аллее, встряхнул кроны, и сверху посыпались крупные, тяжелые капли; били по капюшону, по коленям. Одна попала на веко, стекла к уголку рта. На вкус — простая вода с привкусом пыли. Я вытер лицо рукавом, но влага только размазалась.

В кармане снова нащупал чек. Теперь он намок с краю, стал мягким, как промокашка. Достал, перевернул на чистую сторону. Карандаш в другом кармане — короткий, с тупым грифелем. Я вывел на бумаге, сильно нажимая, чтобы буквы продавили слой: «Я здесь. Но меня не видят». Грифель скрипнул, сломался у самого основания. Я сложил чек вчетверо и сунул обратно, поглубже, под подкладку кармана, туда, где обычно скапливаются крошки и сухая грязь.

Где-то за деревьями ударил колокол. Звук густой, медленный, как толчок крови в висках. Он прокатился по аллее, прошел сквозь мокрый воздух и растворился в дожде. Второй удар достался уже тише, но глубже и отдался в грудине. Я поднял голову. Небо набухло свинцом, налилось так, что верхушки тополей казались черными. По листьям забарабанило сначала неуверенно, вразнобой, потом сплошной дробью. Дождь хлынул резко, без перехода, застучал по скамейке, по моим плечам, по затылку. Капли холодные, как иглы, впивались в кожу за ушами, стекали за ворот, липли к ресницам.

Телефон завибрировал в кармане. Я вытащил его, экран загорелся, и на нем уже дрожали капли. Сообщение от Кати: «Ты где? Мы ждем».

Дисплей светился холодным синим, буквы плыли под дождевой пленкой. Одна капля упала прямо на слово «ждем», растеклась по стеклу, искажая его. Я не вытирал. Просто смотрел, как буквы оплывают, становятся чужими, незнакомыми, как после долгого взгляда.

«Подхожу», — написал я.

И отправил.

Вкус дождя на губах — холодный, с металлическим оттенком, как от старой монеты, которую подобрал с земли. Я поднялся со скамейки. Джинсы прилипли к бедрам, в кроссовках хлюпнуло. Аллея впереди опустела, только зонты вдалеке — черные, мокрые, как панцири. Я пошел вперед, не ускоряясь. Дождь бил по лицу.