Читать книгу: «Точка невозврата: Сириус Хоук»

ЭПИГРАФ

«У каждого есть точка невозврата. Момент, когда ты перестаёшь быть жертвой. Когда страх превращается в ярость. Когда ты понимаешь: назад дороги нет. И тогда ты делаешь шаг. Первый шаг к свободе. Или последний — к гибели. Но это уже не важно. Важно только то, что ты больше не стоишь на месте».

ПРОЛОГ «СОБСТВЕННОСТЬ»

Нью-Йорк. Клиника «Био+».

Он проснулся от холода.

Не от боли, не от звука — от холода в груди. Будто кто-то положил ему на сердце кусок льда.

Он открыл глаза. Белый потолок. Белые стены. Белый свет. Запах антисептика и металла. Он не знал, где он.

Он попытался встать — тело не слушалось. Лапы дрожали, в голове туман. Он посмотрел на передние лапы. Рыжий мех. Тёмные пальцы. Когти. Он знал, что это его лапы. Но они казались чужими.

Он закрыл глаза и вспомнил.

Мать — лиса. Рыжая, тёплая, пахнет травами. Гладит его по голове, говорит что-то ласковое. Он не помнит слов — только голос. Отец — волк. Серый, большой, сильный. Пахнет дымом и железом. Учит его чему-то. Он не помнит чему — только руки. Крепкие. Надёжные.

Потом — вспышка. Крик. Огонь. Лицо в зеркальных очках. Слово, которое он не понимает: «Затмение».

Потом — темнота.

Потом — здесь.

Он открыл глаза. Вентиляция. Решётка. Четыре болта. Он смотрел на них и ждал, что это сон. Не сон. Он не знал, где его родители. Живы ли. Ищут ли. Или забыли. Знал только одно: он найдёт их. Или умрёт.

На тумбочке рядом с койкой лежала папка. Картонная, аккуратно сложенная, будто ждали, что он её возьмёт. На обложке — печатными буквами: «ДЕЛО №0773-ОМЕГА. ХОУК, СИРИУС».

Он взял её. Лапы не слушались. Открыл.

Внутри — фотография. Он сам. Молодой, испуганный, смотрит в камеру. Глаза — зелёный и янтарный. Шрам через левую бровь. Под фотографией — данные: вид — гибрид, волк-лиса; рост — сто восемьдесят девять сантиметров; маркер — рыжий мех; статус — активный объект, подлежит экспериментальным протоколам; прописка — Чикаго, Иллинойс. Место рождения — Россия, Тула.

Чикаго. Он перечитал. Чикаго. Он помнил этот город. Смутно. Дом. Двор. Запах яблок. Голос матери: «Сириус, не убегай далеко!» Лиц не помнил. Только голос.

Он закрыл папку, положил на койку. Посмотрел в окно. За стеклом — небоскрёбы. Стальные, холодные, чужие. Это был не его город. Но он был в нём. И где-то там, за стенами этой лаборатории, были его родители. Или их тела. Или правда о них.

Он должен узнать.

Дверь открылась. Он вздрогнул, обернулся. На пороге — волчица. Молодая, в белом халате, с планшетом в лапах. Светло-серая шерсть, янтарные глаза. На груди — бейдж: «КЕЙТ».

Она не улыбнулась и не нахмурилась. Просто посмотрела на него. Как на объект. Как на работу.

— Ты проснулся, — сказала она ровно. — Хорошо. Мне нужно взять у тебя кровь.

Он молчал. Она подошла, взяла шприц с подноса, взяла его переднюю лапу. Не грубо. И не нежно. Просто эффективно. Он смотрел на её морду. На глаза. На то, как она смотрит на его вены — а не на него.

Она взяла кровь, отпустила лапу, записала что-то в планшет.

— Хорошо, — сказала она. — Скоро придут другие. Не сопротивляйся.

Она развернулась и вышла. Замок щёлкнул. Он остался один. В белой комнате. С папкой на койке. С чужой кровью в пробирке.

Он посмотрел на дверь. Потом на окно. Потом на свои лапы.

Он не знал, кто он. Не знал, что будет дальше. Знал только одно: он должен выбраться.

И тут он услышал.

Крик. Откуда-то снизу, из-под пола. Приглушённый, но отчётливый.

— Не надо! Пожалуйста! Я не хочу! Прошу вас! Не надо!

Голос сорвался на визг. Потом — тишина.

Потом — ещё один крик. Другой голос. Женский.

— Отпустите меня! Я не подопытная! Я человек! Я…

Удар. Глухой. Крик оборвался на полуслове. Только тихий хрип. Как у зверя, которому вырвали глотку.

Сириус замер. Смотрел в пол.

Под его задними лапами были другие. Такие же, как он. Или не такие — неважно. Они кричали. Они просили. Они умирали.

Он сжал передние лапы в кулаки. Когти впились в ладони. Больно. Он не разжал. И запомнил этот звук.

Хвост дёрнулся — коротко, резко. Сам. От страха. Он не мог его унять. Пока не мог.

ГЛАВА 1 «АНАЛИТИКА»

День 1.

Его разбудили током.

Удар пришёл в бок — короткий, злой. Мышцы свело, тело выгнуло дугой, зубы клацнули. Сириус распахнул глаза.

Над ним — охранник. Крупный, в чёрной форме, дубинка в передней лапе. На конце дубинки искрят электроды.

— Вставать, — сказал он без эмоций. — Через пять минут построение.

Сириус не дёрнулся. Знал: дёрнешься — ударят снова. Сел. Бок горел. Мышцы дрожали. Задние лапы не слушались. Передние — рыжий мех, тёмные пальцы, когти. Всё чужое.

Второй охранник, молодой, стоял у двери и смотрел в телефон. Ему было всё равно.

— Пошёл, — крупный показал дубинкой на дверь.

Сириус встал. Задние лапы слушались плохо. Шаг. Ещё шаг. Пошёл.

Хвост тащился за ним по полу — пушистый, длинный, с белым кончиком. Он не мог его поднять. Пока не мог.

Коридор — длинный, белый. Лампы на потолке гудят. Через каждые десять метров — камера. Одна у поворота, вторая над дверью. Справа, у стены, — слепая зона. Он скользнул по ней взглядом. Отложил.

В столовой шумно и душно. Большой зал, серый бетон, столы и скамьи. Заключённые — волки, лисы, кошки, птицы, рептилии — сидят молча, глаз не поднимают. На каждой шее — ошейник. Чёрный, толстый. На каждом мигает красный огонёк.

Сириус взял поднос. Миска с серой массой — пахнет кислым и гнилью. Хлеб чёрствый, по краям плесень. Вода мутная, с осадком на дне. Желудок сжался. Он сел за дальний стол — спиной к стене, чтобы видеть всех. Взял ложку.

Ел медленно, не чувствуя вкуса. Знал: не съест — ослабнет. Ослабнет — не сбежит. Доел всё. Отставил миску.

Он смотрел на других. Волки, лисы, собаки. Сидят сгорбившись, молчат. Красные огоньки на шеях. Своего ошейника он не видел — но чувствовал холодный металл под мехом.

Сзади грохнуло — резко, коротко.

Он дёрнулся. Обернулся.

Удар.

Ток скрутил мышцы. Передние лапы дёрнулись, задние подкосились. Он упал мордой на стол. Миска опрокинулась, серая масса растеклась по подносу. Боль — белая, горячая. Заполнила всё: от когтей до кончика хвоста. Он не кричал — не мог, челюсть свело. Через три секунды отпустило.

Он лежал на столе. Дышал тяжело, рвано. Вокруг никто не смотрел. Никто не помог. Никто не удивился. Они знали. Все знали.

Он медленно поднялся. Сел ровно. Дыхание рваное, лапы дрожат. Понял: резко — нельзя. За резкое — бьёт.

Голову не поворачивал. Смотрел зрачками. Медленно.

Справа — дверь. Заблокирована. Велосипедный замок. Кодовый. Отложил.

По периметру — камеры. На сервоприводах. Гуляют туда-сюда. Медленно. Есть ритм. Зарубил.

Один охранник. Сидит на стуле. Спит. На лапе — часы. На столе — телефон. Видео играет. Он уснул под видео.

Его привели в медблок. Белое помещение, стерильное, запах спирта и металла. В центре — металлическая кушетка с ремнями по бокам.

— Ложись, — сказал охранник.

Сириус лёг сам. Без сопротивления. Сопротивляться — больно. Больно — слабость. Слабость — смерть. Задние лапы легли на кушетку, передние — по бокам. Охранник пристегнул ремни: передние лапы, задние, грудь, шея. Не туго, но надёжно. Вышел. Дверь закрылась.

Сириус посмотрел в потолок. Вентиляция. Шахта. Решётка прикручена четырьмя болтами. Верхний правый сорван. Потянуть — поддастся. Отложил.

Кушетка под ним пружинила. Он надавил задними лапами, оттолкнулся — пружины сжались и вернулись. Прикинул расстояние до потолка: метра три, может, три с половиной. Если оттолкнуться — можно дотянуться передними лапами до решётки, схватиться, подтянуться. Зарубил.

Дверь открылась. Вошла Кейт. Белый халат, планшет в передней лапе, шприц на подносе. На него не посмотрела. Подошла к кушетке, взяла поднос.

— Расслабься, — сказала она ровно.

Сириус не расслабился. Она взяла его переднюю лапу, повернула, нашла вену. Уколола. Кровь потекла в пробирку. Она молчала. Он тоже. Она вынула иглу, прижала ватку, записала что-то в планшет.

— Готово, — сказала тихо и вышла.

Сириус остался лежать. Смотрел на потолок. Думал о том, что не хочет здесь находиться. Он не знал, что это значит. Но что-то изменилось.

Его увели обратно в камеру. Без экспериментов — после тока тело должно было восстановиться. Охранник отстегнул ремни молча. Вышел. Замок щёлкнул.

Сириус сел на койку. Закрыл глаза. Слушал.

Шаги. Тяжёлые, ритмичные. Прошли мимо двери, удалились влево. Он открыл глаза. Посмотрел на дверь. Закрыл. Ждал.

Через некоторое время — снова шаги. Прошли мимо, удалились вправо. Ещё раз — влево. И ещё раз — вправо.

Он понял: каждые пятнадцать минут охрана проходит мимо камеры. Уходит — и возвращается только через полчаса. Значит, пятнадцать минут у двери никого нет. Пятнадцать минут тишины. Пятнадцать минут — окно.

Он слушал. Считал. Ждал.

Вечером его вели обратно из столовой. Ужин — ещё более мерзкая каша, чем-то напоминающая гнилую гречку. Коридор жёлтый, тусклый. Галогенки гудят.

И вдруг — белое. Не жёлтое. Чужое.

На посту охраны — спящий молодой охранник. Белое свечение на подлокотнике стула. Часы. Умные, с чёрным ремешком. Экран горит. Время: восемнадцать ноль семь. Голова охранника запрокинута, рот приоткрыт. Телефон лежит на столе.

Сириус замедлил шаг. Крупный, который его вёл, отвернулся — проверял коридор, кричал на других зверей. Сириус сделал шаг к посту. Ещё один. Лапа сама потянулась. Пальцы коснулись ремешка. Холодный, гладкий. Он снял часы одним движением — мягко, быстро. Спрятал за пазуху, под шерстью. Охранник не проснулся.

Крупный обернулся.

— Чего встал? Пошёл.

Сириус пошёл. Не оглянулся. Сердце колотилось где-то в горле. Морда оставалась спокойной. Часы лежали под шерстью — холодные, гладкие. Восемнадцать ноль восемь.

Теперь он знал время. Теперь он мог считать.

Он вернулся в камеру. Сел на койку. Посмотрел на дверь, на потолок, на свои лапы.

Он не знал, кто он. Не знал, где его родители. Не знал, что будет дальше.

Но он знал одно: он должен выбраться. И теперь у него было время. И был план.

ГЛАВА 2. «ПЛАН»

День 2.

Он очнулся от холода.

Не от света, не от боли — от холода. Бетонный пол, а не койка. Тело ломило так, будто его пропустили через мясорубку: мышцы — как после долгого бега, голова тяжёлая, во рту сухость. Когти пульсировали, отдавая болью в каждую подушечку.

Он медленно сел и прислонился спиной к стене. Камера — три на четыре метра, бетон в разводах, койка, стол, унитаз без крышки. Дверь — металлическая, без окна и без ручки, только замок. Электронный. Красный огонёк мигал медленно и ровно.

Он поднял голову. Вентиляция. Шахта. Решётка на четырёх болтах. Два на месте, один сорван, второй упал вчера. Опустил взгляд. Болт лежал у стены — маленький, металлический, незаметный. Он поднял его передней лапой и осторожно сжал. Холодный. Тяжёлый. Спрятал под матрас. Не знал, что с ним делать. Пока. Но знал: это инструмент.

Дверь открылась, и вошёл крупный охранник с электрошокером в передней лапе.

— Вставать, — сказал он без эмоций.

Сириус встал. Задние лапы дрожали. Он вышел в коридор и снова начал смотреть: длинный белый коридор, гудящие лампы, камеры через каждые десять метров. Он считал — раз, два, три. Слепая зона справа, у стены. Пост охраны за углом — двое, один смотрит в телефон, второй курит. Дверь в конце коридора приоткрыта, тёмная. Отложил.

В столовой он взял поднос — серая масса, чёрствый хлеб, мутная вода — и сел за дальний стол, спиной к стене. Ел медленно, не чувствуя вкуса. Смотрел на других: волки, лисы, кошки, птицы, рептилии, ошейники, красные огоньки. Смотрел на охрану: у одного на поясе ключ, маленький, металлический, от двери камеры. Зарубил.

В тренировочном зале он бежал по дорожке десять кругов, пульс — сто восемьдесят. Смотрел по сторонам: камеры — две, слепая зона за шкафом, дверь в конце зала приоткрыта, тёмная. Инструктор зевал и смотрел в планшет. Сириус скользнул взглядом по строке уведомлений. Время: 10:00. Запомнил.

Ровно в десять ноль пять его привели в медблок. Он лёг на кушетку сам, без сопротивления. Сопротивляться — больно. Больно — слабость. Слабость — смерть. Охранник пристегнул ремни: передние лапы, задние, грудь, шея. Вышел.

Сириус смотрел в потолок. Вентиляция. Решётка. Два болта на месте, два нет. Ещё два винта — и решётка упадёт. Кушетка под ним пружинила. Он надавил задними лапами, оттолкнулся — пружины сжались и вернулись. Прикинул расстояние до потолка: метра три, может, три с половиной. Если оттолкнуться — можно дотянуться передними лапами до решётки, схватиться, подтянуться. Зарубил.

Дверь открылась, и вошла Кейт. Она не посмотрела на него — подошла к кушетке и взяла поднос.

— Расслабься, — сказала она ровно.

Сириус не расслабился. Она взяла его переднюю лапу, повернула, нашла вену. И замерла.

На подушечках были следы от игл. Крошечные, тёмные, точечные. Она смотрела на них долго. Потом подняла глаза и посмотрела ему в морду. Прямо. В глаза. Впервые.

Сириус молчал и не отводил взгляда. Она тоже. Секунда, две, три. Потом она опустила глаза, взяла иглу, нашла вену и ввела. Кровь потекла в пробирку. Она молчала. Он тоже. Она вынула иглу, прижала ватку и записала что-то в планшет.

— Готово, — сказала тихо и вышла.

Сириус остался лежать. Смотрел на потолок и думал о том, что она заметила следы. И о том, что посмотрела ему в глаза. Он не знал, что это значит. Но что-то изменилось.

Его привели обратно в камеру без экспериментов. Охранник отстегнул ремни молча и вышел. Замок щёлкнул. Сириус сел на койку и закрыл глаза. Слушал.

Шаги. Тяжёлые, ритмичные. Прошли мимо двери, удалились влево. Он открыл глаза, посмотрел на дверь, закрыл. Ждал. Через некоторое время — снова шаги, прошли мимо, удалились вправо. Ещё раз — влево. И ещё раз — вправо. Он открыл глаза и понял: каждые пятнадцать минут охрана проходит мимо камеры, уходит и возвращается только через полчаса. Значит, пятнадцать минут у двери никого нет. Пятнадцать минут тишины. Пятнадцать минут — окно.

Он посмотрел на часы на передней лапе. Они показывали время. Он мог считать. Знал, когда начнётся окно и когда закончится. Ждал.

Потом посмотрел на матрас. Не знал, зачем — просто лапа сама потянулась. Он приподнял матрас и запустил пальцы под ткань. Нащупал пружины — ржавые, холодные. И тогда пальцы наткнулись на что-то другое. Маленькое. Металлическое. Твёрдое.

Он замер. Вытащил.

Перочинный ножик. Старый, с потёртой рукояткой, два лезвия — короткое и длинное, оба острые. Сириус смотрел на него долго. Не знал, кто его оставил. Кто сидел здесь до него. Кто прятал под матрасом. Кто не успел воспользоваться. Но знал одно: теперь он не один.

Он сжал ножик в передней лапе, спрятал обратно под матрас — в то же место, чтобы никто не нашёл. Сел ровно. Посмотрел на потолок. Вентиляция. Решётка. Два болта на месте, один сорван, второй у него. Он знал, что делать.

Подошёл к двери и посмотрел на замок. Электронный. Красный огонёк мигает медленно и ровно. Слева — панель, маленькая, металлическая, с винтами по углам. Он замер. Видел такие панели раньше. Не помнил где — но тело помнило.

Он подцепил панель когтем и потянул. Поддалась. Открылась.

Внутри — микросхема, плата, провода, контакты. И бумажка, маленькая, сложенная вчетверо, приклеена изолентой к внутренней стороне панели.

Он вытащил её и развернул. Инструкция. Схема. Номера контактов. Цвета проводов. Он смотрел долго и не понимал. Видел контакты, провода, схему — но не знал, какие соединить, какие замкнуть, какие оставить. Он не инженер. Он не техник. Он просто зверь, который хочет выжить. И вот эта бумажка — ключ. Но он не знал, как его повернуть.

Он смотрел на схему и чувствовал себя тупым. Ненавидел это чувство.

Сложил бумажку, спрятал под матрас, рядом с ножиком. Закрыл панель. Сел на койку.

Он знал: ответ где-то там. В схеме. В контактах. Он не знал каких. Пока. Но запомнил.

Он лежал на койке и смотрел в потолок. Вентиляция. Решётка. Два болта на месте, один сорван, второй — у него. Ножик — под матрасом. Схема — под матрасом. Часы — на передней лапе. Окно — пятнадцать минут.

Он знал достаточно. Теперь — момент.

ГЛАВА 3. «ПОБЕГ»

Ночь. 02:00.

Он не спал.

Лежал на койке, смотрел в потолок и слушал тишину. Шаги охраны прошли мимо двери в последний раз в час сорок пять, удалились вправо — и с тех пор ничего. Только гул вентиляции где-то далеко, на нижних уровнях, и собственное дыхание.

Он ждал. Знал: окно — пятнадцать минут. Охрана вернётся через полчаса. Значит, у него есть время. Ровно столько, сколько нужно.

Он сел на койке и посмотрел на часы на передней лапе. Два ноль пять. Встал, подошёл к стене, посмотрел на своё отражение в кафеле. Ошейник. Чёрный, толстый, металлический. Красный огонёк мигал медленно и ровно. Он наклонил голову, повернул шею, нашёл угол. На внутренней стороне — контакты. Маленькие, металлические, два, рядом с красной лампой.

Он знал: если замкнуть контакты — ошейник не сработает. Не ударит током. Он оторвал кусочек поролона от матраса — маленький, мягкий — и сжал в пальцах. Поднёс лапу к шее. Медленно. Осторожно. Нашёл контакты. Вставил поролон между ними. Замер.

Красный огонёк мигнул. Раз. Два. Три. Не ударил.

Он выдохнул. Посмотрел в отражение: ошейник на шее, огонёк мигает, но контакты замкнуты. Ток не пройдёт. Теперь он мог трогать ошейник. Теперь мог его снять. Но не сейчас. Позже. Когда придёт время.

Он вернулся к двери и посмотрел на замок. Красный огонёк мигал медленно и ровно. Он уже видел эту панель. Уже знал, что там внутри: микросхема, плата, провода, контакты. И бумажка со схемой, которую он спрятал под матрасом.

Он вернулся к койке, приподнял матрас, достал ножик и схему. Развернул бумажку и ещё раз посмотрел. Номера контактов. Цвета проводов. На схеме было чётко: сначала красный, потом фиолетовый. Обрезать. Замкнуть между собой. Если наоборот — сигнализация. Если перепутать цвета — сигнализация. Если обрезать только один — дверь заблокируется навсегда.

Он подошёл к двери и подцепил панель когтем. Открыл. Посмотрел на микросхему, на схему, на контакты. Не торопился. Знал: ошибка — и дверь заблокируется навсегда, а сигнализация взвоет на весь комплекс.

Он дышал ровно. Смотрел. Думал.

Два часа пятнадцать минут. Он всё ещё стоял у двери. Схема лежала на полу, рядом с ногами. Ножик — в передней лапе. Он смотрел на провода: красный, фиолетовый. Тонкие, в пластиковой оплётке, переплетены с другими. Он вспоминал. Тело помнило.

Два часа тридцать. Он всё ещё не решался. Сердце билось ровно. Пальцы не дрожали. Он ждал, пока внутри что-то щёлкнет. И оно щёлкнуло.

Два часа сорок три.

Он наклонился. Лезвие коснулось красного провода. Надавил. Провод лопнул. Медный сердечник блеснул. Он отогнул его в сторону. Потом взял фиолетовый. Лезвие коснулось оплётки. Надавил. Провод лопнул. Он взял оба конца и соединил.

Тишина.

Красный огонёк мигнул. Раз. Два. Три. И погас. Дверь щёлкнула. Замок открылся.

Он замер. Сердце сжалось. Ждал сирену. Ждал топот. Ждал, что ошибся и сейчас всё рухнет. Секунда. Две. Три. Тишина. Ничего. Замок молчал. Красный огонёк больше не мигал.

Он сделал это.

Выдохнул. Медленно. Тихо. Убрал схему и ножик под матрас. Открыл дверь. Поддалась без скрипа. Выглянул в коридор.

Пусто.

Он вышел и прикрыл дверь за собой. Коридор тёмный, только дежурные лампы у поворотов. Пошёл вправо. Туда, где, по расчётам, был медблок. Знал: если дверь медблока открыта — сможет спрятаться, если что-то пойдёт не так. Шёл тихо. Задние лапы ступали мягко, когти не цокали. Дышал ровно, считал шаги.

Медблок был в конце коридора. Дверь приоткрыта. Он толкнул её и вошёл. Внутри темно, только слабый свет от приборов. Кушетка на месте. Вентиляция над ней. Он посмотрел на решётку: два болта на месте, один сорван. Второй он достал из-под матраса. Оставалось два.

Он подошёл к кушетке и посмотрел вверх. Метра три. Может, три с половиной. Поставил задние лапы на кушетку, надавил, оттолкнулся — пружины сжались и вернулись. Кивнул сам себе. Достаточно.

Посмотрел на часы. Два сорок восемь. Охрана вернётся через двенадцать минут. У него было время.

Он снова вышел в коридор и пошёл обратно, к камере. Забрать ножик и болт. Шёл тихо. Не торопился. Знал: спешка — это смерть.

Вернулся в камеру, забрал ножик, болт и схему. Снова вышел и направился в медблок. Дверь открыта. Вошёл, прикрыл за собой, подошёл к кушетке.

Посмотрел наверх. Вентиляция. Решётка. Два болта.

Взял ножик и подцепил первый болт. Медленно. Тихо. Металл скрипнул. Он замер. Прислушался. Тишина. Продолжил. Болт поддался и вышел. Положил на кушетку. Взял второй. Тот пошёл легче. Выкрутил и положил рядом.

Посмотрел на часы. Два пятьдесят одна. Оставалось девять минут.

Убрал ножик и болты в складку на животе под шерстью. Встал на кушетку. Пружины сжались. Присел, собрался, оттолкнулся задними лапами и прыгнул.

Передние лапы схватились за край решётки. Подтянулся. Мышцы горели. Держался. Потом оттолкнул решётку. Она поддалась и упала внутрь шахты с глухим стуком. Он замер. Прислушался. Тишина. Подтянулся выше и залез в вентиляцию.

Внутри темно и тесно. Пахло пылью и металлом. Он пополз вперёд. Лапы скользили по гладкому металлу. Не знал, куда ведёт шахта, но знал: должен двигаться. Полз медленно, считая повороты. Где-то впереди был свет. Он полз к нему.

Через несколько минут выбрался в широкий вентиляционный канал. Отсюда шахта уходила вниз. Посмотрел вниз. Темнота. Не знал, что там. Но выбора не было. Начал спускаться.

Спускался долго. Лапы устали. Мышцы горели. Держался за стенки шахты и медленно опускался. Потом почувствовал под задними лапами твёрдую поверхность. Стоял на решётке. Ещё одной. Надавил — поддалась. Спрыгнул вниз.

Оказался в тёмном помещении. Пахло дизелем и резиной. Посмотрел вокруг. Парковка. Очертания машин. Грузовики. Среднетоннажники. С логотипом «Био+» на бортах. Он узнал это место.

Вышел на парковку. Ночь. Дождь. Холодный воздух ударил в морду. Посмотрел на часы. Три ноль пять. Охрана уже должна была вернуться. Но он был здесь. Он был на свободе.

Пошёл вдоль парковки, прижимаясь к стенам. Искал машину. Видел фургоны, грузовики, легковые. Искал ту, которая заведётся. Ту, в которой будут ключи.

Увидел крайний грузовик. Дверь приоткрыта. Водителя нет. Подошёл ближе. Заглянул в кабину. Ключи в зажигании. Оглянулся. Никого. Залез в кабину и закрыл дверь.

И прижал хвост.

Резкая боль прострелила от основания до кончика. Он зашипел сквозь зубы, дёрнулся, приподнялся и запихал хвост за сиденье, ближе к пассажирскому месту, туда, где не прижмёт.

— Блядь, — выдохнул он. — Блядь, блядь, блядь.

Сел ровно, убедился, что хвост свободен. И замер. Потому что услышал голоса.

Рядом с грузовиком. Снаружи.

— Накладные? — женский. Кейт. Ровный, деловой.

— Да, док. — мужской. Водитель. Усталый, хриплый. — Двадцать три контейнера. Биоматериал, образцы, оборудование. Всё по списку.

— Открывай.

Шаги. Лязг металла. Борт откинулся. Сириус слышал, как Кейт ходит вдоль кузова. Как чиркает ручкой по планшету. Как листает бумаги.

Он посмотрел на зажигание. Ключи. Протянул лапу. Медленно. Пальцы коснулись ключа. Повернул.

Двигатель чихнул. Раз. И заглох.

Сириус замер. Сердце — в горле. Сжал ключ. Ждал.

Снаружи — тишина. Потом — голос Кейт. Резче, чем раньше.

— Что это?

— Что? — водитель не понял.

— Звук. Ты слышал?

— Дождь. Ветер. Ночью тут всегда так.

— Нет. Не дождь. Из грузовика.

— Док, это старый дизель. Он всегда чихает. Холодный. Ночью. Тут все грузовики такие.

Кейт помолчала.

— Объясни нормально. Что происходит?

— Ничего не происходит. — Водитель устало. — Всё в порядке. Накладные в порядке. Контейнеры на месте. Я тут третий год работаю. Всё как всегда.

Кейт не ответила сразу. Сириус слышал, как она стоит. Как дышит. Как смотрит на грузовик. Он не дышал. Смотрел на неё через стекло. Она стояла в двух метрах. С планшетом. Хмурилась. Секунда. Две. Три.

— Накладные, — сказала она наконец. — Дай ещё раз. Контейнер двенадцать.

Водитель протянул бумаги. Кейт уткнулась в них. Сириус выдохнул. Тихо. Сквозь зубы.

— Сука, — прошептал он. — Давай, родной. Давай.

Он повернул ключ ещё раз. Двигатель дёрнулся. Чихнул. Зарычал — и заглох.

Сириус закрыл глаза. Сжал зубы. Лапы дрожали. Слышал, как снаружи Кейт продолжает говорить. Как водитель отвечает. Как перелистываются бумаги. Он слышал всё. Но не слушал. Он слушал только двигатель. Свой. Который не хотел заводиться.

— Ты заведёшь или нет, — прошептал он. — Ну же. Ну.

Он повернул ключ третий раз.

Двигатель схватил. Зарычал. Ровно. Глубоко. Сириус замер. Держал ключ. Не дышал. Панель не горела. Системы мертвы. Он забыл включить массу. Нашарил тумблер. Щёлкнул.

Снаружи, у кузова, Кейт подняла голову.

— Что это? — спросила она. — Опять.

— Док, я же сказал…

— Нет. Это не дизель. Это что-то другое. — Она шагнула к кабине. — Дай фонарь.

Водитель протянул фонарь. Кейт включила. Луч скользнул по борту грузовика. По кузову. По кабине.

Сириус замер. Не дышал. Смотрел на неё через стекло. Она стояла в двух метрах. С фонарём. Смотрела на кабину. Прямо. Секунда. Две. Три.

И в этот момент взвыла сирена.

Не на грузовике. На всём комплексе. Красные огни вспыхнули по периметру. Вой разнёсся над парковкой. Водитель дёрнулся. Кейт выронила фонарь.

— Какого хрена?! — заорал водитель.

Громкоговорители на вышках взорвались голосом:

— Внимание! Объект 0773 отсутствует в камере 12! Повторяю: объект 0773 отсутствует в камере 12! Всем постам! Перекрыть периметр! Повторяю: перекрыть периметр!

Кейт обернулась. Посмотрела на грузовик. Сириус смотрел на неё через стекло. Прямо. Не отводя взгляда.

Она поняла.

— Объект 0773! — закричала она. — Стоять! Немедленно остановись! Ты не имеешь права покидать территорию! Это нарушение протокола!

Сириус смотрел на неё. Она бежала за грузовиком. Белый халат развевался. Кричала так, будто имела власть над ним. Добежала до кабины и ударила ладонью по двери. Раз. Второй. Третий.

— Выйди из машины! — кричала. — Ты слышишь?! Выйди! Немедленно!

Сириус смотрел на неё. Видел её морду, перекошенную, красную. Она не боялась. Она злилась. Требовала. Как будто он был собакой, которая убежала с поводка. Как будто он был вещью, которая не имела права двигаться без разрешения.

И в этот момент что-то щёлкнуло у него внутри. Он не был вещью. Не был собакой. Не был собственностью.

— Сука, — сказал он тихо. Сквозь зубы. Прямо ей в морду. Через стекло. — Я тебе не объект.

Он посмотрел ей в глаза. Прямо. Не отводя взгляда. И ударил по газам.

Грузовик рванул вперёд. Кейт отшатнулась и упала на асфальт. Водитель отскочил в сторону, матерясь. Сириус видел в зеркале, как она поднимается, как смотрит ему вслед. Но он уже не слышал её.

Громкоговорители на вышках снова взорвались:

— Объект угнал грузовик! Всем постам! Объект угнал грузовик! Перекрыть дороги! Повторяю: перекрыть дороги!

Сириус вылетел через служебные ворота, снеся шлагбаум. В зеркале заднего вида — фары внедорожника охраны. Сворачивали за ним.

Он свернул в переулок. Узкий. Тёмный. Тупик? Нет. Выход. Вылетел на трассу.

Внедорожник не отставал. Фары приближались. Из окна высунулась лапа. С оружием. Выстрел. Пуля ударила в кузов. Где-то сзади. Глухо. Второй выстрел. Третий.

Сириус вжал педаль в пол. И тогда увидел. На приборной панели — индикатор топлива. Стрелка стояла на середине. Ровно. Спокойно. А потом дрогнула. Чуть-чуть. Вниз. Он смотрел на неё. Секунду. Две. Три. Стрелка поползла. Медленно. Неумолимо. Вниз.

Посмотрел в зеркало. Внедорожник. Фары. Ближе. Посмотрел на стрелку. Ниже. Он понял. Бак пробит. Пуля попала в бак. Дизель вытекал. Прямо сейчас. Пока он едет. Он не чувствовал. Не слышал. Не видел лужу за собой. Но стрелка говорила за него.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет.

Смотрел на неё. Гипнотизировал. Молился, чтобы остановилась. Она не остановилась. Дошла до красной зоны. Загорелась лампочка. Красная. Яркая. Злая.

— Только не сейчас, — прошептал он. — Пожалуйста. Ещё немного.

Смотрел на неё, и на дорогу, и на зеркало. Внедорожник отстал. Врезался в столб. На повороте. Но это уже не имело значения. Потому что грузовик умирал.

Он свернул на лесную дорогу. Грунтовку. Деревья. Темнота. Стрелка лежала на нуле. Двигатель чихнул. Раз. Два. Три. И умер.

— Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет, нет.

Повернул ключ. Ничего. Тишина. Только дождь стучал по крыше кабины и где-то далеко, в ночи, выла сирена.

— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт.

Вышел из кабины и обошёл грузовик. Посмотрел на бак. Под баком — лужа. Тёмная. Маслянистая. Дизель. Посмотрел выше. На баке — отверстие. Маленькое. Круглое. Пуля.

— Они всё-таки достали, — прошептал он.

Замер. Посмотрел на грузовик. На кузов. На оборудование внутри. Он не мог ехать дальше. Посмотрел в лес. Темнота. Деревья. Тишина.

Он вернулся в кабину, забрал фонарик, аптечку, воду. Потом посмотрел на кузов ещё раз. Оборудование. Аппараты. Датчики. Шприцы. Клетки. Он не мог увезти это с собой. Но не мог оставить это им.

Он обыскал кабину. Бардачок. Под сиденьем. В ящике для инструментов. И нашёл. Баллончик полироли. Для панели. Аэрозольный. Полный.

Он посмотрел на баллончик. Потом на кузов. Потом на зажигалку, которую нашёл в бардачке.

Он вышел из кабины. Подошёл к кузову. Открыл борт. Внутри — оборудование. Дорогое. Миллионы. Аппараты. Датчики. Шприцы. Клетки. Всё, чем они его ломали. Всё, чем они ломали других.

Он встал у борта. Взял баллончик в переднюю лапу. Зажигалку — в другую. Чиркнул. Огонёк вспыхнул. Маленький. Жёлтый. Он нажал на клапан баллончика. Струя полироли ударила в огонёк. И превратилась в факел. Длинный. Злой. Оранжевый.

Он направил факел на оборудование.

— Гори, — сказал он тихо. — Гори, гори ясно. Чтобы не погасло.

Огонь лизнул аппараты. Пластик затрещал. Датчики лопнули. Шприцы вспыхнули. Клетки — одна за другой — занялись. Он водил струёй по кузову. Медленно. Тщательно. Чтобы всё. Чтобы ничего не осталось.

— Гори, — повторил он. — Гори, сука. Гори.

Огонь разросся. Жар ударил в морду. Он отступил на шаг. Посмотрел на дело своих лап. Кузов полыхал. Оборудование горело. Всё, чем они его ломали. Всё, чем они ломали других.

Он бросил баллончик в огонь.

И побежал. В лес. Темнота. Деревья. Дождь. За спиной — взрыв. Баллончик рванул. Грузовик вспыхнул целиком. Оборудование за миллионы горело в огне. Сириус не оглянулся.

Шёл в лес. Один. С фонариком. С аптечкой. С водой. Не знал, куда идёт. Но знал: они не получат своё оборудование обратно.

Шёл долго. Час. Может, два. Задние лапы гудели, когти саднили, дыхание сбивалось. Вышел к обочине. Старая дорога. Асфальт потрескался. Трава пробивалась сквозь щели. Пошёл вдоль обочины. Медленно. Устало. И тогда увидел знак. Металлический. Старый. Ржавый. Наклонённый набок.

«Чикаго — 10 км».

Сириус замер. Смотрел на буквы. Долго. Не веря. Чикаго. Тот самый город. Из папки. Из дела. Из прошлого. Он не помнил этот город. Не помнил дом. Не помнил улицы. Но тело помнило. Что-то дрогнуло внутри. Где-то глубоко. В самом низу.

— Чикаго, — прошептал он.

Посмотрел вперёд. Туда, где за лесом должен был быть город. Не знал, что там найдёт. Не знал, кто его ждёт. Не знал, живы ли его родители. Но знал одно: он должен идти туда.

Поправил фонарик, перехватил аптечку, выдохнул и пошёл вперёд. К Чикаго.

ГЛАВА 4. «ИНСТИНКТ»

Ночь. Лес.

Он шёл уже час. Может, два. Задние лапы гудели, когти саднили, дыхание сбивалось. Дождь давно кончился, но воздух оставался сырым и холодным. Ветки хлестали по морде, цеплялись за шерсть. Уши крутились сами — ловили каждый шорох: ветер в кронах, капли с листьев, треск ветки где-то далеко. Он не разбирал дороги — просто шёл вперёд, подальше от догорающего грузовика, подальше от сирен, подальше от них.

Он остановился у поваленного дерева, сел на ствол и выдохнул. Посмотрел на часы. Четыре двенадцать. Грузовик он сжёг почти час назад. Они уже должны были найти обломки. Уже должны были понять, что он ушёл в лес.

Он поднял голову. Уши развернулись, ловя звуки. Сначала — ничего. Только ветер в кронах и капли, падающие с листьев. Потом — гул. Низкий, вибрирующий. Сверху.

Он поднял глаза. В небе, между деревьями, мелькнули две точки. Маленькие. Приближаются. Фонари вспыхнули, ударили вниз, закружили по земле. Лучи скользнули по стволам, по кустам, по мокрой траве.

Дроны.

Сириус замер. Потом рванул в сторону и упал в кусты. Хвост метнулся за ним — длинный, пушистый, с белым кончиком — и скрылся в мокрых ветках. Он вжался в землю, прижал уши, поджал хвост. Лучи прошли над ним. Один. Второй. Скользили по кустам, по стволам, по его спине. Он не дышал. Смотрел, как свет ползёт по его лапам, по шерсти, по когтям. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

И тогда он услышал голос. Из динамика дрона. Металлический. Ровный.

— Сектор семь, чисто. Сектор восемь, чисто. Продолжаем сканирование.

Лучи ушли. Гул стих. Дроны поплыли дальше, вглубь леса.

Сириус лежал в кустах и не двигался. Считал. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Десять. Двадцать. Гул стих окончательно. Он поднял голову. Уши развернулись, проверяя небо. Пусто. Дроны ушли. Пока.

Он выполз из кустов и сел на землю. Отряхнул шерсть. Посмотрел в ту сторону, куда они улетели. Потом — в противоположную.

— Значит, прочёсывают лес, — прошептал он. — Ищут. Дроны, потом люди. Логично.

Он встал и пошёл дальше. Быстрее. Знал: если дроны рядом — наземные группы недалеко. Нужно уходить глубже. Туда, где нет дорог, где нет света, где нет их.

Через некоторое время он услышал шаги. Не свои. Чужие. Тяжёлые, ритмичные, несколько пар. Уши дёрнулись, развернулись в сторону звука. И звук, который он не сразу узнал. Металлический лязг. Шум разгрузки. Они сбрасывали что-то с машин. Ящики. Или оборудование. Или людей.

Он замер и прислушался. Голоса. Мужские. Два или три. Переговаривались спокойно. Буднично. Как будто делали обычную работу.

— Ставь здесь. Да, здесь. Приборы в первую очередь. Генератор во вторую.

— Сколько нам тут стоять?

— До утра. Прочёсываем квадрат. Если не найдём — двигаемся дальше.

Сириус прижался к дереву. Слышал, как разгружают ящики. Как ставят палатки. Как запускают генератор. Пахло дизелем и металлом. Голоса — обычные. Спокойные. Они не боялись. Знали, что он где-то рядом. Но не боялись. Были уверены. Были системой.

Он смотрел в темноту, туда, где горели их фонари, и думал.

«Они не боятся. Почему? Потому что их много. Потому что у них дроны. Потому что у них оружие. Потому что они — „Био+“. А я — один. Один зверь в лесу. Без оружия. Без связи. Без ничего. Только лапы. Только когти. Только инстинкты».

Он сжал передние лапы в кулаки.

«Но я знаю этот лес. Я знаю, как прятаться. Я знаю, как ждать. Я знаю, как быть тенью. Они думают, что я — объект. Они думают, что я — ошибка. Они думают, что я — собственность. Но я — не собственность. Я — не ошибка. Я — не объект».

Он посмотрел на свои лапы. Рыжий мех. Тёмные пальцы. Когти.

«Я — Сириус Хоук. Я — гибрид. Я — тот, кто выжил. И я не сдамся. Ни им. Ни дронам. Ни генераторам. Ни страху».

Он поднял голову и посмотрел в сторону лагеря. Фонари горели. Голоса звучали. Генератор гудел.

— Я найду вас, — прошептал он вслух. — Всех найду. И тогда посмотрим, кто из нас объект. Кто из нас ошибка. Кто из нас собственность.

Он развернулся и пошёл вглубь леса. В темноту. Подальше от их света. Подальше от их голосов. Подальше от них.

Шёл долго. Ноги вязли в мокрой земле, ветки хлестали по морде — он не останавливался. Уши крутились, ловили каждый звук. Знал: остановится — найдут. Остановится — возьмут. Остановится — снова станет объектом. Он не хотел быть объектом. Он хотел быть собой.

И тогда он услышал это. Позади. Хруст. Не свой. Чужой.

Он замер. Уши прижались, потом развернулись назад, ловя звук. Тишина. Может, показалось. Может, ветка упала. Может, зверь. Пошёл дальше. И тогда — снова. Хруст. Ближе.

Он обернулся. Никого. Темнота. Деревья. Смотрел в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Ничего. Только чёрные стволы и мокрые ветки.

Пошёл дальше. Быстрее. Не хотел бежать — бег это шум, паника, ошибка. Но ускорил шаг. Задние лапы ступали мягко, но он всё равно слышал своё дыхание. Слишком громкое. Слишком частое.

И тогда он наступил на ветку. Сухую. Тонкую. Она хрустнула под задней лапой. Громко. Резко. В ночной тишине — как выстрел.

Он замер. Сердце сжалось. Уши прижались к голове. Слышал, как в лагере стихли голоса. Как замолчал генератор. Как кто-то сказал: «Ты слышал?» И потом — топот. Быстрый. Направленный. В его сторону.

Он рванул. Не думая. Просто побежал. Ветки хлестали по морде — не чувствовал. Когти впивались в мокрую землю — не замечал. Он бежал. Быстро. Как зверь. Как хищник. Как тот, кто хочет жить.

Позади — крики. «Вон он! За дерево! Вижу хвост!» Фонари вспыхнули, ударили в его сторону. Лучи заскользили по стволам, по кустам, по его спине. Он бежал. Не оглядывался. Знал: обернётся — потеряет секунду. Потеряет секунду — потеряет всё.

Слышал их шаги. Тяжёлые. Быстрые. Они бежали за ним. Кричали. Стреляли. Пули свистели над головой, впивались в стволы, сбивали ветки. Он бежал. Не думал. Просто бежал.

Он выскочил на поляну. Луна осветила траву. Впереди — овраг. Глубокий. Тёмный. Он не знал, что там. Но выбора не было. Прыгнул.

Полёт. Секунда. Две. Три. Хвост вытянулся за ним, как руль. Упал на склон, покатился, врезался в дерево — сразу встал. Боль в боку. Кровь на лапах. Но встал. Посмотрел наверх. Фонари остановились на краю оврага. Лучи скользили по склону, искали его.

— Он внизу! — крикнул кто-то. — Осторожно! Он может быть вооружён!

Сириус прижался к стволу. Уши прижались, потом развернулись, ловя их шаги. Слышал, как спускаются. Медленно. Осторожно. Они боялись. Не знали, что у него нет оружия. Не знали, что он просто зверь. Думали, что он опасен. И это было хорошо. Пусть боятся.

Он отполз в сторону, в кусты. Хвост скользнул за ним, прижался к земле. Задние лапы дрожали. Дыхание сбивалось. Сердце колотилось где-то в горле. Смотрел, как лучи ползут по склону. Всё ближе. Всё ближе.

И тогда его живот заурчал. Громко. В ночной тишине — как зверь. Он замер. Прижал уши. Вжался в землю. Луч остановился. Прямо на его кустах.

— Стой! — сказал кто-то. — Там что-то есть!

— Где?

— В кустах. Слышишь? Рычит.

— Это не рык. Это зверь. Дикий. Тут их много.

— Какой?

— Откуда я знаю. Может, барсук. Может, лиса. Может, кто-то крупнее. Не наш объект. У него ошейник. А этот — без.

— Уверен?

— Уверен. Идём. Наш не мог уйти далеко. Он ранен. Мы видели кровь.

Луч подержался секунду. Две. Три. И пошёл дальше.

— Показалось. Идём вниз.

Сириус выдохнул. Тихо. Медленно. Живот урчал ещё раз — тихо, под рёбрами. Он сжал зубы. Смотрел, как они спускаются. Как проходят мимо. Как уходят в темноту. Не двигался. Ждал. Знал: инстинкт — это не только бежать. Это ещё и замереть. Это знать, когда бежать, а когда ждать. Это чувствовать опасность. Это быть зверем.

Он лежал в кустах и смотрел, как их фонари удаляются. Как голоса стихают. Как темнота возвращается. Ждал. Долго. Может, час. Может, два. И только когда всё стихло — поднялся. Медленно. Осторожно. Посмотрел наверх. Уши развернулись, проверили небо. Никого. Только луна. Только лес. Только тишина.

Он посмотрел на свои лапы. Кровь. Грязь. Когти. Посмотрел на ошейник. Красный огонёк не мигал. Поролон работал. Посмотрел в ту сторону, куда ушли они. Потом — в противоположную.

— Инстинкт, — прошептал он. — Ты не подвёл.

ГЛАВА 5. «СВОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ»ЧАСТЬ 1

Он шёл до рассвета.

Лапы гудели. Когти саднили. В боку кололо — при падении в овраг ударился о корень, и теперь там была ссадина, которая кровоточила под шерстью, липла к боку, тянула. Уши крутились сами — влево, вправо, назад. Ловили каждый звук: треск ветки, шорох листвы, далёкий гул. Хвост тащился за ним, тяжёлый, мокрый от росы, с белым кончиком, который волочился по земле.

Он не останавливался. Знал: остановится — найдут. Остановится — уснёт. Уснёт — не проснётся.

— Блядь, — выдохнул он сквозь зубы. — Ну и ночка.

Небо начало светлеть. Сначала серое, потом розовое, потом золотое. Он вышел к опушке. Впереди — поле. За полем — дома. Небольшие. Старые. С покосившимися крышами и заборами. Деревня. Или то, что от неё осталось. Он остановился. Уши развернулись, ловя звуки. Где-то далеко, за домами, дымилась труба. Пахло дымом. Живым. Настоящим. Значит, там кто-то есть. Живые.

Он пошёл вперёд. Осторожно. Прижимаясь к деревьям, потом к заборам. Хвост стелился по земле, не поднимался. Уши прижались к голове. Он не хотел, чтобы его увидели. Пока не поймёт, что там. Он обошёл деревню по краю, за сараями, за старыми постройками. Пахло навозом, сеном, старой краской.

И тогда увидел их.

Двое. Волк и лиса. Обычные. Не из «Био+». Без ошейников. Без формы. В простой одежде — куртки, штаны, сапоги. Они стояли у колодца и разговаривали. Спокойно. Буднично. Как будто не было никакой «Био+», никаких лабораторий, никаких экспериментов.

Сириус прижался к стене сарая. Хвост поджался, прижался к задним лапам. Уши прижались, потом развернулись — ловили голоса. Он смотрел на них. Не знал, как подойти. Что сказать. Как объяснить. Не знал, примут ли его. Не знал, не выдадут ли. Не знал ничего.

— Ну и хуй с ним, — прошептал он сам себе. — Или пан, или пропал.

Он сделал шаг вперёд. И тогда волк обернулся. Увидел его. Замер. Лиса тоже обернулась. Увидела. Отступила на шаг. Хвост у неё дёрнулся, поджался. Волк поднял руку — лапу — и сказал:

— Стой. Не подходи.

Сириус остановился. Поднял передние лапы. Медленно. Показывая, что не вооружён. Что не опасен. Что не хочет ничего плохого.

— Я не из «Био+», — сказал он. Голос хрипел. Горло пересохло. — Я сбежал.

Волк и лиса переглянулись. Не доверяли. Смотрели на его ошейник. На красный огонёк. На шрам. На кровь на лапах. На грязную шерсть. На поджатый хвост.

— Сбежал? — переспросил волк. — Откуда?

— Из лаборатории. Из Нью-Йорка. Они хотели… — он замолчал. Не знал, как сказать. — Они хотели меня использовать. Для экспериментов. Суки.

Лиса шагнула вперёд. Посмотрела на его ошейник. Потом — в глаза. Потом — на шрам.

— Это «Био+», — сказала она тихо. — Я видела такие ошейники. У тех, кого они забирали. Ты правда сбежал?

Сириус кивнул. Смотрел на неё. Она не боялась. Смотрела на него. Изучала. Как будто решала — верить или нет.

— У меня нет оружия, — сказал он. — У меня нет ничего. Только я. Я не хочу проблем. Я просто хочу уйти. Дальше. В Чикаго. Там мой дом. Или был.

Волк посмотрел на лису. Лиса посмотрела на волка. Молчали. Долго. Сириус стоял и ждал. Не двигался. Не дышал. Хвост прижался к лапам. Уши прижались. Он знал: одно неверное слово — и прогонят. Или хуже. Сдадут.

Наконец волк вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Идём. Но если ты врёшь — пожалеешь. Понял?

— Понял, — сказал Сириус. — Спасибо.

Они привели его в дом. Небольшой, старый, но тёплый. Внутри пахло дымом и едой. Настоящей едой. Не серой массой. Не отходами. Супом. Хлебом. Мясом. Сириус сел за стол. Хвост свисал с табурета, дёргался. Уши развернулись, ловили звуки дома — скрип половиц, бульканье супа, дыхание хозяев. Он смотрел на еду. Не мог поверить. Не ел нормально неделю. Может, больше.

— Ешь, — сказала лиса. — Ты выглядишь как скелет.

Он взял ложку. Передние лапы дрожали. Поднёс суп ко рту. Проглотил. Горячо. Вкусно. Закрыл глаза. На секунду. На две. На три. Не помнил, когда ел что-то подобное. Может, никогда. Может, в другой жизни.

— Блядь, — выдохнул он тихо. — Вот это да.

Он ел молча. Волк и лиса сидели напротив. Смотрели на него. Изучали. Он чувствовал их взгляды. Но не поднимал головы. Ел. И думал.

«Они не из „Био+“. Они не носят ошейники. Они не боятся меня. Они просто… живут. Как раньше. Как до всего этого. Я не знаю их. Они не знают меня. Но они пустили меня. Накормили. Не прогнали. Почему? Потому что они тоже звери? Потому что они тоже знают, что такое страх? Потому что они тоже когда-то были чужими?».

Он доел. Отставил тарелку. Хвост дёрнулся, лёг на пол. Уши развернулись. Посмотрел на них.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Искренне. — Я не забуду. Никогда.

Волк кивнул. Лиса улыбнулась. Слабо. Но улыбнулась.

— Ты сказал, в Чикаго, — сказал волк. — Это далеко. Тебе не дойти. Тебя найдут.

— Я знаю, — ответил Сириус. — Но я должен попробовать. Там мой дом. Там мои родители. Или были. Я не знаю, живы ли они. Но я должен узнать.

Лиса посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Мы можем помочь. У нас есть старый грузовик. Сломаный. Но если починить — он довезёт тебя до границы. Дальше — пешком. Но это лучше, чем идти через лес. Там сейчас облавы.

Сириус посмотрел на неё. Не веря. Они помогут. Просто так. Чужие. Незнакомые. Помогут.

— Почему? — спросил он. — Почему вы помогаете мне?

Волк и лиса переглянулись. Потом волк сказал:

— Потому что мы тоже были чужими. Когда-то. Давно. И нам помогли. Теперь наша очередь.

Сириус молчал. Смотрел на них. На волка. На лису. На дом. На еду. На тепло. Не знал, что сказать. Не знал, как отблагодарить. Просто кивнул. И остался.

На следующий день он помогал чинить грузовик. Волк — его звали Марк — оказался механиком. Лиса — её звали Лена — готовила и следила за домом. Они не задавали лишних вопросов. Не лезли в душу. Не спрашивали, что с ним сделали. Просто были рядом. Помогали. Молча. По-своему.

Сириус смотрел на них и думал. «Они не из „Био+“. Они не системы. Они — живые. Они — настоящие. Они — свои. Но я — чужой. Я — гибрид. Я — объект. Я — тот, кого они боятся. Но они не боятся. Они помогают. Почему? Потому что они видят во мне не объект. А зверя. Такого же, как они. Может, я и не чужой. Может, я — свой. Среди чужих. Но своих».

Грузовик завёлся на третий день. Марк хлопнул его по плечу и сказал:

— Удачи, Сириус. Если что — возвращайся. Дверь открыта.

Лена обняла его. Крепко. Как мать. Он не помнил, когда его обнимали в последний раз. Может, никогда. Может, в другой жизни. Хвост дёрнулся, обвился вокруг её ноги. Она засмеялась. Тихо. Тепло.

Он сел за руль. Повернул ключ. Двигатель заурчал. Он выехал со двора и направился в сторону трассы. К Чикаго. К дому. К правде.