Читать книгу: «Олег Борисов»

Name: Олег Борисов
Author: Александр Горбунов
ISBN: 978-5-235-04702-0

Шрифт:

Предисловие

Десять процентов таланта, отмеренного природой, понятия необъяснимого, и девяносто процентов осознанного трудолюбия, каждодневной неистовой работы, позволявшей многие годы справляться с болезнью, беспощадное отношение к себе, со «звериной требовательностью» (выражение режиссера Леонида Хейфеца) – требовательностью мотивированной – к окружающим, сделали Олега Борисова одним из самых великих артистов России.

Цифры, понятно, могут быть разными, но сути при этом не меняющими: талант, заложенный генетически, родом Борисовых, и кропотливость творческого труда, и феноменальное трудолюбие человека, осознающего свое предназначение. «Уверена, – пишет театровед Наталья Казьмина, – что если завтра объявят конец света, сегодня О. Борисов отправится на репетицию».

В театре и на съемках фильмов он быстрее всех входил в роль, потому что приходил, будучи полностью в нее вошедшим, и уходил, всё еще в ней пребывая. Сложно согласиться с суждением о том, что Борисов – один из тех артистов, у которых не было взлетов и падений. Таких – без взлетов и падений – много на российском театре и в кинематографе. Но Борисов – не один из них. Он, гений сцены, – над ними. В его творчестве не было провалов. Даже в «проходных» постановках и фильмах, о каких говорят: «ни уму ни сердцу», но в которых он как дисциплинированный артист, не отказывавшийся от вводов и эпизодов, был обязан играть, он отдавался роли полностью, никогда не опускаясь ниже своего уровня.

Взлеты же Борисова, что в театре, что в кино, достойны учебников для всех артистических школ. Его роли – Андрея («В добрый час»), Олега («В поисках радости»), Дромио («Комедия ошибок»), Петра («Последние»), принца Гарри («Король Генрих IV»), Кистерева («Три мешка сорной пшеницы»), Суслова («Дачники»), Григория Мелехова («Тихий Дон»), Ростовщика («Кроткая»), Астрова («Дядя Ваня»), Павла I («Павел I»), Свирида Петровича Голохвостого («За двумя зайцами»), Кочкарева («Женитьба»), следователя Ермакова («Остановился поезд»), Версилова («Подросток»), Германа Костина («Парад планет»), Муравина («По главной улице с оркестром»), Андрея Андреевича Гудионова («Слуга») – бесспорные шедевры театрального искусства и кино. Борисов не просто выдающийся актер – он явление. Особое, отдельное явление в русской культуре. Своей игрой он разрывал на части сердца.

Борисов больше любил роли, которые критика – несправедливо! – наделяла определением «отрицательная». Это было ему значительно интереснее. «Простора больше, возможностей, – говорил Олег Иванович. – Нет ограничений. Моя задача – срывать все клише, стереотипы. Попытаться заново взглянуть на человека. На то, что с ним происходит, какие он совершает поступки. Не давать никаких оценок. Понимать. Сострадать, наконец…»

В опубликованных спустя пять лет после ухода из жизни Олега Ивановича Борисова дневниках, ставших, к слову, важнейшим подспорьем при написании этой книги, поражает, как этот человек, невероятный пахарь, мудрый, прекрасно знающий себе цену, практически по поводу каждой предстоявшей новой работы писал: «…не знаю, справлюсь я или нет, сложно, я же такого не делал, как же, я могу подвести, могу ли я это освоить, могу ли я подняться с этим материалом…» Это – не рефлексия, а сверхтребовательность. В первую очередь к самому себе.

Он был великим актером, испытавшим голод, пережившим военное время, студенческую нищету, предательства, заквашенные на зависти и ревности. Борисов не побоялся взять себе за правило «умение быть некрасивым». Как верно заметила петербургский критик Марина Дмитревская, Олег Иванович был бесстрашным актером, «который никогда не боялся заглядывать на темную сторону улицы… Борисов имел бесстрашие не требовать от зрителей любви».

Яркий, неудобный, резкий, в то же время невероятно ранимый, нежный, тонкий и обладающий совершенно уникальными, безграничными возможностями.

Его не щадили, прежде всего за то, что он всегда оставался собой, не прогибался, не приспосабливался, не лебезил. Не заигрывал с властями. Он никогда не стремился к тому, чтобы располагать к себе. Вообще никого. Ни женщин, ни мужчин. Никогда не вымаливал какие-то награды и какие-то высокие оценки. «Он никуда не вписывался, – говорил Евгений Миронов. – Стоит вот такой… кочерыжкой. Его никуда – ни влево, ни вправо. Никуда. Стоит и всё. Борисов».

Для большинства он оставался закрытым, недоступным, застегнутым на все пуговицы. Чужаком, не вписывавшимся даже в неровный актерский строй. Зарубки на сердце – плата за возможность быть самим собой. Театр вообще очень жесток.

* * *

Дневники с названием «Без знаков препинания» – бесценный путеводитель по жизни Олега Ивановича Борисова. Равно как и свидетельства Вадима Юсуповича Абдрашитова, Льва Абрамовича Додина, Андрея Андреевича Золотова, Маргариты Рахмаиловны Литвин, Леонида Ефимовича Хейфеца. И, конечно же, невозможно переоценить многочасовые воспоминания Аллы Романовны Борисовой, вдовы Олега Ивановича, зафиксированные моим диктофоном.

Огромную помощь при изучении творчества Олега Борисова автору оказали и работы известных театроведов, таких как Анатолий Смелянский, Андрей Караулов, Александр Свободин, Сергей Цимбал, Борис Любимов, Наталья Старосельская, Ольга Егошина, Марина Дмитревская, Наталья Казьмина, Елена Горфункель, Татьяна Москвина, Ирина Павлова, Наталья Радько, Нина Рабинянц, Семен Лосев, Нинель Исмаилова…

Глава первая
От Приволжска до Москвы

8 ноября 1929 года в рабочем поселке Яковлевский (с октября 1938 года город Приволжск) Ивановской области в семье Борисовых – девятнадцатилетней Надежды Андреевны и 31-летнего Ивана Степановича – родился мальчик, о чем была произведена соответствующая запись № 93 в книге актов гражданского состояния местного загса.

С его появлением на свет связан забавный эпизод, который описан Олегом Борисовым – со слов родителей (они – из крестьян: мама из соседнего с Яковлевским Плеса, родилась 30 сентября 1910 года, отец – из Костромской губернии, родился 19 сентября 1898 года в селе Новинки Нерехтского уезда) – в дневнике:

«У меня ощущение, что еще в утробе матери я начал браниться. “Не хочу на эту землю, ну ее… вообще погоди рожать, мать”, – кричал я ей из живота, лягаясь ногами. Она, говорит, что-то слышала, да ничего не поняла.

Но все окончательно перепуталось в тот день, когда родители забирали меня из роддома. Принесли домой – бац! а там девчонка! Как же так, мать точно знает, что родила парня! Подсунули! Она обратно в роддом, объясняет: так-то и так, мол, где же ваша пролетарская совесть, товарищи? Отдайте мне назад сына. Они: ничего не знаем, надо было раньше думать. Она объясняет по новой: у него на лбу такая зеленочка, но там же тоже не дураки сидят – у всех зеленочка! Она им метрики разные, бутылку принесла, кое-как упросила – отдали ей парня, но чтобы назад уже не приносила – не примут!»

История о том, почему он при рождении был назван Альбертом, пошла, стоит сказать, от самого Олега Ивановича. Вот что он пишет об этом в дневнике: «В то время гостил в Москве бельгийский принц Альберт. Всё, как положено, с официальным визитом – красивый, не кривоногий. Мать возьми да назови меня в его честь. (И чего ей взбрело…) Я потом долго искал его следы – побывал в Лондоне, постоял у Альберт-холла, в библиотеке отца книгу прочитал о каком-то Альберте фон Больштедте, учителе Фомы Аквинского».

Альберт I, стоит сказать, был в то время не принцем, а королем Бельгии, и официальный визит королевской особы в Советский Союз тогда был полностью исключен по целому ряду причин. Главная из них – все монархии Европы выступали против страны, в которой совсем недавно расстреляли царскую семью. Кроме того, Бельгия вообще не признавала СССР. Признала только 12 июля 1935 года (через год с небольшим после гибели в горах короля Альберта, любителя альпинизма). Тогда же были установлены дипломатические отношения между двумя странами.

Первый приезд коронованной бельгийской особы в СССР – королевы Елизаветы, супруги Альберта, – датирован 15 марта 1958 года. Визит, против которого даже тогда выступали все монархии Европы, состоялся по приглашению председателя Президиума Верховного Совета СССР Климента Ефремовича Ворошилова и был приурочен к I Международному конкурсу им. П. И. Чайковского – Елизавета была большой ценительницей классической музыки.

Имя бельгийского короля не мелькало в 1920-е годы и в советских газетах, так что об этом Альберте вряд ли было известно жителям Яковлевского. Зато могло быть известно о другом Альберте – Эйнштейне: в мире широко отмечали в марте 1929 года пятидесятилетие выдающегося ученого.

Но все-таки склонен полагать, что имя Альберт первенец Борисовых получил в честь Альберта фон Больштедта: в хорошо подобранной библиотеке, собранной Иваном Степановичем (собрания сочинений Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого – непременно), вполне могли храниться книги с упоминанием о великом немецком ученом, философе Альберте Великом – в будущем святом Альберте Кельнском (канонизирован в 1931 году). Об одной из этих книг Олег Иванович, собственно, и вспоминает.

Когда, забегаю вперед, настала пора регистрации отношений Аллы Латынской и Олега Борисова, Алла попросила жениха отправиться в киевский загс и написать заявление об изменении во всех документах имени – с Альберта, под которым Борисова никто и не знал, на Олега – так его называли все. В загсе каких только имен, с добрыми намерениями записанных родителями, не меняли (Даздраперму на Дарью, Комбайн на Николая, Гидростанцию на Веру, Мэлор – Маркс-Энгельс-Ленин-Октябрьская революция – на Михаила…), но про Альберта сказали: «Надо остаться Альбертом. Имя у вас уважительное, житейское – как у Эйнштейна».

Привычку рассчитывать в первую очередь на себя Иван Степанович прививал сыну с раннего детства. Вывозил на лодке четырехлетнего мальчика до середины Волги и выбрасывал за борт, словно щенка – плыви, как знаешь… Со слов отца, ситуацию, понятно, контролировавшего, маленький Олег какое-то время из воды не появлялся, потом высовывалась его фыркающая физиономия, он начинал барахтаться – короткими, истеричными взмахами рук…

Детство свое, как нечто единое, целое, Олег Борисов, надо сказать, не помнил. Только – фрагменты, только «островки» всплывали в памяти. Помнил, например, что на другом берегу широкой Волги была Серкова Слобода. Туда ходил паром с лирическим названием «Воробей», перевозивший подводы, людей. Помнил, как дед (по отцовской линии; дед по линии материнской погиб в Первую мировую войну) брал его с собой на ночную рыбалку. Олег сидел на корме большой лодки, закутанный в какие-то кожухи, а взрослые снимали переметы, выбирали стерлядь, потом варили тройную стерляжью уху… Помнил, как дед продавал лук и потом обратно возвращался и эту лодку тянул бечевой. Она шла по воде, а он по берегу. Так он и умер, тянув эту лодку…

Объяснял Олег это «беспамятство» поздним развитием. Бабушку свою (по материнской линии) называл «замечательной женщиной», которая, оставшись вдовой в возрасте двадцати шести лет, замуж больше не выходила и воспитала троих детей. Алла Романовна рассказывала мне, что Олег вообще не любил говорить о детских годах. «Никакого впечатления не осталось», – его ответ на вопрос театроведа, публициста Андрея Караулова о детстве.

Иван Степанович с 22 декабря 1931 года директорствовал в сельскохозяйственном техникуме в Плесе. Надежда Андреевна училась там на агронома. Время от времени Ивана Степановича переводили с одной работы на другую. В первый класс Олег пошел в Ярославле. Двор, улица были для него важнее всего. Особенно, рассказывал Борисов Караулову, ярославский двор: «Там у нас жил удивительный человек, я уже не помню, как его звали, кто он такой… Он был взрослый, в отличие от нас, пацанов, во дворе у него была мастерская, он делал броневички педальные для ребят, играл с нами. Но самое большое воспоминание – это его рассказы. “Заходите, ребята, заходите…” – приглашал он. Это было высшим признанием. Я помню, как он рассказывал о траловом флоте, как ловят рыбу и как ее обрабатывают, шкерят…»

Тогда, в начале 1930-х, была мода: всё, как у Толстого. Все дети ему подражали. Даже в муравейных братьев играли. Надо было разместиться на стульях, загородиться ящиками, завеситься платками и сидеть долго в темноте, прижимаясь друг к другу. Всё выполняли в точности и даже прижимались.

А еще надо было взять зеленую палочку и написать на ней тайну, самую сокровенную. Эту палочку отнести на край оврага и там, на переломе холма, закопать у дороги.

«Что написал на палочке, – рассказывал Борисов, – хорошо помню: мама. Наверное, с тех пор у меня нелюбовь к темноте, а вот чем-то загородиться, построить тын или забор – самая большая мечта. Пока неосуществимая».

Как-то Олег с товарищем подсмотрели за одним, что ходил по деревне с кружкой, проводили его до избы и решили «раскулачить». Вынесли самогонную машину через окно, пока его дома не было, но жидкость решили по дороге испробовать. Кончилось это худо – заснули прямо в овраге, а проснулись от того, что хозяин машины колотил ребятишек палкой. «Надо было уж и огурцы тащить! Ворье, молокососы!» – кричал он вслед.

После этого получившие свое воришки уселись на поляне и держали «военный совет»: разработали план, как пробраться в пионерлагерь – к детишкам богатых родителей. На их вещи позарились. Выжидали момент, когда пионеры на Волгу убегут…

«Тянули, – рассказывал Олег, – соломинку. Я вытащил длинную. Испугался, идти боюсь – дело рисковое. Тут косоглазый вынимает из портков аккуратно сложенную бумажку и шепчет: “На, прочти. Только никому не показывай! Строго секретно”. Я читаю еще плохо, а тут слова вообще непонятные. У косоглазого лучше получается: “Царю Небесный, Утешителю, Душе истины… на, понял?” – “А что это?” – “Молитва Святому Духу называется. Если прочтешь семь раз, всякое дело получается. Я у мамы переписал. Тайком. Ты сам-то крещеный?” – “Откуда мне знать…” Так я впервые узнал про молитву. Прочел семь раз и отправился “на дело”. Как ни странно, прошло успешно – косоглазому портки достались, себе взял рубашку и носил ее наизнанку, чтоб не опознал хозяин».

Иван Степанович учил девятилетнего Олега играть в шахматы. Показывал, как ходят фигуры. «Вот это король, – говорил он. – Перед смертью Иван Грозный держал его в руках… После бани велел подать шахматы и вместе с этой фигурой упал…» Олег шахматами не увлекся, но вспомнил эти уроки, когда снимался, в начале 1990-х годов в роли Ивана Грозного в фильме «Гроза над Русью», ставшем последним для режиссера Алексея Салтыкова. «В детстве, – говорил Олег Иванович, – был подан знак».

Учительница пения твердила: «Борисов, выйди к доске и проведи собрание. В каждом из вас должна быть такая ленинская искорка! Какой же ты косноязычный, Борисов! Надо быть активным, политически грамотным. Вот стой рядом и учись вести собрание!» «Была, – вспоминал Олег, – готова в глотку залезть всей пятерней, чтобы мой язык вытащить. А он уходил в этот момент в то самое место, на которое намекал Екклесиаст. Ни оратора, ни певца из меня не вышло». Учительницей пения была немолодая женщина с усиками, которая за неимением помады мазала губы свекольным составом, а лицо – жирной мазью, по своему же рецепту. Девочки видели, как она всеми этими притираниями торговала подальше от школы. Она твердила изо дня в день: «Музыку сочиняет народ, а композиторы ее только портят».

Олег помнил, как началась война, выступление Молотова. Он сразу прибежал домой со своей «войны» – дети играли в нее в репейниках.

Иван Степанович 23 июня ушел на фронт добровольцем. Из Ярославля, куда был переведен по партийной линии на шинный завод. Командовал санитарным поездом № 248. Дослужился до гвардии капитана. Был награжден грамотой Главного военно-санитарного управления Красной армии за отличную работу по уходу за ранеными бойцами, командирами и политработниками.

Олег с мамой, бабушкой и семилетним братом Левой отправились в эвакуацию. В теплушках было холодно. На какой-то станции Олег украдкой с цинковым ведерком в руках пробрался к воинскому эшелону, чтобы из большой, пылающей жаром печи набрать хоть горстку угольков… И в этот момент перед ним откуда ни возьмись вырос караульный и со всего размаха, молча, ударил ногой в пах… Так, врастяжку, и лежал он на земле, а когда очнулся, то ведерка рядом не было, кто-то подобрал. Над утратой долго горевали: другое ведерко достать было негде.

В Алма-Ате их не приняли. Поехали в Чимкент. У Олега от вшей поднялась температура – до сорока градусов. Жили в Чимкенте в каком-то клубе. Олег запомнил транспарант над сценой (под ней тоже кто-то жил) и то, как он голый стоял на лавке, мама в это время кидала его одежду в буржуйку, и было слышно, как в огне трещали вши. Вшей выводили и у Левы, который во время «экзекуции» горько плакал.

В 1943 году Борисовы из эвакуации вернулись. Но не в Приволжск, не в Плес, а в Карабиху. Проживали на территории усадьбы Некрасова. В военные годы все здание было поделено на комнатки по 8—10 метров. В апреле 2014 года на усадьбе появился новый памятный знак: открыли мемориальную доску, посвященную братьям Борисовым – Олегу и Льву. На открытие приезжала Алла Романовна Борисова.

Надежда Андреевна стала в Красных Ткачах старшим агрономом совхоза «Бурлаки», имевшего отношение к ярославской кордной фабрике (технические ткани). Олег и Лева матери помогали. «Вкалывали так, – вспоминал Олег, – как сейчас, по-моему, никто уже не работает. Валили лес, таскали бревна, водили трактора, работали на сенокосилках и в мастерских – к поршням подгоняли кольца». А еще Олег разгружал вагоны, объезжал совхозных лошадей – надо было помогать маме кормить семью.

В школу в Красных Ткачах – небольшую, уютную, в два этажа – Олег каждый день ходил (три километра) из Карабихи. Учился он неважно. По русскому языку у него была крепкая тройка, а иногда – редко – слабенькая четверка. Это уже считалось «прилично». Сидеть за учебниками не было времени. «Если бы, – говорил, – на экзаменах нужно было сдавать столярное ремесло, паяльное, лудильное, парикмахерское – это были бы пятерки».

Физик по фамилии Заяц, вспоминал Борисов, его «ненавидел. Люто. По его науке я был самым отстающим. Он влетал в класс как петарда. Мы еще не успевали встать, чтобы его поприветствовать, а он кричал с порога: “Борисов – два!” Я ему: “За что?” А он мне снова: “Два!” Да так, что чуть гланды не вылетали».

«Я был безнадежным учеником, – признавался Олег, – но все-таки определение свирели (то есть обыкновенной дудки с точки зрения физики) он заставил меня выдолбить. По сей день помню: “…при введении воздуха в какую-либо пустотелую трубку струя попадает в узкий канал в верхней части свирели и, ударяясь об острые края отверстия…” И так до бесконечности.

“Материализм и эмпириокритицизм” тоже не давался. Но тут педагог был настроен по-философски. Он размышлял: “Ты, Борисов, знаешь на ‘кол’, остальной класс – на ‘два’, твой сосед Степа (а он был отличник) знает на ‘три’, я знаю на ‘четыре’. На ‘пять’ – только Господь Бог, и то – с минусом». Олег пытался возразить, откуда, дескать, Господь что-нибудь знает об эмпириокритицизме? Педагог соглашался: «Тогда на “пять” знает только автор учебника».

В Ткачах Олег с друзьями-одногодками и Лев пасли коров и телят. Олег с друзьями на лошадях. Льву как-то сказали, чтобы он загнал всех назад, а сами куда-то ускакали. Один теленок отбился от стада. Лева пошел за этим теленком. Сквозь высоченную траву. И вдруг хвост этого теленка исчез из поля зрения мальчика. А потом исчез и он сам: провалился в яму с отходами. Вслед за теленком. Остался по шею в этом навозе (Лев Иванович потом шутил: «И так вот я – я всю жизнь. Но – не до конца»). Олег с друзьями подоспели вовремя, пришли на помощь и вытащили их. Сначала – теленка…

Жили после войны впроголодь. Поколачивали пионеров из лагеря за то, что они сыты и хорошо одеты. Сами, конечно, хотели одеться получше, парнями уже были, носили брюки клеш и клинья специальные вставляли, аккуратно подшивали белые воротнички. «Зимой, – вспоминал Борисов, – ходили в ботиночках – все в валенках, а мы в ботиночках, носили “прохоря”, это сапоги такие с мягким голенищем. Помню, как первый раз я напился пьяным, на руках домой принесли… Моя это жизнь была, мо-я!»

В некрасовской Карабихе каждый, писал Борисов, «из нас уже знал: “…ты и убогая, ты и обильная…”». В двух шагах от усадьбы поэта – почерневший сруб обитавшего в Карабихе музыканта, Льва Ферапонтовича. К нему в обучение Надежда Андреевна, неожиданно подарившая сыну на день рождения дешевенькую скрипку, и решила его отдать – приобщить тем самым к высокому искусству. Большого горения заниматься, что видно из дневниковых записей, у мальчика не было, однако по радио он услышал «Крейцерову сонату» («Помню, – говорил, – как сейчас – играли Полякин и Нейгауз»), и ему показалось, что точно так же, в таких же «варварских темпах» и он будет играть – завтра же…

«Скрипач, который открыл дверь, – вспоминал Олег Иванович, – был почти коротышкой. По своей тонкости напоминал линейку. Как и на большинстве мужского населения, на нем была торжественная голубая майка навыворот. Изрядно вылинявшая, в пятнах от керосина. Для меня еще долго оставалось тайной, почему он носил, не снимая даже дома, свой серо-коричневый кепи. Только однажды приподнял его, чтобы вытереть испарину с лысины… В день нашего знакомства он выхватил мой футлярчик со скрипкой и высек из нее нечто полякинское. Я никогда не думал, что инструмент, сделанный на мебельной фабрике, способен произвести такое чудо. Он еще выкрикнул: “К черту эти ‘Амати’! Начинайте с такого инструмента, чтобы душу, как стеклорезом!..”».

И к мальчику залетела искра, которая разожгла целый костер. Залетела примерно на полгода. С тех пор как мама подарила скрипку и до момента, когда он отправился, чтобы помогать семье жить, грузить вагоны на станцию.

«Занимался я прилежно, – рассказывал Борисов. – На первых уроках он показал мне завиток, подбородник, ус и все, что положено. Но уже на третьей неделе занятий открыл передо мной ноты Моцарта – это был Пятый скрипичный концерт в ля мажоре. Для своих лет я сообразил довольно быстро. “Но ведь мне еще ноты учиться читать… как же я?..” – “А очень просто!” И он изложил суть своего метода.

– Никаких гамм, никакой акробатики! Будет высокая музыка! Человек должен понимать, на какую высоту предстоит прыгнуть. Долго придется на месте топтаться, но зато удовольствие от соприкосновения… дрожать будешь, плакать от бессилия. А что эти гадкие упражнения?.. Только отобьют охоту… – Он взял скрипку и с благоговением вывел первую тему. – До этого – оркестровое вступление. Оно показывает: идет повседневная жизнь, вертушка работает… Ты еще в животе матери. Ты – плод, сформировалась только пуповина, пальчики на ручках еще крохотные… Подлетает ангел, тихий ангел – как у Чехова. Спрашивает на ушко:

– Ты действительно хочешь родиться?

– А разве я могу передумать, что-нибудь изменить?

– Еще можешь…

– Но я хочу на свет! Здесь так неуютно… в такой скрюченной позе. К тому же я слышу красивые, пленительные звуки…

– Но эти звуки в Вене… они далеко… – объясняет ангел. – Родишься ты, скорее всего, в холодной стране, у бедных родителей.

– А нельзя ли там… в Вене?

– Мы еще не приняли окончательного решения, но, думаю, это произойдет где-нибудь под Ярославлем… В репризе первое tutti отсутствует, ты слышишь этот таинственный переход?..»

Все это Лев Ферапонтович рассказывал Олегу, не прерывая игры. Но мальчик уже не слышал его и сокрушался тому, что родился на Волге, а не на Дунае. «Не мучь себя этим, – утешал преподаватель. – В музыке все объясняется. Слышишь этот толчок в конце первой части? – это к тебе подсоединяют импульсное кольцо, иными словами готовый разум, и ты переходишь в новое состояние. Яички опускаются в мошоночный мешочек…» Эта тема Олега заинтересовала, однако Лев Ферапонтович попросил не отрываться от музыки и перешел к анализу второй части.

Он строил ее как монолог ангела, наставляющего на праведную жизнь, готовящего к испытаниям. Вот одна из заповедей: «Никогда не думай, что ты неудачник! Ты же не животное… Вспомни обо мне – и неудачи минуют тебя!» Лев Ферапонтович повторил каденцию второй части и особенно подчеркнул место, когда скрипка вдруг делает небольшой щелчок. «Это ангел легонько ударяет по носу, чтобы у тебя искры посыпались, и ты все забыл. Он передает тебе опыт, пока ты не наберешься своего. И улетает – видишь, как вспорхнул! – сообщив день, когда вы встретитесь снова… Ты, наверное, и вправду думаешь, что родители твои – Надежда Андреевна и Иван Степанович? Но есть еще дух того ангела… Ты о нем не забывай – это главная твоя сила».

Тема родителей и еще кого-то третьего взволновала Олега не меньше, но педагог поспешил его успокоить: «Ты еще не родился! Сейчас начнется менуэт, это будут твои первые шаги. Радость земных родителей: ты сходил на горшок!.. Но эта идиллия улетучивается, когда начинается громкая турецкая музыка. Самая настоящая порка… слышишь, как оркестр хлещет по струнам? А следом открываются тараканьи бега, и открываются они для тебя! Вот ты уже несешься по этой вертушке…»

Когда рядом крушили церкви, разговоры об ангелах, по словам Олега Ивановича, выглядели непривычно. Сомнения развеивали музыка и его бабушка, которая благословила на занятия скрипкой. Довольно быстро он разобрал начало первой части, но потом попросил у Льва Ферапонтовича… Концерт Мендельсона. Моцарт ему быстро наскучил. Педагог страшно ворчал, однако уступил. «Вскоре, – вспоминал Борисов в дневнике, – я коряво играл главные партии в пяти сочинениях, однако дальше этого не шло – не хватало терпения. Мальчишки звали на огороды, в семье не было денег – надо было начинать трудовую жизнь. И я пришел к нему объявить о своем решении бросить скрипку.

Он выслушал молча, покусывая ногти. Его высокий, “скрипичный” голос заметно подсел. “То, что ты сделал глупость, бросив скрипку, поймешь когда-нибудь… Но в данном случае вопрос не о тебе…” – и он резко сорвал кепи, под которым зияла плешь от бровей до затылка. Наклонил ее ко мне. Я разглядел след от давно нанесенного удара. Рана зарубцевалась, была еще небольшая шишечка – на самом темени. “Это сделал отец… скрипкой… Прошло уже тридцать лет, а рана до конца не проходит… Мама думала, что он убил меня. Но тогда, от того удара, мне передалось чувство, что я – неудачник. И точно, неудачи как будто посыпались на меня. Даже когда я играть бросил, и с учениками… У меня никто до конца ни одного сочинения не доучил… Вот и ты…”».

Олег помнил, что после этих слов он заплакал и пообещал, что скрипку не бросит. Несколько раз затем приходил ко Льву Ферапонтовичу, но потом… начал обходить его дом десятой дорогой. «Мне, – вспоминал, – до сих пор стыдно, когда слышу чью-нибудь скрипичную трель…»

Уже после войны, когда Борисовы переехали под Москву, из окон Дома культуры Олег услышал звуки квартета. Поинтересовался, что они играют. Ответили ему так: «Диссонантный квартет Моцарта». «И только тут, – вспоминал Олег, – я заметил, что один стул у них свободный – не пришел скрипач. Он вчера умер от голода. Завтра – похороны, а сегодня они переделывают этот квартет в трио. Искали скрипача и не смогли найти. Я смотрел на пустой стул и почему-то думал: зря я тогда не послушал своего Льва Ферапонтовича!»

Сын Олега Борисова Юра узнал о том, что отец в детстве какое-то время учился игре на скрипке, когда они приступили к совместной работе над спектаклем «Человек в футляре». Юра спросил: «А ты можешь вспомнить?» – «Прошло пятьдесят лет вообще-то говоря…» Не было под рукой ни скрипки, ни смычка. Для Олега купили альт немецкого образца. Друг Юры виолончелист Олег Ведерников, тоже выходивший в спектакле на сцену, дал Олегу Ивановичу десять уроков, и Борисов-старший заиграл: это осталось на пленке, вошло в историю.

Восьмой класс Олег заканчивал в Красных Ткачах. В девятом и десятом учился уже в Москве, вернее – в поселке фабрики «Победа труда»¹ вблизи села Братцево, куда переехали, потому что маму-агронома, хорошего специалиста, перевели – она стала работать на ВДНХ в павильоне «Корма» и подрабатывала шитьем. Перешила Олегу его школьный костюмчик. Жили вчетвером – бабушка, мама и Олег с Левой, – ютились в комнатенке деревенского домика, которую снимали.

1946 год. Чудовищное время. Только-только закончилась страшная война. Голод. Перебивались картошкой и хлебом по карточкам. Надежда Андреевна три часа добиралась на работу до выставки – электричек не было, только паровички, а по Москве муниципальным транспортом – и три часа с работы домой. Каждый день. «Учись открывать книжный шкаф», – говорила иносказательно бабушка. В наличии такового не было. «Какой там шкаф… стола даже не было, – вспоминал Олег. – Спать было негде, на полу спали…» С ребятами в школе после переезда сошелся быстро. По-волжски «окал», новые друзья заставляли переучиваться.

Глава вторая
Школа-студия МХАТа

Борисов не собирался поступать в мхатовскую школу-студию. Он и понятия не имел о ее существовании. Театр представлял себе смутно. Обрывки воспоминаний из детства о выступлении в школьной самодеятельности, рассказанные на страницах дневника: «На сцене дружно маршировали, я переодевался в бандита и нападал на своего одноклассника. Его гримировали “под Кирова”. Киров был ранен, но оставался жить, а меня в упор расстреливал ЧК (по замыслу учительницы пения, которая ставила эту сцену, все должно было быть не так, как в жизни, а со счастливым концом). Я скатывался со сцены, издавая душераздирающие крики, бился в конвульсиях. Учительница пения делала отмашку, когда нужно было заканчивать с конвульсиями и умирать под музыку».

Это была не первая роль Олега в школьной самодеятельности – он записался в этот кружок ради того, чтобы почаще быть рядом с девочкой – Ниной Орденовой, – которая ему очень нравилась. Борисову, учившемуся тогда в четвертом классе, доверили роль Ведущего в «Сказке о золотой рыбке».

Иван Степанович Борисов отправился как-то по делам в Ярославль и взял с собой пятилетнего сына. Сводил его в Театр драмы им. Федора Волкова – старейший драматический театр России, основанный в 1750 году. Смотрели «Даму-невидимку» по пьесе испанского драматурга Педро Кальдерона. Ничего, понятно, из того, что имело в комедии отношение к любовной линии, проявлениям рыцарской чести и хитросплетенным интригам, маленький Олег не запомнил. Лишь калейдоскопом менявшиеся, передвигавшиеся по кругу декорации. Глаз от них не отводил. Спустя годы узнал название спектакля – первого в своей жизни.

В 1980-е годы Олег Иванович побывал в Плесе, в Доме-музее Левитана, и оказалось, что экскурсовод Алла Павловна Вавилова хорошо помнит его родителей. Она рассказала, что Иван Степанович интересовался режиссурой, ставил в Плесском сельскохозяйственном техникуме любительские спектакли. В частности «Грозу» Островского. Надежда Андреевна, студентка этого техникума, играла Катерину. Они еще не были женаты, и все знали о симпатии Ивана к Надежде, ради которой он, в общем-то, спектакли и ставил. В наши времена, к слову, в Приволжске ежегодно в ноябре проводится фестиваль памяти Олега Борисова «Запомните меня таким…».

Никаких регулярных посещений театра маленьким Олегом с родителями, будто бы возникшей именно тогда страсти мальчика к сцене не было, как не было и совместных поездок Ивана Степановича и Надежды Андреевны в Ярославль. Даже тогда, когда Борисовы какое-то время жили в Ярославле, в театр они ходили лишь изредка. Олег не воспитывался в театральной атмосфере, не бывал за кулисами, как многие дети из театральных семей, впоследствии ставшие актерами. Он не мечтал о сцене, о профессии актера, о героях, которых страстно хотелось бы сыграть, и никаких особых впечатлений, связанных с театром, кроме ходивших по кругу декораций в «Даме-невидимке», не было и в помине.

Роль бандита, покушавшегося на Кирова, позволила, к слову, Олегу сдать на «удовлетворительно» выпускной экзамен по математике. От реально грозившей «двойки» его спас учитель математики. Впечатленный игрой Борисова на сцене, он предрек Олегу будущее хорошего комика («Уже тогда было заметно!» – не без иронии вспоминал Борисов) и, попросив ученика внимательно его выслушать, сказал, чтобы он непременно первым пришел на экзамен, где получит «знакомый» билет, который заранее надлежит выучить, ответит на «тройку» и в тот же вечер сожжет все учебники по математике и поклянется, что никогда в жизни не прикоснется к точным наукам. И добавил: «Будешь пересчитывать зарплату – на это твоих знаний хватит».

После того как Надежду Андреевну Борисову перевели из Карабихи в подмосковный поселок фабрики «Победа труда», у Олега появилась возможность регулярно бывать в Москве. По меньшей мере, раз в неделю он ездил в столицу, но в театрах не бывал. «А театры вас интересовали?» – спросил в январе 1988 года у Борисова Андрей Караулов. – «Потом уже? Конечно». – «Нет, до Школы-студии…» – «Если честно, то я что-то не очень помню…»

О Школе-студии Олег узнал, можно сказать, случайно. Существуют две версии того, как это произошло. Одна не исключает существования другой. И обе подтверждают элемент случайности. Согласно одной версии, группа выпускников-десятиклассников (с Олегом в их числе) решила поступать в один институт, чтобы не расставаться и продолжать учебу вместе. Выбрали Московский институт востоковедения (МИВ). «Только что, – записано в дневнике Борисова, – окончил школу и уже успел поступить на японское отделение». «У тебя, – сообщили Олегу в приемной комиссии, – есть способности. Мы тебя берем с тем условием, что ты научишься излагать мысли тихо. Японцы не любят, когда разговаривают агрессивно».

Только и оставалось – отдыхать остававшиеся до 1 сентября летние недели. Но кто-то из будущих «японистов» (Олег Иванович говорил, что – не он, хотя и не исключал того, что – он: просто запамятовал) сказал, что узнавал: учиться здесь – скука смертная. Ежедневная зубрежка языка – только и всего. Журналист Михаил Захарчук, правда, написал (причем не где-нибудь, а на страницах информационно-аналитического издания фонда исторической перспективы «Столетие»), что Олег не только поступил, но и учился, а «на втором курсе случайно набрел на книгу Станиславского» и из вуза ушел. Доводилось читать и о том, будто «год жизни Борисов подарил японистике».

Изучение иностранного языка в МИВе, в котором Олег Борисов не учился ни одного дня, было, разумеется, делом приоритетным, но, стоит заметить, институт в 1954 году закрыли по причине… слабого знания выпускниками изучаемых языков. Зная природную въедливость Борисова, его трудолюбие и приверженность к дисциплине, можно предположить, что уж он-то в изучении японского языка преуспел бы и стал бы не менее известным выпускником Института востоковедения, чем Евгений Примаков (будущий премьер-министр России поступал на год позже Олега и его приятелей), Игорь Латышев (японист, к слову; многолетний корреспондент «Правды» в Японии) или Лев Делюсин (один из самых известных советских китаистов). Но только, понятно, – предположить, потому что документы из МИВа Олег и один его одноклассник забрали и из Ростокинского проезда отправились в проезд Художественного театра (ныне – Камергерский переулок) поступать в Школу-студию МХАТа.

Неподалеку от братцевского деревенского домика, в котором жили Борисовы, на территории усадьбы Братцево находился дом отдыха. В свое время он принадлежал Главсевморпути, отдыхать туда приезжали папанинцы, а потом в Братцеве расположился дом отдыха работников сцены.

Олег с друзьями приходил туда играть в волейбол или футбол. Команда «местных» на команду «отдыхающих». Иногда к играющим присоединялся отдыхавший там Николай Озеров. Он уже – после окончания учебы в ГИТИСе – работал во МХАТе, но еще не стал спортивным комментатором. Озеров приносил мяч с собой. Когда уходил, мяча не оставлял – забирал с собой. Если не оказывалось запасного, оставшиеся игроки гоняли консервную банку.

В команде «отдыхающих» выделялся один молодой человек («Он, – вспоминал Борисов, – очень лихо с нами расправлялся: и в футбол играл здорово, и в волейбол, и в теннис – спортивный такой парень…»). Олег и сам играл неплохо. В нападении. Но еще лучше – младший брат Лева, на воротах. Олег говорил, что Левке «надо было становиться футболистом – потрясающим вратарем бы стал».

Звали молодого человека Алексей Покровский. Однажды Олег увидел на скамеечке возле площадки книжку. Прочитал название – «Беседы К. С. Станиславского». Это было второе издание бесед великого режиссера, записанных заслуженной артисткой РСФСР Конкордией Евгеньевной Антаровой в студии Большого театра в 1918–1922 годах. Борисов думал, что книжку принес Озеров, но оказалось – Покровский.

О Станиславском, рассказывал Олег Иванович, он к тому времени слышал. И о МХАТе слышал – не раз листал богато иллюстрированный альбом из солидной отцовской библиотеки «“Царь Федор Иоаннович” на сцене МХАТ». «Царя Федора, – вспоминал иллюстрации из альбома Борисов, – играл тогда Москвин, Ирину – Книппер-Чехова. Мог ли я предположить, что спустя годы Ольга Леонардовна Книппер-Чехова вручит мне диплом об окончании Школы-студии при МХАТе?..» И фото Ольги Леонардовны – с дарственной надписью («Олегу Борисову на добрую память») – сохранилось на всю жизнь.

Олег попросил нового знакомца дать ему книжку почитать. Прочел за два дня. Когда возвращал, сказал, что ему было очень интересно. Покровский, уже два года служивший к тому времени в труппе МХАТа, предложил: а поступай-ка к нам, у нас Школа-студия при театре есть.

Покровский заронил в душу Борисова зерно. Прорастало оно недолго. Именно тогда, скорее всего, – после прочитанной книги и совета Алексея, – Олег и сказал одноклассникам о театральной Школе-студии. Она, надо сказать, только начинала свое существование: к моменту поступления Олега она – на правах Высшего учебного заведения функционировала всего четыре года.

К поступлению Олег готовился в спешном порядке. Покровский, которого Борисов спустя годы назвал ведущему телевизионной передачи «Кинопанорама» Виктору Мережко своим театральным «крестным отцом» (они могли, к слову, вместе служить во МХАТе, но за шесть лет до прихода туда Борисова Покровский театр покинул – из-за разногласий с Олегом Ефремовым), подсказал, чтó нужно делать в первую очередь. Любопытно, к слову, что Олег Николаевич Ефремов, учившийся в Школе-студии МХАТа, во МХАТ, о котором мечтал, не попал из-за… Покровского. Увидев в одном спектакле Ефремова и Покровского, тогдашний директор МХАТа Алла Константиновна Тарасова сказала: «Ну, зачем нам два одинаковых актера. Пусть останется Покровский, окончивший Школу-студию раньше». Ефремов, рассказывают, узнав об этом, сказал: «А я все равно приду во МХАТ главным режиссером…»

В «Беседах…» на Борисова сильное впечатление произвело упражнение, когда немому нужно объясниться в любви к женщине, как при этом вместо чарующего голоса должен был появиться отвратительный скрип. «Я этот скрип, – рассказывал спустя годы Олег Иванович, – хорошо натренировал и стал с ним ко всем приставать. Додумался еще забраться в колодец и читать оттуда “Сказку о Золотом петушке”, да так, чтобы слышали в доме. Ложился между грядок и клал на грудь кирпичи – учился постановке голоса». Звук, как известно, держит диафрагма. Как у певцов. И Олег диафрагму, как ему советовали, постоянно укреплял. Делал дыхательные упражнения, включая дыхание при давлении на грудь кирпича или булыжника.

Перед очередной волейбольной баталией на территории дома отдыха Олег взобрался на огромный пень, стоявший на краю поляны, и стал читать Покровскому монолог Бориса Годунова. Алексей не выдержал – захихикал: «Зачем тебе это? Ты читай какую-нибудь пушкинскую сказку, о Золотом петушке, например…»

Хотел было Олег подготовить к вступительным экзаменам поэму А. С. Пушкина «Домик в Коломне», но его вовремя отговорили; поэма чрезвычайно трудна для чтения:

Фигурно иль буквально: всей семьей,
От ямщика до первого поэта,
Мы все поем уныло. Грустный вой
Песнь русская. Известная примета!

«Домик в Коломне» Борисов читал в феврале 1989 года в Концертном зале им. П. И. Чайковского на талантливо придуманном сыном Юрой вечере, посвященном 190-летию со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина.

Алексею Олег, признаться, не поверил и завел перед приемной комиссией годуновское «Достиг я высшей власти…»… Но Михаил Михайлович Тарханов, комиссию возглавлявший, правоту Покровского подтвердил. Почему, кстати, Борисов к вступительным экзаменам в Школу-студию решил подготовить монолог Бориса Годунова? «Решение, – рассказывал он, – было принято под впечатлением рассказа моего отца Ивана Степановича о том, что наш род происходит от знатного воеводы периода Ливонской войны Ивана Бутурлина. Значит, из знати. Этот окольничий был брошен Годуновым на борьбу с повстанцами. Бутурлин погиб со словами: “Бояре Борисовы от смерти заговорены!” Я это рассказал М. М. Тарханову, который, увидев меня перед комиссией, спросил: “Молодой человек, зачем вам этот монолог? Басенку… Такое впечатление, что вы давно не видели себя в зеркале”.

Я и вправду был соломинкой, в деревне меня называли “шкилей”. Только что “затяпал зверка” (на нашем жаргоне это значило: украл курицу), и вот я уже перед комиссией, и из моих уст полилось: “…Достиг я высшей власти; Шестой уж год я царствую спокойно…”

И до конца. У Тарханова появилась ухмылочка, правда, доброжелательная. Я еще захотел как-то оправдаться: “Понимаете, Михаил Михайлович, вот чую, что сыграю когда-нибудь царя или монарха…” И в грудь кулаком. “Это хорошо, что есть такая уверенность, но сначала – если примем – челом бить учиться будете, кланяться до земли, за полу хвататься”. Тарханов как в воду глядел. Только на сороковом году жизни монарха сыграл, да и то – английского».

Борисова в Школу-студию приняли сразу (при тогдашнем конкурсе около двухсот человек на место). Приятеля – нет. Доводилось читать совсем уж смехотворную версию истории поступления Олега в Школу-студию. Будто бы он решил остаться на японском отделении Института востоковедения, но товарищ его (тот самый, которого не приняли) сдавал экзамены в Школу-студию и попросил Олега «подыграть (?) в нескольких сценках»…

Педагогов своих Борисов называл «прекрасными». Часто вспоминал Александра Михайловича Карева, Георгия Авдеевича Герасимова, Сергея Капитоновича Блинникова, Бориса Ильича Вершилова (знаменитого режиссера, работавшего еще со Станиславским), Марию Степановну Воронько…

Авнера Яковлевича Зися, преподававшего диамат, Борисов называл «замечательным человеком». «Замечателен, – рассказывал, – он тем, что, рассказывая о какой-нибудь работе Сталина, быстро от нее отвлекался и уходил в дебри высокой философии. У многих, кто вызывал у него опасения, и у меня в том числе, он спрашивал перед экзаменом: “Знаешь? Если нет, ставлю тебе тройку и можешь не приходить…” Видя наше кислое, недовольное лицо, тут же предлагал четверку… однако с тем условием, что мы в этой жизни будем иногда сомневаться… не станем самоуверенными баранами… Если говорят: “черное”, нас хоть на секунду посетит сомнение… Авнер Яковлевич дружил с нами и после того, как мы окончили Студию. К нам пятерым, распределенным в Киев, он приезжал на один день. Без чемоданчика, просто пообщаться. Приглашал в ресторан, заказывал котлеты по-киевски и сам расплачивался. Что-то искал в наших глазах…»

Олег Иванович рассказывал, как выучил в Школе-студии рассказ А. П. Чехова «В Москве», начинающийся:

«Я московский Гамлет. Да. Я в Москве хожу по домам, по театрам, ресторанам и редакциям и всюду говорю одно и то же:

– Боже, какая скука! Какая гнетущая скука!

И мне сочувственно отвечают:

– Да, действительно, ужасно скучно».

Этот Гамлет казался Олегу фельетонным, и он обратился к Вершилову, преподававшему актерское мастерство, с просьбой послушать его чтение.

Он остановил принявшегося читать Борисова почти сразу и попросил читать так, как будто он, Вершилов, и есть «московский Гамлет». Олег запротестовал: «Тут совсем не так, Борис Ильич. Разве вы “легко миритесь с низкими потолками, и с тараканами, и с пьяными приятелями, которые ложатся на вашу постель прямо с грязными сапогами?”» Вершилов отвечал не задумываясь: «Легко мирюсь, молодой человек, представьте себе, приходится. И что каждую минуту Америку открываю – тоже правда. Тут все про меня. (Он открыл томик Чехова и стал приводить другие примеры из текста.) Например, “когда говорят мне, что Москве нужна канализация или что клюква растет не на дворе, то я с изумлением спрашиваю: ‘Неужели?’ ” За всем этим, мой милый Олег, не я один, а все поколение отстрелянной интеллигенции. Зачем же так немилосердно его бичевать? Посочувствуйте. А этот монолог просто до слез трогает: “С самого рождения живу в Москве, но, ей-богу, не знаю, какой город богаче: Москва или Лондон. Если Лондон богаче, то почему?”». Он как-то трогательно пожал плечами, и в один момент Борисову показалось, что он действительно заплачет. «Трагедия! Как для гоголевского Гаврюшки, который не мог решить, какой из городов партикулярней – Рязань или Казань?»

«И тут же, улучив момент, начинаю, – рассказывал Борисов в дневнике, – задавать Вершилову глупые вопросы: например, как сегодня играть Гамлета? “А что, тебе уже предложили? – тут же переспросил Вершилов. – Знаешь такое латинское выражение ‘Буриданов осел между двумя лужайками’? Жил когда-то умный философ Буридан, он и поведал миру эту притчу: осел находится между двумя стогами сена, одинаково от него удаленными, долго колеблется в выборе, начинает между ними метаться и, в конце концов, умирает с голоду… Трагедия! То же и с нами, только вопрос не в том, ‘быть или не быть?’, а вопрос: ‘с кем быть?’ Понимаешь – с кем? Я вот и у Михаила Чехова побывал, и у Вахтангова. Ты что-нибудь слышал о моей постановке ‘Разбойников’?.. Ко мне ведь во МХАТе отношение настороженное, прохладное, даже со стороны студентов…” – и он, погладив меня по голове, зашагал по коридору. Я на всю жизнь запомнил эту удаляющуюся тень». И на всю жизнь запомнил урок Вершилова: «После тебя никому не должно захотеться произносить твой текст. Пусть это даже роль Гамлета. Вложи в нее свой уникальный смысл и сумей им воздействовать – вот и все!»

Борис Ильич Вершилов, стоит заметить, был инициатором того, чтобы в студенческой работе на втором курсе – гоголевской «Женитьбе» – Олег играл не очевидного для его натуры Кочкарева (роль Ильи Фомича Кочкарева Олег Иванович, к слову, блестяще сыграл в 1977 году в фильме Виталия Мельникова «Женитьба»), персонажа всегда почти взвинченного, хлопочущего «черт знает для чего», а – Ивана Кузьмича Подколесина (в фильме его играл Алексей Петренко – еще одно точное режиссерское «попадание в актера»), человека в некотором роде заторможенного, с характером, ничего общего с характером молодого Борисова не имеющего.

«Заставив Борисова работать над ролью Подколесина, – считал театровед Сергей Цимбал, – учителя, можно сказать, заведомо толкнули его на полемику с собственными актерскими задатками. Плодотворность подобной полемики подтверждается не скоро, но считается, что она в любом случае расширяет внутренний диапазон актера… Тому факту, что Борисову было, как говорится, на роду написано влезать в характеры, далекие от прожитого и пережитого им самим, удивляться не приходится. Примененный учителями Борисова педагогический прием не так уж, вероятно, хитер и нов, и, может статься, не надо было о нем упоминать, если бы он не сработал в актерской жизни Борисова по-новому. Уже в зрелые годы актер прибегал к этому приему, стараясь в иных случаях уйти от пренебрежительно резкой манеры держать себя, от своей холодноватой актерской лапидарности. Он-то догадывался, что ими никак не исчерпывается его актерская натура, что резкость движений и пластическая сдержанность только разные проявления его в главном неделимой, напряженной и пытливой внутренней жизни».

В одной из сцен того студенческого спектакля Олег, которому в работе над этой ролью приходилось наступать «на горло собственной песне» – подвижности, искрометности и, конечно же, несовместимой с образом Подколесина вспыльчивости, – лежал на диване и разглядывал седой волос, а сзади подкрадывался Миша Давыдов – Кочкарев: «Ну, ничего, пошутил…» По словам Борисова, Давыдов играл Кочкарева лучше, чем он – Подколесина. Когда появлялся Миша, Олег злился, что он играет его роль – ведь сам Борисов получил Подколесина «на сопротивление». Герасимов говорил: «У тебя шило в одном месте, надо бы его вынуть…»

В середине 1980-х Давыдов заходил к Олегу в мхатовскую грим-уборную, и они вспоминали студийное время. «Знаешь, почему ты стал таким артистом? – задавал Миша вопрос Олегу и сам же на него отвечал: – Тебе удавалось анализировать себя с разных сторон, просчитывать все невозможные варианты, я же останавливался на одном – что лежало на поверхности. А помнишь, как педагоги говорили про нас “Хороший курс… а способнее всех Давыдов”?» 14 мая 1987 года Михаила Давыдова похоронили на Ваганьковском кладбище. «Пришло много людей, – записал Борисов в дневнике, – но говорить особенно не хотелось: и так понятно, к чему все идет… Миша четвертый с нашего курса».

В школьном танцевальном кружке, занятия в котором Олег некоторое время с удовольствием посещал (по той же самой причине, какая привела его в кружок художественной самодеятельности), ему говорили, что у него – ни много ни мало! – есть, вспоминал Борисов, «наклонности к героическому мужскому танцу». Маленькому ему говорили в школьном кружке: надо идти учиться танцам, но какое там хореографическое училище – в селе. Олег же был прыгучий, танцевал действительно неплохо. В одном из первых своих спектаклей в Киеве – «Учителе танцев», – когда его ввели на роль слуги Белардо (ввели после всего лишь трех полноценных репетиций), 22-летний Борисов танцевал так, что все диву давались. А уж когда играл Кохту – главного героя в комедии «Стрекоза» Марии Бараташвили, – то в классических кавказских ичигах такие па на носочках выделывал – профессиональным грузинским танцорам на зависть. Невесомость, подвижность, которую не всегда мог уловить глаз, легкость сродни с балетной – Борисов был неподражаем.

«Мы с Борисовым, – вспоминала Наталия Тенякова работу с Олегом, игравшим в спектакле БДТ «Выпьем за Колумба!» молодого гения, изобретателя с признаками мании величия, – танцевали, а из зала казалось, что парили над землей – то “разлетаясь” на тысячи мелких осколков, то снова “собираясь” вместе. Я танцевала в комбинезоне телесного цвета, как будто голая, а он – в белом халате, с острой бородкой, в непроницаемых темных очках. Борисов от природы был легким, пластичным, с сильным элементом музыки и в душе, и в теле…»

В Школе-студии танцами в его группе занималась Мария Степановна Воронько. «Когда, – рассказывал Олег об этом замечательном педагоге, – она танцевала со мной в паре, задыхаясь, произносила целый монолог: “Вы хоть и не Ермолаев, а от души – атитюд!.. Вы хоть и не Мессерер, а от всего сердца – плий-э!.. Вы хоть и не Лепешинская…”».

Когда Борисову предложили работу в народном танцевальном коллективе, – это после Школы-студии МХАТа! – а он почти согласился, «чтобы как-то зацепиться за Москву», Мария Степановна «схватилась за голову и чуть не сорвала свою накладную косу». «“Что с вами, Олег? – вспоминал Борисов ее реакцию на почти уже принятое им решение. – У вас же симпатичное личико (надо заметить, немногие мне это говорили), не то что мое – лошадиное! Хотите по секрету? В балете у всех что-нибудь лошадиное: личико, ягодичная мышца… Это же ваш любимый Чехов сказал: ‘На лице у нее не хватало кожи: чтобы открыть глаза, надо было закрыть рот – и наоборот’. Чехов наверняка балетных в виду имел…” Говорила это женщина, фанатично служившая своему делу. Я нередко вспоминал ее уроки…»

Когда Борисов уже работал в Киеве, режиссер Театра музыкальной комедии Борис Рябикин пригласил его набрать вместе с ним курс студентов при театре. Перед репетицией шимми Олег, почерпнув необходимых знаний, начал целую лекцию: «Суть этого танца состоит в том, что танцовщики пытаются стряхнуть с плеч свои рубашки». Кончалось тем, что он «стряхивал» свой свитер или пиджак и сам пускался в пляс до седьмого пота. «Учил я их, – вспоминал Борисов, – осмысленному танцу. И это… почти никогда не удавалось. Появлялась примитивная хореография и вместе с ней… все пропадало. Конечно, хороший танцовщик, как и хороший артист, это преодолеет. Преодолеет за счет соединения техники, актерского проживания и оголенного нерва. Но видел я это… только один раз. Точнее, только у одного. У Барышникова».

С основами этикета, предметом исключительно для будущих артистов важным, студентов Школы-студии знакомила Елизавета Григорьевна Никулина, урожденная княжна Волконская (студенты называли ее «княгиней»). Она, в числе прочего (одежда, походка, манеры…), объясняла детям, в большинстве своем – из простых семей, правила поведения за обеденным столом: какими приборами следует пользоваться, как держать руки во время еды, в какой момент можно вести беседу…

Однажды Елизавета Григорьевна спустилась вместе со студентами в студийную столовую и спросила: «Можно поприсутствовать? Я бы хотела разделить с вами трапезу. Не против?» Разумеется, ей не отказали, и Олег Иванович поведал в дневниковых записях эту забавную историю:

«Помню, ели толстые синие макароны. Она сначала улыбалась, пока макароны остывали, а мы от неожиданности, голодные, между собой переглядывались. “Знаете, как у Чехова… ‘По-моему, наши русские макароны лучше, чем италианские. Я вам докажу! Однажды в Ницце мне подали севрюги, так я чуть не зарыдала!’ ” – процитировала она и начала аккуратнейшим образом заворачивать макароны на вилку. Ей эта процедура не давалась – макароны, напоминавшие переваренную лапшу, слетали обратно в тарелку. “Вот видите, доказать, что наши макароны лучше италианских, мне пока не удается”, – и отставила от себя тарелку. Я сидел рядом с ней. Поймал ее взгляд на моих черных, неаккуратно срезанных ногтях. Ту руку, которая была ближе к ней, тут же убрал в карман, другая держала на весу вилку с макаронами. “Вам нечего стыдиться своих ногтей, – поспешила успокоить княгиня. – Вы, наверное, успеваете еще работать в саду… Вот если бы вы содержали или посещали какой-нибудь салон, вам бы пришлось отпустить длинные ногти. Длинные настолько, чтобы они только могли держаться, и прицепить в виде запонок блюдечки, чтобы на протяжении всего вечера нельзя бы было пошевелить руками. Помните, что говорит Облонский Левину: ‘В чем цель любого образования – изо всего сделать наслаждение!..’ ” Лева Брянцев уже глядел на княгиню волком. В его глазах читалось: здесь, за столом, нам не до лекций, Елизавета Григорьевна! “Деревенские жители старались поскорее наесться, чтобы быть в состоянии работать в саду, – не обращая внимания на Брянцева, продолжала невозмутимая княгиня, – а аристократия старалась как можно дольше потянуть время и для этого заказывала устрицы”. Лева Брянцев уже не мог слушать княгиню без слюноотделения. Он тупо уставился на остывающие макароны и был готов плакать. Елизавета Григорьевна, еще раз попробовав намотать макароны, вскоре от этой затеи вовсе отказалась и попросила каши. Мы ждали с замиранием сердца. “По-моему, гречневая каша – тоже очень изысканное блюдо. Грубая пища вообще полезна…” – сказала она, но мы уже не дождались, когда она донесет свою ложку до тарелки. Мы стремительно заглотнули свои макароны (секунд за 30–40 нами опустошалось любое блюдо, особенно мной и Брянцевым), а княгиня Волконская еще только тянулась к своей каше. Мы урчали, втягивали не только макароны, но и воздух. Она снисходительно реагировала на наш стук вилками. – “Боже мой, разве я вас так учила?! Пусть это и не суп прентаньер, и не тюрбо сос Бомарше… Будьте осторожны, Борисов, не проглотите свои пальцы!” Когда в конце трапезы я громко попросил “поджарить нам воды” (имелось в виду – подогреть чай), Елизавета Григорьевна не выдержала и убежала со словами: “Фуй, Борисов, этого от вас я не ожидала!”».

Все это вспомнилось Борисову на репетициях «Тихого Дона», когда Басилашвили распекал его – Гришку Мелехова – за отсутствие манер: «Во время еды ты руки вытираешь либо о волосы, либо о голенища сапог. А ногти на пальцах либо обкусываешь, либо срезаешь кончиком шашки! В вопросах приличия ты просто пробка». Товстоногов, рассказывал Борисов, «просит меня ответить “с надрывом” – задело за живое! Отвечаю именно так: “Это я у вас пробка! А вот погоди, дай срок, перейду к красным, у них я буду тяжелей свинца! И тогда уж не попадайтесь мне приличные и образованные дарр-мо-е-ды!” Басилашвили передернуло…»

Учился Олег прилежно, с любовью. Учился серьезно при не совсем серьезном – по молодости – характере. Брал не усидчивостью – способностями. «Четверку» – пивное заведение на улице Горького, 4, в котором подавали пиво, водку в стограммовых граненых стаканчиках, раков, рыбку и бутерброды, – посещал редко. Разве что после сдачи сессии – отмечать окончание очередного семестра. Забегаловкам везде давали звучные названия. Борисов вспоминал московский «Ливерпуль» (сокращенно – «Ливер»), киевскую шашлычную «Барселона» возле стадиона, стекляшку на Крещатике «Мичиган» и вопрос подвыпившей парочки около ленинградских Пяти Углов: «Папаш, где здесь “Сайгон”? Ты че, папаш, не знаешь “Сайгон”? Как же ты, такой темный, дремучий, в натуре, живешь?» «И мне, папаше дремучему, – рассказывал, – долго смеялись».

Слыл Олег хулиганистым – иногда ему приходилось вспоминать эпизоды и приемы из детско-юношеского прошлого, дабы дать отпор (в основном словесный) обидчикам, желавшим подчинить себе «деревенщину». Хулиганистым, правда, в меру – без вызовов «на ковер» к ректору Вениамину Захаровичу Радомысленскому, «папе Вене»: правила внутреннего распорядка Олег соблюдал. Был влюблен одно время в Валю Николаеву, которая потом стала женой Кирилла Лаврова.

В Школе-студии Олега и его однокурсников учили любви к дому, в котором они воспитывались. Студенты грезили о труппе единомышленников, которые понимали бы друг друга с полуслова, были бы одной театральной крови, которые были бы примерно равны в профессиональном отношении, чтобы над ними витал один – мхатовский – дух.

«Держали нас в строгости, – вспоминал Олег Иванович. – Наш мастер Георгий Авдеевич Герасимов терпеливо сдирал с нас наносное, неживое и добивался, чтобы мы делали все без фальши – независимо от того, посетит нас вдохновение или нет. Мы знали: надо идти от предлагаемых обстоятельств. Это был закон. Студия готовила смену для театра. Мы знали и гордились этим. И трепетали. Там, через переход, соединяющий Студию и театр, была святыня, куда нам предстояло войти. Мы стремились туда. Стремились и проникали. Подглядывали репетиции, которые вели Кедров и Ливанов. Мы не пропускали спектакли, смотрели все подряд, сидя на ступеньках бельэтажа. Билетеры знали нас и не выгоняли. Когда первый раз смотрел “Трех сестер”, уехал домой не в ту сторону…»

27 октября 1949 года в нижнем фойе МХАТа собралась вся труппа – отмечали 51-ю годовщину театра. В тот день вечером шел «Царь Федор Иоаннович». Студенты, как всегда, смотрели сверху. Свободных мест не было, им разрешалось сидеть на ступеньках. «В конце шестой картины, – вспоминал Олег Борисов, – после елок “Пусть ведают, что значит / Нас разлучить! Пусть посидят в тюрьме!” – на сцене – мы это чувствовали! – какая-то заминка. Что-то случилось… Побежали вниз, но уже по пути увидели помощника режиссера, зовущего доктора. Тело Добронравова – бездыханное – перенесли в аванложу и положили на тот же диван, на котором умер Хмелев – умер в костюме Ивана Грозного. Добронравов не доиграл одну лишь сцену – финальную, “У Архангельского собора”, когда там должна начаться панихида по его отцу, Ивану Грозному!..

Не забуду “Трех сестер”, шедших в день панихиды и похорон Бориса Георгиевича Добронравова. Мы приехали на спектакль с кладбища. Там мы еще держались, но когда в четвертом акте заиграл марш и прозвучала реплика: “Наши уходят”, мы рыдали».

Борисов застал практически всех великих мастеров. Со своим курсом он был на сцене МХАТа, когда праздновали пятидесятилетний юбилей театра. Игрались три акта различных спектаклей. Первый – из «Царя Федора Иоанновича» (в роли царя Федора – Борис Георгиевич Добронравов). Второй – из «Вишневого сада» с Раневской – Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой, весьма уже в то время пожилой, восьмидесятилетней, но все равно – Книппер-Чеховой, первый раз сыгравшей эту роль в 1904 году. И третий – из спектакля «Любовь Яровая» с блистательным Борисом Николаевичем Ливановым в роли матроса Шванди. «И мы, – вспоминал Олег Борисов, – были в массовке! Потрясающе! Это забыть невозможно».

Невозможно было забыть, как приходил к ним Василий Иванович Качалов и читал не обкатанные программы в маленьком зальчике. «Или, – рассказывал Олег Иванович, – мы ходили к Ольге Леонардовне, она угощала нас чаем с малиной, и у нее на груди на массивной цепи большая чайка». Там она и надписала Олегу фотографию.

Юрий Борисов спустя годы начнет книгу о Святославе Рихтере («По направлению к Рихтеру») рассказом отца о выступлении мастера в аудитории Школы-студии МХАТа. Студийцы стояли в проходах и на подоконниках. Места оставались только на сцене. Рихтер опоздал минут на двадцать и виновато развел руками: «Что-то с часами…» Олег стоял на сцене прижатый к роялю. Рихтер попросил помочь передвинуть инструмент, и колесиком рояль наехал на ботинок Борисова, который мужественно простоял весь концерт с колесиком на ноге. Записал потом в дневнике, что боли не чувствовал, весь был в музыке, но «оказался во власти странной галлюцинации…».

В июле 1951 года Олег Борисов получил диплом № 126005-Е об окончании актерского факультета Школы-студии МХАТ и выписку из зачетной ведомости № 125. В выписке 27 позиций (11 из них – зачетные, в том числе по таким предметам: «марксистско-ленинская эстетика», «законы речи», «манеры, навыки, необходимые актеру», «сольное пение», «грим» и «французский язык»). Восемь оценок у Борисова – «отлично» (в числе прочих пятерки по «истории русской литературы», «дикции», «танцу», «движению и фехтованию»), семь – «хорошо» (в частности, по «истории МХАТа», «истории русского изобразительного искусства», одна – «посредственно» по «истории зарубежного изобразительного искусства»). Три государственных экзамена Олег сдал так: «мастерство актера» и «историю русского и советского театра» на пять, «основы марксизма-ленинизма» на четыре.

Актер Виктор Коршунов, однокурсник Борисова, рассказывал Андрею Караулову, что Олег «был самым веселым человеком среди студентов. Жил достойно. Без суеты. Умел ждать». Должен был – по общему мнению – сразу после выпуска попасть во МХАТ. Об этом уверенно говорили и многие сокурсники, и преподаватели – видели не только его исключительное отношение к учебе, но и потенциал…

Не сложилось. Причина банальная: место в штатном расписании театра понадобилось сыну одного из педагогов. Так, во всяком случае, «за кулисами» Школы-студии говорили. И Олег Иванович об этом записал в дневнике: «Обещали, возьмут, но предпочли сына моего педагога. Свои дела. Может, в другой ситуации надо было размахивать руками, дескать – несправедливо, но я на удивление легко пережил распределение в Киев».

Сергей Капитонович Блинников, рассказавший, к слову, Борисову о том, что вместо него в мхатовскую труппу запланирован учившийся курсом младше сын одного из педагогов, говорил Олегу: «Ты не отчаивайся – поезжай в провинцию, поработай, а потом придешь во МХАТ…»

«Умей ждать, – утешал Олега Борис Ильич Вершилов. – Если катится все легко и ты имеешь быстрый успех, то путь твой, скорее всего, короток. Бери лучше другой сценарий: постепенный, через ошибки и ожидания».

Глава третья
Киевское начало

Когда Театр русской драмы им. Леси Украинки приехал в 1951 году в рамках Дней украинской культуры на гастроли в Москву, Константин Павлович Хохлов, главный режиссер и художественный руководитель (с 1938 года!), заглянул в Школу-студию МХАТ к знакомым педагогам и попросил порекомендовать ему нескольких выпускников. Порекомендовали Олега Борисова, Льва Брянцева, Валентину Николаеву, Изабеллу Павлову и Евгения Конюшкова (через год к ним присоединился Николай Рушковский). Они показали отрывки, выбранные ими самими, не только Хохлову, но и режиссеру Владимиру Александровичу Нелли и директору театра Виктору Петровичу Гонтарю. С каждым Константин Павлович Хохлов, приехавший в Киев из Москвы, где с 1931 по 1938 год он работал режиссером в Малом театре, – достаточно было увидеть его внешность, чтобы понять, какая это порода, какие это века, какое это наследие, – переговорил, элементов скепсиса у ребят не обнаружил. И, стоит сказать, во многом благодаря Хохлову, разглядевшему в Борисове не только то, на что просили обратить внимание педагоги Олега, но и нечто большее, новичок очень быстро сумел стать одним из ведущих артистов театра, в котором в то время «царствовали» такие прекрасные актеры, как Юрий Сергеевич Лавров, Михаил Федорович Романов, Виктор Михайлович Халатов…

В Киев Олег отправился с «внушительным» багажом: в небольшом чемоданчике (в таких в ту пору футболисты носили на тренировки и матчи свое «обмундирование») поместились старые солдатские ботинки, пошитый Надеждой Андреевной к школьному выпускному вечеру шевиотовый костюм и мешочек с сухарями. Поехал поездом. На вокзале мама сказала: «Береги себя!..»

У костюма, надо сказать, к тому времени уже была своя история. Олег частенько ходил в нем на студийные репетиции. Однажды, возвращаясь в свою «деревню», попал поздно вечером под сильный дождь. Спрятаться было негде – даже деревца поблизости не оказалось. Костюм надо было спасать. Олег разделся, скатал в тугой ком брюки, пиджак и рубашку и в одних трусах, с комом под мышкой, помчался домой и, не рассчитав скорость, слетел с горки прямиком в грязную лужу – вместе с одеждой, которую, конечно, потом пришлось приводить в порядок.

Корифей Театра им. Леси Украинки Константин Хохлов

Поначалу вчерашние студенты обитали в большой гримерке, разделенной на две части. Потом поселили новичков, с которыми – со всеми вместе и с каждым по отдельности – побеседовал и директор театра Виктор Гонтарь, зять Никиты Сергеевича Хрущева, недавнего первого секретаря ЦК компартии Украины, а на тот момент первого секретаря Московского обкома ВКП(б), на третьем этаже здания театра. Несколько комнат отвели там под общежитие. В мебельном и реквизиторском цехах подобрали кровати и матрасы, театр закупил постельное белье. Когда уезжали на гастроли, казенное имущество сдавали по описи.

С питанием было, мягко говоря, неважно. Там был буфет. И была Роза, которая молодым артистам неизвестно что варила на плитке. На это уходила почти вся зарплата. Долги Роза записывала в специальную тетрадь, и молодые артисты шутили – по Шекспиру: «Мы в книге бедствий на одной строке».

Первая зарплата Олега – 680 дореформенных рублей в месяц. Почти все, и Борисов не исключение, старались подрабатывать концертами. Ездили по вузам, колониям, колхозам, больницам, домам престарелых, интернатам для незрячих и слабовидящих. Получали за концерт 200 рублей на двоих.

Однажды Олега с актрисой театра Екатериной Деревщиковой (в десятилетнем возрасте она играла Женьку в фильме «Тимур и его команда») «занесло» даже в знаменитую психиатрическую лечебницу на Куреневке (район Киева) – «Павловку», самую большую лечебницу этого профиля в Европе. Об этой истории Борисов вспоминал в дневнике:

«Чаще всего играли сцену из спектакля “Когда цветет акация”. Сами сочинили такую “выжимку”: я выхожу с гитарой, за мной – Катя, следует сцена ревности – подозрения, пощечина, – потом примирение.

В больнице на Куреневке площадка была крошечная. Только и помещалось раздолбанное пианино – такое, что гитару не настроить, – и банкетка, с которой Машины ноги свисали прямо в зал. По традиции впереди сидели врачи, надсмотрщики, медперсонал. Больные – сзади, немного пригнув головы, будто на них будут лить холодную воду. В зале почему-то пахло карболкой. Один медработник попытался схватить Катю за ногу. Очевидно, в экстазе. Почему-то зааплодировали. Вслед за ним повставали с мест врачи, первые два ряда. В этом не было ничего удивительного – моя партнерша была прехорошенькая, глаз не оторвать: когда еще представится возможность пообщаться так близко! Жалко было больных – за выросшими спинами медперсонала им ничего не было видно. Когда мы сцену отыграли, эти вроде как “нормальные” побежали в ординаторскую, где мы переодевались, стали просить билеты в театр, автографы, предлагать бесплатные лекарства, спирт, а Кате даже импортные босоножки…»

Одна из первых ролей Борисова в Театре им. Леси Украинки – старый отставной солдат Конь в горьковских «Врагах». Это был ввод, как и остальные пять ролей в первые два киевских сезона. 22-летний артист так сыграл старика, достиг такого уровня перевоплощения, что зрители, еще не успевшие узнать недавно приехавшего из Москвы Борисова, были уверены: Коня, «вечного» денщика, опекавшего полусумасшедшего генерала в отставке Печенегова, играет зрелый актер, соответствующий возрасту персонажа, который, конечно же, старше 45-летнего Захара Бардина, годы которого обозначены автором пьесы. И вдобавок всем было невдомек, что Борисов отлично справился с ролью после одной-единственной репетиции.

Считается, что молодые артисты – на первых порах – успешно справляются с представлением публике стариков. Театральный критик Сергей Львович Цимбал, видевший спектакль, в который был введен Борисов, называл это «вполне традиционным чудом».

Цимбал отмечал, что Борисов во время дебюта во «Врагах» сумел избежать («почти», оговаривается театровед) штампов, привычных для дебютантов. «Удалось ему это совсем не потому, что он сознательным творческим усилием ушел от банальных решений, – писал он. – К этому, надо полагать, он еще не был готов. Скорее можно было бы сказать, что он отдался во власть актерского инстинкта, который в иных случаях без объяснений удерживает от сознательного или подсознательного подражания. Чем-то сыгранный Борисовым Конь был похож на всех появлявшихся на сцене Коней, но какой-то особой, горькой своей резкостью не был похож ни на одного из них.

Ничем особенным не был примечателен горделиво, невзирая на годы, выпрямившийся, угрюмо размышлявший и так же угрюмо глядевший в глаза людям солдат. От времени до времени выпаливал он короткие, прямодушные и, тем не менее, полные особого, скрытого значения слова, и слов этих, вероятно, было слишком мало, чтобы только по ним можно было понять его до конца. Самое главное он, скорее всего, оставлял при себе, на всякий, как говорится, случай. И не только негромкими, злыми и усмешливыми сентенциями, но и безмолвно укоряющим, умным, пристальным взглядом он прямо-таки вынуждал Якова Бардина спросить его, оглядывая с ног до головы: “Вас сильно намучили, оттого вы и умны?”

Именно эта работа молодого исполнителя, – писала “Правда Украины”, – заставила поверить в Олега Борисова, как в одаренного актера, остро чувствующего тонкую природу сценического искусства, обладающего незаурядным актерским обаянием, глубоко постигающего сущность изображаемых лиц. В этой же роли Коня, образа далекого от всего того, что играл до того Борисов и что было привычно его актерской палитре – исполнитель обрадовал не столько внешней комичностью персонажа, сколько своеобразием внутреннего мира старого солдата, любителя пофилософствовать и “подразнить” господ. Все в Коне – от старческой, но по-солдатски старческой походки, и до несколько растянутых насмешливых интонаций речи – выдавало в нем много пожившего, бывалого человека, знающего цену людским слабостям и несправедливостям, умеющего облачать свои явно иронические реплики во внешне серьезную форму».

Рассказы о том, что Олег сам подошел к Хохлову и напросился на роль Коня, от истины далеки. Через некоторое время после появления в театре вчерашних московских студентов Константин Павлович пригласил его к себе в кабинет и поинтересовался, сможет ли он сыграть Коня – ввод был необходим.

Предложение сыграть Коня было, в общем-то, случайным, сделанным Хохловым в экстремальной для конкретного момента ситуации. Николай Рушковский говорит, что «сейчас актеры приходят в театр и годами ждут серьезных ролей, а Олег за первые полтора года столько всего получил!». Сколько и чего – «всего»? В первые полтора сезона у Борисова были в основном вводы и участие в массовках.

О том, кого Олег Борисов играл в театре в первые шесть сезонов, в киевской прессе писали так: «Главное место в репертуаре артиста (Борисова. – А. Г.) занимает исполнение ролей комсомольцев и молодежи в бурные годы Гражданской войны и наших дней – это и мечтательный, порывистый ревкомовец, поэт с горячим комсомольским сердцем Налево из драматической поэмы “20 лет спустя” Светлова; и влюбленный в романтику подъема целинных земель, душевный и немножко застенчивый Алексей из “Товарищей-романтиков” Соболя; и стремительный, находчивый разведчик одесского подполья Сашко Птаха из “Рассвета над морем” Смолича; и комедийно-невезучий кубанский казак – тракторист Андрей Пчелка из “Стряпухи” Софронова; и неугомонный краснодарский студент Борис Прищепин из спектакля “Когда цветет акация” Винникова…» Странным образом автор статьи, рассматривая шесть первых сезонов Борисова, не упомянул роль Андрея Аверина, блестяще сыгранную в пьесе Виктора Розова «В добрый час» (1955 год).

«У меня, – вспоминал Борисов, первой ролью (эпизодической, разумеется) которого в Театре им. Леси Украинки был колхозник в «Свадьбе с приданым», – амплуа в Киеве было – простак. А все начинают с простаков. А если начинают с героев, то плохо кончают». В картотеке Киностудии им. А. Довженко он так и значился – «простак».

Слыть простаком Олег начал с… «козы». «Это был, – вспоминал он, – один из самых знаменитых этюдов в Школе-студии. Я разыгрывал его с Левой Брянцевым. Я – за сонную, индифферентную козу, Лева – за ее хозяина. Он заходил то с одного бока, то с другого, рискнул даже зайти с тыла, чтобы отыскать там сосцы. “Она” брыкалась, и ведра с хозяином летели в разные стороны. Наконец Лева плюнул, зашел спереди и стал доить через нос и уши».

Когда-то Олег с Брянцевым хотели разыграть такой этюд – как у Чехова: «Ялта. Молодой человек, интересный, нравится сорокалетней даме. Он равнодушен к ней… она мучается и с досады устраивает ему скандал». Брянцев непременно настаивал, чтобы «сорокалетнюю даму» играл Олег. Но у него и тогда не шло, и позже не шло. «Могу сказать, – говорил он, – что все в жизни переиграл… кроме дам. Манежиться так и не научился. Вот Гертруду бы хотел…»

Брянцев думал еще об одном этюде, тоже из Чехова. Как один господин в отпуске сошелся с девочкой – бедной, со впалыми щеками. Он пожалел ее и оставил сверх платы еще 25 рублей – из великодушия. Брянцеву хотелось показать, что выходит из ее квартиры с чувством человека, совершившего благодеяние. И еще хотелось – лежать на ее кровати в сапогах и с сигарой. «Заканчиваться, – рассказывал Борисов, – должно было так: он снова приходит. А она на эти 25 рублей купила ему пепельницу и папаху. Сидит над пустой тарелкой с трясущимися руками. Плачет… Почему-то этот этюд посчитали невыигрышным. Или не договорились о девочке… И стали делать нашу знаменитую “козу”».

Вторым спектаклем Олега в Киеве стал «Овод». У него в нем было два эпизода: один с «ниточкой», другой – без «ниточки» (роль маленькая, умещается на одном листке и не требует ниточки, скрепляющей листки с текстом роли. – А. Г.): нищий – оборванец на паперти и солдат, который расстреливал Феличе Ривареса. Ривареса в «Оводе» играл Юрий Сергеевич Лавров. Олег cыграл в этом спектакле не больше двух раз, потому что состроил на паперти какую-то невообразимую рожу, чем очень рассмешил Лаврова. Он вызвал Олега в свою грим-уборную, попросил еще раз показать эту рожу – они посмеялись вместе. Потом попросил еще раз, и они опять посмеялись. После чего он распорядился Борисова в этом спектакле заменить.

В наследство от Олега эта роль в «Оводе» досталась Юрию Мажуге. Олег не только рассказал Мажуге, что нужно делать, но даже поползал по сцене вместе с ним.

С первых дней в киевском театре Олег, несмотря на молодость, легко вошел в коллектив. Как и в Школе-студии – в меру хулиганистый, веселый, выдумщик страшный. Он участвовал в театре во всех футбольных матчах, устраивал капустники. Группами ездили на рыбалку, все вместе – на днепровский пляж в выходные дни.

Потом этот коллектив, в который он так легко влился, в полном составе его и предал. Пережить успех молодого талантливого актера в театре не смогли. Ни кое-кто из стариков, занимавших в театре особое положение, ни ровесники Олега. Но все это было потом.

Пока же – вводы, «комсомольцы», «ревкомовцы», «подпольщики»… Обойтись без этого молодым артистам было невозможно. Не стоит забывать о времени, с которого началась театральная жизнь Олега Борисова, и о привычном для любого, наверное, театра, а для театра, входившего в число лучших в стране, привычном вдвойне главенстве старых, знаменитых артистов: в Киеве таковыми безусловно были Юрий Лавров, Виктор Халатов, Михаил Романов, Михаил Белоусов, Евгения Опалова… Весь репертуар принадлежал им. Это не обсуждалось. По умолчании предлагалось ждать. «Не торопитесь, успеете», – витало в театральном воздухе.

Молодежь между тем в Театре им. Леси Украинки собралась боевитая, всем хотелось играть, причем играть много и – желательно – главные роли, и постепенно сложилась оппозиция по отношению к 40—45-летним «старикам», не признававшим тех, кто был моложе их на 20–25 лет.

Борисова в оппозиционный лагерь хотели включить – по возрасту – автоматически, но он, с раннего детства привыкший все делать сам, никогда не становившийся ни ведущим, ни ведомым, всегда считавший, что отношения между людьми должны быть предельно прямыми и понятными, ни в каких «лагерях» пребывать не собирался. Ни тогда, ни в будущей своей жизни Олег Борисов не входил ни в какие группы оппозиции, ни в какие коалиции. Единственным случаем, когда ему пришлось «примкнуть» к одной из групп, был раздел МХАТа, но это – отдельная и печальная для него история.

По поводу «ухода» из рядов оппозиции никакого разлада у Олега с оставшимися там коллегами не было. Не было, однако, и заметных ролей. В 1954 году Борисов получил в спектакле «Ромео и Джульетта», в котором мечтал сыграть Ромео (Хохлов обещал ему эту роль, когда «рекрутировал» из Школы-студии в Киев) или Тибальда, всего лишь бессловесного слугу Грегорио. Роли Чичикова не получил. «Маскарад» поставили без него (потом был ввод – Арлекина). И еще сыграл Кохту в «Стрекозе».

В том же 1954-м Хохлов собрался было поставить с молодежным составом «Гамлета», а на главную роль определить Борисова – у них был разговор на эту тему, но не сложилось: Константина Павловича Хохлова, талантливого ученика Станиславского, сумевшего превратить Театр им. Леси Украинки в один из лучших в стране, из Киева в 1954 году (Хохлов возглавлял театр – с небольшим перерывом – 17 лет, был фактически его основателем) выдавил, выставил из дома, могущественный зять Хрущева Виктор Петрович Гонтарь, пожелавший вмешаться в творческий процесс.

Профессиональный интриган, он спровоцировал грандиозный конфликт. Завлит театра Борис Курицын причиной ухода Хохлова называл «актерское интриганство». «Противники Хохлова, – писал Юрий Сергеевич Лавров, – а среди них оказались и те, кто считал себя несправедливо обойденными в репертуаре, сплотились». Гонтарь нажаловался на Хохлова партийному начальству, и Хохлов был вынужден уехать в Ленинград, где год с небольшим возглавлял пребывавший тогда в состоянии полного развала БДТ и 1 января 1956 года ушел из жизни.

Считается, что для Олега Борисова в Театре им. Леси Украинки «лед тронулся» с появлением в Киеве режиссера Владимира Эренберга, приглашенного из Ленинграда для постановки пьесы Виктора Розова «В добрый час». Это был 1955 год. Выбирая артиста на роль Андрея Аверина (выбирая, несмотря на то, что уже получил от руководства листочек с распределением ролей – Борисова в этом списке не было), Эренберг, просматривая спектакли и репетиции, обратил внимание на Яшу – Борисова в пьесе «Весна в Москве». После увиденного спектакля ленинградский гость твердо сказал: главную роль – Андрея – будет играть только Борисов.

Говорят, что с момента триумфа Михаила Романова в роли Протасова в «Живом трупе» в Театре им. Леси Украинки не было такого успеха, который сопровождал игру Борисова в розовской пьесе. Андрей Караулов приводит цитаты из киевской прессы, сделавшие Борисова известным и популярным в городской театральной среде. «Яркий талант комического актера соединяется с настоящей трогательностью и душевностью. Андрей – Борисов по-мальчишески непосредствен, искренен, остроумен…» «Просветленный взгляд, детская непосредственность, серьезность, тревога, прозвучавшие в его голосе, о многом сказали нам, приоткрыли душевный мир героя». «Отлично играет… Андрея О. Борисов. Сколь обаяния, озорства, непосредственности, буйства молодых, неперебродивших сил в этом пареньке!» «Наиболее интересным в спектакле является исполнение О. Борисовым центральной роли пьесы – Андрея. В комедии В. Розова молодой артист получил возможность развернуться и, так сказать, крупным планом продемонстрировать своеобразие своего дарования… Нужно было органически вжиться в роль, чтобы О. Борисов – Андрей так полнокровно и темпераментно, совершенно естественно существовал на сцене как живой, экспансивный, временами взбалмошный и привлекающий общие симпатии юноша».

Успех Борисова в 1955 году заставил оппозиционную молодежь Театра им. Леси Украинки положить за пазуху камень, который, спустя несколько лет, в течение которых Борисов «выстрелил» еще несколько раз (особенно феерично в фильме «За двумя зайцами»), она бросила в Олега.

В 1955 году в театре начали репетировать «Дни Турбиных» Михаила Булгакова. Первый запрет Министерства культуры УССР последовал на стадии репетиций (довольно редкий случай даже для советских времен). Пьеса была названа «сомнительной». Не понравилось цензорам от культуры и то, что подготовкой спектакля занялся отсидевший в сталинских лагерях (пусть и реабилитированный) Леонид Викторович Варпаховский. Театр апеллировал к министру культуры СССР Николаю Александровичу Михайлову, и репетировать разрешили, недвусмысленно намекнув, что уж спектакль-то запретят точно.

«Мы, – вспоминает Рушковский, – приступили к репетициям с большим воодушевлением. Булгаковская пьеса совершенно выбивалась из тогдашнего советского репертуара…»

Булгакова Варпаховский знал лично. Пьесу эту Леонид Викторович ставил в тбилисском Русском драматическом театре им. А. С. Грибоедова в 1954 году. В январе 1955 года приступили к репетициям. На роль полковника Турбина был назначен Юрий Лавров, Лариосика – Олег Борисов, Елены – Татьяна Семичева, Николки – Николай Рушковский… В мае 1956 года спектакль был готов.

К премьере напечатали афиши и продали билеты сразу на четыре первых показа – 9, 10, 11 и 12 июня. Но не тут-то было! В газете «Радянська культура» появилась заметка, автор которой – А. Козлов – буквально набросился на никем еще не виданный спектакль: «Разве это сочинение отражает героическую борьбу украинского народа, разве в нем показаны лучшие люди Украины, отдавшие жизнь за становление нового общественного строя? Бурные революционные дни Октября отображены в пьесе Булгакова сквозь призму восприятия белогвардейской семьи Турбиных, сужены до интересов затхлого дворянского мирка…»

В те времена подобные заметки просто так не появлялись. Скоро стало ясно, что это только начало травли. В Министерство культуры Украины стали поступать письма писателей, чьи имена, кроме поэта Миколы Бажана, неизвестны даже профессиональным литературоведам. Все они требовали немедленного запрета показа пьесы. Бажан писал, например, что пьеса Булгакова еще в 1920-е годы вызвала «активное возражение общественности» в Москве и на Украине, что «компетентные руководящие органы» дали тогда разрешение на ее постановку только во МХАТе, что роль трудящихся в ней не показана, что она «враждебна делу дружбы русского и украинского народов» и одновременно «льет воду на мельницу украинских националистов». «В чем, в чем, – писал Олесь Бузина, – а в петлюровщине Булгакова до этого еще никто не обвинял! Но Бажан умудрился навесить на него ярлык даже “националиста”!» Бажан, надо сказать, требовал запретить «Дни Турбиных» во всех театрах страны и остановить экранизацию, которая планировалась на «Мосфильме».

Борис Курицын считает, что «за демагогией украинских писателей скрывались не столько убеждения, сколько зависть к таланту Булгакова. Они чувствовали, что появление “Турбиных” обнажает убожество их официозной драматургии».

В те дни, когда Театр им. Леси Украинки боролся за выпуск спектакля, в Харьков на гастроли приехал Московский драматический театр им. К. С. Станиславского и с большим успехом показывал… «Дни Турбиных».

25 октября 1956 года, после обращения Варпаховского к секретарю ЦК КПУ по вопросам идеологии Степану Васильевичу Червоненко (был послом СССР в Чехословакии в годы Пражской весны. – А. Г.), украинские власти разрешили устроить закрытый просмотр «Дней Турбиных», на который были допущены только актеры, занятые в спектакле, а также чиновники Министерства культуры и представители Союза писателей. Не задействованных в постановке артистов в зал не пустили. Заместитель министра культуры Леонид Куропатенко лично стоял у служебного входа и определял, кого впустить, а кого завернуть. Он остановил и Олега Борисова. Когда Олег заявил, что он актер этого театра, Куропатенко в ответ прокричал: «Вы – актер, а я – министр!», забыв от усердия, что только первый заместитель.

По завершении спектакля состоялось обсуждение, если, конечно, можно назвать обсуждением непрекращающийся крик «рецензентов»: «Никаких художественных достоинств в пьесе нет!»… «Лариосик, наверное, остался в Киеве, чтобы вредить советской власти!»… «Булгаков – белогвардеец! На сороковом году советской власти нет смысла показывать пьесу о белогвардейцах!»… «Пьеса сталкивает русский и украинский народы и направлена на реабилитацию Петлюры!»…

И Министерство культуры Украины пьесу «Дни Турбиных» 29 октября 1956 года окончательно и бесповоротно запретило. «Творчество» гонителей Булгакова и Варпаховского оценили. Один из них – Юрий Смолич – получил дивиденд: уже в следующем году театр обязали поставить очередную поделку – инсценировку по его «бессмертному» роману «Рассвет над морем», ту самую, после которой игравший «выдающегося полководца» времен Гражданской войны Григория Котовского Михаил Федорович Романов, выходя на поклоны вместе с Олегом Борисовым (связной Сашко Птаха), приговаривал: «Извините, пожалуйста. Я ничего не могу сделать. Приходится и такое играть. Извините, пожалуйста».

Однажды в «Рассвете…» Олег с Михаилом Федоровичем изрядно на сцене похулиганили. Связной должен был встретиться с Котовским и передать указание Центра. Встречу назначили в кабинете врача. Конспирация. Котовский – Романов набросил на себя белый халат, подошел к Сашко Птахе – Борисову, попросил его открыть рот и сказать «А-а-а…». Связной в ответ должен был прошептать: «Завтра в полдень» – о предстоящем появлении отряда на помощь Котовскому. Но Сашко Птаха – Борисов, как и полагалось настоящему пациенту врачебного кабинета, ответил «А-а-а…». Тогда Котовский – Романов, едва сдерживая смех, предложил сказать «Б-э-э…». «Больной» просьбу выполнил. И так – буква за буквой. До тех пор пока суфлер Яков Эммануилович Бликштейн шипящим шепотом не призвал их вернуться к тексту.

Бликштейн говорил Борисову: «Я, Олег, еще до сих пор дирижирую под пластинки. У меня нет своего оркестра. Завтра в Киеве выступает Филадельфийский оркестр, но меня на концерт не отпустили, потому что я один такой суфлер – вы же знаете… Вечером всегда спектакль, и, значит, я работаю. Я никогда не услышу Филадельфийский оркестр. Но я знаю, какую программу они будут играть. Они приехали в Киев и будут играть Тридцать девятую симфонию Моцарта. Я представляю, как они будут играть! Знаете, Олег, какое это большое сочинение! При всем этом я независим ни от кого – запись того же оркестра, правда с другим дирижером, но с этой же симфонией, есть у меня в фонотеке – я под нее буду сам дирижировать! У меня все продумано, все проводочки подсоединены… даже если выключат свет, я буду в порядке! Ведь эта симфония у меня здесь… – Он постучал по своей голове бамбуковой дирижерской палочкой. – Я знаю ее наизусть!»

На следующий день в Театре им. Леси Украинки давали какой-то спектакль, и Олег иногда поглядывал в суфлерскую будку. Бликштейн не видел никого из артистов, он был в темных очках. Он даже не смотрел в сторону сцены. Что-то мурлыча себе под нос, упоенно рисовал в воздухе какие-то фигуры и круги. Его плечи и огромные брови ходили в такт Моцарту.

«Он, – записал Борисов, – выработал иммунитет. О такой независимости можно только мечтать».

Тогда же, в 1956-м, Борисов сыграл Мишу в пьесе Максима Горького «Дети солнца» и Гульельмо Капую в спектакле «Ложь на длинных ногах» Эдуардо де Филиппо.

Этот спектакль любопытен тем, что стал первой работой выдающегося – в мировом масштабе – художника Давида Боровского, с которым Олег Борисов дружил всю жизнь (на свадьбе Давида и Марины Боровских Олег лихо отплясывал фрейлехс) и который стал автором памятника Олегу Ивановичу на его могиле на Новодевичьем кладбище. 22-летний Давид работал тогда в декорационном цехе театра. Его, четырнадцатилетнего, принимал на работу заведовавший этим цехом Гавриил Пименович Кучак, дедушка Аллы Латынской, будущей жены Олега. Гавриил Пименович рассказывал дома о том, какой к ним пришел «удивительно способный мальчик!».

Предложенный для постановки спектакля макет, выполненный главным художником Н. И. Духановским, на худсовете отклонили, и режиссер, 27-летняя Ирина Молостова (после окончания ГИТИСа она третий год работала в театре), огорченная этим обстоятельством, поинтересовалась у Боровского, нет ли у него каких-либо идей относительно этой пьесы. Идеи у Давида были. Его макет приняли.

(Стоит заметить, что сын Ирины Молостовой и Бориса Каменьковича Женя родился в Киеве в 1954 году, сын Аллы и Олега Борисовых Юра – там же в 1956-м, сын Марины и Давида Боровских Саша – тоже в Киеве, в 1960-м. У всех – сыновья. Ирина Молостова призывала: «Чтобы у всех не по одному, а по дюжине детишек!» У всех так и осталось – по одному. «Зато, – говорил Олег, – любимых».

Мальчишки с детских лет дружили. Судьба свела их в Москве: Евгений возглавил театр «Мастерская Петра Фоменко», Юрий ставил спектакли в Камерном театре и не только в нем, снимал фильмы, Александр пошел по стопам отца, стал выдающимся театральным художником.)

В конце 1950-х годов Михаил Федорович Романов, возглавлявший Театр им. Леси Украинки, собирался поставить «Царя Федора Иоанновича» с Олегом Борисовым в главной роли, но задумку свою реализовать не сумел. «Слишком заранее, – говорил Олег, – объявил о царе Федоре на меня». Рассказывают, что тогдашний директор театра Виктор Иванович Мягкий, бывший актер Театра им. Леси Украинки, узнав о намерении Романова, вопрошал удивленно-грозно – и не где-нибудь, а на сборе труппы, публично: «Это что же получается, ради одного артиста всем бороды клеить?» Актриса Нелли Корнеева вспоминала в беседе с Андреем Карауловым, что «Романов подчинился. В ту пору он уже не всегда умел настаивать на своем».

Ведущий артист Театра им. Леси Украинки Михаил Романов

Сыграл Олег Борисов в 1959 году в шекспировской «Комедии ошибок» – Дромио Эфесского и Дромио Сиракузского. Играть актеру в одной пьесе две роли – задача сложная, тем более что роли эти схожие по всем решающим признакам – и биологическим, и социальным, и профессиональным. Задача бы значительно облегчилась, если бы исполнитель имел дело с разными людьми – по внешности, возрасту, общественному положению. А тут человеческие свойства героев совпадают во многом – они однолетки, слуги. «Надо отдать должное молодому актеру, – написала в рецензии на спектакль «Правда Украины», – он великолепно справляется с труднейшей задачей. Его Дромио не одинаковы – не только потому, что они носят разные головные уборы, а в силу различия человеческих натур, темпераментов, духовных обликов. Один – весь в движении, умен, жизнерадостен, чертовски ловок и находчив, как, впрочем, и многие слуги в классических комедиях. Другой – несколько унылый, недоумковатый, явный пессимист и неудачник, по духу своему совершенно чуждый брату. Изображать двух таких схожих и несхожих лиц, конечно, нелегко, особенно, если учесть, что образы сменяются молниеносно и исполнителю приходится очень быстро преображаться. Без высокого искусства перевоплощения это сделать трудно, пожалуй, даже невозможно. И дело не только в физическом напряжении, в том, что О. Борисову приходится долго бывать на сцене, много и часто передвигаться, все время добиваться выразительного пластического рисунка, а главным образом – в необходимости создания психологически правдивого внутреннего образа героя. И это превосходно удалось актеру. Зритель знает, что роль двух Дромио играет один и тот же исполнитель, но верит, что перед ним два человека, верит не в силу театральной условности, а потому, что перед ним действительно действуют два разных типа».

Замечательный фотограф, журналист, писатель Юрий Михайлович Рост, родившийся в Киеве, талантливо донес до нас антураж той поры: «Вечером Пушкинская улица оживала. Свободные от спектаклей актеры киевского Театра русской драмы, оперные певцы, балетные танцовщики выходили потоптать качающиеся тени каштановых листьев и подышать воздухом, который, несмотря на близость к Крещатику, был свеж, пахуч и вязок.

Киев тогда не был театральной провинцией.

Вот лучший Федя Протасов русской сцены Михаил Федорович Романов, опираясь (разумеется, образа ради) одной рукой на трость, другой на жену, красавицу из немого кино “Праздник святого Йоргена”, Марию Павловну Стрелкову, проплывает вниз к бывшей Фундуклеевской. Вот Константин Павлович Хохлов, соратник Станиславского, блистательный Олег Борисов, невероятный Павел Луспекаев…

А на другой, оперной, стороне – Поторжинский, Петрицкий, Гмыря, Литвинено-Вольгемут…

Пушкинская была не просто улицей, не только остроумным и беспощадным критиком новых спектаклей и актерских работ, она сама была сценой. Там блистали мастерством в живой интриге. И действующим лицом мог стать каждый, кто попадал на покатый ее тротуар, – от суфлера-меломана, которому в будку провели наушники и он, забывшись от счастья, слушал во время спектакля (который вел!) оркестр Бернстайна и дирижировал, насмерть перепугав актеров, ждавших подсказки, до народного артиста или городского сумасшедшего Шаи, торговавшего журналами и переносившего все театральные новости».

Отец Юрия Роста был актером Театра им. Леси Украинки. 27 июня 1941 года, несмотря на то, что у него была бронь и он мог работать во фронтовых актерских бригадах, добровольцем ушел на фронт, был ранен. Юра с мамой, бабушкой и двоюродным братом Мишей отправились в эвакуацию в Златоуст, потом в Уфу, а затем присоединились к театру, находившемуся в эвакуации в Грозном. 23 февраля 1944 года пятилетний Юра Рост вышел там на улицу с Юрием Сергеевичем Лавровым. Мальчику в декорационном цехе смастерили игрушечный деревянный автомат. «Мы, – вспоминает Юрий Рост, – пошли по улице. Мало что запомнилось с того времени, а вот крытые и открытые машины с людьми, которые ехали по городу, я запомнил. И реку Сунжу. Это была депортация чеченцев. Как я позднее понял, конечно, не тогда».

Там же, в Грозном, находилась в эвакуации и семья будущей жены Олега Борисова Аллы Латынской (ее отец был в то время директором Театра им. Леси Украинки). Как они туда попали?

Когда началась война, все из театра разъехались в разные стороны. Роман Степанович Латынский успел запихнуть семью – жену Ларису Гавриловну, семилетнюю дочку Аллу и полуторагодовалого сына Алика в один из последних поездов, следующих на Восток. Алле было поручено держать чемоданчик с лекарствами. Поначалу Латынские уехали в Горький вместе с артистом театра Михаилом Михайловичем Белоусовым, у которого там жил брат. Через день в Горький приехали родители Ларисы Гавриловны.

Потом Белоусов перевез всех Латынских в Уфу. Там Алла пошла в школу. Жили в театре, в каком-то помещении за сценой. Затем детей Латынских с бабушкой и дедушкой отправили в Алма-Ату. Лариса Гавриловна в это время была с мужем. В Алма-Ате – Алла Романовна хорошо это запомнила – жили на улице Ильича, 105, перед домом был арык, в котором плескался Алик. После Алма-Аты была Караганда, где жили уже все вместе.

Глава семьи Роман Латынский с первых дней войны принялся формировать бригаду артистов, с которой регулярно выезжал на фронт до 1943 года. Труппу Театра им. Леси Украинки Роман Степанович начал собирать в Караганде. Потом все, кто имел отношение к театру, включая Латынских, съехались в Грозный. Труппа была блистательная: Швидлер, Литвинова, Халатов, Викланд, Стрелкова, Романов… Латынский с той поры – заслуженный деятель Чечено-Ингушской АССР. Алла занималась в балетной студии, получала грамоты за выступления.

Глава четвертая
Алла и Олег: история любви

В одной из грим-уборных Театра им. Леси Украинки жила приятельница Аллы Латынской Маша Сторожева. Они, несмотря на некоторую разницу в возрасте – Маша была постарше, – дружили. Сторожева не была знаменита, играла во вспомогательном составе. На столе у нее – среди многих других – лежала маленькая, пять на семь сантиметров, фотография молодой, стройной девушки в большом берете (белокурые волосы были аккуратно подобраны под берет), в вязаном шарфике. Улыбка кроткая, притягивающая… Это была фотография Аллы с выпускного школьного вечера.

Олега сразу осенило: Настасья Филипповна и князь Мышкин. Он держит в руках ее портрет… Нет, она не Настасья Филипповна, скорее – Настенька из «Белых ночей», но удивительно то, что ассоциация петербургская! Как предзнаменование.

Борисов попросил Сторожеву, чтобы она познакомила его «с этим Беретиком». В ответ получил: «Даже и не думай. Это дочь бывшего директора Русской драмы, он еще и в Театре Франко был директором. Алла только что поступила в университет на журналистику, и Латынский с нее не слезет – будет требовать красного диплома. Он строгий!» «Разве это имеет значение, чья она дочь?» – не унимался Олег. «Имеет. – Маша стояла как стена. – Алла – моя подруга. Она очень рафинированная, не как все… – Маша немного помялась и наконец произнесла главное: – Если хочешь знать, она еще и недотрога…» «Недотрога – но от судьбы не уйдешь!..» – вспоминал свою тогдашнюю реакцию Олег.

Как-то Алла шла после занятий в университете не по бульвару Шевченко, как обычно, а по улице Ленина. В окне театра увидела свою подругу Машу, которая тут же выбежала к ней на крыльцо служебного входа.

Это крыльцо знаменитого Дома Бергонье, где в 1891 году свои первые спектакли показывала труппа выдающегося русского актера и режиссера Николая Соловцова. В 1878 году французский предприниматель Огюст Бергонье купил в Киеве земельный участок и построил там двухэтажный дом в традициях классицизма – колонны, арки… Дом Бергонье был и отелем, и сдавался в аренду сразу нескольким театральным труппам. На крыльце стояла лавочка – артисты в перерыве репетиций и спектаклей иногда посиживали там и точили лясы. Давид Боровский сделал лавочку знаменитой. Приезжая в Киев из Москвы, он говорил: «Надо восстановить крылечко». И – восстановил, а лавочку отремонтировал. На двух досках спинки вырезал фамилии актеров и режиссеров – Романова, Хохлова, Нелли, Опаловой, Луспекаева, Лаврова, Борисова… Так и стоит эта лавочка по сей день. «Вне грамматики этой жизни существует Давид Боровский. Знаки препинания у него свои…» – написал в дневнике Олег Борисов.

Крыльцо пустовало только во время непогоды. Многие старались его обходить по другой стороне Пушкинской, чтобы, не дай бог, не попасться на глаза «старожилам», они тогда замучили бы своей лаской. Алла тоже заблаговременно перешла на другую сторону (на нее бы набросились точно: как папа? как его драгоценное здоровье?), но, к ее удивлению, на крыльце было пусто. Выбежала Маша, они разговорились. И вдруг Сторожева, попросив Аллу подождать на крыльце, рванула в театр, в ту комнату, где в это время спал Олег. «Та девушка с фотографии, ты же просил! Она на крыльце…» – «На каком крыльце?» – спросонья не разобрал Олег. «И тут же, – вспоминал он, – еще не отойдя ото сна, неумытый – три часа дня! – не успев надеть синий шевиотовый костюм, полетел вниз. Чуть было не напоролся на чемодан».

Всего, о чем тогда говорили, Олег не помнил. Запомнил лишь, что Алла сказала: фотографироваться не любит и не знает, как та фотография к Маше попала («Говорят: милой на ногу наступишь и весь характер узнаешь. Я мог и не наступать – узнал сразу, по одной фотографии», – смеялся Олег). В этот момент кто-то на крыльце появился, Олег застеснялся и попросил разрешения встретить Аллу Латынскую возле занятий в университете. Она улыбнулась и… ничего не ответила. Так Олег, во всяком случае, запомнил. На следующий день он стоял в своем единственном пальто из черного драпа под каштаном, чуть в стороне от входа в университет, повернувшись спиной. Очень волновался и все время курил.

Аллу в театре знали с юных лет. Она была там своим человеком. Театральные дети дружили и друг с другом, и с артистами. Днем она забегала в театр поиграть в пинг-понг. А вечерами ходила не на Крещатик гулять, а через служебный вход в театр – посмотреть любимый спектакль или хотя бы какой-то акт. Ее всегда сажали рядом с ложей дирекции в бельэтаже.

Алла познакомилась с Олегом буквально через две недели после открытия нового театрального сезона. Борисов приехал в Киев в середине августа 1951 года, сезон начинался 1 сентября. Для Аллы это был первый день занятий в Киевском государственном университете, куда после окончания 57-й женской школы она поступила на факультет журналистики.

Латынские жили на третьем этаже шестиэтажного дома во дворе Театра им. Леси Украинки. После возвращения из эвакуации блестящий организатор Роман Латынский собрал в этом доме всех сотрудников театра. Латынские напрямую соседствовали с семьей Константина Хохлова. Этажом выше была квартира Михаила Романова. В этом же доме, где, кроме отдельного жилья, были и большие 12-комнатные коммуналки, жили Юрий Лавров, Михаил Высоцкий, Михаил Белоусов и многие другие.

«Двери квартиры у нас, – вспоминает Алла Романовна, – почти никогда не закрывались. После спектакля все, кто проходил мимо, заходили. Чай пили, иногда в карты играли. Очень дружный был коллектив».

Алла Романовна вспоминает историю знакомства с Олегом так:

«Иду я как-то из университета. Маша Сторожева мне из окошка кричит: “Алла. Я к тебе выйду. Подожди”. Вышла Маша не одна. С Олегом. Знакомит меня. У меня не было такого: ах, артист!.. Я относилась к актерам совершенно спокойно. Стоим возле театра, разговариваем. Что-то он рассказывает, что-то Маша, что-то – я. Я потом говорю: пойду, мама меня ждет. “Мы вас проводим”. Когда мы подошли к дому, Олег спросил: “Можно я вас встречу завтра у университета?” Я даже как-то растерялась: “Ну, хорошо, встречайте”. Университет был в двух кварталах от театра и дома. Окна нашей аудитории выходили на парк Шевченко. И я Олега из окна увидела. Стоит. Я так и поняла: наверное, это Олег. Выхожу. Он стоит, курит. И – спиной к зданию.

Весь курс уже потом знал. Окна большие. Он стоял всегда спиной, чуть сбоку. Вот так и приходил каждый день. Как тут не влюбиться? Наши встречи продолжались два года, с сентября 1951 года до ноября 1953-го. Родители у меня были строгих правил, особенно отец».

Роман Степанович как-то сказал Олегу – предупреждал, разумеется, в шутку, когда они собрались пожениться, – намучаешься с ней: лентяйка она, троечница, отметки в дневнике плохие меняла на хорошие…

Алла не была ленивой, но и энергичной ее нельзя было назвать. В большей степени – романтичная, лирическая. Безумно любила балет, о котором она знала, казалось, все: кто какую партию танцует, кто хуже, кто лучше. Регулярно ходила на балетные представления в оперный театр. Администратор, хорошо знакомый с Романом Латынским, всегда находил для Аллы местечко в зале. Олег об увлечении Аллы балетом знал.

Алла и Олег для встреч выкраивали время, исходя из своей занятости. Олега, как и весь театральный молодняк, постоянно задействовали в массовках всех спектаклей – чтобы привыкали к сцене. Если он не был занят в спектакле, они гуляли по городу: Алла знакомила Олега с Киевом. Иногда встречались днем, ходили в кино. Виделись почти каждый день.

Сохранилась трогательная записка, написанная в день премьеры Борисова в спектакле «Враги» в роли Коня 26 октября 1951 года (на следующий день Алле исполнялось 18 лет): «Сердечно поздравляю милого, славного юношу с премьерой. С приветом. Алла».

С родителями Алла познакомила Олега незадолго до Нового, 1952 года. Они встречались уже четыре месяца и договорились вместе быть в театре на новогодней вечеринке.

Родители Аллы приняли Олега очень хорошо. Ларисе Гавриловне он напомнил мужа – Романа Степановича – в молодости. У него интересная судьба. Он рос без родителей. В приемной семье. В раннем возрасте начал работать на заводе. И Лариса Гавриловна работала на этом же заводе. Там они и познакомились. С завода Латынского забрали и назначили начальником отделения милиции. В его районе находился Голосеевский лес. Там бесчинствовала банда. Ловили маленьких детей и делали из них котлеты. Роман Степанович раскрыл эту банду. Случайно. Они тогда жили на Подоле. После обеда возвращался в отделение и увидел женщину, которая вела ребенка, девочку. Девочка плакала, женщина все время озиралась. Роман заподозрил, что она – не мать. Задержал ее, доставил в отделение, женщина оказалась из той самой банды. Банду взяли. «Была у нас фотография этой девочки, – вспоминает Алла Романовна. – Мне ее показывали до войны. Родители девочки благодарили, писали папе письма».

После милиции Роман Латынский возглавил в Киеве Польский театр. Но в 1937-м его закрыли, перевели во Львов, а 28-летний Латынский на следующий год стал директором Театра русской драмы им. Леси Украинки. В нем он и прослужил до 1948 года.

Потом Роман Латынский работал заместителем председателя Комитета по культуре, окончил Высшую партийную школу при ЦК компартии Украины, директорствовал в Театре им. Ивана Франко, а затем – в Театре оперетты. По праву считался самым профессиональным театральным директором на Украине. Театр оперетты, например, который мало кто посещал, при Латынском стал аншлаговым: Роман Степанович добился того, чтобы классические оперетты шли на русском языке.

«Олег, – вспоминает Алла Романовна, – стал бывать у нас дома и сделался своим человеком. Ему полностью доверяли, он всех знал и, конечно же, папины рассказы для него были самым необходимым – второй школой. Папа знал, что такое театр – основательно, досконально. Всю кухню театральную. Засиживались до часу ночи, до двух».

У Романа Латынского была машина, какая-то немецкая. Он любил машины и приемники – после войны их было много. Как-то в августе Латынские вместе с Олегом поехали отдыхать в Крым. На неделю. У всех был отпуск. Сняли в Судаке домик, отлично проводили время – купались, загорали, гуляли, разговаривали. Близких отношений у молодых не было – обычные ухаживания. Им было хорошо друг с другом.

Путешествие продолжили поездкой на машине в Москву. Познакомились с мамой Олега Надеждой Андреевной. Иван Степанович находился тогда в больнице: серьезная контузия, полученная во время войны, постоянно давала о себе знать. «У родителей, – рассказывает Алла Романовна, – приятельница была в Москве, Фаина Зиновьевна. Она работала в Театре Моссовета секретарем главного режиссера Юрия Александровича Завадского. Познакомились с Надеждой Андреевной, поговорили. У нее в это время гостил брат с женой. Дядя Олега. Военный. Бабушка… Комната – одна. Спать, понятно, было негде. Родители отправились к Фаине Зиновьевне. Олега, его брата Левку и меня поселили в сарай, на сеновал. Мы с Олегом так и не заснули. Всю ночь проговорили. Нам интересно было – общие интересы, тогда мы узнавали друг друга. Я мышей боюсь, а мне говорили, что в сене мыши живут».

Назавтра уехали.

После того как вернулись в Киев, Олег почти сразу исчез. Не приходил к Латынским, не встречал Аллу возле университета, не звонил. Появился дней через пять. «Спрашиваю, – вспоминает Алла, – у него: что случилось, где ты был? Не говорит ничего. Молчит и все. Ничего не рассказывает. И мы – даже до повышенных тонов дело дошло – поссорились. Это была первая и последняя ссора в нашей жизни. Длилась она три с лишним месяца. Только под Новый год помирились. Новый, 1953 год встречали вместе». В дни ссоры Алла поняла, как ей не хватает Олега.

Потом все выяснилось. Оказывается, Надежда Андреевна настояла на том, чтобы Олег снова приехал в Москву и обо всем рассказал, что это означает (у него и денег-то на билеты туда и обратно не было: что-то продал, чтобы съездить), и там ему выговорила: «Куда ты полез? Мы – простые люди, а они…» Она была абсолютной коммунисткой. Шепотом разговаривала, боялась всего на свете.

В дни той ссоры Олег вел себя, случалось, по-мальчишески. Приходил в гости в квартиру к балеринам и, подгадывая к времени возвращения Аллы домой, садился на подоконник – так, чтобы она его видела. Алла переживала, могла и поплакать, а когда потом, после «мира», рассказывала об этом Олегу, оба понимали, что всё в их отношениях – серьезно. И принимались обсуждать самый главный для них в тот момент вопрос: когда лучше пожениться?

Заявление в загс Алла и Олег подали в конце сентября 1953 года. В конце декабря забрали паспорта. Свадьбу решили устроить 3 февраля – после экзаменов в университете. В тот день в загсе на улице Ленина им выдали свидетельство о браке со ссылкой на запись актов гражданского состояния за номером 201.

После загса Олег поспешил на репетицию, а вечером – на квартиру Латынских. В огромной комнате был накрыт длинный стол. Собралось море народу – родственники, друзья, театральные люди во главе с Константином Павловичем Хохловым, который принес огромную корзину белой сирени.

Олег подарил невесте отрез красной ткани. Алла спросила: «Почему красная? Нужна ведь белая…» – «Зато какая красивая!» – отвечал Олег. Потом она сшила из подаренной ткани красное платье, и оно стало одним из самых любимых…

Из Москвы приехала Надежда Андреевна. От увиденной квартиры она обомлела. Кухня в ней была больше, чем ее единственная комнатка в домике в Новобратцеве. Надежда Андреевна понимала, что Олегу здесь хорошо и что все это – прочно. Она сшила Алле свадебное платье. Белое, недлинное. Такое, чтобы она могла его носить и повседневно. Алле оно очень нравилось. Жених был одет скромно – в свой любимый серый костюм.

Со свадебного вечера Олег остался жить у Латынских.

Учившийся с Аллой на журфаке сын украинского поэта Владимира Сосюры – Владимир, секретарь комсомольской организации факультета, сигнализировал ректору университета о том, что студентка Борисова носит обручальное кольцо. Аллу вызвали к ректору, который хотел было прочитать ей лекцию о необходимой для комсомолки скромности, но, услышав вопрос: «А ваша жена не носит кольцо?», аудиенцию прекратил.

На пятом курсе занятий обычно не бывает, студенты занимаются подготовкой дипломной работы. Алла не без умысла выбрала для преддипломной практики редакцию запорожской газеты: в Запорожье были запланированы гастроли театра. Там молодожены, можно сказать, провели медовый месяц.

К моменту гастролей практика Аллы в местной газете закончилась. Они с Олегом расположились в самом центре, в огромной квартире директора запорожского театра, хорошего знакомого Романа Степановича. Запорожский театр уехал куда-то на гастроли, предоставив сцену киевским артистам, а директор разрешил пожить у себя молодым Борисовым.

«Так что с ребенком у нас, – рассказывает Алла Романовна, – все было продумано. Для его рождения выбрали месяц. Хороший, как нам казалось, – апрель. Ленин родился. Только забыли, что в апреле почти всегда – пост. Хотя и бывала я в церкви, особенно перед экзаменами, а житейского соображения никакого не было».

Когда стало ясно, что Алла беременна, Олег сразу стал называть ребенка Юркой. Прикладывал ухо к животу Аллы, прислушивался и спрашивал: «Как там наш Юрка?» Алла хотела девочку. Называла ее Ярославой. Борисовы познакомились тогда с высокой, красивой чешской девушкой, которую звали Ярослава, и Алле понравилось это имя.

Родился мальчик. Роды оказались тяжелыми.

«У меня, – рассказывает Алла Романовна, – была родовая эклампсия. Слава богу, дежурила соседка наша, которая жила в доме рядом с нами. Эклампсия сродни эпилепсии. После этого человек может проснуться слепым, может умереть до этого или после этого, стать слепым. До трех часов ночи я все помню. В восемь утра я проснулась. Бирочка на запястье – сын! Юрочку соседка наша вытащила щипцами. Может быть, и диабет отсюда. Берут же за головку… Поди знай, что да как. Я проснулась, вокруг меня стоят люди: доктор, врачи, среди которых – молодой человек по имени Игорь, с которым я когда-то была в пионерском лагере и который окончил мединститут, моя воспитательница из детского сада… И все подходили и спрашивали: ты меня узнаешь? Боялись, оказывается, что я могла полностью потерять память или вообще не проснуться.

Юрочку мне показали только на третий день. Олегу – в первый же день, в окно. Добрейшая медсестра Мария Ивановна, замечательная женщина. Весил Юра почти четыре килограмма – большой вес плохо для детей, он располагает к диабету. Из больницы я вышла через неделю».

«Занятный был у нас ребенок, – говорит Алла Романовна. – Он уже в пять месяцев сидел на горшочке. Эта фотография у нас есть. Хоть и плохо спинку держал, но сам же сидел. И стоял в кроватке. Любил музыку. У нас в комнате стояла тумбочка с выдвижной радиолой. Сверху – приемник. Мы ставили ему пластинки апрелевские с легкой музыкой: блюзы, песенки о “Ландышах”, о “Сочи”… Юрочка вставал в кроватке, держался за край и пытался двигаться точно в такт ритмичной мелодии.

Пришел Паша Луспекаев: “Ну, покажите ребенка, своего вундеркинда”. Познакомился с Юрой. Продемонстрировали мы “номер” с этими пластинками. Удовольствие получали все.

Потом, когда Юрочка стал ползать, он подползал к этой радиоле, поднимался, открывал ее и … В стопке пластинок – а они все одинаковые, с голубыми наклейками, – безошибочно находил и “Ландыши”, и “Сочи”… А ведь стоять еще толком не мог. Ему было месяцев восемь.

Мы жили тогда еще все вместе, он ползал по всей квартире. Однажды воткнулся в дверь головой и сломал ключицу… Юрочка занимал в нашей с Олегом жизни все пространство».

«Олег и Алла души не чаяли в Юрочке, – вспоминала Оксана Базилевич, сестра выдающегося футболиста Олега Базилевича, друга Борисова. – Они его боготворили. Это был белокурый ангелочек, которого я держала на руках, чувствуя божественное свечение от ребенка. Он был не по годам серьезным. И еще в младенчестве рассказывал мне “серьезные” сказки».

Родители Аллы разменяли квартиру, понимая, что жить всем надо раздельно. Брат Аллы был уже взрослый, в год рождения Юры ему исполнилось 18 лет. Спал он в проходной комнате – кабинете Романа Степановича. У Аллы, Олега и Юрочки была своя комната. У родителей – спальня. И еще была общая большая комната – столовая, в которой, к слову, и гуляли в свадебный день.

Неподалеку от театра построили новую пятиэтажку. После размена родители стали жить в трехкомнатной квартире на втором этаже, а Алла с Олегом и Юрой в этом же доме, только в соседнем подъезде в однокомнатной на четвертом этаже. Юра целый день, на «радость» соседям, ставил пластинки. Ставил и сидел рядом с радиолой. Играл с кастрюлями. У него не было автоматов и пистолетов, они его не интересовали.

Потом перебрались в родительский подъезд. «Мы все время проводили вместе, – вспоминает Алла Романовна. – У нас была спокойная семейная жизнь. С родителями порой, уложив Юрочку спать, вели беседы, обсуждали домашние и театральные события до двух-трех часов ночи. Были темы для разговоров, была общность интересов – все время».

Юрочка подрастал. Бегал по двору. Это был двор Музея Тараса Шевченко. Алла пошла работать. Работала на телевидении. Олег пропадал днем на репетициях, вечерами был занят в спектаклях. Юрочка проводил время с Клавдией Григорьевной, помогавшей Латынским по хозяйству. Он называл ее Клавой. Она была для него авторитетом: «Клава сказала», «Клава доктор», «Клава все знает».

Клавдия Григорьевна в свое время была репрессирована после того, как ее мужа, одного из руководителей ВВС на Дальнем Востоке, расстреляли, а детей отправили в детский дом. Роман Латынский выхлопотал ей в Киеве, куда она приехала после освобождения из лагеря и реабилитации, все необходимые документы, стипендию и однокомнатную квартиру.

Читать Юра научился сам – по газетам. Считать – по сантиметру. Годика в три-четыре он начал писать письма – заявки на телевидение. А Клавдия Григорьевна бросала их в почтовый ящик.

Однажды Алла у себя на работе отмечала с коллегами какой-то праздник. Собрались сотрудники молодежной редакции, в которой она работала, и детской редакции. Молодые мамы разговорились о детях – кто из них чем занимается.

«А твой что делает?» – спросили у Аллы.

«Мой Юрочка, – ответил она, – с кастрюлями играет, музыку слушает, читает, уже считает».

«А он что – Борисов?»

«Да. Юрочка Борисов».

«Слушай, ко мне пришло много писем от Юры Борисова, я получила выговор».

Человек по фамилии Скачко, председатель Комитета радио и телевидения, сидел на втором этаже и читал все письма, приходившие в комитет. И следил, чтобы все просьбы телезрителей выполнялись. А если не выполнялись и телезрители продолжали жаловаться, Скачко объявлял «нерадивым» выговор.

И вот маленький Юра Борисов, только-только самостоятельно научившийся писать, забросал телерадиокомитет письмами – просил показать тот или иной мультик. А когда что-то не показывали, писал: «Вы не выполняете мои просьбы. Вас всех надо в телегачок (телегачок – это телекрючок. Была когда-то на украинском телевидении такая сатирическая передача. – А. Г.)». И за это вот письмо коллега Аллы получила выговор… Одно такое Юрино письмо Алле подарили, и она хранит его в домашнем архиве.

Сохранились и сказка, написанная им в детстве, и детектив в семи частях, и какие-то наброски… Как-то Олега Ивановича попросили назвать его любимую книгу. «Это, – ответил он, – сборник рассказов моего сына, который написан им в три года. Сборник называется “Полицейский Жопс-Мопс и убивец Сосис Сардельевич”. Ходил по рукам в Киеве…»

В 1956 году, когда родился Юра, крепкий союз двоих стал нерушимым союзом троих. У отца с сыном были удивительные отношения. Еще совсем ребенком Борисов-младший стал единомышленником Олега Ивановича. Во всем. Даже текст роли артист учил с помощью сына. Юра, став постарше, подавал отцу реплики за всех персонажей.

Когда Юре исполнилось пять лет, Олег Иванович провел с ним первый серьезный разговор. Он зашел к Юре в комнату, взял за руку и привел к книжному шкафу, который располагался в гостиной. Юра запомнил, что с полки был снят томик Гоголя: «Это Николай Васильевич. Самое первое собрание в нашей библиотеке… Вот тебе талон на новое собрание – Чехова. Вот деньги, пойди и купи первый том».

«Мы тогда – папа, мама и я – жили в Киеве, – вспоминал Юра. – На первом этаже дома по бульвару Шевченко, 10, в котором находилась наша квартира, был магазин подписных изданий. Окрыленный полученным заданием, я начал “собирать библиотеку”».

К тому времени в книжном шкафу уже стояли зеленоватый Лесков петрозаводского издательства, восьмитомники Шекспира и Станиславского, синий Томас Манн и – без особой надобности – Майн Рид и Рабиндранат Тагор. Библиотека постепенно росла.

Глава пятая
Предательство

Олег Борисов первым из молодых актеров Театра им. Леси Украинки получил звание заслуженного артиста Украины. Одновременно с Адой Роговцевой. О чем был принят один указ. Роговцева называла Олега того периода «солнечным розовским мальчиком, любимцем Киева»: «Его обожали именно как солнечного мальчика». Успехам Олега, однако, радовались не все. И не все восхищались его действительно блестящей игрой. Труппа болезненно переживала славу своего коллеги. Ада Роговцева, в отличие от остальных коллег Борисова, добро помнившая, была единственная из труппы, не подписавшая письмо в газету «Советская культура», в котором недавние товарищи по внутритеатральным футбольным играм, поездкам на рыбалку, походам на пляж и капустникам сигнализировали: зазнался, дескать, Олег Борисов, премьерничает.

«Я, – рассказывает Роговцева, – страшно возмутилась, потому что я тогда – впрочем, и сейчас – была максималисткой. И сказала: вот тут все ваши подписи, а вот здесь, в сторонке, будет моя – против вас всех, за Борисова. Можно?» (Как не вспомнить тут фильм, в котором герою Борисова пеняет начальство: «Ваша деятельность идет вразрез с общим настроением. Кстати, областная печать уже высказалась по этому поводу. И мы совершенно согласны с автором этой статьи…»)

Ада Роговцева всегда подчеркивала, что она благодарна судьбе за счастливую встречу с Олегом Борисовым. Роговцева снималась в фильме «Когда поют соловьи». Играла знатную телятницу. После выхода фильма название в шутку переиначили – «Когда мычат коровы». У Олега в фильме была небольшая роль – Кузи, водителя секретаря райкома, который привозил телятнице Роговцевой награду за трудовые успехи. Как реликвию она хранит полученную на съемках телеграмму (после того как театральные артисты уехали) с таким содержанием: «Поздравляем Аду-друга. О. Борисов, Ю. Мажуге».

Борисов тогда уже был известным театральным артистом, любимцем киевлян, и однажды он, когда подбирали исполнителей на роли в очередном спектакле, вспомнил: есть же вот такая девочка, с которой он снимался, лирическая, с характером, поет… Роговцева еще училась на четвертом курсе театрального института (где и познакомилась с преподававшим там Константином Степанковым, своим будущим мужем). На вахте ей передали записку от Борисова, чтобы она тогда-то и тогда-то пришла в Театр им. Леси Украинки, так как есть интересное предложение. Ее прослушал театральный худсовет, и она стала артисткой Театра русской драмы. «Эта записка, – говорит Роговцева, – стала, по сути, предложением в мою профессиональную жизнь». Она провела ее в этом театре, дебютировав в главной роли в постановке «Юность Поли Вихровой» по роману Леонида Леонова «Русский лес».

В первые годы совместной работы с Борисовым после каждого спектакля Роговцевой говорили: «Что с тобой? Ты похожа на идиотку». Она поправляла: «На счастливую идиотку». «Счастьем светилась, – рассказывает Ада Роговцева, – потому что играла с Олегом. И моя любовь к нему, и нежность, и восхищение, и гордость от того, что я была его партнершей и от того, что мы так понимали друг друга, так ладили на сцене друг с другом, это такое счастье, когда в твоей жизни случаются такие счастливые встречи и счастливые минуты творчества и содружества».

«Это неправда, – что его изгнали… Это версия семьи Олега, – утверждает Николай Рушковский, работавший с Борисовым в Театре им. Леси Украинки и полгода живший с ним после окончания Школы-студии МХАТа в одной комнатке в здании театра. – Похорон после его отъезда в театре не устраивали и с горя не напивались. Но еще долго интересовались его судьбой». Рушковский и его жена Изабелла Павлова, учившаяся с Олегом в Москве и тоже работавшая в театре, были в числе тех, кто подписал письмо в «Советскую культуру» с требованием осудить Олега Борисова и ходил жаловаться на него в ЦК компартии Украины. Борисов, популярность которого в Киеве была в то время необычайно высокой – он стал кумиром молодежи, – видите ли, отправился с фильмом «За двумя зайцами» в Польшу! Можно подумать, будто не Министерство культуры официально командировало артиста в соседнюю страну для участия в Декаде советских фильмов, а Олег сам выправил заграничный паспорт, приобрел билет на самолет, взял с собой кофр с кинолентой и полетел в Варшаву. Выехать за границу тогда было чрезвычайно сложно. Все оформлялось заранее: кандидаты на выезд проходили собеседование с членами специальной комиссии, разрешение скрепляли печатями и подписями в выездном отделе ЦК компартии и в КГБ.

Поездка была приурочена к ноябрьским праздникам – вылет в Варшаву был назначен на 6 ноября. Декады советских фильмов устраивались в Польше ежегодно. Иннокентий Смоктуновский, сыгравший главную роль в фильме «Високосный год», отправился на север страны, Олег Борисов с «Зайцами» – на юг. 7 ноября они встретились в Варшаве и отметили день Великой Октябрьской революции, а 8 ноября – день рождения Олега.

Борисов и Смоктуновский служили впоследствии в одних и тех же театрах – БДТ и МХАТе, – но только один раз выходили на сцену вместе. В «Идиоте» Смоктуновский играл князя Мышкина, а Борисов был введен (во второй редакции спектакля) на роль Ганечки Иволгина.

На поездку в Польшу наслоилась еще одна ситуация. Как раз тогда Борисов подал на рассмотрение худсоветом заявление о повышении зарплаты. Обычная практика. Рядовое событие. Проходит какой-то срок, и артист подает заявление о повышении. По всем правилам только худсовет мог решать подобные вопросы. Так было положено. И в те же дни поступило письмо из Москвы, из Министерства культуры о необходимости «командировать О. И. Борисова в Польшу» в такие-то и такие-то дни. Собравшийся худсовет принял решение: театр не может освободить артиста Борисова от двух спектаклей, выпадавших на эти сроки, и в поездку не отпускает, поскольку заменить его некем. На этом же худсовете рассматривалось заявление Олега о повышении зарплаты. И Юрий Сергеевич Лавров сказал: «Рано, зазнается. И за границу его, видите ли, надо отправить (поездка за границу? какая заграница? кто туда ездит?), и зарплату просит повысить – предлагаю отказать».

«Олег, – вспоминала в разговоре со мной Алла Романовна, – пришел в тот день домой жутко расстроенный. Уже понимал, что что-то не так… Зависть какая-то появилась. Он чувствовал это. Звоночком стало то, что его не взяли на декаду (Декада украинской культуры проводилась в Москве. – А. Г.) – поехали только те спектакли, в которых он не играл.

У Борисова были роли. В хороших спектаклях. Уже поставлены розовские пьесы. Он замечательно играл в “Океане”, в “Комедии ошибок”. Популярен был в Киеве необычайно. За “Зайцев” киевляне его только что на руках не носили». Фильм этот «крутили» во всех украинских городах, поселках и деревнях.

Когда Олег получил свою звездную роль Свирида Петровича Голохвостого в ставшей культовой комедии «За двумя зайцами», у него за плечами уже был десяток фильмов. Надо отдать должное режиссеру фильма Виктору Иванову. У него было чутье на талантливых артистов. На главную роль он хотел пригласить либо Николая Гриценко, либо Олега Борисова. Олег пробовался первым. С этой минуты другого актера Иванов представить не мог. Борисов всегда старался сдерживать свой комедийный дар, боясь перегнуть палку. Но в «Зайцах» он дал себе волю. «А кому ж я не пондравлюсь?.. Честь имею рекомендовать себя: Свирид Петрович Голохвостый. Собственной персоной… Ну, не рвите мое сердце, как паклю. В груди моей Везувий так и клокотит». Театровед и кинокритик Татьяна Москвина рассказывает, что не раз слышала, «как знатоки, настоящие знатоки, понимающие толк в актерской игре (как бывают знатоки вин или лошадей), восклицали о Борисове – ну да, Товстоногов, БДТ, но помните “За двумя зайцами”, вот где была прелесть!».

Виктор Иванов был беспредельно экспансивным и возбудимым человеком и вспыхивал на съемках, как спичка. Его в шутку называли «псих без отрыва от производства». Как-то в «Зайцах» Иванов готовился снять сцену, когда главного героя перебрасывают через забор на улицу.

Борисов поинтересовался, как всё это будет совершаться.

«А очень просто, – ответил режиссер. – Берут тебя вот эти хлопцы за руки да за ноги и швыряют…»

«Хлопцы подобраны, что надо, – засомневался Олег. – Такие куда угодно закинут! Там же булыжная мостовая. Можно по-настоящему зашибиться». «Ничего, – успокоил его режиссер. – Перевернешься в воздухе, как кошка, и всё…»

«Покажите!» – попросил Борисов.

«А ну, берите меня, – обратился Иванов к статистам, – швыряйте!»

Статисты рады стараться. Режиссер, перелетев через забор, больно плюхнулся «пятой точкой» на мостовую – перевернуться в воздухе у него не получилось.

Как только после этого эпизода Иванов придумывал нечто эдакое, Олег останавливал его одним словом: «Покажите!»

В процессе работы над картиной всем было не до смеха – каждый день Иванов начинал с того, что устраивал разгон всей съемочной группе, поэтому к работе все относились очень серьезно, а обстановка была накалена до предела. Режиссер был чересчур требовательным и эмоциональным, из-за чего у него нередко возникали конфликты с актерами. В порыве гнева он мог даже запустить в кого-нибудь хлопушкой. Маргарита Криницына нередко рыдала во время съемок, так как ей от режиссера доставалось больше всех.

Поначалу на роль Прони Прокоповны была приглашена другая актриса – Майя Булгакова, но в день кинопроб она не явилась в назначенное время – застряла, как нарочно, в лифте. А когда появилась на площадке, там вовсю репетировала Криницына. Чтобы не останавливать процесс, режиссер попросил подыграть в сцене с родителями Прони актрису, которую встретил в коридоре. Маргарита Криницына настолько блестяще справилась с поставленной задачей, что в результате была утверждена на главную роль.

Маргарита Криницына была привлекательной тридцатилетней женщиной, но в гриме она выглядела ужасающе. Чтобы максимально обезобразить актрису, ей выбеливали брови, в нос засовывали пробки, волосы накручивали на тонкие бигуди и заклеивали зуб, чтобы он выглядел как выбитый. Каждый день на грим уходило по три часа. Подруги актрисы говорили: «Молодой красивой женщине стать уродкой – это большой творческий подвиг». Дочь Криницыной, посмотрев фильм, сказала: «Какая же ты страшная, мамочка!» Криницына, несмотря на то что в ее фильмографии почти 70 работ, осталась актрисой одной роли.

В 1960-х годах комедию посмотрели 20 миллионов зрителей, но настоящая слава пришла к режиссеру и актерам значительно позже.

Борисов от «Зайцев…» без ума не был, хотя, быть может, поначалу, во время премьеры и у него была эйфория. А как без нее в 32-летнем возрасте, когда о ленте только и говорили, когда по всему городу твои фотографии, фильм смотрят миллионы зрителей, а по радио весь день звучит «В небі канареєчка літає…»?

После выхода фильма артист стал на Украине национальным героем. Дошло до того, что в историческом центре Киева, на Андреевском спуске, том самом, на котором молодые артисты Театра им. Леси Украинки покупали в 1950-х годах пирожки, стоит памятник Свириду Петровичу Голохвостому и Проне Прокоповне Серко – героям фильма, сыгранным Олегом Борисовым и Маргаритой Криницыной. Правда, это случилось уже в новейшие времена – в 1999 году. Тогда же Борисову присудили (посмертно) Государственную премию Украины им. Александра Довженко за, как было объявлено, «выдающийся творческий вклад в создание художественного фильма “За двумя зайцами”» (премия была вручена Алле Романовне на кинофестивале «Стожары»), а спустя несколько лет его имя внесли в книгу «Золотые имена Украины». К памятнику постоянно приезжают молодожены, возле него фотографируются люди, гиды рассказывают экскурсантам: «Наш земляк, великий актер Борисов…» Жука-оленя на фраке Голохвостого – Борисова протирают (в надежде на улучшение благосостояния!) – он блестит теперь, как золотой. Протирают и кольца на руках Прони Прокоповны – Криницыной, и носочек ее туфельки – до позолоты, чтобы удачно выйти замуж…

Но в тот вечер – после заседания худсовета – Олег и Алла сидели у себя на кухне, и Олег сказал: «Знаешь что – надо уходить. Я напишу заявление. Уйду из театра. Поедем куда-нибудь. Поедем?» Худсовет Борисову ехать в Польшу запретил, однако в театре появился референт министра культуры, привез ему авиабилет, сказал, что за ним придет машина и рано утром отвезет в аэропорт – распоряжение министра.

Что должен был делать артист Борисов? Естественно, он улетел. А утром следующего дня в театре вывесили приказ: Борисова уволить за прогулы, так как он покинул театр без разрешения. Под этот приказ объявили сбор труппы в 12 часов дня. Всех артистов обзвонили. Все пришли и в репетиционном зале принялись осуждать «поступок зазнавшегося Борисова, который бросил театр и уехал без разрешения». Выступил директор театра Мягкий: «Самовольно покинул коллектив… Проигнорировал интерес театра… Зазнался… Уволить… Отправить письмо в газету “Советская культура”…»

Выступили все молодые коллеги Олега, осудили его: оставил, дескать, театр в тяжелом положении, поскольку надо отменять два спектакля (а если артист болен – спектакли будто бы не отменяют?). Кто-то предложил отобрать у Борисова квартиру, к которой театр имел минимальное отношение. Единодушно (кроме Роговцевой) решили написать гневное письмо в «Советскую культуру», составили его текст – с формулировками «зазнавшийся артист», «уволили из театра»…

«Естественно, в этом театре было еще поколение, которое работало с папой, – рассказывает Алла Романовна. – Поведал мне обо всем Евгений Яковлевич Балиев – он был секретарем партийной организации, когда папа директорствовал. Балиев мне позвонил и все по порядку рассказал. Все абсолютно. Кто был, что говорил – полную стенограмму всего, что произошло».

О происходившем в театре Алла выслушивала в течение десяти дней, пока Олега не было в Киеве. Телефонная связь с заграницей отсутствовала. Когда Олег вернулся, узнал о приказе, об увольнении, собраниях, письме в газету и согласился с Аллой в том, что в Театре им. Леси Украинки ему больше делать нечего.

История дошла до Министерства культуры Украины. Оно отменило театральный приказ об увольнении. Олега принялись уговаривать вернуться в театр. Он – ни в какую. В это время Борисову вместе с его приятелем Артуром Войтецким было предложено закончить съемки фильма «Стежки-дорожки», так как на студии отстранили режиссера, который начинал эту ленту, а Олег в картине снимался. В декабре он приступил к съемкам, написав в театр заявление о предоставлении ему творческого отпуска. На сезон. С тем, что он будет продолжать играть два спектакля, в которых у него не было замены, – «Океан» и «Комедия ошибок». И Борисов играл эти два спектакля и снимал фильм. В театр, кроме обусловленных афишей вечеров, не ходил. Ничего не репетировал. Когда Олега вызвали к министру, он в качестве компенсации за причиненный ущерб не попросил даже, а – потребовал удовлетворить его заявление о творческом отпуске. Для того времени – дерзость!

Борисов полагал, что за год все само утрясется. Утряслось так, что он снял картину (первая и последняя его режиссерская работа), получил справку о том, что он «с 12.12.62 по 16.12.63 работал на Киностудии им. А. П. Довженко в качестве режиссера-постановщика ленты “Стежки-дорожки”», и уехал из Киева. В Москву. К режиссеру Борису Равенских.

Ольга Сумская, проработавшая в Театре им. Леси Украинки 18 лет и вынужденная из него – уже в новейшие времена – уйти, говорила: «Есть часть людей в труппе, которые с трудом переносят успех коллег в других сферах: в кино, на телевидении, эстраде… Стадия раздражения переходит в доносы руководству. Хотя считаю, что под востребованных и популярных артистов рабочий график нужно делать более гибким, а не выживать таких актеров».

Зависть – чувство скрытое. Оно висело в воздухе, и Борисов подозревал о его существовании. Ему вменяли – брак по расчету: можно подумать, будто бывший директор Театра русской драмы им. Леси Украинки, ставший его тестем, будет за него играть на сцене, в кино, блистать – если заглянуть в будущее – в БДТ, МХАТе, в «Павле I», в фильмах «на века».

Поездка Борисова в Польшу стала лишь поводом для того, чтобы убрать его из театра. «Зайцы» окончательно добили ревнивую и завистливую часть труппы. И – дирекцию театра, уже поднаторевшую в деятельности по избавлению от неугодных артистов.

Именно после «Зайцев» Борисову не давали ролей в новых спектаклях, демонстративно не взяли его в Москву на Декаду украинского искусства. Ждали повода. И – дождались. Но это в Театре им. Леси Украинки было не впервые.

Если бы Кирилл Лавров, секретарь комсомольской организации театра, не уехал к тому времени из Киева в Ленинград, то непременно бы «высек» Борисова. Еще в 1953 году он жестко «прошелся» в популярной киевской «Вечерке» по молодой актрисе Галине Турицыной, «зазнавшейся», не сумевшей, по словам комсомольского секретаря, «трезво оценить свой успех» в спектакле «Каменный властелин» и «противопоставившей себя коллективу». В статье под названием «Некоторые вопросы творческого воспитания театральной молодежи» 28-летний Лавров, не имеющий специального актерского образования, служивший к тому времени в театре всего четвертый год, писал: «Пробы актера не должны производиться на основных образах той или иной пьесы. Для этой цели могут служить эпизодические персонажи, встречающиеся почти в каждом произведении».

Успех ленты «За двумя зайцами!» был бурным, наверное, в большей степени, чем картина того заслуживала. Афиши по городу: Голохвостый с тросточкой, без тросточки… Песня «Моя мама серце добре має…» исполнялась «на замовлення радиослухачив» (по просьбам радиослушателей).

В небі канареєчка літає
И співає прямо в горизонт,
А ми підем вип’єм, погуляєм,
В цьому все життя і весь наш резон!
Нас чекають баришні – коханки.
Жизнь така, що просто мармелад!
Так заграй, заграй же нам, гитарка,
На веселий дуже на очень лад.
Моя мама серце добре має,
Мій папаша мають магазин.
І вони мене не обіжають,
Бо один у них я шикарний син.

В театре были «розовские мальчики», «Комедия ошибок», звание заслуженного и как следствие… косые взгляды в сторону Олега. Зависть в театре – вещь обыкновенная. «Не взяли меня на Декаду Украины в Москве – из принципа… А когда персонально меня, – записал Борисов в дневнике, – пригласили на такую же декаду в Польшу (с “Зайцами”), директор театра Мягкий отрезал: “Ты занят в репертуаре. Ни о какой Польше не мечтай!” Надо сказать, я с этим приговором тут же смирился. А судьба встала на пуант. Ко мне в гримуборную пожаловал чиновник из Министерства культуры и вручил билет: “Вы направляетесь в составе делегации в дружественную страну. Ну, я и поехал…”» Завлит Театра им. Леси Украинки Борис Курицын поведал между тем – спустя годы – о странной версии, согласно которой Борисов будто бы «о поездке руководству театра не сообщил, посчитав, что это сделали чиновники».

Борисова удивило, что письмо в «Советскую культуру» подписали даже ветераны Театра им. Леси Украинки – Лавров-старший и Опалова («Им-то зачем было нужно?»). Кто-то из туговатых на ухо переспросил на собрании: «Куда, куда уехал? В Польшу? Ну это уж совсем свинство!»

«Конечно, – записано в дневнике Борисова, – желание уйти из Леси Украинки бродило давно, подогревалось коллегами с украинскими именами. Рано или поздно это бы случилось, но нужен был толчок, и я дождался его.

Киевскую историю можно считать завершенной, если добавить, что Мягкого вскоре выгнали. Не только за меня, но и за Луспекаева и другие дела».

Всю эту кампанию против Олега возглавил Николай Рушковский, которому Борисов, уже отучившийся в Школе-студии год, помогал как абитуриенту на вступительных экзаменах (учил, например, как надо читать перед комиссией). Он был старше на четыре года, член КПСС, всегда старался выглядеть важным. По инициативе Рушковского группа «обличителей» Борисова совершила поход в ЦК КПУ («И мы, молодые артисты, – говорит Рушковский, – обратились в ЦК, где нас благосклонно выслушали и даже посочувствовали…»). В ЦК им, к слову, сказали, что ничего сделать нельзя: артист поехать обязан – все это проходит по линии межгосударственного культурного обмена. В оправдание свое Рушковский говорит, что не зависть ими двигала, а «обида людей, чьей работой Борисов пренебрег…».

Предательство полностью изменило характер Олега. «Развернуло» на 360 градусов. Он стал совершенно другим человеком, больно переживавшим киевскую историю. Ожидал всего, но только не удара в спину. «Хорошо, что это, – говорит Алла Романовна, – произошло рано. Случилось в молодом еще возрасте. Когда жизнь была впереди, работа была, семья была. А ведь так ведь и пить люди начинают, когда все ломается. Слава богу, Олег был человек с сильным, мужским характером. Он никогда не сплетничал. Никогда ничего не рассказывал, что там – в театре – происходило».

Можно обнаружить в случившемся тогда и немаловажный «плюс»: предательство, его ошеломившее, помогло Олегу Борисову выработать профессиональный иммунитет – независимости от партнеров и режиссеров. Независимости, понятно, условной.

Семена Арановича, когда он собрался снимать на Ленфильме «Рафферти», пугали, что ему в Болгарии и в гостинице «Прибалтийская» не снять Америку, а Борисов – «чисто русский актер». Аранович отвечал: «Мы делаем картину про механизм зарождения предательства. Из русских артистов этот механизм может разобрать по частям только Борисов. И потом – этот механизм существует не только в Америке!»

8 ноября 1979 года Борисов получил в Ленинграде телеграмму из Киева. «Дорогой Олег Иванович, – прочитал, – коллектив Киевского Театра им. Леси Украинки от всей души поздравляет Вас с 50-летием. Мы высоко ценим Вас, замечательного артиста, тонкого художника, обаятельнейшего человека. Со всей теплотой и искренностью примите от киевских друзей самые добрые пожелания счастья, вдохновения, радости…»

Даже намека на извинение не обнаружить. Извинились только двое старых артистов Театра им. Леси Украинки. Юрий Сергеевич Лавров, когда он в должности художественного руководителя театра приезжал в Ленинград уговаривать Борисова вернуться в Киев, и Евгения Эммануиловна Опалова. «Когда в 75-м мы привезли “Генриха” на гастроли в Киев, – рассказывал Олег, – Евгения Эммануиловна позвонила мне в гостиницу: “Олег, я сейчас в больнице… Счастлива, что узнала ваш номер. Я бы хотела, чтобы вы простили меня за то письмо – больше ничего в этой жизни мне не нужно”. Как не простить?..»

«С уходом из Леси Украинки, – говорил Борисов, – все получилось как-то само – с крыла храма я не бросался». Друг Олега, Виктор Платонович Некрасов, говорил ему, что «Киев – очень мстительный город, в котором потрясающая флора, но вот фауна… Мстят каждому, кто захочет повыше прыгнуть». Некрасов предупреждал Борисова, что этот замечательный город, который оба боготворили, не терпит тех, кто поднимается над общей массой, и Олег очень скоро осознал справедливость этих слов.

«Очень противно мне стало в Киеве, – из письма Леонида Викторовича Варпаховского Елене Сергеевне Булгаковой от 22 февраля 1957 года. – Все абсолютно уверены, что я никуда не уеду из Киева; можно ли добровольно покинуть чудо-город?! Они забывают, что кроме Киева есть… люди, погубившие “Турбиных”… Бежать непременно, во что бы то ни стало!»

«На Украине, – говорил Олег Иванович в «Кинопанораме» Виктору Мережко, – долбают все, что связано не обязательно с хорошим, но вот если ты русский, то и тогда было отношение такое – чуть-чуть все-таки не наш. Не наш. Русский. Не наш. Вот если бы был Борисенко, тоды мабуть».

Когда из театра уходил Михаил Федорович Романов, он, никогда прежде к Борисовым не приходивший, зашел к ним домой на бульвар Шевченко – без звонка, без предупреждения. Прощаться. Сел прямо в прихожей: «Уезжаю в Москву. А в общем – в могилу… Конечно, у вас, Олег, другая ситуация – вы молоды… Но я вам тоже советую: уезжайте отсюда, пока не сожрали…» Весь вечер пил, не пьянея, и все время молчал. В Москве он вскоре, в сентябре 1963-го, умер. Похоронен на восьмом участке на Новодевичьем кладбище. На десятом участке с 1994-го покоится и Олег Борисов.

Надо полагать, ради желания «поиграть с совпадениями», время от времени последним спектаклем Борисова в Театре им. Леси Украинки называют спектакль «Последние», в котором Олег играл Петра. Это не так. Последним для артиста киевским спектаклем, который поставил Михаил Романов, стал «Лес», где Борисов играл Счастливцева.

Михаилу Федоровичу Романову, Константину Павловичу Хохлову, Михаилу Михайловичу Белоусову, Виктору Михайловичу Халатову Олег Борисов навсегда благодарен – и не раз подчеркивал это – за бесценную помощь при его актерском становлении.

Глава шестая
Дружба с Некрасовым

Однажды вечером Олег выходил из театра после спектакля. На знаменитой лавочке возле служебного входа сидел человек. Когда он увидел Борисова, встал, протянул руку: «Я Некрасов, Виктор Платонович, писатель. Вы мне нравитесь как актер. Я хочу, чтобы вы играли главную роль в моей картине. Она будет называться “Город зажигает огни”. По моей повести “В родном городе”».

В тот вечер Олег играл в постановке «В поисках радости». Виктор Платонович сказал ему: «Смотрю уже несколько ваших спектаклей (Некрасов видел еще Петра в «Последних». – А. Г.), мне кажется, я нашел исполнителя для своего Ерошика. Вы наверняка не читали “В родном городе”? Вот…» Некрасов протянул Олегу маленькую книжицу, вышедшую в Военном издательстве. Борисов прочитал ее быстро, и через два дня они снова встретились.

«Предлагаю прогуляться, – решительно начал Некрасов. – Может, поедем на Байковое?» Борисов был удивлен и, как он потом записал в дневнике, «по глупости» от посещения кладбища отказался. Некрасов тут же предложил другой маршрут: «Наверное, вы правы, для знакомства лучше выбрать что-нибудь привычное». И они отправились на Андреевский спуск. «Знаете, Олег, – сказал Некрасов, – я ведь окончил здешнюю театральную студию, при Русской драме. Нам было предложено остаться в театре, но хотелось-то всем во МХАТ! Вы у кого закончили?.. У Герасимова? А знаете, что я пробовал к самому Станиславскому? Провалился и во МХАТе, и в его студии. Приезжаю в Киев и узнаю, что за “измену” родному театру из труппы отчислен. Запомните, Олег, в Киеве это случается со всяким, кто захочет повыше прыгнуть. Киев – очень мстительный. Музыкантам, танцорам разным – им легче, у них со словом не связано. Хотя ведь и Лифарь, и Горовиц – все отсюда деру дали…» («Некрасовские слова, – говорил потом Борисов, – я пропустил мимо ушей. Вспомнил их только в 1962 году, когда случилось то, о чем он предупреждал».)

«Мы дошли до заветного булыжника, – рассказывал Олег Иванович в дневнике. – Уже видна Андреевская церковь Растрелли – скоро здесь будут сниматься “За двумя зайцами”, но еще не сейчас – через три года!.. А сейчас Некрасов покупает мне пирожки с мясом, поджаренные на сале, мимо них пройти немыслимо, от них стоит не запах – чад! Угощает меня и себя. Жуя пирожки, начинаем спуск.

– Я вам, Олег, дам еще “В окопах Сталинграда” почитать…

– Я слышал об этой книге, мне стыдно, но я…

– Тут нет ничего стыдного, вы ведь еще не всего Толстого читали, Лескова? А Некрасов – не такая уж и большая литература… Но, знаете, как меня долбали за эти “Окопы”? Сталинская премия – это все потом. Дважды обсуждали в Союзе писателей – специальное заседание президиума и еще отдельно – военные! Реализм на подножном корму, окопная правда – чего только на меня не вешали!.. “Объясните мне, товарищ Некрасов…” – прицепился ко мне один из военной комиссии, который никогда на фронте-то не был. Что ему Киев, он сдал ее сразу, мать городов русских… Как назло, мы с ним надрались, это он меня подпоил – видимо, получил задание… Ну и прилип: “Объясни мне, где у тебя в книге перелом в войне показан?” Я снял рубашку и тычу ему. “Вот перелом, вот перелом…(«Некрасовское тело я видел потом, – рассказывал Борисов. – Когда он входил в воду и купался. Оно все в шрамах. Там живого места нет».) Покажи теперь хоть один перелом у себя!” Он как будто не слышит, наливает. “Объясни, – говорит, – почему у тебя все с точки зрения ближнего боя?..” Ну, мне надоело… Я как раз в то время чеховские дневнички почитывал и ответил ему, чуть-чуть перефразировав Антон Палыча: “Каждый, кто берет мою книжку, хочет, чтобы она ему что-нибудь объяснила, а я тебе так скажу: некогда мне возиться со всякой сволочью”. А! Вот гениально… Олег, а ты бы сыграл Николку Турбина? (Переход на “ты”, по словам Олега, был совершенно нормальный, ведь разница в возрасте у нас – почти двадцать лет.)».

«Мы, – рассказывал Борисов, – остановились у дома 13 (в Киеве на Андреевском спуске, 13, – домик М. А. Булгакова. – А. Г.). Остановились в благоговении. “Может, зайдем? – предлагает Некрасов. – Я тут был всего дважды… Дама, которая мне в первый раз открыла, сильно удивилась: ‘Мишка Булгаков – знаменитый писатель? С каких это пор? Венеролог был хреновый, а писатель стал замечательный?!’ Ну что, может, постучимся?” Мы прошли во дворик, поднялись по лестнице, постучали. Никто не открыл. Хотя, как мне показалось, чьи-то шаги за дверью зашаркали, а потом тут же замолкли. Мы немного постояли и спустились обратно. Совершенно неожиданно Платоныч хрипло замычал:

Буль-буль-буль, бутылочка
Казенного вина!..

“Извини, – говорит, – я певец сиплый. Больше за сценой. На экзаменах в театральную студию пел только ‘Индийского гостя’ и ‘Надднипряньский полк ударный’… так что помогай!” Но я ни мотива, ни слов не знаю. “Тогда, – говорит, – давай другой Николкин романс. Из начала третьего действия. Знаешь?” И замычал уже более знакомое:

Дышала ночь восторгом сладострастья,
Неясных дум и трепета полна…

Я подхватил, но все равно – ни в склад, ни в лад. “Олег, надо учиться петь на улице. Перевернутая шапка, гитара… Ты на чем еще можешь кроме гитары?” “Могу на баяне”, – отвечаю я. “Очень хорошо. Мы все равно рано или поздно уедем из этой долбаной страны. А там ведь с работой худо… Ваня, один из булгаковских братьев, между прочим, сейчас в балалаечном ансамбле в Париже… Да и здесь, не ровен час, можем, милый друг Олег, оказаться на паперти. Ты меня подкармливать будешь. Обещаешь?”

Мы подходили к Подолу. “Это – Контрактовая площадь, – говорит Некрасов. – Когда-то здесь продавалось много тарани и моченых яблочек. Отличная закуска, между прочим… – И неожиданно, в повелительном тоне: – Будешь петь?” Я, конечно, не сразу понял: “Где? Здесь?.. Нет, Виктор Платонович, здесь не смогу. Да и гитары нет. Дома, в театре – извольте…” – “Ловлю тебя на слове, будешь петь у меня дома”. Действительно, пел я ему не раз. В его квартирке, в Пассаже, где он жил со своей мамой. Сначала был неизменный борщ, под борщ – водочка, потом песни. Репертуарчик у меня хиленький – четыре-пять песен и столько же модуляций. Из той надписи, что он оставил на сборнике “Вася Конаков”, ясно, что произвело на него самое сильное впечатление: “Дорогой Олег! Это за Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой. Декабрь, 1961”».

А тогда, после трехчасовой прогулки, Некрасов, наконец, сообщил Олегу главное: «Если тебе нравится моя повесть, то ты поедешь на “Ленфильм”, на кинопробы. К режиссеру Владимиру Венгерову». Сказано это было на маленьком пароходике, который должен был прокатить их до Осокорков.

(«Теперь, через много лет, я снова в Киеве, – писал о киевских гастролях БДТ Олег Иванович. – Прогуливаюсь по Пассажу, заглядываю в его окна, дохожу по Андреевскому спуску до Контрактовой площади и сажусь с сыном на пароходик до Осокорков. Ищу глазами своего Гроссфатера, Крестного отца, Виктора Платоновича, Вику…»)

Та первая встреча переросла в крепкую дружбу двух ярких, с одной группой крови и настроенных на одну жизненную волну личностей.

В свободные от работы дни Олег выводил Юрочку гулять, и они неторопливо шли по Крещатику, переходили улицу, сворачивали в Пассаж и поднимались в квартиру Некрасова. Его мама, Зинаида Николаевна, прекрасный детский врач, тут же приступала к разговорам с Юрочкой, а Виктор Платонович и Олег усаживались за стол (Некрасов перед походом отца и сына звонил и информировал: «У меня есть капуста, у меня есть поллитра…») и вели свои неторопливые беседы.

В квартиру на бульваре Шевченко Алла и Олег въехали практически без ничего, без всякой мебели. От родителей Алла получила «в наследство» полспальни: зеркало, кровать и «шкап».

«Мы, – рассказывал Олег, – уже что-то себе подыскивали, но на то, что нравилось, не хватало денежных средств. Алла уезжала в Москву (предстояли игры КВН, она ездила от Молодежной редакции Киевского ТВ) и грустно доложила на семейном совете: “Видела чешский гарнитур – их всего двадцать штук. Разбирают… С угловой тахтой, журнальным столиком (все это тогда было в диковинку!). Позвони Халатову, может, денег одолжит”. Сказала – и уехала. Я Халатову позвонил, у него действительно водились деньги. А он весело: “Мима, Олег! Ми-ма!” (Значит, сейчас нет и не проси.) Решился позвонить Некрасову. Он в трубку: “Дам. Правда, у меня на срочном вкладе. А сколько надо?” А надо было тысяч двадцать старыми деньгами (до реформы 1961 года. – А. Г.)… Алла вернулась через два дня, а гарнитур уже стоял в комнате!»

Виктор Платонович принимал живейшее участие в расстановке: «Аллочка, нет мебели красного бархата, кровати с блестящими шишечками, бронзовой лампы с абажуром, лучших на свете шкапов с книгами, пахнущих таинственным старинным шоколадом, нет с соколом в руке Алексея Михайловича… (Он описание комнаты Турбиных знал наизусть, Олег его не раз просил еще повторить – уж больно ласкало ухо. Он потрясающе это «озвучивал» – то как пролетарский грузчик, готовый все выбросить из окна второго этажа, то как оценщик перед аукционом.) Ничего, Аллочка, когда-нибудь и у вас будет Людовик Четырнадцатый, нежащийся на берегу шелкового озера в райском саду… Я предлагаю эту не уступающую по красоте чешскую meubles срочно обмыть!»

Когда Борисов приехал в Ленинград, Некрасов уже ждал его: «Вечером это нужно отметить, это действительно большое событие в твоей жизни. Надо только, чтобы ты понравился Венгерову, а то Кешу Смоктуновского они не утвердили». – «А что, Смоктуновский на мою роль?» – «Нет, на Митясова… Так вот, я предлагаю сейчас сходить в Елисей и купить все на вечер. А потом немножечко походить по городу».

«Немножечко походить» растянулось на целый день. Начал Некрасов с пластиночного магазина. Он попросил девушку-продавщицу поставить ему «Симфонию № 5, сочинение 64 ми минор, великого русского композитора Петра Ильича Чайковского (он сказал это, заметил Олег, «пренеприятным голоском диктора, который обычно так объявляет в концерте»), только один небольшой фрагмент из Andante cantabile». Продавщица была с ним подчеркнуто вежлива. Борисов подумал, что, если бы на его месте находился он, она наверняка бы начала хамить: «Чего это вы вздумали в магазине слушать? Если берете, так берите и слушайте дома…»

«Но нужно, – писал Олег Иванович, – учитывать два важных обстоятельства: во-первых, я не в Киеве, а, во-вторых, разговаривает она не со мной, а с Некрасовым, потомственным дворянином, на котором есть печать чего-то завораживающего, от которого свет исходит, почти сияние, особенно это заметно сейчас, когда он закрыл глаза и погрузился в музыку: “Вот это место… Точно вскрик. Правда? В финале будет не так. Та же мелодия, но не так. Вы любите Пятую?” Я (задумчиво): “Люблю”. Некрасов: “Я тоже. Сейчас вальс будет. Давайте помолчим”. И мы на какое-то время замираем. Я гляжу в окно магазина: там Невский, все не ярко-зелено-каштановое, а молчаливое и строгое – совершенно другая цивилизация… Платоныч вдруг начинает посмеиваться: “А ты знаешь, что мы сейчас разыграли сцену из моего ‘Сталинграда’? Я говорил, как будто я Фарбер, а ты как будто Керженцев. Я люблю делать такие эксперименты, правда, хорошо получилось?” У меня в голове все помешалось: Andante cantabile, оставленные дома Алена и годовалый сын, мой крестный отец Некрасов, который, как слепого котенка, погружает меня в мировую культуру. Заходим в первую же рюмочную, выпиваем за Петербург…

Мы шли уже по Сенной, и Некрасов вдруг остановился как вкопанный. Он вообще имел привычку идти и вдруг ни с того ни с сего встать посреди дороги. “А ведь точнее и не скажешь… унылая нация. Достоевский говорил, что вторичная. Вторичная – да еще и унылая!.. А сама ситуация у гусарика у этого!.. бррр!.. Пробираешься в дом к своей любовнице под видом кухарки – унижение-то какое! – да тебя еще застают не в постели, а во время бритья! Я бы врагу не пожелал. Хотя и у Чертокуцкого ситуация не лучше. Назвал в свой дом гостей, проспал, а потом спрятался в коляску, когда они все заявились… И вот он сидит, изогнувшись, притихши, в этой самой колымаге и видит через фартук, как они к нему подбираются, отстегивают кожу… Боже, в окопах и то не такой ужас…” Мы заходим еще в одну рюмочную и выпиваем “светлую память Пифагора Пифагоровича Чертокуцкого”. Останавливаемся на Кокушкином мосту. (Маленький пешеходный мостик через канал Грибоедова.) “Если хотите, милый Олег, чтобы у вас хорошо завтра прошла проба, мой вам совет: прислонитесь спиной к этому граниту, загадайте желание и постойте… говорят, помогает. Помните пушкинское приложение к ‘Альманаху’:

Вот перешедши мост Кокушкин,
Опершись ж…й о гранит…

Я тогда ничего подобного не слыхал и попросил Некрасова вспомнить что-нибудь еще. “Это ты будешь Венгерова просить, он всего Пушкина знает. Сам был свидетелем, как он половину ‘Онегина’ наизусть читал”…»

Вечером они сидели в гостинице, и Олег случайно назвал Некрасова своим «гросфатером». Он сначала удивился, потом снисходительно поморщился: «Ну, уже и гросфатер. Старый дед, значит. У нас хоть и есть разница в возрасте, но я тебе, дружище Олег, только в отцы. И потом – какой из меня немец, меня чаще итальянцем называют…»

«Некрасов, – можно прочитать в дневнике Борисова, – действительно очень похож на какого-то итальянского артиста, кажется, на Тото (итальянский комедийный актер. – А. Г.) из пазолиниевских “Птиц больших и малых”. И он так же, как и Тото своего Нинетто, учит меня жить. Однако мне тоже хочется показать образованность, и я начинаю рассказывать про княгиню Волконскую, которая преподавала нам манеры, про сценическое движение… Я ведь по танцу подавал надежды. Меня даже пришли смотреть из народного ансамбля и еще в оперетту звали. Гроссфатер из “Щелкуна” у меня особенно получался – эта козлиная смена двухдольного размера на трехдольный. “Покажи”, – тут же потребовал Некрасов. Я что-то изобразил на ковре. Пьяный, говорил уже какие-то глупости: “Правда, Платоныч, в этой мелодии есть что-то непреклонное и надежное?”».

Некрасов выступил с тостом. «Ты, – сказал он Олегу, – совсем не похож на артиста. Я люблю такие “несовпадения”: О.Генри в его накрахмаленном воротничке никак не назовешь писателем – кассир он и есть кассир. То же и Андрей Платонов – полная нестыковка писателя и человека. Вот ведь и ты… ни аксиосов (по-старому – длинных патл), ни роста. Олег тут же этот тост подхватил: “А вот Некрасов В. П. – знаменитый наш писатель. Ему бы в артисты с такой внешностью. Вылитый Тото…» «Посмеялись, – вспоминал Борисов, – и дербалызнули».

До «Окопов…» много говорили о войне, но так, как рассказывал о ней Некрасов – в высшей степени правдиво, – не говорил, по мнению Борисова, никто. Олег Иванович считал, что его общение с Некрасовым, как и его военное детство оказали влияние на его игру в фильмах о войне.

«У меня много военных картин, – говорил Борисов. – Я их люблю очень. Потому что там ведь дело не только в том героизме, который наш кинематограф или наш театр пытается показать – это тоже было и тоже правда. Но еще были простые труженики. Трудяги, которые на брюхе проползли всю Россию, в окопах просидели во вшах, в грязи и ели какую-то чушь, пили 100 грамм водки, об этих тружениках, которых много было на войне, нельзя забывать».

В 1974 году власти выставили Виктора Платоновича Некрасова из Советского Союза. Нашли врага… Перед отъездом он навещал друзей в Москве и Ленинграде. В январе, предварительно созвонившись, появился у Борисовых в квартире на Кабинетной улице. «Грустный, – вспоминал Олег. – Ворот, как всегда, распахнут. Алена накрыла стол. Выпили за Киев – только за флору. Я ему подсунул несколько его работ, напечатанных в “Новом мире” и переплетенных мною в одну книгу. Он сделал надписи. На титуле “Месяца во Франции” написал: “Vive la France, дорогой Олег! Давай встретимся в каком-нибудь кафе на Монмартре!” Хорошо бы, хорошо бы!.. На замечательных эссе “В жизни и в письмах” – “Сыграй, Олег, Хлестакова, а я напишу рецензию в продолжение этих очерков”. Но это уже проехали. (А я думал, у вас рука всегда легкая, Виктор Платонович!) На “Дедушке и внучке” осталась такая надпись: “Иссяк! Просто на добрую память”».

Некрасова Борисов называл «крестным отцом», настроившим Олега на ведение регулярных записей в дневнике. «Тебе, – сказал тогда в Ленинграде при прощании Виктор Платонович Олегу, конечно же, не держа в уме совет Александра Сергеевича Пушкина актеру Михаилу Семеновичу Щепкину заняться «Записками актера Щепкина», – нужно писать самому. Дневничок завести. Это и для упорядоченности мозгов хорошо, и для геморроидов. Для геморроидов – в особенности. Даже если нет времени – хотя бы конспективно… У тебя ведь есть одно преимущество: все писатели сейчас, как правило, не блещут фантазией. Все на уровне правдочки. А артисту чего-нибудь сочинить, нафантазировать – тьфу!.. ничего не стоит. Поэтому не стесняйся и между делом записывай. У тебя язычок острый, точный». Борисов вспоминал, что тогда пожал плечами: «Чего это мне записывать, Виктор Платонович?» Но, конечно, в голову запало…

«И он оттуда (из Парижа. – А. Г.) мне писал. Я получал письма. Мне передавали…» Позволю себе прокомментировать эту запись из дневника Олега Ивановича. В первой половине 1980-х годов я работал в отделении ТАСС в Хельсинки. Через старого друга, жившего в Германии и знавшего Некрасова, узнал парижский адрес Виктора Платоновича и номер его телефона. Одной из самых любимых книг из прочитанных в детстве была книга «В окопах Сталинграда». Редко когда так волновался, как перед телефонным разговором (и во время разговора) с безмерно любимым и уважаемым автором «Окопов…» (книгу «Сталинград», изданную в 1981 году во Франкфурте-на-Майне, я получил потом от Виктора Платоновича в подарок на Новый год). Какие-то слова о книге в первом телефонном разговоре, а потом я назвал слово-пароль – «Борисов». Мы были знакомы с Олегом Ивановичем, он рассказывал мне о Некрасове, и мы договорились с Виктором Платоновичем, что он пришлет мне весточку для Олега, которую я переправлю в Москву. Так и поступили. Приехав в 1983 году в отпуск, я заглянул к Олегу Ивановичу – он тогда, только-только перейдя из БДТ во МХАТ, жил в мхатовском общежитии в Гнездниковском переулке в ожидании решения квартирного вопроса, – и передал ему некрасовскую весточку. Борисов написал ответную, которую я из Хельсинки отправил в Париж. Так отделение ТАСС в финской столице на какое-то время стало «почтовым ящиком» для переписки друзей, пусть и редкой.

«Почему бы тебе не приехать в такой небольшой, маленький, но очень хороший город Париж, – приводил Олег Иванович в дневнике слова Виктора Платоновича. – Но мне так и не удалось. Я приехал уже на Сен-Женевьев-де-Буа…»

«Постарайся, – советовал Некрасов Борисову, – увидеть Париж зимой, когда идет снег. Это самое прекрасное время – очень мало туристов. Есть такая картина у Марке “Понт-Неф. Снег”. Марке – один из самых любимых моих художников. Он часто одевает Париж в снег. Например, “Нотр-Дам. Снег”. Это гениальная вещь. И не забудь, что Бальзак не любил Нотр-Дам… Ты же наверняка будешь проходить район Сите, так вот, постарайся подняться в каком-нибудь из домов на шестой этаж. Именно на шестой. Это та высота, с которой Марке писал Париж».

Олег Иванович вспомнил наказ Виктора Платоновича, когда узнал, что здесь открыта выставка Марке. Это был единственный шанс увидеть Париж глазами этого художника – не подниматься же на шестой этаж незнакомого дома! И не ждать же здесь в апреле снега!.. На выставке Борисова поразило то, что город взят с одной точки, но как будто в разном гриме – то в дожде, то в тумане, то в ослепительных ночных огнях. «Всегда, – записал он в дневнике, – только настроение, один непрерывный мазок света! И еще ощущение, что у него не хватает времени, что куда-то опаздывает. Это так свойственно парижанам: говорить, что опаздывают, но на самом деле никуда не спешить. Какая может быть спешка – когда такая красота!»

Олег Иванович взял с собой книгу Некрасова и решил походить по Парижу, используя его заметки – «Месяц во Франции» – как путеводитель. Борисов никогда не присоединялся ни к одной экскурсии и любил бродить в одиночку. Он открыл книгу наугад и таким образом составил себе маршрут: к букинистам. Они располагались неподалеку от гостиницы, в которой остановились Алла и Олег.

«Некрасов, – вспоминал Олег Иванович «путеводитель», – описывает стариков и старух, торгующих книгами и орденами, злыми и сварливыми, будто дома их ждут кошки, а сидят они в соломенных креслах и что-то вяжут. Но, видно, времена изменились, и мне чаще попадались лица безразличные. Я решил: это оттого, что они чувствуют клиента и заранее знают, что французской книги он не купит».

5 апреля 1992 года Алла и Олег поехали навестить Вику. «На Сен-Женевьев-де-Буа, – писал Борисов, – погрузились в леденящую тишину кладбища. На нас глядели разрушающиеся надгробия и плиты. На фоне нового, дорогого габро, под которым покоился Серж Лифарь из Киева, они становились только красивей и строже. “Время лучше всего точит камень и то, что лежит под ним”, – говорил когда-то Некрасов, когда мы гуляли по Байковому. Теперь я гуляю по другому кладбищу, очень далекому от того, и уже без него. Купили горшочек с бегониями (у них не принято класть на могилу срезанные цветы) и тупо уставились в землю».

Глава седьмая
Переезд в Ленинград

Уйти – и не только из театра – несложно. Гораздо сложнее ответить на главный вопрос: куда уйти?

В Киев на гастроли приезжал Московский драматический театр им. А. С. Пушкина. Бориса Ивановича Равенских, главного режиссера, не было, но от него, прознавшего о ситуации в Театре им. Леси Украинки, – через его помощника – Борисову поступило предложение поработать в Москве. Олег согласился: Равенских сопровождала репутация качественного режиссера. У него, правда, был один недостаток, влиявший на взаимоотношения с артистами: он работал по ночам (сказалось, быть может, что режиссерскую карьеру Равенских начинал при Сталине, который не только сам бодрствовал по ночам, но то же самое в то время делали очень многие), а днем отсыпался, перекладывая текущие дела на ассистентов.

Пушкинский театр Борисов с момента принятия предложения поработать в нем считал для себя только переходным – надо было где-то перевести дух после того, что произошло в Киеве. Равенских между тем пообещал Олегу ролей лет на шесть вперед. Борисова сразу ввели в спектакли «Плащ и шпага» и «Петровка, 38», где он с Владимиром Высоцким играл бандитов. Высоцкий, к слову, играл в Пушкинском и лешего в «Аленьком цветочке» – на детских утренниках. Жил поначалу Олег в Москве у Фаины Зиновьевны Синицкой в Староконюшенном переулке. В старой квартире с потолками высотой в четыре с половиной метра и спал на антресолях, на которые, как рассказывал Олег Иванович, «если хорошенько пригнуть шею, можно было попасть по крутой самодельной лестнице» – в царство старых журналов, вековой пыли и… непобедимых насекомых.

Но переходной этап он и есть переходной. Вариантов, когда Алла и Олег обдумывали сложившуюся ситуацию, было несколько. Вариантов, понятно, для себя и вариантов, разумеется, московских, поскольку родители Аллы к тому времени в столицу уже переехали, а они с Олегом собирались это сделать – искали подходящий квартирный обмен.

Первый вариант – «Современник» – отпадал. При всей демократичности (все – нараспашку, все обсуждалось коллегиально) это был закрытый, «камерный» клуб, в который посторонние не допускались, а Борисов был для Олега Ефремова и его единомышленников посторонним.

Вариант второй – Театр им. Моссовета. Родители Аллы (Роман Степанович работал в дирекции фестивалей искусств на территории Кремля) дружили с главным режиссером Юрием Александровичем Завадским и с его секретаршей Фаиной Зиновьевной. Иногда они бывали в гостях у Латынских. Как-то раз приходили с Галиной Улановой. Сидя за накрытым столом, Роман Степанович поинтересовался у Юрия Александровича, объяснив сложившееся положение, не мог ли он взять Олега в театр. Завадский ответил: «Ну, у меня же есть Олег Анофриев…» «Завадский в свой театр не взял», – отмечал в дневнике Олег Борисов. Спустя годы, после того как он увидел Борисова в «Генрихе IV», Юрий Александрович чуть ли не на коленях стоял, приглашая Олега в свой театр. Готов был карандаши свои подарить, а карандаши, как известно, Завадский десятилетиями коллекционировал…

Третий вариант – Малый театр. Но туда Борисова приглашали еще тогда, когда он работал в Театре им. Леси Украинки – играть Хлестакова. Олег поговорил тогда со своим однокурсником, Коршуновым, ведущим в то время артистом. И Коршунов отсоветовал, сказал, что труппа старая, Царев, к сожалению, ничего уже не может серьезного поставить. Словом, отговорил Борисова.

Олег очень хотел попасть во МХАТ – этот вариант был у них с Аллой четвертым. Один из педагогов Борисова в Школе-студии рекомендовал его на роль Хлестакова. Возглавлявший тогда художественную коллегию МХАТа (был такой орган) Михаил Николаевич Кедров предложил Олегу «показать» монолог Хлестакова. А как можно сыграть просто так, не посмотрев в текст? И Олег, как ни странно, поступил тогда не самым лучшим образом. Он повел Кедрова на очень слабую кинокартину, в которой снялся, – «Укротители велосипедов». Вместо того, чтобы показать, скажем, «Зайцев». После этого разговоры о МХАТе прекратились: роль Хлестакова получил Вячеслав Невинный.

В Москве после Киева Олег начал сниматься в фильме Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу». Это был единственный фильм Рязанова, к участию в котором этот режиссер пригласил Борисова. «Скорее всего, – заметил в дневнике Олег Иванович, – я не артист Рязанова и вообще не из тех фильмов, которые показывают под Новый год». Он, разумеется, мог играть в комедиях, но только не в тех, что заполоняли экраны.

Считается, к слову, что Эльдар Рязанов, снявший Борисова в одной из первых своих комедий – «Дайте жалобную книгу» (сыграл Олег не «молодого энергичного деятеля торгового производства», как главного героя ленты представляют порой в новейшие времена, а журналиста Юрия Никитина, корреспондента газеты «Юность»), не обращался больше к этому артисту, потому что, дескать, видел в нем носителя «формальной правильности, чуждой этому режиссеру в принципе». С этим нельзя, на мой взгляд, согласиться по одной простой причине: Рязанов совершенно не был осведомлен о возможностях артиста Борисова. Он – в это сложно, конечно, поверить, но было именно так, – ни разу не видел (после «Жалобной книги») Олега Ивановича ни на сцене, ни в кинофильмах. Эльдар Александрович признался в этом на грандиозном вечере – посвящении Олегу Борисову, проходившем в московском «Эльдар-центре» 25 января 2014 года, и сожалел о том, что больше ему не довелось работать с этим артистом.

Жил Борисов во время съемок в гостинице «Центральная» на улице Горького. Из Киева приехала Алла. В отпуск. Она еще не уволилась с украинского телевидения. Когда Олег отправился в Москву, она осталась, потому что не могла бросить «висевшие» на ней передачи «Огонек» и КВН. Номер в гостинице был просторный, красивый, второй этаж, эркер. Алла привезла Олегу угря, аккуратно выложила его, завернув в пергамент, за окно. Угря украли вороны.

В доме напротив «Центральной» жил композитор Модест Табачников, Олег познакомился с ним на съемках фильмов «Стежки-дорожки» и «Укротители велосипедов». Популярность шлягеров, музыку к которым написал Табачников, порой зашкаливала: «Давай закурим…», «У Черного моря», «Дядя Ваня…», «Ты одессит, Мишка», «Ах, Одесса, жемчужина у моря»… И когда выдавалось свободное время, Олег и Алла переходили через улицу Горького и поднимались в квартиру Табачникова – в гости.

В те дни в Москву приехал из Ленинграда на гастроли Большой драматический театр. Олег и Алла, конечно же, встретились с Павлом Луспекаевым. Борисов, с Павлом друживший, всегда за него радовался (в дневнике, посмотрев товстоноговский спектакль, записал: «В “Варварах” свели с ума Доронина и Луспекаев»). Посидели в ресторане ВТО. Луспекаев сказал Олегу: «Тебе надо серьезно работать. Давай я с Гогой (так за глаза артисты БДТ, да и не только они – весь театральный мир, звали Георгия Александровича Товстоногова. – А. Г.) поговорю». «Поговори», – согласился Олег. Мог бы, наверное, поговорить и Кирилл Лавров, у него в ту пору уже были крепкие позиции в БДТ, но – не поговорил.

Самого Луспекаева, к слову, в БДТ сосватал Кирилл Лавров. Он увидел Павла в Киеве в спектакле «Второе дыхание» Александра Крона, был поражен его удивительной непосредственностью, естественностью, темпераментом, красотой. И, не имея на то никаких полномочий, предложил переехать в Ленинград, в БДТ. Луспекаев отказался, но когда у него в Театре им. Леси Украинки возникли проблемы (на вечеринке огромный Павел изрядно помял лицо своему обидчику и был уволен, несмотря на то, что за него вступился весь коллектив), он сам позвонил Лаврову, который, в свою очередь, сообщил Георгию Александровичу Товстоногову, а Товстоногов знал о возможностях Луспекаева от Леонида Викторовича Варпаховского – они пересекались в Театре им. А. С. Грибоедова в Тбилиси.

По свидетельству Аллы, Олег опасался идти к Товстоногову. «У него, – рассуждал, – своя труппа, устоявшаяся. Нужен я там? Не нужен?..» Луспекаев, как и обещал, с Товстоноговым переговорил. Олег и Алла пошли на встречу с Георгием Александровичем – знакомиться. И не куда-нибудь, а привычно, через дорогу – к Модесту Табачникову, с которым Товстоногов дружил. За обедом у Табачникова все и произошло.

Разумеется, Товстоногов о Борисове был наслышан.

Во-первых, всю информацию об Олеге до этого собрала Роза Сирота – известный в театральном мире человек, режиссер, педагог. Роза Абрамовна была, можно сказать, «правой рукой» Товстоногова и помогала ему в работе над очень многими великолепными спектаклями, поставленными в БДТ. К моменту встречи Борисова с Товстоноговым ее в театре уже не было, она ушла на ленинградское телевидение (спустя несколько лет, впрочем, вернулась в БДТ), но об Олеге Георгию Александровичу рассказала.

Во-вторых, бессменная при Товстоногове заведующая литературной частью БДТ Дина Морисовна Шварц разговаривала однажды (в дни гастролей БДТ в Киеве) с Аллой и поинтересовалась: «Ваш муж не хочет перейти к нам?» Алла ответила тогда: «Да нет, что вы, он только звание получил». Как можно предположить, что вопрос был задан не без санкции Георгия Александровича, который о Дине Шварц говорил так: «Для меня она – первый советчик, то зеркало, на которое каждому из нас бывает необходимо оглядываться». Авторитет Дины Шварц в БДТ был огромен. Ее называли «серым кардиналом», от которого зависит все. Или почти все. «Это было совсем не так, – говорил Кирилл Лавров на страницах петербургского журнала «Театрал» о необоснованности такого восприятия Дины Шварц, – но ее точка зрения для Георгия Александровича была исключительно важна».

И, наконец, прямо рекомендовал Борисова Товстоногову Павел Луспекаев и косвенно Ефим Копелян, видевший Олега в «Океане» и сказавший Георгию Александровичу: «Ой, артист там, в Киеве, есть! Какой артист!..»

Товстоногов и Борисов к моменту встречи были знакомы. Их представили друг другу на дружеском ужине после завершения киевских гастролей БДТ, проходившем в одном из самых уютных ресторанов того времени – «Динамо», построенном в 1930-е годы на территории знаменитого стадиона на Петровской аллее. Олег сидел за столиком с Аллой и Павлом Луспекаевым, который потрясающе играл с Ефимом Копеляном в одном из гастрольных спектаклей «Скованные одной цепью». В БДТ тогда пригласили из Киевского театра юного зрителя артиста Михаила Волкова, и Георгий Александрович, после того как их познакомили, поинтересовался у Олега: «А как вам Волков?» – «Это вам решать, – ответил Олег. – Вы его взяли, артисту же об артисте говорить не пристало. Тем более главному режиссеру…»

За обедом у Табачникова Товстоногов сказал Борисову: «Приезжайте. Мы вас ждем. Зарплата та же. Заслуженный артист. Ставки одинаковые. Квартиру делайте сами, поменяйте киевскую на ленинградскую. Решение худсовета все же необходимо, но это – формальность. Мы вам пришлем необходимые документы». Ролей не обещал.

Можно, наверное, назвать это приглашением артиста Борисова в БДТ, но приглашения в чистом виде обставляются, думается, несколько иначе – без лоббирования друзей. И вовсе не исключено, что именно такая форма приглашения не могла не сказаться на первых порах на репертуарной судьбе Борисова в ленинградском театре, безусловно, лучшем на тот момент театре страны. И никто, конечно, не догадывался тогда, что в БДТ предстояла встреча двух мощных художников – режиссера Георгия Товстоногова и артиста Олега Борисова.

Со временем история появления Борисова в БДТ обросла такими «подробностями», что остается только диву даваться. Можно было, к примеру, прочитать на страницах информационно-аналитического издания фонда исторической перспективы «Столетие» следующий пассаж в исполнении журналиста Михаила Захарчука: «Весной 1964 года главреж БДТ, прихватив завлита, поехал в Киев. Увидел Борисова в роли Савина в спектакле В. Розова “В поисках радости”. Смотрел, похрюкивая по своему обыкновению от удовольствия, и после окончания спектакля сказал завлиту Дине Морисовне Шварц: “Будем брать всенепременно. Это, конечно, еще не Кеша Смоктуновский, но мы его отшлифуем как следует, и он ни в чем не уступит “нашему гению”».

Не ездил весной 1964 года Товстоногов в Киев, а если бы и поехал, то на сцене Борисова ни при каких обстоятельствах не увидел бы. После конфликта из-за поездки в Польшу Олег в конце 1962-го – начале 1963-го играл в Театре им. Леси Украинки только в двух спектаклях («Океан» и «Комедия ошибок»), ничего не репетировал, уже в 1963 году работал короткое время в Пушкинском театре в Москве, а в 1964-м, когда Товстоногов будто бы «смотрел, похрюкивая» Борисова в Киеве (почему, к слову, «похрюкивая»? Георгий Александрович, по свидетельству всех, кто его знал, характерно посапывал, если получал во время репетиций или спектаклей удовольствие), Олег Иванович стал артистом БДТ.

У такого режиссера, как Товстоногов, мечтал играть любой актер. О предметном разговоре с Георгием Александровичем Олег даже боялся кому-либо рассказывать. Чтобы не сглазить, наверное. О беседе с Товстоноговым у Табачникова и фактическом приглашении в БДТ поведал, конечно же, Луспекаеву. Событие отметили коньяком.

Быт – квартирный обмен, переезд, издержки проживания на первых порах, устройство Юры в школу – свалился, конечно же, на хрупкие плечи Аллы. Олег, разумеется, по мере возможностей принимал во всем этом участие, но времени было не очень-то и много: знакомство с новым театром, долги по киносъемкам и т. д.

Алла с Юрой переезжали из Киева в Ленинград, когда Олега в городе не было – он почти на месяц улетел на съемки на Курилы (завершал «Жалобную книгу»).

С собой перевезли 46 коробок. Все подписаны, чтобы знать, где что. Встречал их директор театра. Жить стали в общежитии БДТ. В домике, стоявшем во дворе театра. Борисовы жили в нем весь первый ленинградский сезон Олега.

Летом следующего года состоялся, наконец, обмен, в квартире дома на улице Правды закипели ремонтные работы. В августе Борисовы съездили в Киев на свадьбу брата Аллы – Александра – и вернулись в уже отремонтированную квартиру.

Для Юры отъезд из Киева стал, по его словам, «безумной трагедией: были солнце, каштаны, Крещатик, Бессарабка, футбол… Вместо этого появился гнетущий, темный, холодный Ленинград». Юра очень долго пытался выяснить у родителей, что случилось и зачем все это понадобилось. Ему всегда отвечали: так надо. Только потом, повзрослев, он стал понимать причины отъезда из города, который ему долго снился и куда он всегда старался уехать на летние каникулы.

В Ленинграде Юра пошел во второй класс в школу на Лиговском проспекте. В Киеве он учился в первом классе в английской школе. Язык он осваивал хорошо, у него было прекрасное произношение, заниматься английским начал еще до школы – с приятельницей Аллы, родившейся в Харбине внучкой актера Григория Степановича Долгова. В Ленинграде поблизости была только одна английская школа, но туда Юру не приняли – не было свободных мест. Алла каждый день провожала Юру до автобуса и затем встречала его на остановке на огромной восьмиугольной площади, которую называли «Ватрушкой». В автобусе – в школу и обратно – он ехал без сопровождения.

Алла Романовна рассказывала мне, с какими трудностями она столкнулась, когда возникла необходимость покупать мебель для ленинградской квартиры. Ее с кем-то познакомили в Гостином дворе. На приобретение мебели она записалась официально (и правильно сделала, как потом выяснилось), но для ускорения «процесса» пришлось, как тогда было принято, дать сверху – в противном случае история могла длиться год, а то и больше. На продавца через несколько месяцев завели уголовное дело, каким-то образом следователь узнал, что в числе «недобросовестных» покупателей была Алла. Когда стали разбираться, положительную роль сыграла официальная запись.

«Дом, – рассказывал Олег о первой квартире Борисовых в Ленинграде, – у нас старый и улица старая. Улица раньше называлась Кабинетная, и это название, хоть и непонятное, очень бы ей шло. Впрочем, я знаю, что на ней селились работные люди Кабинета его императорского величества. Они ведали имуществом двора. Теперь название другое – Правды; рядом Социалистическая улица, и на этой улице – пролетарская типография (там 5 мая по новому стилю 1912 года был отпечатан первый номер газеты «Правда». – А. Г.). Стало быть, и правда – не в понимании того, что “небеса возвещают Правду Его”».

Из других достопримечательностей прямо напротив борисовских окон – здание бывшего Училищного совета при Святейшем синоде с храмом во имя Святого благоверного князя Александра Невского с голубым орнаментом, сбитой мозаичной иконой на фасаде и следами изображения креста на красном кирпиче. Его много раз хотели смыть – безуспешно! Теперь там Санкт-Петербургский институт кино и телевидения. Главным для Олега было то, что район Кузнечного рынка. Пяти углов, а значит, – район Достоевского.

«Мне от дома до театра десять минут ходу, – записал Борисов в дневнике. – Театр стоит на Фонтанке, и где-то на Фонтанке Голядкин впервые увидел двойника. Я тоже оборачиваюсь, вглядываюсь. Недалеко и Обуховская больница, где когда-то в семнадцатом нумере сидел Германн. А рядом и Сенная площадь – хотя и на почтительном уже расстоянии от Кабинетной. Но все равно кажется, что Раскольников и здесь шел с топориком. Я иду до театра либо по Звенигородской и Бородинской, либо через Загородный по Лештукову, но желание иметь при себе топорик и у меня появляется. Все к этому располагает. Двери большинства из квартир в моей парадной отворяются на крошечную щелочку – точь-в-точь, как и у Алены Ивановны, процентщицы. Правда, нам от старых хозяев достался тяжеловесный засов – закрывается основательно.

В парадной – тусклость. Лампочки зажигаются не на всех этажах. На нашем – две квартиры. Напротив, в коммунальной, жил А. А. Музиль, режиссер Александринского театра. Пока он не съехал, мы лампочки вкручивали по очереди. Но все равно – тускло! Стоят мусорные бачки, в которые скидываются отходы. Они, наверное, предназначены свиньям или как-то перерабатываются. Но бачки убираются только раз в неделю, поэтому арбузные корки, очистки из-под картофеля прилипают к каблукам. На нижнем этаже одна блокадница с лающим кашлем очень уж сильно грохочет крышкой бачка. У меня иногда сдают нервы, и я выскакиваю на лестницу, чтобы сказать ей что-нибудь дерзкое, например: нельзя ли потише? Оказывается, она все равно не слышит, она – глухая, и так и продолжает грохотать, а я снова выскакиваю.

Город холодный. Алкоголики испражняются больше в парадных, нежели в кустах на улице. В этом смысле наша парадная от других в Ленинграде не отличается. Со стен краска послезала, в некоторых местах вылез грибок, почтовые деревянные ящики жгут пионеры. Внизу, на первом этаже, расположился кинотехникум – поэтому на переменах студентками все задымляется… Это тебя угнетает, ты вспоминаешь, как Достоевский в записной книжке после слов “Люблю тебя, Петра творенье” прибавляет: “Виноват, не люблю его”.

Все-таки однажды замечаешь, что лестница выложена из мрамора благородной породы – выщербленная, стертая, но, идя по ней, ты вслушиваешься в свой собственный шаг. А шаг-то становится аристократическим! Рядом решетка с чугунными веночками и, скорее всего, ее касались ручки старенькой фрейлины. По этой лестнице надо подняться на четвертый этаж. Прямо у лифта – квартира № 8».

Квартира эта досталась Борисовым по обмену. За двухкомнатную киевскую, ту, что на бульваре Шевченко, им предлагали в районе Автово четыре комнаты. Автово, если сравнивать с месторасположением улицы Правды, у черта на куличках. Так что когда возник «правдинский вариант», пошли на него не раздумывая. Близость к театру перевесила все остальное.

Одна комната на Правде – настоящий зал: 33 метра. Лепнина на потолке, высоченные окна с медными затворами, на дверях – медные ручки. Пол инкрустирован тремя породами дерева, потолок в комнате Юры – мореного дуба с четырьмя мордочками по углам! Когда Борисовы захотели его отреставрировать, обнаружили на нем… миллионы клопов. «Они, – рассказывал Олег Иванович, – размножались и жили там со времен графа Юсупова, камердинер которого и поселился когда-то в этой фатерке. Большая зала и красивый паркет ему нужны были, чтобы тренировать кадриль. В то время это был самый модный танец. Говорят, у него был и белый рояль, на котором всю популярную музыку его времени – даже похоронные марши! – он переделывал на кадриль. Специалисты, которых вызвала Алла, определили, что потолок спасти не удастся. Нам нужно было с ним расстаться. Он был сбит и выброшен на помойку. “Клопус нормалис” (у Маяковского так называется это непобедимое насекомое) стал беспощадно вытравляться Аллой – ведь в Ленинграде в таких домах их водятся тучи.

Особая тема – это стены. Мы отцарапали слоев десять газет и обоек (“обойки” – киевское слово). Иногда делали паузы, чтобы почитать “Ведомости”. Больше всего в них обнаружили про гадалок и спиритов. Печаталась с сокращениями и “Новейшая гадательная книга” – не та ли, из которой у Пушкина эпиграф к “Пиковой даме”? Обои в основном желтенькие – в полоску, в разводы. Создалось впечатление, будто это основной тон петербургских стен. Поэтому, когда мы покрыли переднюю краской – да еще не желтенькой, а темно-бордовой, – многие это приняли за моветон».

На сорокалетие Олега Ивановича в ноябре 1969 года к Борисовым в квартиру на Правде пришли около сорока человек. «Наша зала, – записал Борисов в дневнике, – позволяла принять столько. Все знали, что будет сам… Товстоногов пришел в вызывающем моднющем пиджаке в клетку. Как футурист. Только ему свойственным сопением подчеркивал важность происходящего. Настала очередь Аллы удивлять гостей. На столах стали появляться блюда грузинской и французской кухни. Лобио и сациви были оценены по достоинству Георгием Александровичем и его семейством. В ответ они пообещали приготовить что-то грузинское и пригласить. Где-то уже в третьем часу Алла подала на стол судака-орли и жюльены, от чего даже я пришел в удивление. Кузнецов попросил рецепты. По городу поползли слухи, что Борисовы, оказывается, не деревня».

Стены квартиры на Кабинетной помнят, как приходил Луспекаев. Могучий, сам как стена, его медвежьи ноги были уже подкошены болезнью. За спиной – Луганское ремесленное училище, партизанский отряд во время войны, отморожение ног, ставшее причиной проблем с сосудами (атеросклероз) и ампутации – уже в Ленинграде – обеих ступней (в фильме «Белое солнце пустыни» таможенника Верещагина Луспекаев играл, передвигаясь на специальных протезах), ранение в руку разрывной пулей, учеба в Щепкинском театральном, работа в Тбилиси – в Русском драматическом театре им. А. С. Грибоедова.

«Несколько чашек кофе почти залпом, – вспоминал Олег. – Спрашивает: “Знаешь, какую загадку задал Сфинкс царю Эдипу?” Я, конечно, не знаю, молчу. “Что утром на четырех ногах, днем на двух, вечером на трех?” Сам и отвечает: “Это – Луспекаев, понятно? Когда я был маленьким, то ходил на четвереньках. Как и ты. Когда молодым и здоровым – на двух. А грозит мне палка или костыль – это будет моя третья нога. Почему Сфинкс спросил об этом Эдипа, а не меня? Я тут недавно шел мимо них, мимо тех сфинксов, что у Адмиралтейства, а они как воды в рот набрали”. (По-моему, у Адмиралтейства все-таки львы, а не сфинксы.) Потом попросил Юру принести пятерчатку – заболели ноги. Он полпачки одним махом заглотнул, не запивая и даже не поморщившись».

В апреле 1979 года Борисовым пришлось задуматься о переезде с улицы Правды. Кинотехникум, обосновавшийся на первом этаже, задумал завладеть всем подъездом и приступил к расселению коммунальных квартир.

«Нас, – записал Олег в дневнике, – они не тронут, но жить в осадном положении неприятно. К тому же за стеной – их столовка, а внизу у почтовых ящиков – их курилка. Вчера ящики подожгли. Консервные банки забиты “бычками”».

Алла была знакома с вдовой пианиста Серебрякова (они вместе работали на «Ленфильме»), которая была готова освободить большую четырехкомнатную квартиру, но ей нужна в этом же доме – на Бородинской улице, расположенной неподалеку от улицы Правды, – маленькая двухкомнатная.

Алла и Олег отправились смотреть квартиру вдовы пианиста. Жилье привело их поначалу в ужас: квартира в удручающем виде, на полу – следы от сковородок, электропроводка внешняя, перекошенные, поющие двери. «Та, что ведет в спальню, – вспоминал Борисов, – издает от нажатия ручки повизгивающий звук. Та, что в кабинет Серебрякова, – первые три ноты “Аппассионаты”. Фантазия у Аллы уже заработала. Еще бы – в столовой есть эркер, в кухне – еще одна маленькая столовая, комната для прислуги! Как говорил литейщик Иван Козырев: “Во – ширина! Высота – во!” Хорошо раньше строили! Надо писать Романову. Просить, унижаться».

Когда все проблемы, связанные с переездом в квартиру на Бородинской улице, были улажены, в ней сразу же затеяли основательный ремонт. Он продолжался все лето 1979 года. «В комнатах, – рассказывал Олег Иванович, – склады мебели, перевернутые ящики. Когда переехали в Ленинград из Киева, такие же ящики стояли вдоль голой стены и, пока не купили мебель, на них лежали таблички: “шкаф”, “кровать”. Потом уже появились настоящие шкаф и кровать. Теперь задача сложней. На четыре комнаты нужно больше мебели. Тот гарнитур, который захотела Алла, стоил прилично – 2700. Финский! Хорошо, подоспела госпремия за “Тихий Дон”, Юра заработал чего-то на телевидении, остальное – в долг. Привычное состояние – сидеть в долгах…»

Глава восьмая
Эпопея с «Генрихом»

10 мая 1969 года состоялась премьера спектакля «Король Генрих IV», который Олег Борисов назвал своей «первой серьезной удачей в БДТ». Появление этой постановки и события, связанные с ней, Юрий Борисов назвал «замысловатой шахматной партией Товстоногова». В том, что главный режиссер разыграл «шахматную партию», сомнений не было никаких. Поражал лишь высокий уровень ее «замысловатости».

Эта история началась с того, что однажды артист БДТ Владимир Рецептер поинтересовался у Товстоногова, не будет ли Георгий Александрович против, если он – Рецептер – сделает композицию из двухчастного шекспировского «Генриха IV» и станет, в случае одобрения пьесы, не только ее режиссером, но и исполнителем главной роли. Сложно сказать, насколько Товстоногов в тот момент вник в предложение Рецептера, но ответил артисту нейтрально: «Почему бы и нет?» Это уже потом Георгий Александрович, теоретизируя по поводу состоявшейся и ошеломившей всех постановки, скажет, что «…нам хотелось выбрать произведение, не отягощенное театральными штампами, свободное от привычных, традиционных форм исполнения на театральных подмостках. “Король Генрих IV” отвечал этим требованиям. Меня давно привлекала эта хроника и своим огромным содержанием, исполненным глубокого смысла. Парадоксальность дружбы Фальстафа с будущим Генрихом V, острое, пронзительное торжество духа Ренессанса в атмосфере средневековой борьбы за власть, темного честолюбия и мелких распрей, приводящих к бойне, – круг этих мыслей меня давно тревожил и требовал сценической реализации». Для Товстоногова обращение к Шекспиру было первым в его творчестве, если не считать спектакля «Много шума из ничего», поставленного в 1940 году в Тбилисском театральном институте, в котором 24-летний режиссер с 1939 года руководил актерским курсом. И, как потом оказалось, – последним: больше ничего шекспировского в товстоноговском творчестве не было.

Рецептер композицию сочинил, около полутора лет ушло на то, чтобы Георгий Александрович пьесу прочитал. И не только пьесу, но и листочек с предложением по распределению ролей. Прочитав, Товстоногов пригласил Рецептера к себе в кабинет и сказал: «Послушайте, Володя. Я хочу предложить вам такой вариант: “Генриха IV” буду ставить я, а вы будете мне помогать в режиссуре и вместе с Лавровым репетировать роль принца Гарри». «Мое сердце, – романтически зафиксировал на бумаге свою реакцию на это предложение Владимир Рецептер, – упало на пол и разбилось на мелкие куски. Это значило, что я лишаюсь и постановки, и роли».

Тот факт, что Рецептер будет лишен права на постановку понравившейся Товстоногову инсценировки, даже не обсуждался – старший и сильный взял пьесу в свои руки. Но роли принца Георгий Александрович Владимира Рецептера не лишил (более того, и Лаврова «в очередь» не назначил; «…Если ставите вы, тогда, мне кажется, – сказал Рецептер Товстоногову, – я должен просто играть… Один»). Не лишил, однако, как потом оказалось, только для того, чтобы параллельно – и тайно – готовить на роль принца другого исполнителя.

В театре принца репетировал Рецептер, у себя дома – Олег Борисов вместе с товстоноговским ассистентом Юрием Аксеновым. Так продолжалось ровно два месяца. Потом такое положение дел разом закончилось. Друг Владимира Рецептера публицист Станислав Рассадин написал, что Рецептер, «отыграв генеральную, был с роли снят и заменен Олегом Борисовым, как оказалось, уже давно – тайком – репетировавшим принца Гарри. Осталось утешаться задним числом, что в такой трактовке “Генриха” ему не было места». «По рецептеровскому рассказу (основанному также на свидетельстве очевидца, только менее заинтересованного), его отстранение от вымечтанной – и внутренне уже прожитой, сыгранной – роли выглядело иначе, – писал Рассадин. – Товстоногов спросил своих учеников-режиссеров: который из двух Гарри им больше по нраву? И хотя большинство взяло сторону Рецептера, Мастер, не возразив против самой оценки, вынес решение: тот, мол, “актер романтического склада… Но мне нужно в спектакле более приземленное, более простое решение роли”».

Генеральной репетиции, как таковой, между тем не было. Как не было и опроса учеников-режиссеров. Товстоногов фактически с самого начала, как только увидел, что у Рецептера не получается, решил: принца будет играть Борисов. И только Георгий Александрович мог ответить на вопрос, ради чего он задумал и разыграл замысловатую «шахматную партию», в которой и Рецептер (с ним режиссер репетировал на сцене), и Борисов (с ним в борисовской квартире работал Аксенов) были всего лишь фигурами для игры.

«Значит, за два месяца до окончания репетиций Товстоногов заведомо знал результат?.. Бедный Гога!.. Как же он мучил себя два долгих месяца, ежедневно наблюдая артиста Р., – пишет Рецептер о себе в третьем лице, – и готовя ему тайную замену!.. Но почему же все-таки тайную? Почему сразу не заменил – кто подскажет? Сразу было неудобно? Гамлета Р. играет, а с Гарри не справляется? Или сразу было незаметно, что не справляется? А надо было, чтобы стало заметно?»

«…У Рецептера ничего не получалось», – объяснит происшедшее с «Генрихом IV» Андрей Караулов, автор монографии об Олеге Борисове – и со слов самого Борисова. О том, что у Рецептера дела в «Генрихе» не пошли, писала и Ирина Павлова, театровед, прожившая с БДТ большой кусок жизни. «Главную роль, – рассказывает она, – репетировал хороший, интеллигентный, умный актер, у которого вообще ничего не получалось. Товстоногов его снял с роли принца Гарри и назначил на роль молодого Олега Борисова (Борисов, правда, старше Рецептера на пять лет и три месяца и в момент премьеры «Генриха IV» Олегу Ивановичу было почти 40 лет. – А. Г.). И все сразу же встало на места. Когда в спектакле появился этот язвительный, с неприятным дробным смешком наглый парень, и все партнеры его в спектакле зажили по-другому. Актеры ведь похожи на спички в коробке: одна загорелась – и все вспыхнули». Доводилось, к слову, читать, что «роль принца Гарри сыграл новый исполнитель, пришедший в труппу БДТ – О. Борисов». В труппе Олег Иванович появился за шесть лет до выхода на сцену в костюме принца. Новым для него было лишь то, что он получил наконец первую главную роль, и во многом благодаря ему спектакль получил широкий резонанс.

Товстоногов не создавал Борисова, как это принято считать. И никогда не называл его своим учеником. Олег Иванович пришел в БДТ уже сложившимся актером. История о том, как он вводился в «Генриха IV» и – самое главное – как ввелся, это подтверждает.

Как только Товстоногову окончательно стало ясно, что у Рецептера не получается, он дал указание Аксенову готовить Борисова. Аксенов позвонил Олегу Ивановичу и сообщил, что начинает репетировать «Генриха»… у Борисова дома. Борисов тогда испытал шок. Почему дома? Почему не в театре вместе со всеми? «Так велел Георгий Александрович! – сказал Аксенов, переступив порог квартиры Борисова. – Будем готовить тебя вместо Рецептера на роль принца. Володя с ролью не справляется. Я получил задание… Но только никто не должен знать, ни одна душа! Только твои домашние…» «Пахло это дурно, – записал в дневнике Борисов, – но правила этой игры нужно было принять». Юрий Борисов был свидетелем, как отец два месяца учил дома слова, прыгал со шпагой.

«Почему? – комментирует Рецептер эту дневниковую запись Борисова. – Ведь это так унизительно… Может быть, этого унижения Олег и не сумел простить Гоге? Защищая достоинство, он мог потребовать, ну предложить, наконец, попросить открытого назначения на роль и открытого соревнования на сцене. Или он был в таком положении, что ничего просить и требовать не мог? И принял “правила игры”, которая ему так не понравилась и так “дурно пахла”».

«Мы, – вспоминал Борисов происходившее, – репетировали месяца два. Они – в театре, мы – дома. Мне уже не терпелось выскочить на сцену, однако нужный момент долго не наступал. Я незаметно приходил в театр, когда репетиция уже начиналась, устраивался на балкончике. Повторял за Рецептером “свой” текст. Однажды меня “засек” любопытный Стржельчик, стал выведывать. – “Что это ты здесь делаешь? Уже второй день ходишь!” Товстоногов тоже Аксенова втихаря допрашивал: “Ну, как там Борисов? Готов?” А Борисов как на дрожжах.

Наконец мой день настал. Георгий Александрович делал Рецептеру очередное замечание: “Услышав, что отец назначил вас командующим, вы потрясены и всю сцену живете этим. Жи-ве-те, понимаете, Володя? А вы никак не можете выпутаться из слов. Надо уметь играть то, что лежит за словами!” Володя Рецептер, видимо, чувствовал, что за его спиной что-то происходит (а может, знал? ведь это – театр, и любая “тайна” быстро становится явью! – достаточно хотя бы одному человеку что-то унюхать). (Рецептер, по его словам, не знал. – А. Г.) Рецептер был раздражен этим заданием шефа и сорвался: “Я не м-могу, Г-Георгий Александрович, к-когда вы мне изо дня в день… изо дня в день…” Это была последняя капля. Далее последовало, как в шахматной партии “на флажке”:

Товстоногов. Где Борисов?.. Я хотел бы знать… Юрий Ефимович, вы не могли бы мне сказать, где Борисов?..

Я (с балкона). Борисов здесь!

Товстоногов (поворачиваясь в зал). Где здесь? Почему вы где-то прячетесь?

Я. Я не прячусь!

Товстоногов. Вы можете это сыграть? Прямо сейчас выйти и сыграть?

Я. Могу, Георгий Александрович!

Товстоногов. Можете?.. Хм… Так идите играйте, чего ж вы ждете? Начинайте со сцены в трактире.

Когда я побежал на сцену, наткнулся на пристальный глаз Дины Шварц, направленный на меня из ложи. Сыграл “трактир”, а потом и весь первый акт. Поначалу тряслись руки, но Товстоногов вроде был доволен: и как я играл, и как они с Аксеновым придумали эту “партию”. Помню, был взбешен Копелян: “А зачем мы тут два месяца корячились? Почему ты мне ничего не сказал? Можно же было тебя сразу назначить…” И вправду – может, можно было сразу?..

Вслед за Копеляном – Юрский: “Что же репетировать, Георгий Александрович. По-моему, все ясно, тут не репетировать, тут играть надо, гримироваться…”» Лет через двадцать после этой истории Сергей Юрский сказал в разговоре с Андреем Карауловым, что для него эта репетиция вообще была «одним из самых ярких театральных впечатлений тех лет».

Подобное на театре случается. В середине 1970-х Анатолий Эфрос ставил в Театре на Таганке «Вишневый сад». Роль Лопахина репетировал Виталий Шаповалов, репетировал, надо сказать, неплохо (Раневская – Алла Демидова даже отправила Владимиру Высоцкому телеграмму в Париж: «Если сейчас не приедешь – потеряешь Лопахина»), но Эфрос видел в этой роли только одного артиста – Высоцкого, в очередной раз отправившегося тогда за границу. Как только Высоцкий вернулся и вышел на репетиционную сцену, всем стало ясно (говорят, и Шаповалову), кто – Лопахин.

Владимир Рецептер, называя себя не «я», а «артист Р.» и «автор» и описывая историю с «Генрихом», рассказывает, как он позвонил Юрию Аксенову, твердо решив вопроса «Почему ты мне этого никогда не говорил?» не задавать.

– Что это было, Юра? – спросил он. – Получается, что Гога приговорил меня заранее, а потом только разыгрывал «партию»… Что ему мешало назначить Борисова сразу?..

– Ну, Володя, я не могу ответить за него… Я, как ты понимаешь, выполнял его поручение. Он меня позвал за несколько дней до начала и сказал: «Юра, вы будете работать со мной на спектакле “Король Генрих IV”». Я понимал, что здесь ситуация непростая, ты делал пьесу…

– Я тебе напомню, сперва он пообещал Р. самостоятельную постановку, а потом решил ставить сам и предложил помогать ему в режиссуре и вместе с Лавровым играть принца… Иными словами, Р. было открыто предложено уступить «первородство» и перейти на вторые роли. А он отказался: «Вы ставите, а играю я… Один…» Так вот, не слишком ли опрометчиво, с твоей точки зрения, отвечал Р.?

– Конечно, опрометчиво! – сказал Юра. – Надо было хватать то, что в этот момент дают. Чем больше схватишь, тем больше останется, когда начнут отнимать. Помогать в режиссуре ты в последний момент отказался, а он на это уже рассчитывал, пришлось звать меня. И потом, ты фактически навязывал свое распределение, путал карты. А что касается моего прихода к Олегу, ты это должен понимать… Какой артист поверил бы мне на слово? До того, как пришел я, с Борисовым должен был быть разговор у Гоги. Олег об этом не пишет, но сначала должна была быть договоренность между ними, а уж потом состояться наша встреча. В последние годы Борисов, выступая по телевизору, вообще не упоминал Товстоногова, как будто его не было…

– Но он испытывал неловкость, записал, что это «дурно пахнет»…

– Не знаю, Володя, тогда я этого не заметил…

– А куда делся Лавров?.. Товстоногов назвал мне Лаврова…

– Точно сказать не могу, но у меня такое ощущение, что он отказался за несколько дней до распределения, прочел – и отказался… Не почувствовал для себя… Там Лебедев, Юрский… Много эмоций, а он любил играть закрыто…

– Но, Юра, у артиста Р. могла быть другая биография, если бы он все-таки сыграл эту роль, поэтому важно понять: когда Гога его приговорил – сразу или потом?.. Ведь ты участник этой «партии»… Р. играл генеральную репетицию!.. А до нее, с появлением Олега на сцене, была установлена строгая «очередь»!.. И эта очередь – тоже игра?

На что рассчитывал глупый автор, задавая опоздавшие вопросы? Что он хотел узнать и чего добивался? Этого он и сам не понимал…

– Все решал Гога, – сказал Юра, – а почему – не объяснял. Он был непредсказуемый, ты же знаешь… История – ужасная проститутка, и рассчитывать на нее нельзя. Во всяком случае, я не верю, что, репетируя «Генриха…», Олег испытывал большую неловкость…

– Иначе он бы не написал, – сказал Р. – И Балашовой говорил на озвучании: «Вообще-то хвалят, но такой осадок на сердце, как будто это моя вина перед Володей…»

«У Мельпомены, – рассуждает Владимир Рецептер, – грязная работа… Подарив мне роль Чацкого, она довела Юрского до боли… И наступила моя очередь платить по счетам. Борисов выиграл принца Гарри и стал счастлив. А потом вложил всего себя в Хлестакова, которого репетировал в очередь с Басилашвили. Роль досталась Басилашвили, и теперь Борисов кровью проплачивал собственный долг.

А позже Лев Додин ставил с Борисовым “Кроткую” в БДТ, и Борисов откровенно смеялся над теми замечаниями, которые делал ему и Додину Товстоногов. Мастер был уже болен, и о нанесенной ему обиде узнал весь театр. Теперь он сам был вынужден платить по жестоким счетам Мельпомены».

Все свалено в одну кучу. И все истории – совершенно разные.

Юрский, блестяще игравший в «Горе от ума», резко – и справедливо, поскольку высочайший уровень игры позволял ему делать это, – возражал против замены его в роли Чацкого Рецептером.

Рецептер принца не играл, только репетировал, его работа не устраивала главного режиссера, который – задолго до премьеры! – заменил одного артиста на другого.

Хлестакова Борисов репетировал с Басилашвили «в очередь», был, разумеется, огорчен тем, что премьеру играл Басилашвили, но не Басилашвили, а именно Борисов отказался играть Хлестакова во время гастролей в Москве, когда осознавший свою ошибку Товстоногов предложил ему это сделать.

И наконец, Борисов не смеялся над замечаниями Товстоногова, сделанными главным режиссером после прогона «Кроткой», а обидой, нанесенной Георгию Александровичу, посчитали предложение Олега Ивановича режиссеру подняться на сцену и провести разговор там.

На афише спектакля, к слову, значилось:

«У. Шекспир “Король Генрих IV”,

перевод Б. Пастернака,

литературная композиция В. Рецептера,

постановка и оформление Г. А. Товстоногова,

композитор К. Караев,

художник по костюмам Э. Кочергин,

режиссер-ассистент Ю. Аксенов…»

Надо сказать, что спектакль «Король Генрих IV» стал первой совместной работой Георгия Александровича Товстоногова и Эдуарда Степановича Кочергина на сцене БДТ. Эдуард Степанович так вспоминает свою работу над спектаклем в рассказе «Медный Гога»: «…по цеховым связям было известно, что костюмы “Генриха” делает у тебя Софья Марковна Юнович, Сонька Золотая Ручка – по кликухе питерских художников, достопочтенный и очень замечательный художник… Оказалось – она уже не работает “Генриха”. Не смогла придумать средневековых убийц-мясников без увражности [имеется в виду буквальное повторение источника] и сама рекомендовала тебе меня… Убийц я спокойно сочинил, я их знал собственной спиной с детства. Но, признаюсь честно, подвиг сей дался мне потом и кровью. Пришлось не спать три ночи подряд. Практически я пять дней находился в окопах, превратившись в биологический рисующий автомат. Почти сто двадцать эскизов, а рисунков вокруг видимо-невидимо. Кисть правой руки побелела от напряга, а пальцы стало сводить… Тяжела для меня получилась первая работа в твоем театре, но после нее ты предложил перейти из Комиссаржевки к тебе в штат главным художником… На твоего “Генриха” “народ-богатырь” по ночам стоял за билетами. Спектакль сделался знаменитым. Из столицы зритель приезжал вагонами, чтобы увидеть Олега Борисова в роли принца Гарри, Лебедева – Фальстафа, Стржельчика, Юрского, Копеляна, Басилашвили и других выпестованных тобою артистов».

В 1972 году Эдуард Кочергин был назначен на должность главного художника Большого драматического театра.

Актер Владимир Симонов рассказывает, как он девятиклассником попал на «Генриха IV», увидел Олега Борисова, как его это потрясло, он плохо запомнил сам спектакль, никаких подробностей, но на всю жизнь сохранилось состояние потрясения, испытанное тогда от игры Борисова и от самого явления под названием «театр» – такой силы было воздействие на юношу. Столь же мощный энергетический заряд Симонов, пребывая уже в статусе молодого актера, получил от просмотра Борисова в «Кроткой». «Это, – говорит он, – на уровне каких-то космических переживаний. Причем, я понимаю, это как краска, данная миру. Это же чудо, что есть краски, звуки. Вот это чудо Олегу Борисову дано было – так влиять, так переворачивать душу».

Интересно, что когда Симонов уходил на какое-то время из Вахтанговского театра во МХАТ, на открытии сезона Олег Николаевич Ефремов объявил: «У нас в труппу театра приняты два актера: Олег Иванович Борисов и Владимир Александрович Симонов». И обоим преподнесли по гвоздичке. Для Симонова это было знаковым событием.

«Что там ни говори, – пишет Рассадин, – спектакль по “Генриху IV” никак не сочтешь товстоноговским шедевром; прекрасный артист Борисов если чем и запомнился, так именно “простотой”, резвой спортивностью; великий Евгений Лебедев в роли Фальстафа маялся с накладным брюхом. Главное же, помню домашние рецептеровские показы: много, много интересней того, что потом увиделось в уже чужом для него, отнятом у него спектакле…

Что ж, дело известное: театр жесток. Признаюсь, и в те далекие дни меня, как косвенного участника драмы, не оставляло предчувствие – по правде, даже уверенность, – что “Гога” не допустит, дабы его артист, “одна семидесятая”, оказался бы и автором композиции, и исполнителем главной роли. Тем самым словно бы став с ним на равную ногу».

Но это – всего лишь частное мнение публициста, огорченного (и к огорчению этому следует отнестись с пониманием) тем, что произошло с его другом (сам Рецептер вообще считал, что Борисов играл его роль: «Не Гарри, а меня в роли Гарри!..»). На самом же деле поразительная по легкости, естественности, жизненности работа Борисова в «Короле Генрихе IV», бесспорная удача спектакля, потрясла весь театральный мир. Его органичность в роли принца Гарри, к получению которой – не стоит об этом забывать – он не приложил и тени усилий, привела к забавному эпизоду: рецензент, профессиональный критик, обязанный, по крайней мере, знать текст той пьесы, о которой пишет, сообщил читателям весьма ответственной газеты: все бы ничего, но у Борисова много отсебятины в спектакле… Можно только представить, какой мощи была игра артиста, каким было освоение текста и погружение в роль!

Когда он поднимал над головой корону, на зал обрушивалась тишина. Принц в исполнении Борисова понимал, что совершает великое действо. Слишком простым было бы считать его «Я поднимаю корону, которую я желаю давно и жажду. Я буду царствовать. Я буду царствовать долго. Я так долго ждал этой минуты необыкновенной». Он как будто короновал себя в театре.

Объяснений того, как, когда и почему вдруг ярко вспыхнуло каким-то особым светом дарование того или иного артиста, всегда много. «Но, несмотря на все эти объяснения, – рассуждает Сергей Цимбал, – рождение актеров осталось бы окруженным некоей притягательностью, не желающей разоблачать себя тайной. Подобной же тайной останется для нас, надо полагать, тот час, или та роль, или тот режиссер, благодаря которым Олег Борисов сумел узнать себя в прихотливом зеркале сцены. Узнать, может быть, немного удивиться, но в еще большей степени обрадоваться».

Можно, разумеется, только догадываться, когда это произошло с Борисовым, со времен Школы-студии МХАТа продвигавшимся, постоянно расширяя свой богатый разнообразием внутренний диапазон. Момент «самоузнавания» наступил, скорее всего, на той самой репетиции «Генриха IV», которую Сергей Юрский назвал «одним из самых ярких театральных впечатлений тех лет», и закрепился в день премьеры шекспировских хроник 10 мая 1969 года.

«Он был блестящ в этой роли, буквально искрился, – писал театральный критик Александр Свободин. – Жест принца, его ритм выражали – “все могу”, “все дозволено”. Прыгал, как дитя. Как испорченное дитя. В первой части спектакля был слишком резв, слишком раскован, слишком радостен. Борисов показал, что владеет тайной оправданного “перебора”, может быть, самым трудным в актерском мастерстве. Принц Гарри был во главе бродяг и гуляк. Жил в обнимку с Фальстафом. При дворе его считали отщепенцем, выкидышем королевской фамилии. Оказалось – всё не так. Как великолепно он продавал и предавал своих друзей по трактирным сражениям! Он прикинулся и зрителей заставил поверить в истинность личины, чтоб, когда протрубит труба, показать свои зубы звереныша. Это было изящно, смешливо, в движении, с лившейся через край радостью актера. А вокруг были не мальчики, но мужи товстоноговской труппы – Копелян, Лебедев, Юрский, Стржельчик…»

Если не заглядывать в скобки, внутри которых несколько сыгранных Борисовым ролей в Театре им. Леси Украинки, в частности, розовские мальчики (Андрей из спектакля «В добрый час», Олег из «В поисках радости»), и Свирид Петрович Голохвостый из фильма «За двумя зайцами», принесший Олегу Ивановичу фантастическую популярность, его взлет на вершину русского театра начался в сорокалетнем возрасте – с принца Гарри в «Короле Генрихе IV», беспримерно, виртуозно сыгранного артистом. Борисовский принц сместил спектакль в свою сторону, впору постановку было называть «Генрих V». По наблюдению Андрея Караулова, Борисов «действовал на зал магнетически. Весь в темно-коричневой замше, худой, он стал нервом спектакля, его движущей силой. Рядом с ним было сложно и неуютно». Быть может, поэтому Товстоногов, как рассказывают, после «Генриха IV» принялся говорить о том, что Борисов трудно вписывается в ансамбль исполнителей?..

У поэта Бориса Слуцкого среди стихов о театре можно обнаружить «Мы с Генрихом Четвертым»:

Все десять актов «Генриха Четвертого»,
все восемь тысяч пятистопных строк!
Как будто бы впускаете в аорту вы
железный, холодящий ветерок.
А есть ли дело вам до этой хроники?
Синхронны ли те десять актов вам?
И то прекрасно, что нужны вы Генриху,
его делам великим и словам.
И то лады, что на свои страницы,
ко всем подробностям своих страниц,
где мир настаивается и хранится,
остепенившийся вас допускает принц.

«Свобода в актерском искусстве легко становится мнимой и, напротив, с озорством и лукавством проявляет себя там, где актер об этом и не подозревает, – считает Сергей Цимбал. – Сыграв принца Гарри, Борисов как будто бы обрел такую именно свободу, которую правильнее всего назвать свободой самопонимания героя. Уже в первом разговоре принца с испытанным и любезным собутыльником Фальстафом он обнаруживает в себе будущего короля. Откуда, казалось, взяться королевскому величию в этом презрительном пустозвоне, в чем можно было разглядеть его царственную избранность – не мог же он превратиться в один момент в надменного и точно понимающего порученную ему роль монарха. Ответ на эти вопросы и должен был, в сущности говоря, стать трактовкой характера, основой актерского замысла».

Цимбал отмечает поистине исчерпывающий лаконизм сыгранного Борисовым в знаменитой предфинальной сцене, в которой только что коронованный Гарри, отныне Генрих V, столь неблаговидным образом не узнает Фальстафа. В экстазе любви и дружбы, будто бы вознагражденных столь высоким уделом приятеля и собутыльника, Фальстаф выкрикивает самые нежные слова, какие только в состоянии слететь с его непривычного к сентиментальным тонкостям языка: «Счастливо царствуй, милый мальчуган!»; «Я говорю с тобой, любимец мой!» Но король – Борисов скользнет каменным взглядом по фигуре Фальстафа и разве что удостоит его надменным удивлением: «Прохожий, кто ты? Я тебя не знаю». «Интонация, которую нашел Борисов для произнесения этих слов, – написал театровед, – делала их еще более поразительными. Тут было удивление тщательно разыгранное, притворство, безупречное по форме, но сверх всего этого была еще и снисходительность, способная окончательно обескуражить и притом не одного только Фальстафа».

Товстоногов снимал шекспировскую проблему «идеального» монарха, выдвигая на первый план другую мысль: режиссер судил будущего Генриха V, не прощая ему предательства. «Гарри – О. Борисов, – считает театровед Светлана Мельникова, – с самого начала спектакля был готов к перерождению в будущего короля. В первом разговоре с Фальстафом принц незаметно обнаруживал в себе монарха – его невинные на первый взгляд шутки с Фальстафом звучали зловещим предостережением. Дружба с “жирным рыцарем” не была для принца бескорыстной: Гарри охотно проводил время среди простого люда, набираясь житейской мудрости, чтобы в урочный час встать у кормила власти. Поэтому предфинальная сцена, в которой коронованный Гарри не узнавал Фальстафа, была предрешена характером, созданным О. Борисовым.

На поверку Гарри оказывался еще более низким человеком, нежели прочие властолюбцы “Генриха IV”. О. Борисов снимал тему трагедии власти: его герой совершал предательство, не испытывая угрызений совести. Он сознательно выбирал свой путь и сметал с него всех неугодных. В частности и Фальстафа…»

На московских гастролях БДТ министр культуры СССР Екатерина Фурцева устроила Товстоногову жуткий разнос за «Короля Генриха IV». «Она, – отмечал в дневнике Борисов, – усмотрела в спектакле нападки на советскую власть. Ее заместители выискивали “блох” в тексте, сидели с томиками Шекспира на спектакле (!), и за каждую вольность, за каждое прегрешение против текста она была готова открутить Георгию Александровичу голову. Товстоногов тогда делился с нами впечатлениями: “Понимаете, корона ей действовала на нервы. Как ее увидела, сразу на стуле заерзала (огромная корона – символ борьбы за власть в английском королевстве – висела прямо над сценой). Решила топнуть ножкой:

– Зачем вы подсветили ее красным? Зачем сделали из нее символ? Вы что, намекаете?.. (И далее, почти как Настасья Тимофеевна из чеховской ‘Свадьбы’ – если хотите, сравните.) Мы вас, Георгий Александрович, по вашим спектаклям почитаем: по ‘Оптимистической’, по ‘Варварам’, и сюда, в Москву, пригласили не так просто, а затем, чтоб… Во всяком случае, не для того, чтоб вы намеки разные… Уберите корону! Уберите по-хорошему!

– Как же я уберу, если…

– Ах, так!.. – и из ее глаз тогда сверкнули маленькие молнии и томик Шекспира полетел к моим ногам”.

И в отместку спектакли БДТ сопровождались во время московских гастролей и после них резкими рецензиями. “Получил” не только “Генрих”, но и – за компанию, попутно – “Ревизор” и “Выпьем за Колумба”».

На все пьесы, в том числе и на «Генриха IV», например, набросилась «Правда» пером театрального критика Юрия Зубкова, которого не без оснований называли «одиозным». «Немало недоуменных вопросов вызывает и постановка “Короля Генриха IV”, – говорится в правдинской статье от 15 августа 1972 года. – Над помостом, на котором происходит действие, мы видим корону (как не вспомнить окрик Фурцевой «Уберите корону»! – А. Г.), наливающуюся временами цветом крови (Г. Товстоногов совмещает в этом спектакле двух лиц – режиссера и художника). Корона – символ борьбы за власть, жестокой, лишенной смысла и человечности схватки честолюбий. В чем современность подобного истолкования шекспировской хроники? Почему театр так назойливо акцентирует мысль о “повторности вещей”, расширяет сценические функции образа Молвы, придавая ее репликам особую многозначительность? Что стоит за завершающими спектакль словами (их нет в тексте пьесы) о необходимости для зрителей дополнить показанное представление игрой воображения?..

Вряд ли плодотворны установка режиссера на принципиальную натуралистичность некоторых сцен, стремление сделать нравственным антиподом честолюбцу и властолюбцу Гарри, будущему королю Генриху V, его собутыльника Фальстафа, истолковать судьбу последнего как трагическую. Трудно уйти от вопроса: может ли Фальстаф, пьяница, обжора, эпикуреец, человек без чести и совести, рассматриваться как носитель гуманистического идеала, выразитель народного начала?..»

И характерная для того времени концовка статьи Зубкова: «Постановление Центрального Комитета партии “О литературно-художественной критике” призывает бороться за высокий идейно-эстетический уровень советского искусства, за создание произведений, пронизанных духом партийности и народности. Ленинградскому академическому Большому драматическому театру имени М. Горького эта задача вполне по силам. Успех зависит от уровня требовательности к репертуару, его направлению, к творческим поискам и их результатам».

1.С 1960 года – в черте мегаполиса как поселок Новобратцевский.

Бесплатный фрагмент закончился.