Читать книгу: «Восхождение падшего легиона: Пепел и память», страница 2

В этот момент Кейл перестал дышать. Весь шум таверны – смех, звон кружек, скрип двери – отступил, слился в один сплошной гул, на фоне которого слова солдат звучали оглушительно четко. Его пальцы непроизвольно впились в край стола, оставляя на мягкой древесине глубокие борозды. Сердце, только что утихшее, снова заколотилось, теперь уже не от страха, а от чего-то иного, давно забытого, похожего на ледяной укол тревоги… или надежды.

– Легион Призрачного Клинка? – молодой солдат поморщился. – Эти предатели? Им бы в аду гореть, а не призраками по земле бродить.

– Кто их знает, кто кого предал, – мрачно заметил Бартоломью. – История пишется победителями. Но их призраки… они реальны, парень. Я не суеверный, но я видел… краем глаза, когда мы патрулировали границы аномалии. Мерцающие фигуры в багровой дымке. Стоят, как изваяния. А иногда… иногда кажется, что они смотрят на тебя. И в их взгляде… не злоба. Нет. Что-то худшее. Отчаяние.

Кейл сидел не двигаясь, превратившись в статую. Его собственное отчаяние, еще минуту назад всепоглощающее, вдруг обрело новое измерение. Они не просто исчезли. Они были там. Все еще там. Застывшие. Страдающие. И кто-то еще видел их. Не только он в своих кошмарах. Это была объективная реальность.

– Ну и черт с ними, – отмахнулся молодой солдат, но в его голосе слышалась неуверенность. – Наше дело – выполнить приказ. Заходим, ставим камни, и бегом отсюда. Главное – не смотреть на этих… призраков. И не слушать шепот.

– Шепот? – Бартоломью насторожился.

– Ага. Говорят, в Тумане иногда слышен шепот. Многоголосый. Как будто сотни людей говорят одновременно. Просят о чем-то… или предупреждают.

Это было последней каплей. Шепот. Кейл вспомнил свой недавний кошмар – немой крик Элиана, который он не смог разобрать. А что, если это не было немым? Что, если он просто не слышал? Что, если их голоса, их души, все еще там, в ловушке, и они пытаются что-то сказать? Что-то сообщить?

Он больше не мог здесь сидеть. Ему нужно было выбраться на воздух. Ему нужно было подумать. Эти случайно подслушанные слова всколыхнули в нем то, что он десятилетиями пытался похоронить – чувство ответственности. Чувство долга. И самый страшный вопрос: а что, если он выжил не просто так? Не по случайности? Что, если он выжил, потому что должен был что-то сделать?

С огромным усилием он поднялся с места. Его ноги были ватными, голова кружилась, но теперь это было другое головокружение – не от похмелья, а от нахлынувших мыслей, от внезапно открывшейся перед ним бездны возможностей. Он бросил последний взгляд на двух солдат, которые уже перешли к обсуждению своих девушек, и направился к выходу, пошатываясь, но с неожиданной целью в каждом шаге.

Он вышел на ночную улицу. Прохладный, влажный воздух ударил ему в лицо, но не принес облегчения. Он был полон новых голосов. Голосов из прошлого, которые, казалось, доносились до него теперь не только из памяти, но и из самого ветра, с востока, со стороны Реки Пепла.

Ночной воздух Узкоземья, густой и соленый, обжег ему легкие, но не смог прочистить сознание. Слова солдат звенели в его ушах навязчивым, неумолкающим эхом. «Пропали… двадцать человек… Призраки… сторожат… шепот…» Каждое слово было иглой, вонзающейся в старую, незаживающую рану, но теперь эти иглы несли с собой странное, тревожное электричество – пробуждали нервные окончания, которые он считал мертвыми.

Он брёл по темным улочкам, не видя ничего вокруг. Его ноги несли его вниз, к воде, по старой, вымощенной скользким камнем тропе, ведущей к самому краю причала. Здесь, вдали от тусклого света редких фонарей и освещенных оконнуток, царил почти абсолютный мрак, нарушаемый лишь отражением далеких звезд на неподвижной, маслянистой воде залива и редкими огоньками рыбацких лодок на горизонте. Воздух здесь пахло иначе – не гнилью и людьми, а водорослями, смолой и влажным, выброшенным на берег деревом.

Причал был древним, его массивные дубовые балки, скрепленные железными скобами, почернели от времени и постоянно бьющихся о них волн. Под ногами хрустел песок, смешанный с галькой и осколками ракушек. Кейл дошел до самого края, до того места, где толстые доски под ногами заканчивались, и начиналась мелководная илистая отмель, и стоял, глядя в темноту, в сторону открытого моря. Отсюда, если повернуть голову на восток, по ту сторону залива, лежали Проклятые земли. Он не видел их в ночи, но чувствовал их. Как фантомную боль в ампутированной конечности.

Он пытался осмыслить услышанное. Его люди. Его Легион. Не просто мертвы. Они были в ловушке. Застывшие в вечном страдании, сторожащие место своей гибели, как вечные часовые, которым никогда не будет смены. И кто-то, Лорд Малкаор, тот самый верховный маг, чье имя было последним, что он помнил из того дня, посылал туда людей. Зачем? Чтобы «провести замеры»? Это звучало нелепо. Малкаор знал, что там произошло. Он был архитектором их падения. Значит, у него была другая цель. И это означало, что что-то изменилось. Багровый Туман, ритуал, призраки… что-то вышло из-под контроля. Или приближалось к своей кульминации.

Мысли путались, набегая друг на друга, как волны у его ног. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Что он мог сделать? Один. Сломленный. Проклятый. Он был тенью того лидера, которым когда-то был. Он не мог вести за собой даже самого себя, не то что бросить вызов силам, которые уничтожили целый легион.

Отчаяние снова начало подниматься в нем, холодной и тяжелой волной. Он закрыл глаза, ища в себе хоть крупицу той силы, той воли, что когда-то двигала им. Но находил лишь пустоту и пепел.

Именно в этот момент его взгляд, блуждающий в отчаянии по земле, упал на песок у самой кромки воды, там, где волны, накатываясь, смывали и перерисовывали узоры каждые несколько минут.

Он замер.

Там, на влажном, темном песке, кто-то нарисовал палкой или пальцем символ.

Два клинка. Длинных, изящных, с изогнутыми гардами. Перекрещенные. И окутанные стилизованной, волнистой дымкой, что окружала их пересечение.

Эмблема Легиона Призрачного Клинка.

Сердце Кейла пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, что ему показалось, что ребра не выдержат. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяной холод. Он рухнул на колени прямо в сырой песок, не чувствуя ни холода, ни влаги, уставившись на этот знак.

Это не могло быть правдой. Это была галлюцинация. Порождение его измученной психики, его вечного чувства вины. Или чья-то злая шутка. Может быть, Грак, чтобы дознаться до правды о нем, устроил эту жестокую провокацию.

Но знак был слишком точным. Слишком детализированным. Это была не грубая пародия, а точное воспроизведение символа, который когда-то красовался на его нагруднике, на его щите, на знамени Элиана. Каждая линия, каждый изгиб был выведен с уверенностью и знанием дела.

Он озирался, его глаза, привыкшие к темноте, отчаянно вглядывались в окружающий мрак. Причал был пуст. Лишь далекий крик чайки нарушал тишину. Ни души. Никого, кто мог бы это нарисовать.

Он протянул дрожащую руку и коснулся пальцами влажного песка, повторяя контур одного из клинков. Символ был свежим. Его не успела смыть последняя волна. Значит, его нарисовали совсем недавно. Минуты назад.

Кто? Кто, кроме него, помнил? Кто, кроме него, осмелился бы изобразить символ предателей, проклятых самой Империей? Наказание за такое было одним – смерть.

Варианты проносились в его голове, как бешеные вихри.

Охотник за головами? Приманка, чтобы выманить его, последнего выжившего капитана?

Агент Малкаора? Чтобы убедиться, что он еще жив, и насладиться его мучениями?

Или…

Или кто-то другой. Кто-то из своих.

Мысль была настолько безумной, настолько запретной, что он чуть не отшвырнул ее прочь. Но она застряла, как заноза. Варг? Бэрин? Элиан? Нет, он видел их застывшими. Он видел их призраки. Но что, если выжил кто-то еще? Кто-то, кто, как и он, избежал основной массы ритуала? Кто-то, кто все эти годы скрывался, как и он? И теперь этот кто-то подавал ему знак.

Он снова посмотрел на символ. И внезапно он увидел в нем не насмешку и не угрозу, а нечто иное. Призыв. Слабый, едва различимый крик о помощи, брошенный в ночь. Знак, что он не одинок в своем знании. Что его вина и его боль – не только его крест.

Он встал, его тело внезапно перестало дрожать. Пустота в глазах сменилась интенсивным, почти болезненным фокусом. Он стер символ с песка подошвой своего сапога, тщательно уничтожив все следы. Теперь это была его тайна. Его знак.

Он повернулся и побрел обратно вверх, к грязным огням Узкоземья. Но теперь его шаг был другим. Медленным, все еще неуверенным, но не бесцельным. Внутри него что-то сдвинулось с мертвой точки. Лед тронулся. Отчаяние все еще было там, огромное и черное, но теперь в нем появилась трещина. И сквозь эту трещину пробивался тонкий, слабый, но неумолимый луч решимости.

Он не знал, что его ждет. Не знал, не ловушка ли это. Не знал, сойдет ли он с ума окончательно. Но он знал одно: он не может больше оставаться здесь. Он не может больше прятаться. Ему нужно было идти. К Реке Пепла. К Багровому Туману. К своим людям.

Впервые за десять долгих лет у Каэлана, некогда капитана Легиона Призрачного Клинка, появилась цель.

Возвращение в свою каморку под протекающей крышей «Пьяного краба» было похоже на пересечение незримой границы между двумя мирами. Всего час назад эти стены, пропитанные запахом плесени, дешевого вина и его собственного отчаяния, были его единственной реальностью, пределом его вселенной. Теперь они казались тесной, удушающей клеткой. Воздух здесь был спертым и мертвым, в то время как снаружи, сквозь щели в ставнях, вползал живой, соленый ветер с залива, несущий на своих крыльях отголоски далекого проклятия и призрачный зов нарисованного на песке символа.

Каэлан – он снова начал думать о себе как о Каэлане, и это имя обжигало изнутри, как глоток крепкого спирта, – зажег сальную свечу. Желтоватый, прыгающий свет озарил убогое помещение: узкую походную кровать с промокшим от дождей тюфяком, грубый деревянный стул, пустой ящик из-под вина, служивший столом, и его единственное ценное имущество, завернутое в промасленную тряпицу и спрятанное в щели под половицей.

Он опустился на колени, игнорируя пронзительную боль в старых ранах, и пальцами, все еще дрожащими, но теперь уже от нервного напряжения, а не от слабости, отыскал знакомую щель. Он поддел доску, та с скрипом поддалась. В темном пространстве под полом лежал сверток. Долгими секундами он просто смотрел на него, словно это была не вещь, а спящая змея, готовая ужалить его в самый неподходящий момент.

Наконец, он с усилием выдохнул и извлек сверток. Развернул тряпицу, и свеча выхватила из мрака его содержимое.

Обломки его эфеса. Все, что осталось от когда-то великолепного клинка, символа его власти и чести. Рукоять, когда-то идеально лежавшая в его ладони, теперь была расколота надвое, ее изящная оправа погнута и почернела. Гарда, некогда украшенная тонкой серебряной инкрустацией с тем же символом перекрещенных клинков, была сломана, один ее конец безвозвратно утерян. От самого лезвия остался лишь короткий, около тридцати сантиметров, обломок, тусклый и покрытый темными пятнами, которые не брала ни одна чистка. Это была не просто сломанная вещь. Это был физический вопль его неудачи, осколок его погибшей души.

Он взял в руки части эфеса. Металл был холодным, безжизненным. Но в его памяти он снова ощутил его вес, его идеальный баланс, ту уверенность, что он дарил в бою. Он сомкнул пальцы на расколотой рукояти, и ему показалось, что сквозь годы до него донесся отзвук… не голосов, а чего-то иного. Битвы. Ветра. Криков. И тишины, что пришла после.

– Простите, – прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине комнаты. Слово было обращено к ним. К Бэрину, к Варгу, к Элиану. Ко всем, чьи имена он носил в своем сердце, как осколки стекла. – Я должен был… я не знаю, что я должен был сделать. Но я остался один.

Он ждал ответа, как сумасшедший, ждал, что из тени или из самого металла прозвучит голос прощения или проклятия. Но ответила лишь тишина, нарушаемая завыванием ветра за окном.

Мысли метались, цепляясь за обрывки услышанного и увиденного. «Пропали двадцать человек… Призраки сторожат… Шепот… Знак на песке…» Все это складывалось в хаотичную, но неумолимую мозаику. Лорд Малкаор, архитектор их гибели, снова проявлял интерес к Реке Пепла. Значит, там что-то происходило. Что-то, что требовало его внимания. А призраки… призраки его людей были не просто пассивными памятниками. Они были активны. Они забрали тех солдат. И они подавали знак. Ему.

Почему ему? Почему сейчас?

Ответ, который рождался в глубине его сознания, был одновременно ужасающим и единственно возможным: потому что он был их капитаном. И в их глазах, даже в глазах их призраков, он все еще им оставался. Они ждали его. Десять лет они стояли в багровом аду, и ждали, что он вернется и исправит то, что нельзя исправить. Что он освободит их.

Смех, горький и надрывный, вырвался из его груди. Освободить? Он был не в силах освободить даже самого себя из тюрьмы собственного разума! Он – жалкий пьяница, от которого отвернулась собственная тень – должен был бросить вызов магии, которая сокрушила целый легион?

Отчаяние снова накатило, черное и густое, как деготь. Оно шептало ему остаться. Лечь на эту кровать и ждать, пока Грак не пришлет своих головорезов, или пока его сердце не остановится от вина и горя. Это был легкий путь. Путь, к которому он привык.

Но затем он снова посмотрел на обломки эфеса в своей руке. И ему вспомнился взгляд Элиана в его кошмаре. Не укор. Не ненависть. Жалость. И призыв. Немой, но отчаянный призыв.

«Завершите начатое».

Слова, которых он не слышал, но которые теперь, казалось, были выжжены в его памяти.

Он поднялся с пола, тяжело, как старик. Подошел к своему тощему тюфяку и вытащил из-под него небольшой, потрепанный дорожный мешок. Он был пуст и пылен. Он начал, почти на автомате, собирать свои жалкие пожитки. Лишняя рубаха, порванная в двух местах. Запасные портки. Кусок черствого хлеба и вяленая рыба, украденные им ранее из кухни таверны. Фляга, которую он наполнил водой из жбана в углу.

Каждое движение давалось с трудом. Каждая складочка на рубахе, каждый завязываемый узел казались насмешкой над грандиозностью того, что он затевал. Он собирался в путь. Не просто уйти из Узкоземья. Он собирался вернуться туда, откуда бежал десять лет назад. На свою Голгофу.

Когда мешок был готов, он снова завернул обломки эфеса в тряпицу и бережно, с почти религиозным трепетом, положил их на дно, под одежду и еду. Это была его единственная реликвия. Его крест.

Он потушил свечу и подошел к окну. Ночь была в самом разгаре. Узкоземье спало своим тревожным, пьяным сном. Он высмотрел в темноте знакомые очертания – тропу, ведущую на восток, в сторону материка, к дороге, что в конце концов выведет его к Проклятым землям. Путь займет несколько дней. Если он вообще дойдет.

Он повернулся, чтобы взять свой мешок, и его взгляд упал на пустую кружку на ящике. Искушение было мучительным. Один последний раз. Одна последняя кружка, чтобы заглушить этот безумный порыв, чтобы усыпить пробудившихся в нем демонов. Его рука непроизвольно потянулась к поясу, где когда-то звенели монеты, но теперь там была лишь пустота.

И это, в своей жестокой простоте, стало окончательным ответом. У него не было выбора. Не было денег на забвение. Единственное, что у него оставалось – это его боль. И его долг.

Он накинул свой потертый плащ, взвалил мешок на плечо – он был до смешного легким – и вышел из комнаты, не оглядываясь. Он тихо спустился по скрипучей лестнице в пустой теперь зал таверны и вышел на улицу, в ночь.

Ветер встретил его, ударив в лицо. Но на этот раз Каэлан стоял прямо. Его ссутуленные плечи медленно распрямились. Он в последний раз окинул взглядом темные, гниющие улицы Узкоземья, этого приюта для трусов и беглецов, которым он был все эти годы.

Затем он сделал шаг. Не назад, в таверну. Не в сторону, к причалу. А вперед. По темной, едва различимой тропе, ведущей на восток. К Реке Пепла. К Багровому Туману. К призракам своего прошлого.

Первый шаг был самым трудным. Второй – чуть менее. К третьему шагу он уже шел с медленной, но неуклонной решимостью. Он не был героем. Он не был спасителем. Он был проклятым, идущим навстречу своему проклятию. Но теперь он шел ему навстречу с открытыми глазами.

И где-то далеко, за много миль, в самом сердце багрового марева, мерцающая фигура с поднятым мечом, казалось, чуть заметно дрогнула.

Глава 2: Багровый туман

Путь на восток стал для Каэлана путешествием не только через пространство, но и через слои его собственной амнезии, сквозь завесу лет, намертво припаянную к его сознанию вином и отчаянием. Первые мили он шел почти в трансе, его ноги, привыкшие к липкому полу таверны и неровному камню улочек Узкоземья, с трудом находили опору на пыльной, разбитой телегами дороге. Каждый шаг отдавался ноющей болью в старых ранах – шрам на бедре от копья, тупая боль в ребрах после падения с лошади, бесчисленные мелкие повреждения, которые он заливал алкоголем и потому никогда по-настоящему не чувствовал. Теперь они заявляли о себе громко и требовательно, словно негодуя на внезапную активность.

Пейзаж медленно менялся. Влажная, соленая атмосфера устья реки сменилась сухими, продуваемыми всеми ветрами холмами. Кривые, чахлые деревца Узкоземья уступили место жестким зарослям колючего кустарника и пучкам выгоревшей на солнце травы. Воздух стал чище, но в нем появилась новая нота – пыль и сухая горечь полыни. Он шел через спящие деревушки, обходил стороной небольшие укрепленные посты новой Империи, предпочитая двигаться по проселочным дорогам и тропам, известным лишь контрабандистам и таким же, как он, беглецам.

С каждым днем, с каждой милей, отделявшей его от Узкоземья, пласт забвения, которым он укрывался, становился тоньше. Ночью он спал под открытым небом, завернувшись в свой плащ, и сны становились ярче, четче, более насыщенными деталями. Он уже не просто видел багровую стену и застывшие лица. Он слышал отдельные голоса. Чей-то смех у костра накануне битвы. Спор Варга и Бэрина о тактике. Тихий напев Элиана, разучивающего новую балладу. Эти обрывки нормальной, мирной жизни перед самым крахом были мучительнее, чем сам кошмар гибели.

Он почти не ел. Скудные припасы быстро закончились, и ему приходилось питаться тем, что находил – дикими ягодами, кореньями, однажды он поймал и съел сырую ящерицу, не в силах развести костер и привлечь внимание. Его тело, и без того истощенное годами пьянства, слабело. Но странным образом его разум, наоборот, прояснялся. Ломка от отсутствия вина была ужасной – трясущиеся руки, холодный пот, головные боли, преследующие его и днем и ночью. Но сквозь эту физическую агонию пробивалось нечто новое – острота восприятия. Цвета казались ярче. Звуки – четче. Он начал замечать мельчайшие детали окружающего мира – полет хищной птицы в небе, узор на крыльях бабочки, изменение направления ветра. Это была та самая боевая осознанность, что когда-то позволяла ему читать поле боя, как открытую книгу. Она возвращалась, медленно и мучительно, как сквозь ржавчину.

На пятый день пути он достиг внешнего периметра Проклятых земель. Это было не резкое изменение, а постепенный переход. Зелень исчезла полностью, сменившись серо-бурыми тонами выжженной земли. Деревья стояли мертвые, черные, без единого листа, их ветви скрючены в немых мольбах. Воздух стал тяжелым, им было трудно дышать, словно в нем не хватало жизненной силы. Птицы не пели. Не было слышно даже стрекотания насекомых. Царила гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра, который здесь звучал иначе – не песней свободы, а стоном умирающего великана.

И тогда он впервые увидел его. Сначала как легкую, багровую дымку на восточном горизонте, похожую на отблеск далекого пожара. Но с каждым часом пути марево становилось гуще, плотнее, выше. Оно поднималось от земли до самых небес, образуя колоссальную, медленно вращающуюся стену. Это был Багровый Туман. Не абстрактное понятие из рассказов, а физическая реальность. Увидев его воочию, Каэлан ощутил приступ такого первобытного ужаса, что его ноги сами по себе остановились, отказываясь идти дальше. Все его существо, каждая клетка тела, кричала о том, чтобы развернуться и бежать. Бежать без оглядки.

Но он стоял. Сжимая в кармане плаща обломок своего эфеса, он заставлял себя дышать, глубоко и медленно, борясь с паникой. Он смотрел на Туман, и в его памяти всплывали не обрывки кошмаров, а четкие, ясные воспоминания. Он вспомнил, как это было – входить в него тогда, десять лет назад. Не страх, а решимость. Не ужас, а долг. И где-то там, внутри, были они. Ждали.

Собрав всю свою волю, он сделал следующий шаг. А за ним еще один. Он шел навстречу стене багрового света.

Последние несколько миль до границы Тумана были похожи на прогулку по другому, давно умершему миру. Земля под ногами стала мягкой, рыхлой, состоящей из темно-серого, почти черного пепла, в котором тонули его стоптанные сапоги. Он шел, оставляя за собой четкие, глубокие отпечатки, которые ветер, словно невидимый дворник, начинал медленно сглаживать и засыпать новым слоем пыли. Воздух был насыщен ею – мелкой, багровой пылью, которая забивала нос, горло, лезла в глаза. Она имела странный, металлический привкус, похожий на кровь и пережженную сталь.

Пейзаж был пустынным и безжизненным в буквальном смысле этого слова. Ни травы, ни мха, ни лишайника. Лишь изредка попадались черные, обугленные пни деревьев да каменные обнажения, отполированные ветром до зеркального блеска. Небо, видимое сквозь багровую дымку, имело грязный, сиренево-желтый оттенок. Солнце, должно быть, светило где-то там, наверху, но его свет был приглушенным, рассеянным, не отбрасывающим четких теней. Все вокруг было окрашено в оттенки красного, бурого и серого. Это угнетало психику, лишало надежды, навевая мысли о конце света.

Но самое страшное заключалось не в видимых вещах, а в ощущениях. По мере приближения к эпицентру, Каэлан начал чувствовать странные эффекты Тумана. Временами ему казалось, что время то замедляется, то ускоряется. Однажды он, сделав шаг, почувствовал, как земля под ногой словно провалилась на долю секунды, а затем снова стала твердой. Другой раз он услышал позади себя четкий звук шагов, обернулся, но никого не увидел. Боковым зрением ему мерещились движущиеся тени, которые исчезали, стоило ему повернуть голову.

Магия здесь была не инструментом, а ядовитой, разлитой в самом воздухе субстанцией. Она воздействовала на разум. Он ловил себя на том, что начинает забывать простые вещи. Зачем он здесь? Куда он идет? Имя… его имя… оно ускользало, и на его месте возникало другое – Кейл. Жалкий пьяница из Узкоземья. И этот Кейл шептал ему, что все это безумие, что нужно вернуться, найти вина, забыться.

Каэлан боролся. Он шептал свои имя, свое настоящее имя, как мантру. «Каэлан. Я Каэлан. Капитан Легиона Призрачного Клинка». Он сжимал в кармане обломок эфеса до боли, и острые края металла, впиваясь в ладонь, возвращали его к реальности. Это был его якорь в этом бушующем море безумия.

Он шел целый день, а может быть, двое – время здесь текло странно. Его мучили жажда и голод. Вода в его фляге давно закончилась, а найти источник в этой выжженной пустоши было невозможно. Губы потрескались, язык распух и стал как вата. Галлюцинации становились сильнее. Иногда ему казалось, что он видит вдали силуэты своих солдат, идущих в строю. Он слышал отдаленные команды, лязг доспехов. Но когда он приближался, видения рассеивались, как дым.

К вечеру второго дня (или третьего?) он наткнулся на первый явный след недавнего присутствия людей. Это был брошенный лагерь.

Лагерь располагался в неестественно ровной ложбине, словно выдолбленной гигантской рукой в слоях пепла и уплотненной глины. Скорее всего, это место когда-то было старым руслом реки, ответвлением от главного потока, но теперь оно было сухим и мертвым. Каэлан заметил его, лишь когда почти прошел мимо – низкие, полуразрушенные каменные стены, служившие, вероятно, когда-то загоном для скота, скрывали его от посторонних глаз. Его привлекло неестественное пятно цвета – клочок брезента защитного, армейского оттенка, треплющийся на ветру, вцепившись в острый выступ скалы.

Спуск в ложбину был крутым. Ноги Каэлана скользили по рыхлому склону, поднимая тучи едкой багровой пыли. Чем ближе он подходил, тем сильнее сжималось его сердце. Лагерь был не просто брошен. Он был застывшим моментом, капсулой времени, сохранившей последние секунды пребывания здесь людей. И эта капсула была полна безмолвных свидетельств катастрофы.

Первое, что он увидел – это три палатки. Они были поставлены с армейской аккуратностью, образовывая треугольник, в центре которого должно было располагаться кострище. Но костер был холодным, его пепел давно развеян ветром. Две палатки были целы, их полотнища натянуты, хотя и покрыты толстым слоем пыли. Третья была частично разрушена – один ее угол обрушился, будто кто-то или что-то с силой рвануло его изнутри.

Каэлан медленно, с ощущением, что он нарушает покой могилы, подошел к первой палатке. Он откинул полог. Внутри царил идеальный порядок. Спальные мешки аккуратно свернуты. Два походных ранда лежали у входа, в них – стандартный армейский паек в вощеной бумаге, нетронутый. На складном табурете стояла кружка с засохшим на дне чаем. Казалось, люди просто вышли на минутку и вот-вот вернутся. Но слой багровой пыли на всем, толстый и равномерный, говорил о другом. Их не было здесь давно.

Он обошел лагерь. У сложенного из камней ветрозащитного заслона стоял походный столик. На нем лежали разложенные карты. Каэлан наклонился, смахнул пыль. Это была детальная карта долины Реки Пепла с пометками. Красными чернилами был обведен периметр Багрового Тумана, синими стрелками обозначены предполагаемые маршруты патрулирования. Рядом с картой лежал бортовой журнал. Он открыл его. Последняя запись была сделана уверенным почерком:

«День третий. 14:00. Аномалия стабильна, но демонстрирует признаки низкочастотной пульсации. Установили измерительные приборы по периметру лагеря. Сержант Дорон доложил о визуальном контакте с "мерцающими объектами" на расстоянии примерно 500 метров к северо-востоку. Принято решение усилить ночную вахту. Завтра – выход к каменному мосту для взятия проб.»

Далее – чистая страница.

Каэлан перевернул ее. Ничего. Больше никаких записей. Люди просто исчезли в середине своего дежурства.

Его взгляд упал на кострище. И тут он заметил то, от чего кровь застыла в жилах. Вокруг очага, на сидениях из сложенных камней, лежали личные вещи солдат. Раскрытая книга с закладкой. Точильный камень и недоделанная деревянная фигурка. На одном из камней стояла походная кружка, а рядом с ней – курительная трубка, набитая табаком, но так и не зажженная. Они сидели здесь, отдыхали, готовились к вечеру… и что-то случилось. Что-то, что заставило их бросить все и уйти. Или их забрали.

Он подошел к разрушенной палатке. Здесь картина была иной. Полати были порваны изнутри, будто в панике. Один из складных стульев сломан пополам. На брезенте пола темнело большое, расплывчатое пятно. Каэлан наклонился и коснулся его пальцем. Пятно было ржаво-коричневым и хрустящим. Высохшая кровь. Много крови.

Рядом с пятном валялся армейский арбалет. Тетива была натянута, болт – в желобке, но выстрела так и не последовало. Казалось, солдат только что поднял оружие, чтобы выстрелить в кого-то… или во что-то, и в тот же миг был остановлен.

Каэлан вышел из палатки, его дыхание стало частым и прерывистым. Он оглядел лагерь с новым пониманием. Это не было простым бегством. Здесь была борьба. Короткая, отчаянная и, судя по всему, совершенно бесполезная. Что могло заставить опытных солдат, вооруженных сталью и, возможно, магией, бросить свои вещи, свои посты и бежать в ночь? Или… не бежать, а быть унесенными?

Он подошел к краю лагеря, туда, где стояли «измерительные приборы», упомянутые в журнале. Это были странные устройства: металлические треноги, на которых крепились магические кристаллы в медных оправах, соединенные тонкими серебряными проводами. Некоторые кристаллы были целы, но потускнели, другие – расколоты, будто изнутри, их осколки усеивали землю вокруг. Один из кристаллов был не просто расколот – он был черным, обугленным, словно его коснулось чистое пламя не от этого мира.

И тут он увидел следы. Они вели от лагеря в сторону, прямо к стене Багрового Тумана, который отсюда был виден как плотная, клубящаяся стена в паре сотен метров. Следы были неглубокими, беспорядочными, идущими вразброд, но все в одном направлении. Ни одного – обратно. И они обрывались. Резко. Примерно в пятидесяти метрах от лагеря, там, где пепельная почва сменялась более темной, почти черной землей, все следы просто исчезали. Словно люди, шедшие по ним, внезапно испарились или… были подняты в воздух.

Каэлан стоял, глядя на эту линию, за которой оборвалась не только тропа, но, казалось, и сама реальность. Ветер выл, завывал в его ушах, но теперь этот вой казался ему полным торжества и насмешки. Он был здесь, в логове зверя. И зверь уже показал ему свои когти. Лагерь был не просто местом трагедии. Он был предупреждением. Последним шансом повернуть назад.

Он посмотрел на свои руки. Они снова дрожали, но на этот раз не от абстиненции. Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие отравленным воздухом Проклятых земель, и почувствовал вкус страха. Чужого страха, впитанного этим местом. И своего собственного.

Но он не повернул. Вместо этого он пошел вперед, по направлению к тому месту, где обрывались следы. К Туману. Каждый шаг отдавался в его сознании громким эхом, словно он шел по крыше огромного склепа. Он был ближе, чем когда-либо. И он знал, что сейчас перейдет ту грань, за которой нет возврата.

Переход через незримую границу, где оборвались следы солдат, был подобен погружению в ледяную воду. Физически ничего не изменилось – под ногами все так же хрустел пепел, ветер выл свою монотонную песню. Но атмосфера преобразилась полностью. Воздух стал гуще, тяжелее, им было трудно дышать, словно легкие наполнялись не кислородом, чем-то вязким и безжизненным. Багровая дымка, до этого бывшая фоном, теперь окружала его со всех сторон, закрывая горизонт, небо, солнце. Свет здесь был призрачным, исходящим будто отовсюду и ниоткуда одновременно, отбрасывающим странные, расплывчатые тени, которые извивались и пульсировали в такт невидимому сердцебиению самого Тумана.