Читать книгу: «Огневой щит Москвы»
© Журавлев Д.А., Голубев А.В., 2023
© ООО «Издательство Родина», 2023
Д.А. Журавлев
Огневой щит Москвы
От автора
Рассказать о делах минувших, свидетелем и участником которых ты был, поделиться мыслями о событиях прошлого – законное желание человека, много видевшего и пережившего.
Почти вся моя сознательная жизнь была связана с воинской службой. Начал я ее рядовым бойцом Красной Армии, а закончил генерал-полковником. Во время гражданской войны сражался против частей Колчака и Дутова, позже – против басмачей в горах Памира. На моих глазах проходило становление и совершенствование Советских Вооруженных Сил. Довелось мне участвовать и в Великой Отечественной войне. Сначала я командовал 1-м корпусом ПВО, с 1942 года – Московским фронтом ПВО, а с конца 1944 года – Западным фронтом ПВО.
В этой книге я решил рассказать о наиболее памятных для меня событиях – о противовоздушной обороне Москвы, являющейся одной из славных страниц летописи Великой Отечественной войны.
Безопасность столицы нашего государства всегда была и сейчас является предметом повседневной заботы Центрального Комитета партии, Советского правительства, всего нашего народа. Высокое понимание своего долга, личной ответственности было присуще каждому солдату, сержанту, офицеру войск ПВО. Это помогло им успешно выполнить свою сложную и ответственную задачу.
Невозможно назвать имена всех воинов, чьи героические дела заслуживают доброй памяти. Всенародным признанием заслуг каждого из нас является присвоение Москве высокого звания «город-герой», которого она удостоена за беспримерное мужество и стойкость всех се защитников.
В заключение хотелось бы выразить сердечную признательность товарищам, оказавшим мне большую помощь советами и документами, использованными при написании этой книги.
Глава 1. Дни горячие, предгрозовые
С помощью маршала С. М. Буденного. А комендантом мне стать все же пришлось. Мои новые сослуживцы. Что же такое ПВО? В «подземном замке». Поездка в Костеревский лагерь. «Запломбированный» телефон зазвонил
Осенью 1939 года мне вручили телефонограмму: «Комбригу Журавлеву Д. А. явиться в Главное управление кадров Красной Армии. Распоряжение начальника ГУК комдива Щаденко Е. А.».
Людям военным известно, что означает подобный вызов: выходит, снова собирай чемоданы и отправляйся к новому месту службы. Мне было не привыкать к переездам, но, пожалуй, в этот раз особенно не хотелось оставлять налаженную работу, дружный коллектив.
Рязанское артиллерийское училище, которое я тогда возглавлял, готовило командиров для артиллерии большой мощности. Судя по отзывам из частей, наши воспитанники зарекомендовали себя знающими специалистами. Высокую оценку работе преподавательского состава дал и Маршал Советского Союза С. М. Буденный, побывавший в училище. На одном из совещаний он даже призвал начальников других военно-учебных заведений перенимать опыт рязанцев.
Жаль было уезжать из Рязани и по другой причине. Я активно участвовал в работе областной и городской партийных организаций. Коммунисты города доверили мне вместе с другими товарищами представлять их на XVIII съезде партии. Здесь, в Рязани, я баллотировался в депутаты Верховного Совета Российской Федерации. Но приказ есть приказ, и я выехал в Москву.
В приемной начальника Главного управления кадров Красной Армии было людно. Одновременно со мной на прием было вызвано тринадцать человек. Все командиры дивизий, бригад, и только я – начальник училища.
Вскоре комдив Щаденко стал приглашать прибывших в кабинет. Беседовал с каждым подолгу, и до меня очередь дошла лишь на второй день. Ефим Афанасьевич Щаденко предложил мне занять должность военного коменданта Москвы. Конечно, назначение это было весьма почетным, но мне не хотелось оставлять артиллерию, уходить из училища, с коллективом которого успел сродниться. Я долго отказывался и, исчерпав, казалось, все доводы, сказал:
– Товарищ комдив, ведь я же артиллерист. Мне думается, целесообразнее военным комендантом такого большого и важного гарнизона назначить общевойскового командира…
Но Щаденко продолжал настаивать на своем предложении.
«Защиту» я нашел у маршала Буденного. Он поддержал меня, и на должность коменданта Москвы был назначен полковник В. А. Ревякин. Мог ли я тогда предположить, что комендантом мне стать все же придется, но только – московского неба.
В марте 1941 года, когда мы готовили очередной выпуск курсантов училища, на мое имя вновь пришел вызов. На этот раз приглашал к себе командующий войсками Московского военного округа генерал армии И. В. Тюленев. И опять разговор пошел о назначении на новую должность, теперь уже на должность командира 1-го корпуса противовоздушной обороны, который по положению являлся и начальником ПВО города Москвы.
Пришлось снова отказываться. Ведь корпус ПВО включал помимо зенитных артиллерийских еще и зенитно-пулеметные, прожекторные части, подразделения воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС), аэростатов заграждения. Кроме того, начальнику пункта ПВО в оперативном отношении были подчинены части истребительной авиации. Боевую технику, тактику этих родов войск я знал недостаточно. С организацией же противовоздушной обороны пункта был знаком лишь в общих чертах. А ведь здесь речь шла не о каком-нибудь небольшом городе – о столице государства!
Так и не дав согласия на новое назначение, я уехал в Рязань. Вопрос остался открытым, и было ясно, что вернуться к нему придется. Действительно, вскоре меня вызвал Народный комиссар обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко. Семен Константинович принял тепло, подробно рассказал о значении противовоздушной обороны Москвы, предупредил, что это дело ответственное, не скрыл возможных трудностей, напомнил, что международная обстановка обязывает нас всерьез заниматься повышением обороноспособности государства. Я это прекрасно понимал. Из оперативных сводок Генштаба, с которыми мне периодически приходилось знакомиться в училище, было ясно, что обстановка на наших западных границах становится все тревожнее.
Когда в конце беседы нарком спросил, не изменил ли я своего решения, – ответил согласием. Однако возвращался в Рязань с тяжелым сердцем. Хватит ли знаний, опыта для руководства столь большим и весьма специфичным соединением, как корпус ПВО? Впрочем, я полностью и не представлял тогда, какие своеобразные, богато оснащенные техникой войска вверялись мне.
Принимать корпус предстояло от генерал-майора артиллерии Г. Н. Тихонова. Я был хорошо знаком с этим опытным артиллеристом, отличным организатором. В свое время от него же мне пришлось принимать 2-е Ленинградское артиллерийское училище. А вот теперь – корпус ПВО. Г. Н. Тихонова переводили на другой участок работы по его настоятельной просьбе, вызванной состоянием здоровья.
15 мая 1941 года я получил предписание немедленно прибыть в Москву в распоряжение командующего Московской зоной ПВО генерал-майора М. С. Громадина.
Приказ о моем назначении на должность командира 1-го корпуса ПВО состоялся.
Сдать дела заместителю полковнику Б. А. Юсупову не представляло труда. Он находился в курсе всех наших начинаний. Вскоре был подписан акт о приеме и передаче дел, мы пожали друг другу руки, и я уехал в Москву.
С Михаилом Степановичем Громадиным мы были знакомы давно. В 1926 году вместе учились в Киевской высшей артиллерийской школе имени С. С. Каменева. Он – на пулеметном отделении, я – на артиллерийском. Обоим пришлось пройти трудными дорогами гражданской войны. Видимо, воспоминания о тех днях и сближали нас во время учебы в Каменевке (так называли мы между собой военную школу имени красного полководца С. С. Каменева). А потом наши пути надолго разошлись. И вот новая встреча, уже в иных условиях.
Штаб 1-го корпуса ПВО в ту пору помещался в двухэтажном доме на территории Чернышевских казарм. Некогда здесь была гарнизонная церковь. Потом здание переоборудовали. Кабинет командира корпуса находился в самой верхней части дома, там, где раньше, видимо, был купол церкви. Не очень понравился мне и командный пункт корпуса. Оборудован он был довольно примитивно. Но М. С. Громадин успокоил:
– Здесь вам оставаться придется недолго. Заканчивается отделка специального здания. Там же будет и новый командный пункт, который полностью отвечает всем современным требованиям.
С Громадиным у нас сразу установились хорошие, деловые отношения. Он держался просто, ни в коей мере не стараясь подчеркнуть свое положение. Мы часто беседовали с ним о структуре Московской противовоздушной обороны, ее задачах и принципах организации боевой работы.
В первый же день М. С. Громадин познакомил меня с полковым комиссаром Николаем Федоровичем Гритчиным – начальником отдела политической пропаганды корпуса. С ним бок о бок мне довелось работать всю войну. И я должен сказать, что в лице Николая Федоровича всегда находил деятельного помощника и хорошего товарища.
Политработником Николай Федорович стал незадолго до нашей встречи, в конце 1939 года. Тогда Центральный Комитет партии мобилизовал большую группу коммунистов – партийных и советских работников – для укрепления армейских и флотских политорганов. В их числе был и Николай Федорович Гритчин. В свое время он возглавлял одну из районных комсомольских организаций столицы, а потом долгое время был секретарем Фрунзенского райкома партии Москвы.
Гритчину сразу присвоили звание полкового комиссара, но он не производил впечатления человека военного. Однако, обладая большим опытом партийной работы, предельной требовательностью к себе, недюжинным умом, Николай Федорович быстро нашел свое место в армейской среде, сразу же завоевал уважение и авторитет у работников управления корпуса и в войсках.
Уравновешенный, рассудительный, немногословный, он не терял присутствия духа в самой сложной обстановке. В трудные дни напряженных боев с воздушным противником приятно было чувствовать рядом с собой такого надежного помощника и советчика.
Вместе с Громадиным и Гритчиным я знакомился с работниками управления корпуса, командирами частей, политработниками. М. С. Громадин очень хорошо знал людей, отзывался о большинстве из них весьма доброжелательно. Отлично разбирался он и в вопросах боевого применения средств ПВО, ясно представлял себе характер боевых действий при обороне крупного пункта от нападения воздушного противника. Словом, передо мной был зрелый военачальник, а не тот командир-пулеметчик, с которым довелось познакомиться в 1926 году в Каменевке.
Беседы с Громадиным помогли мне быстрее войти в курс дела. Я и не подозревал, что наша военная наука столь детально разработала вопросы противовоздушной обороны крупных административных и промышленных центров. Да это и не удивительно – войска ПВО страны в то время были несколько обособлены. Видимо, в значительной степени это обусловливалось требованиями секретности. Правда, в период предвоенного бурного развития войск ПВО в них направлялось много командиров, инженеров, политработников из полевой артиллерии, пехоты, специальных войск. Среди них у меня было немало знакомых. Но как-то так получалось, что с уходом этих людей в ПВО, я терял их из виду.
Мне пришлось взяться за учебники, усердно знакомиться с директивными документами. До поздней ночи засиживался я над книгами и все больше убеждался, что войска, в которых приходится мне служить, имеют свои, присущие только им особенности, оснащены новейшей по тому времени боевой техникой.
* * *
Становлению и развитию противовоздушной обороны страны Коммунистическая партия и Советское правительство уделяли большое внимание с первых дней рождения нашего государства.
Центральные партийные и советские органы неоднократно решали вопросы организации противовоздушной обороны Петрограда, Москвы и других городов в период гражданской войны. Все эти важнейшие мероприятия были связаны с именем Владимира Ильича Ленина, которого мы по праву считаем основоположником советской военной науки, в том числе и такого ее раздела, как защита тыла страны от воздушного нападения.
В период между первой и второй мировыми войнами бурно развивался новый род войск – авиация. Отсюда и то большое внимание, какое в империалистических государствах уделялось созданию мощной авиационной промышленности.
При этом совершенно четко проявлялась тенденция – отводить главенствующую роль бомбардировочной авиации. Военно-воздушные силы в целом рассматривались как одно из решающих средств в грядущей войне, а воздушный океан – как плацдарм для развертывания главным образом наступательных действий.
Советская военно-теоретическая мысль правильно определила перспективы развития ВВС потенциальных противников нашей страны и связанную с этим угрозу воздушного нападения на тыловые объекты и важные экономические районы государства.
В годы предвоенных пятилеток был заложен фундамент обороноспособности нашего государства. Создание отечественной тяжелой индустрии, коллективизация сельского хозяйства, развитие науки и культуры способствовали росту технической оснащенности, совершенствованию организации всех родов войск, в том числе и Войск противовоздушной обороны.
В 1939 и начале 1941 года создавались новые части и соединения ПВО, устаревшее вооружение и боевая техника заменялись новыми, более совершенными.
Противовоздушной обороне отводилась очень ответственная роль: она должна была в случае войны обеспечить нормальную работу тыла страны, его высокую активность, способность снабжать фронт всем необходимым для ведения напряженных и длительных боевых действий против сильного врага в условиях массового применения авиации. Под прикрытием этого своеобразного щита в начальный период войны должно было проводиться беспрепятственное мобилизационное развертывание Вооруженных Сил и оборонной промышленности. Такие задачи стояли перед противовоздушной обороной Советского Союза.
Естественно, что детально был разработан план противовоздушной обороны Москвы. Он предусматривал, возможность отражения воздушного противника с любого направления, в любое время суток, при разных погодных условиях и разной высоте полета вражеской авиации (от бреющего полета до высоты 10 тыс. метров). В соответствии с этими принципами и были разработаны основные положения плана противовоздушной обороны Москвы.
1. Перед истребителями ПВО ставилась задача уничтожать самолеты противника на расстоянии 150–200 километров от столицы. Для этого вокруг Москвы в радиусе 100–120 километров развертывалась аэродромная сеть.
2. Боевые порядки зенитных артиллерийских частей обеспечивали круговую оборону города. Наибольшая плотность огня предусматривалась в северо-западном, западном и юго-западном направлениях.
3. Боевые действия истребительной авиации и зенитной артиллерии в ночных условиях обеспечивались световыми прожекторными полями. В первую очередь они создавались на наиболее вероятных направлениях нападения авиации противника – к западу и югу от Москвы. Всего было 16 таких полей, каждое глубиной 30–35 километров.
4. Для обороны центра города, его западной и южной окраин от нападения пикирующих и низколетящих самолетов врага предназначались части аэростатов воздушного заграждения.
5. Разведку авиации противника должны были вести части воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС), обеспечивая обнаружение неприятеля с рубежа 200–250 километров от Москвы. Радиолокационные станции обнаружения (РУС-1 и РУС-2) развертывались на рубеже Ржев – Вязьма.
6. Предполагалось создать ложные объекты и произвести маскировку важных объектов Москвы.
Знакомясь с теоретическими проблемами организации противовоздушной обороны, я изучал и особенности родов войск, входивших в состав ПВО.
Лучше других родов войск я, конечно, знал зенитную артиллерию. Но и здесь для меня было много нового.
Прежде всего, характер целей. Если «полевикам» и приходилось стрелять по движущимся объектам, то скорость их не превышала 30–40 километров в час. Между тем воздушный противник уже тогда летал со скоростью до 550 километров в час и находился в зоне обстрела всего 2–3 минуты. Такую цель не возьмешь «в вилку», не проведешь по ней предварительную пристрелку. Каждый залп должен быть рассчитан на поражение! Немало и других особенностей было у зенитной артиллерии в отличие от полевой.
Не мог меня не интересовать в тот период и вопрос о новом помещении для командного пункта и штаба корпуса. В начале июня в сопровождении начальника штаба корпуса полковника Михаила Григорьевича Гиршовича я отправился в новое здание, предназначенное для управления корпуса. К тому времени строительство большого, хорошо спроектированного дома в центре города было уже закончено. Шли внутренние отделочные работы. Осматривая многочисленные помещения, я мысленно благодарил проектировщиков, строителей. С признательностью подумал я и о Маршале Советского Союза С. М. Буденном, который очень много внимания уделил этой стройке, будучи командующим Московским военным округом, а затем – заместителем Наркома обороны СССР.
Большое впечатление на меня произвел командный пункт. Находился он здесь же, под домом, на глубине пятидесяти метров.
По левую сторону длинного, ярко освещенного коридора – многочисленные двери. Гиршович открыл одну из них:
– Здесь пункт управления командира корпуса.
Стены обиты бархатом, чтобы приглушать звук, мягкая мебель, отлично продуманное освещение, хорошая вентиляция. Все это вначале показалось мне излишней роскошью. Однако очень скоро я убедился, как облегчили нам выполнение трудных обязанностей розданные здесь удобства.
В середине зала, куда мы с Гиршовичем вошли, помещался большой стол с пультом управления. Пользуясь им, можно было связаться с любой частью, с каждым из начальников родов войск, с городскими организациями и правительственными учреждениями.
Рассказывая мне о назначении различной аппаратуры, М. Г. Гиршович с какой-то таинственностью показал на один из телефонов:
– Этим аппаратом пользоваться запрещено. Он запломбирован. По нему можно говорить только в крайнем случае…
– Ладно, – ответил я, – тут и без него достаточно различных средств связи.
Проектировщики нашего «подземного замка» предусмотрели все до мелочей. Не выходя на поверхность земли, мы могли принять горячий душ, отдохнуть, поесть. В случае недостатка воздуха можно было включить кислородное оборудование.
Как не походил наш КП на тесные казематы руководителей ПВО Берлина, которые мне довелось осматривать в 1945 году, сразу же после разгрома гарнизона немецкой столицы. Пункты управления противовоздушной обороны Берлина находились в тесных помещениях, не обеспечивающих дежурным расчетам элементарных удобств. Признаться, мы были удивлены. Ведь в гитлеровских войсках штабы и командные пункты всегда оборудовались добротно. Но оказалось, что противовоздушной обороне в Германии вообще не повезло. Хвастливое заявление Геринга о том, что на рейх не упадет ни одной бомбы, принималось всерьез.
…Мы долго ходили по комнатам нашего КП. Слева от зала, где размещался пункт управления командира корпуса, находилась комната оперативной группы начальника зенитной артиллерии, справа – командира 6-го авиационного корпуса. В этом было нечто символическое: старший авиационный начальник являлся правой рукой командира корпуса ПВО, а начальник зенитной артиллерии – его левой рукой.
Верхний этаж КП занимал главный пост ВНОС. Там хозяйничал со своими подчиненными начальник службы воздушного наблюдения, оповещения и связи полковник А. Н. Глазер. Рядом находилась оперативная группа прожектористов, возглавляемая начальником прожекторной службы полковником Б. В. Сарбуновым, и некоторые другие службы.
А потом свое огромное заведование показывал мне начальник командного пункта инженер-полковник Н. А. Захаров, человек обширнейших знаний и предельной добросовестности. Он рассказал, что в специальном помещении смонтирована достаточно мощная электростанция для обеспечения нужд командного пункта на случай аварии городской сети. Замечу кстати, что на протяжении всей войны включать ее приходилось только для проверки. Московская энергосистема работала бесперебойно, также как водопровод и канализация – словом, все коммунальное хозяйство большого города.
Возвращаясь в старое помещение штаба, я чувствовал огромное удовлетворение: Московской противовоздушной обороне придается действительно большое значение, если с такой заботой относятся к ее нуждам.
Через несколько дней я решил выехать в лагеря для знакомства с войсками. Там в ту пору находилась основная часть зенитной артиллерии, зенитно-пулеметных и прожекторных подразделений. Отправился я в лагерь вместе с начальником артиллерии корпуса полковником Л. Г. Лавриновичем.
Путь был неблизкий – 140 километров. Но время пролетело быстро. Всю дорогу Лавринович с увлечением рассказывал мне о том, как в частях учатся уничтожать воздушные цели первым залпом, первыми очередями, разъяснял, в чем секрет успеха.
Мы проезжали мимо сосновых и березовых перелесков, зеленеющих лугов, тихих речушек. Свернув с шоссе на проселочную дорогу, помчались вдоль берега реки и вскоре прибыли в лагерь. Строгий воинский порядок, отличная организация занятий и стрельб, хорошо налаженный быт красноармейцев и командного состава радовали сердце. Конечно, не ускользнули от нас и некоторые недостатки. Разумеется, я ревниво сравнивал организацию службы здесь и в родном Рязанском училище, понимая, конечно, что условия слишком разные.
Жизнь в лагере шла по строго намеченному плану. Повсюду в тени могучих сосен были оборудованы летние классы. Здесь проводились занятия по теории стрельбы, изучались уставы, шла политическая учеба. А в артиллерийском парке, что раскинулся на несколько километров вдоль реки, непрерывно клацали затворы десятков орудий, поднимались в зенит и опускались вниз длинные пушечные стволы, сверкали на солнце гильзы учебных снарядов.
Когда в какой-нибудь батарее проводилась тренировка на слаживание, с ее позиции доносились доклады, номера, считывавшие величину установки трубки, выкрикивали данные, басисто гудели ревуны орудий, подавалось множество различных команд и докладов об их исполнении. В этом многоголосом хоре мне нелегко было сразу разобраться. Я испытующе посматривал на Лавриновича. Тот довольно прищуривался. Значит, все в порядке.
Вскоре и я стал легко ориентироваться в происходящем. Стрельбы на полигоне проводились круглые сутки. Днем здесь преимущественно вели огонь расчеты счетверенных пулеметных установок и 37-мм зенитных орудий. Они стреляли по матерчатому конусу, который буксировался самолетом. После того как заканчивали стрельбу несколько пулеметных расчетов, экипаж самолета-буксировщика сбрасывал конус, и начинался подсчет пробоин. Отличить «свои» пробоины от попаданий соседей наводчикам было нетрудно: пули каждого расчета имели свой цвет, и потому на краях пробоин в конусе оставались следы различной краски.
Артиллерия среднего калибра также вела огонь по конусу, но чаще всего ночью, когда мишень освещалась лучом прожектора. Нужно сказать, что на изготовление конусов, или рукавов, как их называли авиаторы, приходилось расходовать немало средств. После каждого захода самолета-буксировщика мишень превращалась в решето. А были и такие наводчики-виртуозы, что, на горе авиаторам, умудрялись перебивать пулями и трос, которым буксировался конус. Практика, полученная на полигоне нашими зенитчиками, помогла им впоследствии уверенно поражать и реальные цели – вражеские самолеты.
В программу подготовки подразделений зенитной артиллерии были включены и специальные стрельбы: по пикирующему самолету, по снижающимся парашютистам, по штурмовикам, по наземным целям прямой наводкой и с закрытых позиций. Знакомясь с боевой учебой на полигоне, я обратил внимание, что к отработке этих упражнений иные командиры относятся как к делу второстепенному. Некоторые из них имели весьма смутное представление о том, как вести огонь по ненаблюдаемой наземной цели, а многие расчеты были слабо подготовлены к борьбе с движущимися танками.
Зная хорошо эти виды стрельб, я рассказывал о них командирам, требовал, чтобы каждая батарея была готова к выполнению таких задач.
Конечно, я не мог тогда предвидеть, что очень скоро нашим зенитчикам пригодятся эти навыки при отражении танковых атак врага.
Несколько дней, проведенных в лагерях, пролетели незаметно. Подошла суббота, и я заспешил в Москву: на понедельник было назначено штабное учение войск ПВО. К нему следовало подготовиться. Оставив полковника Лавриновича в лагере руководить стрельбами, я отправился в обратный путь.
Столица была особенно оживленной в этот летний субботний день. У школьников и студентов уже начались каникулы, повсюду встречались группы молодежи.
Стоило мне появиться дома, как жена и ребятишки атаковали просьбами съездить куда-нибудь, например, на Сельскохозяйственную выставку.
Мне и самому хотелось побывать там. Хотя я довольно часто прежде наведывался в Москву, но всегда наездами, всегда был ограничен временем. И поэтому знал столицу мало. Решили отправиться на Сельскохозяйственную выставку во второй половине дня, а до этого мне необходимо было заехать в штаб и детально ознакомиться с планом предстоящего учения.
И вот я в своем кабинете. Передо мной карта. По ней изучаю боевой порядок Московской зоны ПВО и 1-го корпуса противовоздушной обороны, район действия их средств. Москва на карте очерчена двумя красными окружностями. Радиус большей из них 120 километров. На таком удалении от столицы должны встречать воздушного противника самолеты-истребители Московской зоны противовоздушной обороны. Вторая окружность – на расстоянии 30–40 километров от центра Москвы. Внутри ее – зона действия наземных средств ПВО: зенитной артиллерии среднего и малого калибра и зенитных пулеметов.
Советская военная наука достаточно детально разработала вопросы защиты тыловых объектов от налетов вражеской авиации. В соответствии с ее выводами противовоздушная оборона строилась на совместном использовании родов войск ПВО и единстве управления ими в бою.
Наибольшие силы и средства ПВО предполагалось сосредоточить в районах объектов, имевших наиболее важное стратегическое значение. При этом войска группировались по принципу круговой обороны, с усилением на наиболее угрожаемом направлении. Предусматривалось тесное взаимодействие всех родов войск ПВО, маневрирование силами и средствами в ходе боевых действий.
С учетом этих важнейших принципов и была организована Московская противовоздушная оборона. Она располагала вполне достаточными силами и средствами, чтобы противостоять сильному воздушному противнику.
В состав 1-го корпуса ПВО входили шесть зенитных артиллерийских полков, имевших на своем вооружении 548 орудий среднего и 28 орудий малого калибра. С ними должны были взаимодействовать подразделения зенитного пулеметного полка, располагавшего 81 счетверенной установкой, иначе говоря – 324 пулеметными стволами1. В корпусе имелось также два полка аэростатов воздушного заграждения.
Для предупреждения всех этих средств о налетах воздушного противника вокруг Москвы была развернута сеть наблюдательных постов двух полков ВНОС. Первое кольцо постов наблюдения находилось в 200–250 километрах от Москвы, второе – в 170–180 километрах. Оба кольца соединялись между собой радиальными линиями постов, расположенных в шахматном порядке. На расстоянии 120 километров от столицы проходила граница «сплошного поля наблюдения». Вся эта система, включавшая по штатам военного времени 580 наблюдательных постов, множество взводных, ротных и батальонных пунктов, была связана телефонными линиями или по радио с главным постом ВНОС.
Корпус располагал и техническими средствами обнаружения воздушных целей – радиолокаторами РУС-1, входившими в отдельный радиобатальон. Правда, к началу войны мы имели лишь несколько таких установок. Они вели наблюдение в западном направлении. К сожалению, РУС-1 могли лишь фиксировать появление целей, но не могли определять их координаты.
В состав 1-го корпуса ПВО входили два прожекторных полка, располагавших 318 станциями, находившимися на позициях. Они должны были создавать так называемые световые прожекторные поля для обеспечения боевых действий истребительной авиации ПВО ночью. Конечно, мы не располагали тогда таким количеством прожекторов, чтобы образовать вокруг Москвы сплошное световое поле. Перекрывались лишь районы наиболее вероятных маршрутов неприятельских самолетов, где истребители могли особенно нуждаться в помощи прожектористов.
В зоне действия зенитной артиллерии для обеспечения прицельной стрельбы в ночное время предусматривалось использование прожекторных батальонов, входивших в состав зенитных артиллерийских полков. При этом имелось в виду, что самолеты врага, обнаруженные и взятые в лучи в световых прожекторных полях, если их не удастся сбить истребителям, должны будут передаваться освещенными в световую зону зенитной артиллерии.
Теперь об истребительной авиации. Накануне войны 6-й истребительный авиационный корпус, которым командовал полковник И. Д. Климов, состоял из 11 истребительных авиационных полков – 387 боевых экипажей. К сожалению, из них только 175 экипажей имели самолеты Як-1, МиГ-3, ЛаГГ-3, остальные летали на истребителях И-16 и И-153, имевших относительно низкие боевые качества.
Сформирован корпус был буквально накануне войны, 20 июня 1941 года, на базе двух истребительных авиационных дивизий. Таким образом, полковнику Климову, как и мне, в ходе войны пришлось заниматься слаживанием новых частей и органов управления корпуса. На плечи И. Д. Климова легла вся тяжесть формирования 6-го истребительного авиационного корпуса и руководства его боевой деятельностью при отражении массированных налетов вражеской авиации. Имея большой опыт и знания, Иван Дмитриевич умело командовал крупным соединением.
Деятельную помощь Климову оказывали начальник штаба корпуса полковник И. И. Комаров, начальник отдела политической пропаганды полковой комиссар И. А. Орлов и другие товарищи. Опытными летчиками [19] и прекрасными руководителями были и все командиры полков. 11-м истребительным авиационным полком командовал подполковник Г. А. Когрушев, 16-м – майор Ф. М. Пруцков, 24-м – майор А. М. Степанов, 27-м – подполковник П. К. Демидов, 34-м – майор Л. Г. Рыбкин, 120-м – майор А. С. Писанко, 176-м – майор Г. П. Макаров, 177-м – майор М. И. Королев, 178-м – майор Р. И. Раков, 233-м – майор К. А. Кузьменко и 309-м – подполковник А. Г. Минов.
За месяц службы на новой должности мне удалось более или менее обстоятельно побеседовать с командирами полков, политработниками частей. В лагере был собран весь находившийся там командный и начальствующий состав. Я представился ему и высказал свои пожелания. Там же познакомился я и с воинами многих подразделений.
Конечно, это были лишь мимолетные встречи. Мне еще предстояло изучать своих подчиненных – их запросы, интересы, способности. Ведь в бою я буду руководить этими людьми.
…Я еще и еще раз продумывал возможные варианты решений, которые придется принимать во время учения. Правда, учение предстояло штабное. Но для меня оно означало многое. Я должен был проверить свою способность уверенно ориентироваться в сложной воздушной обстановке, мгновенно оценивать ее и принимать обоснованные решения.
В три часа дня я уехал домой, а вскоре вместе с семьей был уже на выставке. Мы не спеша бродили по павильонам, не уставая удивляться и восхищаться. Особенно долго я любовался грациозными скакунами и могучими тяжеловозами. Они напомнили мне детство, проведенное в степной Башкирии. Конь был моим верным другом и в боях с басмаческими бандами.
Выставка произвела на нас огромное впечатление. Мы готовы были осматривать ее до ночи, но около одного из павильонов меня нашел адъютант.
– Товарищ генерал, – торопливо доложил он, – вам приказано немедленно явиться на командный пункт.
Я посмотрел на часы: восемнадцать тридцать пять. «Что бы это могло быть? Очевидно, что-то связанное с учениями». На КП оперативный дежурный сообщил:
– Вам нужно позвонить начальнику штаба округа.
Разговор связан с необходимостью вызвать из лагерей несколько подразделений.
Это известие утвердило меня в моем предположении.
Не успел я взяться за телефонную трубку, как на командном пункте появился М. С. Громадин.
– Только что звонил командующий округом, – сказал он. – Приказано вызвать из лагерей и поставить на позиции двадцать процентов из всех имеющихся там войск.
Мы решили, что учение будет проводиться с реальными войсками, и отдали распоряжение связаться с лагерем. «Что ж, наши зенитчики и прожектористы получат хорошую практику в совершении марша по тревоге», – подумалось мне.
Пока я вел переговоры по телефону с Л. Г. Лавриновичем о порядке отбора подразделений для отправки на позиции, а он проверял, какие из батарей уже провели стрельбы, поступило новое распоряжение: вызвать из лагеря не двадцать процентов, а половину всех войск.
– Ну, кому-то не спится, заново переделывают план учений, – ворчал Громадин. – Этак мы поломаем в лагерях весь график стрельб.
И снова связываемся со штабом лагерного сбора. Я представил себе, сколько хлопот у Лавриновича вызвали эти распоряжения, как забегали сейчас по уснувшему лагерю посыльные, как надсадно зазвонили во всех концах телефоны. Ведь нужно по-иному перестраивать четко налаженный распорядок, позаботиться о транспортных средствах, горючем. Шутка ли, сразу половину полков поставить на колеса! Не так-то уж богато у нас с автомобильным парком.
Где-то за полночь поступило еще одно распоряжение: выводить на позиции всю зенитную артиллерию.
Тут уж у нас начался подлинный аврал. Надо было прибегать к самым экстренным мерам, чтобы обеспечить находящиеся в лагерях подразделения тягачами и хотя бы минимальным количеством транспорта. Дело в том, что в наших частях, предназначенных для полустационарного размещения подразделений, и по штатному расписанию не предусматривалось достаточного числа тягачей и машин. А в наличии их обычно было еще меньше.
Все это может показаться странным, если боеготовность наших войск того периода оценивать с позиций сегодняшнего дня. В самом деле, допустимо ли, что подразделения не располагают необходимыми средствами тяги и транспорта, что части противовоздушной обороны – войск постоянной боевой готовности – в большинстве своем находятся в лагерях, а не на огневых позициях? В современных условиях это, безусловно, недопустимо. Но в 1941 году страна еще не могла полностью удовлетворить всех потребностей своих Вооруженных Сил. Вывод же частей в лагеря был вполне оправдан.
Дело в том, что в ту пору ни одна страна не имела таких военно-воздушных сил, которые были бы в состоянии осуществлять внезапные массированные налеты на тыловые пункты противника, удаленные на тысячи километров от государственных границ. При возникновении угрозы воздушного (нападения войска ПВО Москвы могли своевременно изготовиться к отражению налета. Так, собственно, и произошло в 1941 году.
Забот и хлопот с передислокацией войск в ту ночь у нас было много. Мы и не замечали, как летит время. Взглянув на часы, я поразился: было около трех утра. Значит, там, наверху, уже начинает светать, а здесь, в нашем подземелье, об этом напоминают лишь стрелки хронометров.
На душе было как-то тревожно – уж не война ли это? Такой же вопрос я читал в глазах своих подчиненных. Но, разумеется, вслух его никто не задавал.
На командном пункте собрались все, кому положено там быть во время боевой работы. В помещении стало шумно: высказывались предположения о том, как сложится предстоящее учение, звонили командиры частей, докладывая о ходе развертывания подразделений, отдавались различные распоряжения.
В этой деловой суете никто сразу и не обратил внимания на звонок одного из телефонов, стоявших рядом с моим пультом управления. А телефон, помолчав немного, снова зазвонил, длинно и требовательно. Моя рука машинально потянулась к трубке, но вдруг застыла в воздухе. Звонил «запломбированный» телефон.
Секунду помедлив, снял трубку. Далекий взволнованный голос несколько раз повторил:
– Москва, Москва, говорит Минск. Бомбят аэродромы Гродно и Лиды. Вы слышите, Москва?
– Слышу, – ответил я и подумал: «Значит, учение уже началось». Все еще не верилось, что это война.
Пока мы обсуждали полученное сообщение, наносили на карту данные, телефон зазвонил снова.
Говорил оперативный дежурный с командного пункта ПВО Киева:
– Самолеты противника бомбят город. Горит Соломенка.
Почти без паузы раздался еще один звонок:
– Самолеты неизвестной принадлежности сбрасывают торпеды в акваторию Севастопольского порта. Зенитная артиллерия кораблей и береговой обороны ведет по ним огонь.
Сомнений быть не могло – это война.
Вскоре поступило донесение о воздушном нападении на Брест. Почти одновременно М. С. Громадин получил официальное сообщение о вероломном нападении Германии на нашу страну и приказал принимать меры согласно мобилизационному плану.
А «особый» телефон продолжал звонить. Поступило донесение о бомбардировке Вильнюса…
В 4 часа 40 минут утра был отдан приказ о приведении всей системы противовоздушной обороны Москвы в боевую готовность и приняты меры для вызова в части приписного состава.
Глава 2. Боевой приказ отдан
Части готовы к бою. Налет? Нет, учебная тревога. Новые формирования. Выполняем директивы Ставки. Противник ведет разведку. Первые победы. Бомбы падают на ложные объекты. Сталин принимает у нас экзамен
Как только был подписан приказ, в войсках началась напряженная работа по выполнению мобилизационного плана. К тому времени зенитные батареи, прожекторные и пулеметные роты, прибывшие из лагеря, уже заняли огневые позиции, другие подразделения находились в пути, третьи еще ожидали своей очереди. Нужно было ускорить развертывание корпуса. Для этого предстояло скрупулезно уточнить наличие транспортных средств, по мере надобности перераспределять их между частями, организовывать наиболее рациональное использование автомашин и тракторов. Заняться этим я поручил свободным от дежурства работникам штаба. Самое деятельное участие во всех мероприятиях приняли и работники отдела политической пропаганды корпуса под руководством Н. Ф. Гритчина.
Сейчас, восстанавливая в памяти события первых дней войны, перелистывая документы, удивляюсь: «Поразительно, как мы успевали со всем справляться? Ведь в штабе и отделе политической пропаганды корпуса было в то время всего около 80 человек».
После выступления по радио Народного комиссара иностранных дел В. М. Молотова в стране повсеместно прошли короткие митинги. Народ выражал свою непреклонную решимость грудью встать на защиту Родины, дать достойный отпор врагу.
То обстоятельство, что в первых агрессивных актах гитлеровцев против нашей страны участвовали большие силы авиации, заставило нас особенно остро осознать свою роль в обороне государства.
Находясь на командном пункте, я имел возможность довольно точно знать, как продвигаются колонны подразделений, следующие из лагерей к Москве, как оборудуют позиции те, кто уже встал на «точку». К сожалению, не все шло гладко. Хотя мобилизационный план, казалось, предусматривал все, на деле обнаруживались изъяны, и приходилось оперативно вносить коррективы, требовать от подчиненных командиров инициативнее решать возникшие вопросы.
Несмотря на различные трудности и некоторые неполадки, войска корпуса в целом достаточно успешно провели развертывание. К 19 часам 22 июня на позициях в готовности к боевой работе уже находились 102 зенитные артиллерийские батареи и 18 прожекторных рот, входивших в состав зенитных полков. На дальних и ближних подступах к столице развернулось свыше 530 постов воздушного наблюдения, оповещения и связи. Это была уже сила, способная дать отпор воздушному противнику. А еще через сутки, то есть спустя 38 часов после объявления приказа о развертывании, все наземные средства ПВО Москвы были изготовлены к бою.
Проще дело обстояло с авиацией. Части 6-го истребительного авиационного корпуса находились на своих аэродромах, на месте был весь летный и технический состав. Это случилось потому, что 23 июня по плану боевой подготовки предстояло провести учение. Авиационные штабы также были в боевой готовности.
Я не могу, конечно, утверждать, что мы предугадали развитие событий. Однако запланированное учение авиаторов являлось одним из звеньев той большой работы, которая проводилась у нас в целях повышения боеготовности войск.
В первые дни войны командование корпуса обратилось к воинам с воззванием. В нем, в частности, говорилось:
«Партия и правительство возложили на нас, зенитчиков-артиллеристов, вносовцев, аэростатчиков и прожектористов, почетную обязанность, поручив охранять Москву – сердце страны социализма, штаб мировой социалистической революции.
Выполнение этой великой задачи является делом чести, доблести и геройства каждого бойца, командира и политработника нашего соединения…»2
В эти дни под Москвой повсюду велись строительные и земляные работы. Зенитные батареи, расчеты прожекторов и звукоулавливателей, постов ВНОС и аэростатов заграждения оборудовали позиции, строили жилье, кухни. Авиаторы сооружали капониры, запасные аэродромы. Развертывались многочисленные командные пункты. Они нуждались в связи, и телефонные линии прокладывались но лесам и полям Подмосковья, а в некоторых местах даже по дну рек. Протяженность кабельных линий связи была огромной. Если бы представилась возможность вытянуть их в одну непрерывную линию, то она опоясала бы весь земной шар по экватору и еще остался бы солидный запас.
Таким образом, все звенья Московской противовоздушной обороны были связаны между собой и с главным командным пунктом, что позволяло управлять сложной системой средств ПВО, быть в курсе всей воздушной и наземной обстановки.
Корпус ПВО, развернутый по штатам военного времени, – это огромный и чрезвычайно расчлененный на обширной территории войсковой организм. Его деятельность немыслима без строжайшей централизации, теснейшего взаимодействия всех больших и малых звеньев. Нечеткость в работе одного из них может привести к бездействию всей системы.
Огромное внимание в войсках противовоздушной обороны уделяется службе времени. Расхождение в показаниях часов не только на минуты, но даже на секунды способно серьезно осложнить взаимодействие. Поэтому с главного командного пункта с первых дней войны по телефону и радио стали периодически передаваться сигналы точного времени для всех командных пунктов, огневых позиций, постов ВНОС и других точек.
По сравнению с предвоенным временем численность личного состава войск корпуса сразу же увеличилась в семь с половиной раз, а количество подразделений – почти вдвое. Обучить и натренировать сразу стольких людей было не так-то просто. Все понимали, что никто не может дать нам гарантии: учитесь спокойно, у вас есть время, боевой работы пока не предвидится. Поэтому вновь прибывших бойцов приходилось обучать по ускоренной программе, тренировать в выполнении лишь самых необходимых приемов боевой работы.
Нужно отдать должное нашим кадровым красноармейцам и младшим командирам, получившим подготовку в мирное время. Они стали костяком вновь сформированных подразделений, прекрасными инструкторами для новичков.
Проверка системы ПВО Москвы, нашей готовности к отражению налетов воздушного противника произошла очень скоро, гораздо раньше, чем мы научились по-настоящему решать боевые задачи.
На исходе вторых суток войны, в 3 часа утра 24 июня, группа наших бомбардировщиков возвращалась с боевого задания на один из подмосковных аэродромов. Они потеряли ориентировку и направились прямо к городу. Наблюдатели многих постов ВНОС в то время еще не имели практики опознавания самолетов по звуку моторов. Не удивительно, что с постов стали поступать самые противоречивые данные. Короче говоря, ситуация создалась сложная. Однако, коль скоро самолеты летели к Москве, было решено открыть по ним огонь.
Безусловно, мы быстро уяснили бы свою ошибку, если бы «заблудившиеся» бомбардировщики развернулись и поторопились выйти из зоны огня. Но летчики не сделали этого, а один из них даже дал пулеметную очередь по беспокоившей его батарее. К счастью, все обошлось благополучно. Для нас же с Громадиным инцидент был исчерпан значительно позже и прошел вовсе не бесследно.
В то время обязанности начальника Главного управления ПВО Красной Армии исполнял генерал-полковник артиллерии Н. Н. Воронов. Он знал состояние дел в корпусе и быстро разобрался в случившемся. Но отчет о происшедшем эпизоде пришлось сделать и заместителю Наркома обороны армейскому комиссару 2 ранга Л. З. Мехлису. Он приказал Н. Н. Воронову и мне срочно явиться к нему. До этого мне не приходилось встречаться с Мехлисом, но довелось слышать о его крутом нраве, о нетерпимости к каким-либо возражениям.
Было раннее утро, когда мы прибыли в приемную замнаркома. Порученец сообщил, что армейский комиссар бреется, придется подождать. Ждать пришлось довольно долго. Наконец нас пригласили в кабинет. Поглаживав свежевыбритый подбородок, Лев Захарович произнес:
– Ночь не спал, а чувствую себя отлично.
Мне показалось, что это укор в мой адрес. Наверное, я выглядел не столь бодрым. Заботы и волнения ночи потребовали много сил. А бриться и принимать ванну просто не было времени.
После небольшой паузы Мехлис обратился уже прямо ко мне:
– Вам что, безразлично по кому стрелять: по немцам или по своим?
Смысл и форма вопроса показались мне очень обидными. Я стал отвечать довольно резко, что и впредь буду отдавать приказы об уничтожении любых самолетов, которые попытаются проникнуть в воздушное пространство Москвы, ибо такое указание имею и так понимаю долг войск ПВО. Меня поддержал Н. Н. Воронов. Он подтвердил, что самолеты действительно шли курсом к центру города.
– Допустить такие полеты авиации, да еще неопознанной, нельзя, – твердо сказал Николай Николаевич.
В самый разгар нашей беседы зазвонил телефон. Тон и выражение лица хозяина кабинета сразу изменились.
– Нет, нет, ничего, – говорил Мехлис, – мы только выясняем некоторые обстоятельства…
Положив трубку, армейский комиссар довольно быстро отпустил нас. Выходя из Наркомата обороны, мы решили, что Мехлису звонил Сталин.
Вернувшись на командный пункт, я застал там М. С. Громадина. Он рассказал, что недавно докладывал И. В. Сталину о ночном эпизоде. Сталин подробно расспросил обо всем, а потом потребовал разобрать со всеми командирами происшедший инцидент и принять меры к тому, чтобы подобные случаи больше не повторялись. В заключение он сказал: «Будем считать это учебной тревогой противовоздушной обороны». Так потом официально и было объявлено в печати.
Это разъяснение оказалось просто необходимым. Ведь москвичи пребывали в полной уверенности, что налетали вражеские самолеты. Многие из них не только слышали стрельбу, но и видели на улицах, во дворах, на территории предприятий многочисленные неразорвавшиеся «бомбы». Дело в том, что до войны наши зенитчики использовали шрапнель. Ею они вели огонь и в ту беспокойную ночь. При стрельбе шрапнельными снарядами убойные элементы разлетаются в воздухе, а стальные стаканы, в которых они находятся, падают на землю. Вот эти стаканы многие и приняли за неразорвавшиеся бомбы. Почти весь день в отделения милиции, в штаб Московского военного округа и военкоматы звонили с фабрик, заводов, домоуправлений с просьбой прислать саперов для обезвреживания обнаруженных «бомб».
Один такой шрапнельный стакан влетел в кабинет генерала П. А. Артемьева – командующего войсками Московского военного округа. Впоследствии он вручил мне этот «трофей» на память, запретив использовать шрапнель для стрельбы в городе. Этот стакан мне потом отникелировали, и он в течение всей войны стоял с карандашами на моем письменном столе, напоминая о тревожной июньской ночи.
Как ни досаден был эпизод с ночной стрельбой, но все же он принес и некоторую пользу. Мы подробнейшим образом проанализировали причины появления неопознанных целей, выявили пробелы в управлении.
Сразу же были приняты меры для установления более тесной оперативной связи со штабами ВВС и дальнебомбардировочной авиации. Мы обстоятельно договорились с ними относительно своевременного оповещения системы ПВО о всех полетах самолетов в Подмосковье, уточнили маршруты. Хотя в условиях войны вылеты самолетов проводились не по заранее установленному расписанию, а высоты полетов и маршруты выдерживать было довольно трудно, эта мера все же помогла, и столь досадные эпизоды больше не повторялись. А ведь с подмосковных аэродромов поднимались различные воздушные корабли. Это были дальние бомбардировщики, которыми командовал полковник А. Е. Голованов, самолеты ВВС, летавшие на бомбежку и штурмовку фронтовых целей, самолеты гражданской авиации и других ведомств. Словом, хлопот с организацией диспетчерской службы и взаимодействия было немало.
Мы с глубокой благодарностью восприняли помощь московских партийных и советских организаций, которые всегда с большим вниманием относились к нашим нуждам. МГК ВКП(б) мобилизовал специально для частей ВНОС 600 коммунистов. Нам помогли обеспечить все посты ВНОС биноклями, часами, альбомами силуэтов своих и вражеских самолетов. Все это делалось под руководством секретаря ЦК и МГК ВКП(б) А. С. Щербакова.
Внимательно относились к нам и в Центральном Комитете партии. Особенно это было заметно по тому, как заботливо подбирались кадры руководящих работников для нашего корпуса. Когда маршала С. М. Буденного назначили на пост главнокомандующего войсками Юго-Западного направления, на должность начальника ПВО он взял с собой полковника Н. Т. Селяха, моего заместителя. Признаться, в хлопотах я не успел ни к кому обратиться с просьбой о замещении вакантной должности. Об этом позаботился Центральный Комитет партии. Вскоре мне позвонили и сказали, что заместителем командира корпуса рекомендуется полковник С. И. Макеев.
Семен Ильич Макеев стал моим заместителем. Вместе с ним мы работали долгое время, и я всегда считал, что выбор Центрального Комитета был сделан очень удачно. С. И. Макеев – отлично подготовленный артиллерист-зенитчик, человек высокой культуры. До назначения к нам он работал в Управлении командующего артиллерией Красной Армии Н. Н. Воронова.
С самого начала войны стали приниматься энергичные меры по перевооружению и увеличению войск корпуса. Нескончаемым потоком к нам поступали новые 85-мм и 37-мм зенитные орудия, зенитно-пулеметные установки, самолеты, прожекторы. Особенно интенсивно этот процесс стал осуществляться после того, как Государственный Комитет Обороны 9 июля 1941 года принял постановление о противовоздушной обороне Москвы, в котором были изложены конкретные меры по увеличению численности войск, боевой техники и совершенствованию организационной структуры ПВО столицы. В том же документе предусматривалось создание городских аварийно-восстановительных формирований местной противовоздушной обороны. Вскоре появились специальные полки по восстановлению дорог, энергетических сооружений и отдельные батальоны по восстановлению других объектов городского хозяйства.
В соответствии с постановлением ГКО от 9 июля 1941 года 6-й истребительный авиационный корпус был усилен еще двумя истребительными авиационными полками: 95-м – командир полковник С. А. Пестов и 208-м – командир майор И. Кибирин. На вооружении этих полков находились двухместные многоцелевые самолеты Пе-3. На них были установлены по две 23-мм пушки и два пулемета, а под плоскостями имелось восемь держателей для реактивных снарядов РС-82 и РС-132. Самолеты обладали скоростью 550 километров в час и дальностью полета 2 тыс. километров. К концу июля мы располагали уже 340 новейшими самолетами МиГ-3, ЛаГГ-3 и Як-1, в то время как 20 июня в корпусе их было всего 175. Число полков в соединении за первый месяц войны возросло до 293.
Увеличилось и количество наземных частей ПВО. Мы сформировали два новых полка зенитной артиллерии среднего калибра, три полка зенитной артиллерии малого калибра, два зенитно-пулеметных полка и два зенитно-прожекторных полка. К 22 июля 1941 года в корпусе уже насчитывалось 796 орудий среднего калибра (из них 564 пушки 85-мм и 232 пушки 76,2-мм), 248 орудий малого калибра (37-мм), 336 счетверенных пулеметных установок4.
Это позволило повысить плотность огня в черте города, в частности над Кремлем, районами вокзалов и другими важными объектами. Значительное количество огневых средств было выделено и для усиления обороны города на наиболее вероятных направлениях налетов вражеской авиации. Система ПВО обеспечивала надежную защиту всей территории Москвы, и, кроме того, выделялись средства для обороны отдельных, наиболее важных объектов, расположенных вне города.
Боевые порядки зенитной артиллерии среднего калибра были развернуты с таким расчетом, чтобы каждое из угрожаемых направлений прикрывал один стоорудийный зенитный артиллерийский полк:
– северное направление – 176-й зенитный артиллерийский полк (командир – майор А. В. Кравцов);
– северо-восточное направление – 250-й зенитный артиллерийский полк (командир – майор Н. С. Никифоров);
– юго-восточное направление – 745-й зенитный артиллерийский полк (командир – майор П. А. Афанасьев);
– южное направление – 329-й зенитный артиллерийский полк (командир – полковник Е. М. Середин);
– юго-западное направление – 193-й зенитный артиллерийский полк (командир – майор М. Г. Кикнадзе);
– северо-западное направление – 251-й зенитный артиллерийский полк (командир – майор Е. А. Райнин);
– центральная группа, защищавшая центр города, – 864-й зенитный артиллерийский полк (командир – подполковник Ф. И. Ковалев).
Все командиры полков были отлично подготовленными офицерами, хорошими организаторами, а П. А. Афанасьев оказался еще и прекрасным хозяйственником.
К этому времени значительно возросло число постов ВНОС, прожекторных станций (с 318 до 618), постов аэростатов воздушного заграждения (со 124 до 303). В последующем из месяца в месяц усиливались все средства обороны города.
При разработке до войны планов противовоздушной обороны Москвы было установлено, что средства 1-го корпуса ПВО должны прикрывать город как единый объект в радиусе 8–10 километров. Организация защиты от воздушного противника важных объектов, не входящих в эту черту, возлагалась на командование Московской зоны ПВО.
Но командующий Московской зоной ПВО генерал-майор М. С. Громадин не располагал ни достаточным аппаратом управления, ни должными средствами для выполнения этих задач. Поэтому нашему корпусу – главной силе в зоне – стали поручать все новые и новые задания. Нас обязали выделить силы и средства для (Обеспечения противовоздушной обороны городов Электросталь и Серпухов, аэродромов истребительной авиации, водонасосных станций за пределами Москвы. Выделили мы орудия и пулеметы для усиления прикрытия Тулы.
А. С. Щербаков попросил нас позаботиться о противовоздушной обороне города Шатура и Подмосковного угольного бассейна. Они снабжали столицу электроэнергией и топливом. Оставить их без прикрытия было нельзя, и наши штабники стали изыскивать для них средства. Позже поступило распоряжение, исходившее непосредственно от Верховного Командования, – прикрыть важнейшие железнодорожные мосты в окрестностях Москвы. Теперь трудно было сказать, где сфера действия 1-го корпуса ПВО, а где – Московской зоны противовоздушной обороны.
Существовавшая в начале войны структура управления Войсками ПВО страны была еще недостаточно совершенной. Истребительная авиация, предназначенная для ПВО, находилась в ведении командования ВВС и только в оперативном отношении подчинялась начальникам противовоздушной обороны пунктов. В двойном подчинении находились и корпуса, дивизии, бригады ПВО. С одной стороны, их деятельностью, планированием боевой подготовки занималось Главное управление ПВО Красной Армии, а с другой – штабы военных округов, на территории которых эти соединения находились.
В ноябре 1941 года эта система была изменена. Государственный Комитет Обороны учредил должность командующего Войсками ПВО территории страны (им стал М. С. Громадин) и его штаб. Некоторые из существовавших ранее зон ПВО были реорганизованы в корпусные и дивизионные районы ПВО, уже не подчинявшиеся командованию военных округов. Правда, истребительная авиация в этот период по-прежнему оставалась лишь в оперативном подчинении начальников ПВО пунктов, и это вызывало немалые трудности.
Наш корпус до реорганизации управления Войсками ПВО страны подчинялся командованию Московского военного округа и входил в Московскую зону ПВО вместе с 6-м истребительным авиационным корпусом, Тульским и Калининским бригадными районами ПВО. Эти соединения составляли немалую часть сил и средств противовоздушной обороны страны.
Все практические вопросы мы решали с командующим Московской зоной ПВО М. С. Громадиным, его начальником штаба генерал-майором артиллерии А. В. Герасимовым. А наиболее важные, принципиальные проблемы противовоздушной обороны Москвы разбирались на самом высоком уровне – в Государственном Комитете Обороны и Генеральном штабе.
Для командования корпуса всегда были открыты двери к секретарю Центрального и Московского городского комитетов партии А. С. Щербакову, председателю Моссовета В. П. Пронину, секретарю Московского обкома ВКП(б) Б. Н. Черноусову и председателю Мособлисполкома П. С. Тарасову. Они всегда внимательно выслушивали нас, охотно помогали.
Вследствие особого положения нашего корпуса нам почти не приходилось обращаться за помощью в Военный совет Московского военного округа и в его штаб. Но так как 1-й корпус ПВО все же был подчинен округу, Военный совет, Политическое управление, штаб МВО считали себя обязанными контролировать нашу деятельность, руководить ею. Мы были признательны командующему округом генерал-лейтенанту П. А. Артемьеву и члену Военного совета бригадному комиссару К. Ф. Телегину за помощь нам советами. Однако для практического решения каких-либо вопросов у штаба округа просто не было возможностей.
Наоборот, командованию округа часто приходилось обращаться за помощью в корпус, так как уже в начале войны в округе почти не осталось других соединений, кроме соединений ПВО. Дело в том, что штаб МВО формировал дивизии, полки, батальоны, оснащал их всем необходимым, но они немедленно передавались фронтам. Приходилось изыскивать резервы для укомплектования новых подразделений. В этой большой и важной работе опорой и базой штаба округа стали части и тылы нашего корпуса.
Уже в первые дни войны, когда мы были поглощены работой по развертыванию системы ПВО, пришла директива о необходимости параллельного формирования противотанковых дивизионов и зенитных артиллерийских полков для противовоздушной обороны войск на фронтах. Мы понимали, как это необходимо: нашей пехоте не давала покоя вражеская авиация, господствовавшая тогда в воздухе. Нужны были средства ПВО, и мы отдавали свою боевую технику.
Особенно жаль было расставаться с новыми 85-мм зенитными орудиями, которые предназначались для защиты Москвы от воздушного противника. Но и с этим приходилось мириться. Дивизионы, вооруженные такими пушками, прекрасно воевали с танками неприятеля. Зенитные бронебойные снаряды, обладавшие высокой начальной скоростью полета, оказались отличным средством борьбы с бронированными машинами врага.
Корпус ПВО выделял из своего состава для вновь сформированных частей кадровых военнослужащих, а взамен принимал новичков.
В эти дни к нам прибыла и большая группа выпускников Рязанского артиллерийского училища. Как родных, встретил я своих бывших воспитанников. Приятно было видеть, какие умелые командиры из них получились. Очень хотелось оставить ребят в корпусе, но по требованию приказа пришлось направить их во вновь формируемые части.
Позже, в декабре 1941 года, я получил письмо от майора А. И. Малофеева. «Товарищ генерал! – писал он. – Наш полк, где почти 40 процентов начсостава Ваши воспитанники-рязанцы, дерется на малоярославецком направлении. Деремся мы неплохо. Выпустили уже 8 тысяч снарядов. И выпустили не напрасно. Семь человек представлено к правительственным наградам. Среди них командир 1-й батареи лейтенант Шершнев, которого Вы, наверное, помните курсантом. Здесь, на фронте, мы убедились, что училище многое нам дало…»
Я и сейчас храню это письмо как дорогую реликвию. Прислали мне и альбом с фотографиями, отображающими боевую деятельность полка. Он сейчас находится в Музее боевой славы Московского военного округа.
Судьба многих бывших воспитанников Рязанского артиллерийского училища мне неизвестна, но уверен, что все они с честью выполнили свой воинский долг.
Инициатива формирования новых частей за счет наших войск исходила, конечно, не от штаба Московского военного округа. Такие решения могли принимать лишь Государственный Комитет Обороны и Ставка Верховного Командования. Так, 17 июля 1941 года мы получили от Ставки срочное задание – сформировать 10 противотанковых полков. На выполнение этой задачи нам дали всего сутки. Корпус выделил из своего состава 200 орудийных расчетов с их техникой, а потом пришлось «заделывать бреши», готовить новое пополнение.
За первое военное полугодие 1-й корпус ПВО сформировал большое число подразделений, в общей сложности – 72 части. Из них только 19 – для пополнения корпуса. Остальные мы передали для прикрытия объектов Московской зоны ПВО и для действующей армии. В этот период из войск корпуса во вновь сформированные части ушло 3905 командиров и политработников и свыше 10000 младших командиров и красноармейцев. Так же дело обстояло и в подразделениях истребительной авиации.
В Москве был создан своеобразный формировочный пункт. Тысячи людей, сотни орудий и пулеметных установок прошли через этот гарнизон перед отправкой на фронт. Там постоянно трудились работники штаба и политотдела корпуса. Огромную работу вели комиссар корпуса Николай Федорович Гритчин и начальник политотдела полковой комиссар Н. А. Петров (16 июля 1941 года отделы политической пропаганды в Красной Армии были реорганизованы в политические отделы и введен институт комиссаров в войсках).
Кроме формирования маршевых полков и дивизионов приходилось срочно выполнять и другие задания. Вдруг поступает распоряжение: немедленно выделить 30 тыс. винтовок для дивизий народного ополчения. На другой день: выслать столько-то автомашин для переброски частей на рубеж обороны. Потом еще и еще: приказания, директивы, распоряжения.
Страна и армия напрягали все силы, чтобы сдержать врага, нанести ему наибольшие потери, измотать в боях и подготовить условия для решительного контрнаступления. Вот и приходилось считать и пересчитывать наши ресурсы, с точностью до одного снаряда учитывать их.
Между тем приближение фронта к Москве с каждым днем ощущалось сильнее. В зону действия наших постов ВНОС и истребительной авиации все чаще стали наведываться воздушные разведчики неприятеля. Изучая маршруты их полетов, проложенные на наших картах по донесениям наблюдательных постов, нетрудно было определить, какие направления особенно интересуют противника, откуда он намечает наносить удары по Москве. А что такие удары готовятся, сомневаться не приходилось.
Первый вражеский разведчик появился в нашей зоне в районе Вязьмы в 18 часов 1 июля. Это был Ю-88. На другой день над Ржевом пролетел «Хейнкель-111», а 4 июля один немецкий самолет достиг западных окраин Москвы. Всего с 1 по 21 июля посты ВНОС зафиксировали 89 разведывательных полетов, а летчики 6-го истребительного корпуса в тот же период провели немало воздушных боев с перехваченными ими неприятельскими самолетами.
Боевой счет открыл лейтенант С. С. Гошко. 2 июля он уничтожил «Хейнкель-111», который пытался изучить район Ржева. Это был не только первый вражеский самолет, сбитый в зоне действия Московской противовоздушной обороны, но и первый из 23 воздушных таранов, выполненных во время войны летчиками корпуса.
Когда посты ВНОС донесли о появлении разведчика в районе Ржева, командир 11-го истребительного авиационного полка, базировавшегося на аэродроме близ Великих Лук, получил указание поднять на перехват врага наши самолеты. «Хейнкель» удалось заметить лейтенанту Гошко, пилотировавшему Як-1. После нескольких атак у нашего истребителя отказало вооружение, и тогда Гошко принял решение идти на таран.
Оказавшись над противником, лейтенант быстро настиг его и, сблизившись, винтом своего истребителя ударил по хвостовому оперению «хейнкеля». Таран был выполнен мастерски. Вражеский самолет врезался в землю, а наш летчик сумел посадить машину на свой аэродром и после замены винта вновь летал на ней.
Мы постарались использовать первый боевой опыт для воспитания у наших авиаторов мужества, чувства личной ответственности за выполнение воинского долга. Надо отдать должное политработникам, партийному и комсомольскому активу 6-го истребительного авиационного корпуса и 1-го корпуса ПВО – они использовали разнообразные формы работы, чтобы рассказать всем воинам об итогах первого воздушного боя.
Но этот бой заставил нас сделать и некоторые другие выводы. В первых же атаках на истребителе отказало бортовое оружие. Что это – недосмотр оружейников или недостатки в конструкции вооружения? Как показала проверка, и то и другое. Нам еще много предстояло работать, чтобы научить младших авиаспециалистов правильно эксплуатировать новые типы самолетов, и в частности пушечное вооружение, являвшееся тогда новинкой. Да и конструкторам, производственникам пришлось немало потрудиться над доводкой боевой техники. Все недостатки были устранены в новых модификациях самолета Як, которые появились в последующие годы.
Вспоминается и другая схватка наших летчиков с воздушным противником. 6 июля стало известно, что в направлении одного из объектов идет группа вражеских бомбардировщиков в сопровождении истребителей.
Это выглядело уже как разведка боем. На перехват немецких самолетов поднялось звено, возглавляемое старшим лейтенантом В. А. Шишовым из 178-го истребительного авиационного полка. Неприятельских бомбардировщиков было восемь, но Шишов смело повел своих ведомых в атаку. Ему сразу же удалось сбить один из самолетов противника. Строй бомбардировщиков рассыпался. Они стали беспорядочно сбрасывать бомбы и стремительно уходить на запад. Но в это время наших летчиков атаковали фашистские истребители. И снова Шишов бесстрашно ринулся на врага. Ему удалось поджечь один из «мессершмиттов», однако он был ранен в руку. Ведомые прикрыли командира и дали ему возможность выйти из боя. Управляя самолетом одной рукой, старший лейтенант успешно посадил его на свой аэродром. Большое мужество и высокое воинское мастерство Владимир Александрович Шишов показал и в других боях при обороне столицы. В 1942 году ему было присвоено звание Героя Советского Союза.
Это высокое звание заслужили и два других участника первых воздушных боев под Москвой – лейтенант Владимир Григорьевич Каменщиков и младший лейтенант Степан Григорьевич Ридный.
Лейтенант Каменщиков пришел к нам, уже обладая некоторым боевым опытом. Война застала его на аэродроме близ Белостока. 22 июня он принял первый бой, в котором открыл счет сбитым вражеским самолетам. В наш 126-й истребительный авиационный полк Владимир Каменщиков прибыл, имея на боевом счету четыре уничтоженные неприятельские машины.
Так же стойко и умело он дрался с гитлеровцами в небе Москвы (7 июля сбил «Мессершмитт-109», 10 июля – «Юнкерс-88»), а позже – в небе Сталинграда, куда был послан 126-й истребительный авиационный полк, возглавлявшийся опытным летчиком, участником воздушных боев в Испании и Монгольской Народной Республике майором В. М. Найденко.
Младший лейтенант Ридный открыл свой боевой счет 10 июля, сбив Ю-88. 11 июля он уничтожил в воздушном бою Хе-111, а 12 июля в паре с младшим лейтенантом Иваном Левшой сбил еще два «юнкерса». Позже Ридный тоже сражался под Сталинградом.
Именно из таких летчиков, как В. Г. Каменщиков и С. Г. Ридный, вырастали подлинные советские асы – летчики-истребители, достигшие наивысшего боевого мастерства.
Успешная борьба с вражескими разведчиками не давала возможности командованию 2-го воздушного флота противника детальнее узнать характер построения противовоздушной обороны Москвы. Уничтожая воздушных разведчиков малыми силами, и в основном на дальних подступах к городу, вне зоны действия зенитной артиллерии, мы не позволяли неприятелю вскрыть наши боевые порядки.
Для дезориентации врага по указанию Ставки были закамуфлированы наиболее выделяющиеся здания, замаскирована излучина Москвы-реки около Кремля, созданы многочисленные ложные объекты.
Москвичи-старожилы, безусловно, помнят, как преобразились здания Совета Народных Комиссаров СССР, гостиницы «Москва», библиотеки имени В. И. Ленина, Центрального театра Красной Армии и многие другие.
Московские партийные и советские организации, которым было поручено проведение всех работ по маскировке и созданию ложных объектов, в короткий срок сумели сделать очень многое.
Вся ответственность за эту трудоемкую и очень нужную работу легла на Михаила Алексеевича Яснова, являвшегося в то время заместителем председателя Исполкома Моссовета. Надо было обладать поистине неисчерпаемой инициативой и энергией, чтобы в трудные дни войны выполнить все, что предложили специалисты. Помогали ему начальник одного из отделов Наркомата внутренних дел подполковник Д. Ф. Федоров, главный архитектор Москвы Д. Н. Чечулин, военный инженер Колосницин, который погиб во время командировки в Сталинград.
Особенно большую роль сыграли ложные объекты. В различных районах под Москвой и на ее окраинах строители возвели макеты, с воздуха воспринимавшиеся как подлинные промышленные предприятия, аэродромы и другие объекты. Приведу несколько цифр, характеризующих эффективность ложных сооружений.
Немецкая авиация неоднократно подвергала ожесточенной бомбардировке «элеватор», построенный в районе поселка Плетениха. На этот «важный объект», видимо отмеченный на оперативных картах командования люфтваффе, было сброшено 943 фугасные и зажигательные бомбы. Массированным атакам подверглась и «нефтебаза», выросшая в пригороде Москвы, около Томилино. На нее немецкие летчики израсходовали 402 фугасные и зажигательные бомбы.
Понятно, что «объекты» эти сильно пострадали. Но М. А. Яснов и его помощники не жалели теса, фанеры и красок для восстановления «предприятий», а плотники и декораторы приложили немало усилий, чтобы выполнить эти работы как можно быстрее и лучше.
В один из ясных солнечных дней я решил проверить, насколько правдоподобно выглядят ложные объекты с воздуха. Такое же пожелание высказал и В. П. Пронин. На двух самолетах По-2 мы облетели районы ложных объектов и убедились: они не без основания привлекают пристальное внимание противника.
Как-то на допросе один пленный немецкий летчик сообщил нам, какие комбинации ракет и световых сигналов они получают от своих лазутчиков в нашем тылу, чтобы ночью безошибочно атаковать нужные цели. И тогда в районах ложных объектов стали давать условные сигналы. Вражеские летчики очень старательно следовали этим «подсказкам» и обрушивали свой бомбовый груз на пустыри.
Излюбленным тактическим приемом немецкой бомбардировочной авиации при ночных налетах было сбрасывание фугасных бомб на очаги пожаров. Самолеты первых эшелонов использовали главным образом зажигательные бомбы, вызывая ими пожары. На них, как на своеобразные маяки, шли другие бомбардировщики. Мы учитывали это. В болотистых и пустынных местах специальные команды заготавливали штабеля дров и хвороста, а когда начинался воздушный налет на город, зажигали их. Гигантские костры, как правило, привлекали внимание фашистских летчиков, и они сбрасывали на них десятки бомб, предназначенных для столицы.
Всего на ложные объекты и искусственные очаги пожаров гитлеровцы обрушили 697 фугасных, 2521 зажигательную и 156 осветительных бомб. В этих районах наши истребители и зенитчики сбили несколько самолетов противника.
Эксплуатацией ложных объектов занимался в ту пору подполковник Д. Ф. Федоров, человек весьма энергичный и знающий (долгое время он возглавлял одно из строительных управлений Москвы). Нужно сказать, что обслуживание их во время налетов было делом опасным. Но люди работали самоотверженно. Большую роль здесь играл личный пример Д. Ф. Федорова.
Подполковнику Федорову приходилось руководить и восстановительными командами МПВО, лично рекогносцировать здания города, подвергшиеся бомбардировке. Нужно сказать, что для этой цели в Москве и области было создано большое число формирований.
Местная противовоздушная оборона представляла большую силу. В ее состав в общей сложности входило 8 полков, 25 отдельных батальонов и до 5 тыс. групп самозащиты. Организованные на предприятиях и при домоуправлениях, они выполняли ответственную и нелегкую работу: гасили вражеские зажигалки, предотвращая пожары.
Начальником местной противовоздушной обороны по положению являлся председатель Исполкома Моссовета B. П. Пронин. Практическое же руководство ею осуществлял комбриг (затем генерал-майор) С. А. Фролов, а начальником штаба там бессменно был полковник C. З. Лапиров.
* * *
Подходил к концу первый месяц войны. С горьким чувством знакомились мы со сводками Советского информбюро. Противник оккупировал значительную часть Прибалтики, Белоруссии, Украины. Линия фронта на западе уже проходила у Ельни и Ярцево, на северо-западе – около Великих Лук. Угроза нависала над Ленинградом.
В руках противника оказались крупнейшие аэродромы на территории Белоруссии, откуда он мог организовывать на Москву налеты бомбардировочной авиации в сопровождении истребителей. Было ясно, что гитлеровцы не преминут воспользоваться этими благоприятными условиями, чтобы попытаться нанести по столице бомбовые удары, нарушить ее нормальную жизнь и тем самым дезорганизовать управление страной.
В предвидении налетов мы добивались, чтобы вся система противовоздушной обороны Москвы находилась в постоянной готовности к бою, продолжали настойчиво совершенствовать управление войсками, учить людей.
21 июля меня предупредили: «Сегодня начальник Генерального штаба проведет с руководством 1-го корпуса ПВО и 6-го истребительного авиационного корпуса игру на картах. Вам и авиаторам нужно подготовить оперативные группы». Я попытался выяснить подробности, но мне ответили: «Все узнаете на месте».
Часов в пять вечера нас пригласили в особнячок, находившийся во дворе, рядом со зданием штаба корпуса, и проводили в кабинет Верховного Главнокомандующего. Входили мы туда довольно робко. Личность И. В. Сталина в то время была окружена ореолом исключительности и, я бы сказал, некоторой таинственности. Каждое его слово воспринималось как непререкаемая истина.
До этого мне доводилось видеть И. В. Сталина только в президиуме, когда приходилось участвовать в заседаниях сессии Верховного Совета РСФСР, а близко – всего однажды, во время работы XVIII съезда партии, делегатом которого мне посчастливилось быть. Теперь же предстояло не только видеть его, но и держать перед ним экзамен.
И вот мы в просторном кабинете, посредине которого стоит длинный стол. Вдоль одной из стен сидят члены Государственного Комитета Обороны. В углу слева заняли места М. С. Громадин и А. В. Герасимов.
Нам предложили развернуть карты и подготовиться к работе. Когда полковник Н. Ф. Курьянов, начальник оперативного отдела штаба корпуса, разложил свое громоздкое хозяйство на столе, оказалось, что для карт авиаторов места не осталось. И. Д. Климову и его помощникам пришлось расстилать их на полу.
Наконец все было готово.
– Покажите нам, как вы будете отражать массированный дневной налет авиации противника на Москву, – обратился к нам Сталин. А потом кивнул в сторону Громадина: – Можно начинать.
Игра длилась часа полтора. По данным, заранее подготовленным штабом Московской зоны ПВО (их считывал генерал Герасимов), ваши операторы наносили на карты обстановку, а я и генерал Климов оценивали ее, принимали необходимые, по нашему мнению, решения и отдавали условно обозначенным войскам соответствующие распоряжения.
Нужно сказать, что авторы разработки создали достаточно сложную обстановку. Согласно их данным, воздушный противник пытался прорваться к Москве тремя большими группами, эшелонированными по высоте и времени. Мне с Климовым пришлось здорово потрудиться, организуя отражение настойчивых атак врага. В пылу работы я незаметно для себя обрел уверенность и перестал волноваться. Видимо, тут мне помог опыт, полученный на фронтах гражданской войны, привычка в любых условиях не терять самообладания.
Пока мы «воевали», И. В. Сталин медленно прохаживался по комнате, наблюдая за тем, как складывается обстановка на наших картах. Когда программа игры была исчерпана, Верховный Главнокомандующий ограничился лишь несколькими замечаниями. Коротко подвел итоги начальник Генерального штаба Г. К. Жуков. Из его слов было ясно, что в основном мы со своей задачей справились.
Затем нам разрешили свернуть карты, и И. В. Сталин сказал:
– Завтра вы нам покажете отражение ночного налета.
Однако второй игре на картах не суждено было состояться ни на следующий день, ни позже. Всего через несколько часов нам пришлось отражать налет на столицу не условного, а вполне реального противника.
Тот факт, что Государственный Комитет Обороны нашел возможность заняться проверкой готовности противовоздушной обороны Москвы, весьма характерен. Руководители партии и правительства придавали огромное значение защите столицы. По всей вероятности, они располагали данными о готовящихся массированных налетах авиации противника на Москву и решили лично убедиться, как готова столица к отражению этих ударов.
Возвратившись к себе на командный пункт, я снова и снова восстанавливал в памяти детали только что проведенной игры. Наверняка не все мы делали правильно. Были, видимо, и недостаточно обоснованные выводы, и не лучшие тактические решения, и просто ошибки. «Ну что ж, – успокаивал я себя, – давно ли ты познакомился с новыми для тебя родами войск? Всего два месяца прошло, как принял командование корпусом. К тому же, самое главное – не ошибаться в бою, когда от твоих решений будет зависеть жизнь десятков тысяч людей».
После пережитого волнения я чувствовал себя таким уставшим, будто целый день таскал тяжелые мешки. Познакомившись с обстановкой и отдав необходимые распоряжения, решил подняться к себе и немного отдохнуть. Моя квартира в то время находилась здесь же, в здании штаба корпуса.
Дверь открыла Полина Захаровна – неизменный спутник моей жизни еще с далеких дней гражданской войны. Она без слов поняла мое душевное состояние и, верная своей привычке не докучать расспросами, захлопотала у стола. Но отдыхать долго не пришлось. Зазвонил телефон.
– Товарищ генерал, идут… – послышался в трубке взволнованный голос полковника Н. Ф. Курьянова.
– Кто идет? Говорите толком, – переспросил я, но тут же все понял: налет вражеской авиации.
– В границах нашей зоны появились неприятельские самолеты, – торопливо докладывал начальник оперативного отдела.
– Тщательно наносите обстановку, сейчас буду на КП.
Лифт быстро опустил меня в подземный коридор. И вот уже просторная комната оперативной группы. Даже при беглом взгляде на планшет воздушной обстановки можно было убедиться – противник держит курс на Москву. Первые донесения постов ВНОС уже давали представление о высоте, направлении полета и количестве самолетов врага.
– Частям корпуса положение номер один! – распорядился я. Было 22 часа 5 минут 21 июля 1941 года.
По многочисленным линиям связи, по радио к артиллеристам, пулеметчикам, прожектористам, аэростатчикам, вносовцам, на аэродромы истребительной авиации полетела команда: «Привести в полную боевую готовность технику, нести около нее дежурство, усилить наблюдение за воздухом». Повсюду на позициях по этой команде началась работа, зарокотали двигатели машин. В считанные минуты вся система противовоздушной обороны столицы была изготовлена к бою.
Глава 3. Попытки противника таранить нашу оборону
«Граждане, воздушная тревога!». На командном пункте. Герои отражения первого налета. Доклад членам ГКО. Первый поздравительный приказ, первые награды. Налеты продолжаются. Наши политработники. Что такое заградительный огонь. Москвичи – защитники столицы
Еще перед войной было установлено, что в случае налета вражеской авиации на Москву решение об объявлении воздушной тревоги принимает начальник ПВО города.
Но в ночь первого налета мне не пришлось самому решать этот вопрос. После того как мы доложили обстановку Верховному Командованию, последовал приказ:
– Объявить городу тревогу!
И вот в 22 часа 25 минут в репродукторах впервые послышалось:
– Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!
Нам предстояло держать первый боевой экзамен и не допустить ошибок, ибо каждая наша ошибка – это раны, нанесенные Москве, это – смерть десятков людей, это – невосполнимые потери национальных культурных ценностей.
У нас еще было время, чтобы подготовить к бою зенитную артиллерию и другие средства, находившиеся в черте города и на его окраинах. Но наблюдательные посты ВНОС, летчики-истребители, прожектористы в световых полях уже приступили к делу.
На командный пункт поступали все новые и новые данные о действиях противника и нашей авиации. Воздушная обстановка на штабных картах и светоплане выглядела уже довольно пестро. Однако главное выделялось очень рельефно: вражеские бомбардировщики шли курсом на Москву.
Мне нелегко сейчас восстановить в памяти все подробности той ночи. Конечно, все мы были взволнованы, напряжены. Я ощущал биение жилки на виске, но старался держаться уверенно и спокойно.
Почувствовав какое-то движение среди присутствовавших в помещении, оглянулся. Мимо нашей двери по коридору прошли И. В. Сталин и члены правительства. Их сопровождал М. С. Громадин. А. С. Щербаков зашел в наш зал и находился там, пока продолжался налет. За все время он ни одним словом не отвлек нас от боевой работы.
Первые сообщения от постов ВНОС мы получили ровно в 22 часа, когда они обнаружили на границах Московской зоны противовоздушной обороны одиночные вражеские бомбардировщики, шедшие с трех направлений: северо-западного, западного и юго-западного. За ними с интервалами в 10 минут шли четыре группы самолетов. В общей сложности в воздухе было до 70 бомбардировщиков. Они летели на высоте 2–3 тыс. метров, стараясь строго выдерживать направление вдоль шоссе и железных дорог, идущих к Москве.
Тот факт, что командование немецких ВВС предприняло налет на сравнительно малой высоте, весьма характерен. Фашистские летчики в первый месяц войны, действуя против наших войск и мирного населения ближнего тыла, привыкли к безнаказанности. Подобный опыт ведения войны был у них и в Западной Европе. Однако на этот раз они просчитались.
На пути немецких самолетов в небо то и дело поднимались лучи прожекторов, и сразу же их атаковали наши истребители. Некоторым бомбардировщикам приходилось преждевременно освобождаться от своего смертоносного груза и ложиться на обратный курс. Но многие из них продолжали идти вперед, отстреливаясь от наседавших истребителей.
К зоне действия зенитной артиллерии вся эта армада подходила уже далеко не такими стройными рядами, как вначале. А когда бомбардировщиков встретила стена разрывов, они начали метаться, отыскивая «просвет» в завесах зенитного огня. Но ни одному из них так и не удалось прорваться к городу.
Однако за первым эшелоном шла вторая волна самолетов, затем – третья и четвертая. Последовательными ударами враг пытался пробить брешь в огневом щите, прикрывавшем столицу.
Напряженно чувствовали мы себя на командном пункте. Впоследствии, когда организация боя с воздушным противником стала делом обычным, мы научились предвидеть, что можно ожидать от него. Пусть фашистские бомбардировщики меняли тактику, шли на какие-то уловки, нам было ясно – это только варианты боевых действий, ставших привычными. А при отражении первого галета многое приходилось предполагать. И не было полной уверенности не только в том, как поведет себя противник, но и в достаточной эффективности собственных действий.
Должен, однако, сказать, что в главном все происходило именно так, как мы предполагали, планируя боевую деятельность частей корпуса и группы управления. Многочисленные тренировки, проведенные в первый месяц войны, во многом были похожи на наши действия при отражении первого налета.
Ни верхнем этаже командного пункта работали офицеры главного поста ВНОС. Я не видел их, но ясно представлял, с каким напряжением им приходится трудиться, как до предела загружены там все люди. Непрерывные донесения из вносовских рот фиксировались и журналах и на картах. Данных накапливалось так много, что их требовалось сортировать и как бы пропускать через сепаратор: для нанесения на карту командира корпуса необходимо было отбирать только самое существенное. Обязанности такого сепаратора выполнял полковник А. Н. Глазер. Удивительно, как он мог так невозмутимо и, казалось бы, неторопливо действовать в этой напряженной атмосфере, улавливая главное в пестрой картине воздушной обстановки. Тут нужны были и аналитический ум, и глубокие знания и, вероятно, какая-то особая интуиция. А. Н. Глазер обладал всеми этими качествами.
По системе внутренней связи все отобранные данные об обстановке поступали к начальнику оперативного отдела, который работал рядом со мной. Полковник Н. Ф. Пурьянов и его заместитель майор С. В. Павлов, склонились над огромной картой, быстро наносили на нее данные о противнике и о своих самолетах, обозначая места их нахождения миниатюрными свинцовыми макетиками. В этот первый налет их было так много, что они едва умещались.
Я почти не отрывался от карты. Вначале, когда вражеские бомбардировщики были еще далеко от черты города, требовалось нацеливать на них истребительную авиацию, организовывать ее взаимодействие с прожектористами. То и дело приходилось нажимать кнопки на концентраторе и отдавать распоряжения:
– Товарищ Климов, поднимите из Ржева две пары в зону семь.
– Товарищ Сарбунов, организуйте прием истребителей в седьмом световом прожекторном поле.
У нас было строго установлено: как только на Концентраторе включается кнопка для циркулярной передачи командира корпуса и загораются красные сигнальные лампочки на пультах начальников служб, все разговоры в сети должны мгновенно прекращаться. За выполнением этого требования неуклонно следили и я, и полковник Гиршович. Только так можно было оперативно управлять всеми частями и отдавать распоряжения начальникам родов войск. Даже в нервозной обстановке первого налета это правило выполнялось неукоснительно.
Получив боевое распоряжение, полковник И. Д. Климов немедленно производил необходимые расчеты и отдавал соответствующие распоряжения командирам полков. В этой работе ему деятельно помогали начальник штаба корпуса полковник И. И. Комаров и штурман майор П. П. Машенькин. Вся деятельность истребительной авиации отражалась на картах.
Нравилась мне уверенная работа начальника прожекторной службы подполковника Б. В. Сарбунова. Сложное это было в ту пору дело – организовывать взаимодействие с истребителями. Связь с летчиками зачастую отсутствовала, опыт у расчетов был еще невелик, а все решали буквально считанные секунды.
Сарбунов и его подчиненные многое делали, чтобы помочь авиаторам находить и успешно атаковать цели. Прожектористам пришлось в ту ночь выдерживать и атаки вражеских самолетов, пытавшихся пушечным огнем подавлять прожекторные установки.
Между тем новая волна неприятельских бомбардировщиков приближалась к Москве. И хотя все чаще в динамике слышался глуховатый голос полковника Глазера, докладывавшего о сбитых нашими истребителями вражеских самолетах, основная их масса все же подходила к зоне огня зенитной артиллерии. Наступала пора действовать нашим артиллеристам и пулеметчикам.
На моей карте к тому времени стало совсем тесно от пометок и макетиков самолетов. Казалось, уже невозможно разобраться, откуда и куда движутся бомбардировщики. Но Курьянов продолжал невозмутимо прокладывать курс каждого из них, с непостижимой точностью определяя, где какая группа действует.
Сама внешность этого высокого, плечистого сибиряка, его спокойствие вселяли уверенность в тех, кто работал с ним рядом. Нужно сказать, что Николай Федорович успевал еще и прогнозировать возможное развитие событий, помогая мне принимать решения.
Как только противник вошел в соприкосновение с зенитчиками, включился в работу и начальник зенитной артиллерии корпуса полковник Л. Г. Лавринович. Человек по природе весьма подвижный, эмоциональный, он очень живо реагировал на изменения воздушной обстановки, подсказывал командирам полков необходимые решения. Знания и опыт бывалого зенитчика помогали ему ни на миг не терять управления зенитной артиллерией, своевременно переносить огонь на наиболее опасные цели.
Надежной опорой в бою был для меня и начальник штаба корпуса полковник М. Г. Гиршович, необыкновенно работоспособный и аккуратный человек. Он активно участвовал в подготовке данных для принятия решения, успевал фиксировать все перипетии боя в журнале, а когда налет закончился, у начальника штаба все уже было готово для доклада о ходе и результатах боевой работы. Бывало, вовремя более или менее спокойной обстановки, я разрешал Михаилу Григорьевичу отдохнуть, но он никогда не пользовался этой возможностью.
Наблюдая за работой подчиненных, я не мог не заметить некоторую скованность, даже растерянность людей в первый период боевой работы. Но она быстро прошла. Начал действовать непреложный закон: успех окрыляет, вселяет уверенность в своих силах.
Рядом со мной находилось лишь несколько человек. Но мне легко было судить о настроении и других работников оперативной группы по их голосам, раздававшимся в динамике, и докладам Н. Ф. Гритчина, бывавшего во всех помещениях командного пункта.
Пять часов продолжался первый налет. Вот наконец отражена еще одна, последняя волна вражеских бомбардировщиков. Смотрю на часы: три двадцать пять. Там наверху, на земле, сейчас уже наступает раннее июльское утро. Вероятно, противник исчерпал все свои возможности и больше не прилетит. Да и короткая летняя ночь минула. Теперь уже, когда рассвело, наши истребители способны атаковать немецких летчиков повсюду, не ожидая помощи прожектористов.
Выждав еще немного и видя, что посты ВНОС не доносят о появлении новых целей, я принял решение объявить отбой тревоги. Позвонил об этом В. П. Пронину.
Через несколько минут из репродукторов донеслось: «Граждане! Первый массированный налет немецко-фашистской авиации на Москву отражен нашими летчиками и зенитчиками. Опасность миновала!»
Циркулярно соединившись со всеми командными пунктами частей, приказываю:
– Положение номер два. Командирам частей назначить дежурные подразделения. Аэростаты выбрать. Артиллеристам, пулеметчикам и прожектористам почистить боевую технику, подготовить боеприпасы. Истребителям быть готовыми к перехвату и уничтожению вражеских разведчиков.
Первый налет явился серьезнейшей проверкой готовности всех звеньев противовоздушной обороны столицы к выполнению своих боевых задач. В ходе отражения атак вражеских бомбардировщиков нам пришлось пережить и трудные минуты, когда на командный пункт поступали донесения о сброшенных на город бомбах, о возникших пожарах, и радостные, когда нам сообщали о сбитых самолетах противника. Значит, способны мы громить сильного неприятеля, наводившего ужас на жителей многих городов Европы.
Успешному отражению первого и последующих налетов вражеской авиации в очень большой степени способствовала надежная работа связи. Все основные ее направления действовали безотказно. А если и появлялись временные нарушения, связисты оперативно устраняли их или мгновенно находили обходные пути для связи с нужным полком.
Радиопередающий центр штаба корпуса находился не в подземном бункере, а на поверхности земли, в обычном домике. Мы располагали несколькими радиопередающими центрами, вынесенными в разных направлениях из Москвы. Это обеспечивало устойчивость радиосвязи с частями даже в том случае, если бы один из них вышел из строя. К счастью, этого не произошло.
В ходе напряженного боя мы не имели возможности получать подробные данные о моральном состоянии людей в частях. Но о благополучном положении дел можно было судить, по результатам их боевой работы. Как потом свидетельствовали политические донесения, случаев малодушия, трусости не было ни в одном из полков, хотя нередко на позициях создавалась сложная обстановка.
Итак, тревожная ночь позади. Воины ПВО с честью выдержали экзамен на боевую зрелость. Зенитчики, прожектористы, представители других родов войск отлично справились со своими обязанностями. А ведь для большинства из них этот налет был боевым крещением.
В числе летчиков-героев – участников этого боя мне хочется назвать капитана Константина Николаевича Титенкова, командира эскадрильи 11-го истребительного авиационного полка. В короткой ожесточенной схватке, проведенной в лучах прожекторов, он уничтожил флагмана одной из групп бомбардировщиков. Как выяснилось позже, его пилотировал опытный летчик в звании полковника.
Возвращаясь на аэродром, капитан Титенков увидел, что два наших истребителя атакуют еще один вражеский самолет, Константин Николаевич не мог не вступить в бой. Совместными усилиями капитана К. Н. Титенкова, лейтенанта В. Д. Лапочкина и младшего лейтенанта В. В. Бокача был уничтожен и этот бомбардировщик.
В моей памяти Константин Николаевич Титенков, погибший осенью 1941 года, остался энергичным, смелым и очень скромным человеком. Командиру-коммунисту было присуще высокое чувство личной ответственности. Оно, в частности, нашло очень яркое выражение в его письмо к жене и дочери.
«…Относительно осторожности, о которой ты говоришь, это правильно, – писал Константин Николаевич. – Только не в том смысле, как ты это понимаешь. По-моему, быть осторожным – это сейчас значит быть смелым, решительным и, главное, ответственным за судьбу нашего государства».
Нельзя не назвать имя коммуниста старшего лейтенанта Петра Васильевича Еремеева. При отражении первого налета в ночь на 22 июля он атаковал бомбардировщик противника в непосредственной близости от зоны заградительного огня зенитчиков. Его не остановило яростное сопротивление неприятельского самолета. Еремеев даже не заметил, что получил легкое ранение в голову. Он продолжал атаковать врага и добился победы. А когда приземлился и ему сделали перевязку, вновь поднялся в воздух.
Сто семьдесят три боевых вылета совершили при отражении первого налета на Москву наши летчики-истребители. От них потребовалось большое напряжение сил. Ведь в ту нору только каждый пятый или шестой летчик в полку мог вести боевую работу ночью. На их плечи и легла основная тяжесть.
В ночь на 22 июля в небе Подмосковья было проведено 25 воздушных боев, в которых враг потерял 12 бомбардировщиков. Мужественно и умело действовали летчики 11, 27, 34-го и других истребительных авиационных полков, еще в предвоенные годы составлявших костяк истребительной авиации Московской противовоздушной обороны. С лучшей стороны показала себя и группа летчиков-испытателей под руководством опытного авиатора полковника А. Б. Юмашева. Эта группа была послана в наши войска по указанию Верховного Командования. Известный летчик-испытатель, ныне Герой Советского Союза, М. Л. Галлай метким огнем сбил в ту ночь вражеский бомбардировщик.
Огневой щит Москвы выдержал. Только отдельным самолетам удалось пробиться в воздушное пространство города. Большинству же из 220 бомбардировщиков противника, участвовавших в этом первом массированном налете, пришлось отказаться от своих намерений.
Те самолеты, которым удалось проникнуть в пределы московского неба, были встречены плотным, массированным огнем зенитной артиллерии и пулеметов. Десять из них были сбиты.
Умело и мужественно сражались воины наземных родов войск ПВО столицы. Малокалиберная зенитная артиллерийская батарея под командованием лейтенанта С. Ф. Осауляка уничтожила два вражеских бомбардировщика. Своевременно открывая точный огонь, зенитчики не позволили противнику нанести удар по Центральному аэродрому, который охраняла их батарея.
Большая заслуга воинов этой батареи состояла и в том, что они сбили несколько «люстр» – так наши зенитчики окрестили вражеские осветительные бомбы (САБ). Во время первых налетов немцы использовали их очень широко. Обычно один из шедших впереди самолетов сбрасывал САБы с небольшими интервалами. Образовывалась цепочка светящихся точек, позволявшая летчикам идущих сзади самолетов достаточно отчетливо видеть наземные цели.
Однако уже через месяц противник отказался от этого дорогостоящего, но малоэффективного средства, так как наши пулеметчики и расчеты малокалиберных зенитных орудий научились сбивать «люстры» короткими очередями.
Воины батареи, которой командовал лейтенант А. Е. Турукало, также записали на свой боевой счет два сбитых вражеских бомбардировщика. Нас особенно порадовало то обстоятельство, что зенитчики этого подразделения умело воспользовались помощью прожектористов и вели стрельбу по освещенным самолетам так называемым основным способом, то есть использовали дальномер для определения высоты целей, а наводку орудий осуществляли по данным, выработанным прибором управления артиллерийским зенитным огнем. Стрельба была проведена четко, без спешки и суеты.
Надо отметить, что в ходе первых ночных боев далеко не все наши зенитчики успешно применяли основной способ стрельбы. Личный состав многих батарей тогда только осваивал новую боевую технику и не очень был уверен в ее точной и безотказной работе. Да и взаимодействие между зенитчиками и прожектористами не было еще налажено должным образом. Не последнюю роль играл психологический фактор: увидев вражеские самолеты, каждый зенитчик стремился скорее их уничтожить. И мастерство, точный расчет невольно подменялись интенсивной стрельбой.
Вот почему самой высокой оценки заслужили действия командира батареи лейтенанта Турукало. Большое самообладание и мужество проявил также комиссар этой батареи младший политрук И. П. Аксен. Во время отражения налета на огневую позицию упала осветительная бомба, сбитая зенитчиками. Шипя и брызгая раскаленным магниевым сплавом, она и на земле продолжала излучать яркий свет, демаскируя позицию. Тогда комиссар Аксен схватил ее, обжигая руки, потащил к соседнему ручью и бросил в воду.
Прекрасно действовала батарея, которой командовал старший лейтенант И. В. Клец. Это подразделение в первом бою также уничтожило два вражеских бомбардировщика, ведя по ним прицельный огонь с использованием «прибора управления артиллерийским зенитным огнем. Один из самолетов был сбит третьим залпом. А это – показатель весьма точной стрельбы даже в условиях полигона. Батарея же старшего лейтенанта Клеца вела огонь под разрывами бомб. Несмотря на тяжелые условия, воины ни на секунду не прекращали боевой работы и добились успеха. Во время бомбежки была повреждена телефонная линия, связывавшая батарею с командным пунктом дивизиона. Красноармеец-связист Федор Мазнюк стал исправлять повреждение. Очередным взрывом его сбросило со столба на землю, контузило. Но он нашел в себе силы закончить работу и обеспечил батарею связью.
Отважно действовали в ночном бою наши зенитные пулеметчики. Их огонь мешал противнику вести прицельное бомбометание, пикировать на охраняемые объекты. Один из бомбардировщиков, особенно настойчиво пытавшийся атаковать Белорусский вокзал, был сбит меткими очередями пулеметчиков.
Хочется сказать доброе слово и о прожектористах. Умело отыскивая в ночном небе цели, они брали их в лучи и не выпускали до тех пор, пока истребители не заканчивали атаку. В ту ночь немало боев наши летчики провели в световых прожекторных полях, а зенитчики обстреляли несколько бомбардировщиков во взаимодействии с прожектористами, действовавшими в черте города. Здесь расчетам вести боевую работу было нелегко. Прожекторы, установленные на крышах домов, привлекали внимание вражеских летчиков, и они стремились уничтожить их.
Так было, например, с расчетом, который возглавлял старший сержант Э. Ц. Левин. Экипаж бомбардировщика, взятого прожектористами в луч, решил сам расправиться с ними. Пикируя вдоль луча, немецкий летчик обстрелял позицию из пулемета. Но бойцы ни на секунду не отклонили луча. Ослепленный фашист не смог вывести машину из пике и врезался в землю.
Командование корпуса, анализируя итоги боевой работы, с удовлетворением отметило, что зенитные артиллерийские полки, дислоцировавшиеся на самых ответственных направлениях – юго-западном, южном и северо-западном, отлично справились со своей задачей.
Юго-западные рубежи московского неба прикрывал 193-й зенитный артиллерийский полк, имевший богатые боевые традиции. Командовал им опытный зенитчик майор М. Г. Кикнадзе.
Оборона воздушных подступов к Москве на юге была поручена подразделениям 329-го зенитного артиллерийского полка, возглавляемого полковником Е. М. Серединым. В предвоенные годы воины этого полка, как правило, показывали высокие образцы боевой подготовки. Успешно действовали они и при отражении первого налета.
На северо-западе сражался 251-й зенитный артиллерийский полк, также славившийся высокой выучкой своих подразделений. Командовал им майор Е. А. Райнин, впоследствии ставший генерал-майором артиллерии.
Прекрасно проявили себя и командиры других частей, выполнявших в ходе боя в ночь на 22 июля наиболее ответственные задачи. Это командир 1-го полка ВНОС полковник Н. М. Васильев, командир 1-го зенитного пулеметного полка полковник И. Н. Абросичкин, командир 1-го прожекторного полка майор И. Е. Волков. Немалый труд, затраченный ими на обучение подчиненных в предвоенные годы и в первые дни войны, вполне оправдал себя.
Огромную роль в сколачивании подразделений, обучении и воспитании личного состава сыграли также комиссары этих частей, начальники штабов, весь командный и политический состав, актив партийных и комсомольских организаций, многие бойцы и младшие командиры.
Отдавая распоряжение о готовности истребителей к перехвату разведчиков противника, я ни на минуту не сомневался, что немецко-фашистскому командованию захочется узнать результаты первого налета. Вскоре под Москвой, действительно, появились специальные самолеты для аэрофотосъемок. Но приблизиться к столице не удалось ни одному из них. Пришлось Геббельсу и его пропагандистам придумывать версию о том, что Москва горит и по ее улицам невозможно проехать – так велики разрушения.
А как было на самом деле? Действительно, в Москве. возникло несколько очагов пожара, и довольно сильных. Сгорели деревянные бараки на одной из окраин, железнодорожный эшелон с горючим, стоявший на запасных путях около Белорусского вокзала. Вражескими бомбами было разрушено несколько домов. Обо всем этом я доложил И. В. Сталину и членам правительства сразу после окончания налета.
Как только был объявлен отбой тревоги, члены Государственного Комитета Обороны, находившиеся в бомбоубежище, поднялись в особняк, где мы еще так недавно проводили игру на картах. Вскоре последовал телефонный звонок: Громадина и меня вызывали на доклад.
Входили мы в уже знакомую комнату не без волнения. Противовоздушная оборона выполнила свою задачу, люди сделали все, что могли, и даже больше того. Но несколько самолетов все же прорвались к Москве. Городу нанесен некоторый ущерб. Как расценят это члены Государственного Комитета Обороны?
В первые дни войны мне не раз приходилось слышать предупреждения: «Смотрите, товарищ Журавлев, если хоть одна бомба упадет на Москву, не сносить вам головы». Понятно, мне вовсе не улыбалась перспектива лишиться головы, хотя бы и в фигуральном смысле. Тем не менее решил докладывать все без прикрас.
Сообщил, что в налете участвовало в общей сложности более двухсот вражеских бомбардировщиков, а к городу удалось прорваться лишь одиночным самолетам. Перечислил, какие разрушения вызвали бомбовые удары противника. Подчеркнул, что коммунальному хозяйству города ущерб не причинен, и в связи с этим отметил заслуги воинов всех родов войск 1-го корпуса ПВО и 6-го истребительного авиационного корпуса.
Меня слушали молча, не перебивая. Я видел, что А. С. Щербаков, присевший у края стола, быстро записывал приводимые мной данные. (Позже стало известно, что он готовил проект приказа, подводящего итоги отражения первого налета.)
– Количество уничтоженных вражеских самолетов уточняется, – заключил я, – но, по предварительным данным, противник потерял не менее двадцати бомбардировщиков.
Когда я закончил, Сталин сказал:
– Ну что же, хорошо. Двадцать самолетов – это десять процентов от числа участвовавших в налете. Для ночного времени – нормально. Нужно иметь в виду, что еще значительная часть немецких бомбардировщиков получила серьезные повреждения. Мне сейчас звонил маршал Тимошенко. Сказал, что наблюдал за самолетами противника, идущими от Москвы. Некоторые из них горят и падают за линией фронта.
Нас с Громадиным отпустили, и я решил проехать по городу, посмотреть, как выглядит столица после тревожной, полной волнений ночи.
На улицах уже было людно. Из убежищ и станций метро возвращались москвичи. Сердце сжималось при виде стариков и женщин, медленно двигавшихся с сонными ребятишками на руках, с узлами и рюкзаками за плечами.
Под колесами машин похрустывало битое оконное стекло. Да, окна многих московских домов пострадали довольно серьезно. И не только от взрывов вражеских фугасных бомб. В ряде случаев они лопались от резкой воздушной волны, которая возникала при стрельбе расположенных неподалеку зенитных орудий. Впоследствии именно по этой причине нам пришлось перенести огневые позиции некоторых зенитных батарей подальше от домов – на пустыри, в парки и на стадионы.
В целом же вид утренней Москвы подействовал успокаивающе. Отдельные, незначительные разрушения были неизбежны при таком массированном налете. Но главное – дух москвичей не был сломлен. Рабочие спешили на смену. Они были деловиты и спокойны. В городе открылись магазины, стал работать транспорт. Нет, Гитлер явно переоценил возможности своей авиации. Ей не удалось вызвать панику и уныние среди населения нашей столицы.
Огромную роль в защите людей сыграло метро. Московский метрополитен работал во время войны бесперебойно, как и в мирные дни. Его тоннели были не только транспортными магистралями, но и отличными бомбоубежищами. Иногда во время воздушных тревог на станциях метро укрывалось до 800 тыс. москвичей.
К сожалению, все усилия противовоздушной обороны не могли предотвратить прорыва в воздушное пространство Москвы некоторого числа вражеских самолетов. Нас интересовал вопрос: как действовали экипажи фашистских бомбардировщиков, которым удавалось прорваться сквозь стену заградительного зенитного огня? Искали ли они наиболее важные цели: административные здания, промышленные предприятия, военные объекты? Ведь многие из них были отмечены на картах, которые мы неоднократно находили на борту сбитых самолетов.
Анализ показывал, что в подавляющем большинстве случаев экипажи бомбардировщиков торопились побыстрее освободиться от своего смертоносного груза и выйти из зоны огня. Об этом со всей очевидностью свидетельствует тот факт, что мы почти не наблюдали организованных атак на объекты, отмеченные немецкими летчиками на планах Москвы. Но бомбы падали на город и, конечно, наносили некоторый ущерб мирному населению.
Тактика бомбардировки по площади города, а не по отдельным объектам была весьма характерна для фашистских летчиков. С одной стороны, она соответствовала их людоедской идеологии, а с другой – свидетельствовала о низком моральном уровне экипажей. Ведь для того чтобы атаковать цель наверняка, нужно было снижаться до предела и в течение определенного времени выдерживать прямолинейный курс. Под воздействием зенитного огня гитлеровцы не отваживались на столь рискованные действия. Им гораздо проще было высыпать бомбы с большой высоты на густонаселенные кварталы.
Подобной тактики фашисты придерживались в Испании и в странах Западной Европы. Эту же тактику гитлеровцы попытались применить и при налетах на Москву, но безуспешно.
Днем 22 июля мы услышали по радио приказ № 241 Народного комиссара обороны СССР. Он вызвал у всех нас радость за высокую оценку деятельности войск ПВО. Приказ гласил:
«В ночь на 22 июля немецко-фашистская авиация пыталась нанести удар по Москве.
Благодаря бдительности службы воздушного наблюдения (ВНОС) вражеские самолеты были обнаружены, несмотря на темноту ночи, задолго до появления их над Москвой.
На подступах к Москве самолеты противника были встречены нашими ночными истребителями и организованным огнем зенитной артиллерии. Хорошо работали прожектористы. В результате этого более 200 самолетов противника, шедших эшелонами на Москву, были расстроены, и лишь одиночки прорвались к столице. Возникшие в результате бомбежки отдельные пожары были быстро ликвидированы энергичными действиями пожарных команд. Милиция поддерживала хороший порядок в городе.
Нашими истребителями и зенитчиками сбито, по окончательным данным, 22 самолета противника.
За проявленное мужество и умение в отражении налета вражеской авиации объявляю благодарность:
1. Ночным летчикам-истребителям Московской зоны ПВО.
2. Артиллеристам-зенитчикам, прожектористам, аэростатчикам и всему личному составу службы воздушного наблюдения (ВНОС).
3. Личному составу пожарных команд и милиции г. Москвы.
За умелую организацию отражения налета вражеских самолетов на Москву объявляю благодарность:
– командующему Московской зоной ПВО генерал-майору Громадину;
– командиру соединения ПВО генерал-майору артиллерии Журавлеву;
– командиру авиационного соединения полковнику Климову.
Генерал-майору Громадину представить к правительственной награде наиболее отличившихся».
Таким был первый в истории Великой Отечественной войны благодарственный приказ Наркома обороны за достигнутые войсками боевые успехи. И мы, конечно, горды, что первыми заслужили столь высокую похвалу.
Вскоре был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении наиболее отличившихся бойцов, командиров и политработников.
Ордена Ленина были удостоены зенитчики И. В. Клец, А. Е. Турукало, летчики К. Н. Титенков, С. С. Гошко, П. А. Мазепин, 28 воинов были награждены орденом Красного Знамени, столько же – орденом Красной Звезды, 22 человека получили медаль «За отвагу». Через несколько дней, вручая им награды, Михаил Иванович Калинин сказал:
«Охраняйте Москву как зеницу ока. Защита нашей столицы в этой войне имеет огромное международное и политическое значение. Бейте врага так, чтобы все воины ПВО страны брали с вас пример»5.
Этот призыв Всесоюзного старосты, как мы понимали, отражал требование Центрального Комитета партии и Советского правительства, волю всего народа, ибо Москва была не только центром нашего государства, но и городом, к которому с надеждой устремлялись взоры всех прогрессивных людей мира.
Руководители Московской противовоздушной обороны не только чувствовали ответственность за защиту столицы, но и постоянно находились под непосредственным контролем членов ГКО. Должен сказать, что Сталин всегда очень реально оценивал и наши успехи, и наши ошибки. Мы неизменно встречали у него доброжелательное и внимательное отношение.
Высокая оценка, полученная от Наркома обороны, не вызвала у нас самоуспокоения. Мы, безусловно, видели и недостатки, допущенные в первом бою нашими частями и управлением корпуса. Поэтому сразу же, по горячим следам, был проведен разбор боя с оперативной группой главного командного пункта, дано указание провести подобные разборы в частях.
Следует сказать, что практика подведения итогов каждого боя стала у нас с тех пор традиционной. Она оказала немалое влияние на совершенствование противовоздушной обороны.
Как показал первый бой, у нас еще не совсем благополучно обстояло дело с организацией взаимодействия между родами войск и подразделениями внутри частей. А для войск ПВО это является решающим условием успеха. Нам еще не удалось добиться и достаточно четкого, гибкого управления войсками, которое бы полностью отвечало характеру скоротечного боя с авиацией.
Следовало по-иному организовать и работу прожекторных подразделений, особенно в черте города. Отсутствие опыта у командиров-прожектористов в распределении целей между расчетами приводило к тому, что некоторые неприятельские самолеты оказывались освещенными несколькими лучами, а другие оставались незамеченными.
Расчеты пулеметов и малокалиберных орудий порой открывали стрельбу по вражеским самолетам, которые находились явно вне зоны досягаемости их огня. Это приводило к бесцельному расходованию боеприпасов.
Невозможно было, конечно, тотчас же исправить все обнаруженные недостатки. Но мы обратили на них внимание, и уже вскоре действия всех звеньев нашей системы приобрели значительно большую слаженность, а следовательно, и эффективность.
После первой неудачной попытки нанести удар по Москве командование люфтваффе решило изменить тактику. Теперь уже бомбардировщики не пытались идти напролом на малой высоте, как это было в первую ночь. Но они и не отказались от намерения обрушить на нашу столицу свой бомбовый груз.
В ночь на 23 июля, в то же самое время, что и накануне, посты ВНОС стали докладывать о появлении вражеских самолетов. Двадцать эшелонов (в общей сложности до полутора сотен бомбардировщиков) шли на высоте 6–7 тыс. метров и не были столь многочисленными как в первый налет.
Довольно плотная облачность не давала возможности прожектористам освещать и сопровождать воздушные цели, а это затрудняло действия истребителей. И тем не менее четырем эшелонам не удалось даже приблизиться к зоне зенитного огня. Их рассеяли и частично уничтожили истребители. Остальные, встретив стену заградительного огня, пытались прорваться к городу мелкими группами и поодиночке. Однако удалось это немногим.
Во время второго налета два вражеских бомбардировщика наткнулись на тросы аэростатов воздушного заграждения и рухнули на землю – случай довольно редкий в практике противовоздушной обороны. Аэростатчики открыли свой боевой счет. В дальнейшем он, правда, возрос ненамного, но и этот вклад в общую победу был для нас дорог.
Впоследствии неприятельские летчики стремились летать выше страшной для них сети стальных тросов. А это значит, что аэростаты выполняли свое предназначение: лишали противника возможности вести прицельное бомбометание, атаковывать небольшие по размерам объекты с малых высот.
Самоотверженно вели себя в этом бою воины одной из батарей 193-го зенитного артиллерийского полка. Их огневую позицию фашисты засыпали зажигательными бомбами. Вокруг горели строения, деревья, трава. Казалось, сама земля пылала от раскаленного магниевого сплава. Но зенитчики не дрогнули. Они продолжали вести стрельбу, борясь с огнем, не обращая внимания ни на ожоги, ни на ранения.
В эту ночь, как и в предыдущую, отличился молодой, но уже опытный летчик младший лейтенант А. Г. Лукьянов. На своем «миге» он настиг вражеский бомбардировщик, освещенный лучами прожекторов, и несколькими меткими очередями вогнал его в землю. Так же решительно и умело действовал Лукьянов и во время третьего налета, сбив еще один бомбардировщик.
Всего в эту ночь наши истребители совершили 202 боевых вылета. Атаковать воздушного противника в большинстве случаев им приходилось без помощи прожекторов, так как их лучи не могли пробить плотную облачность. Но и в этих сложных условиях летчики-истребители действовали отлично. Они искали врага в ночном небе по вспышкам выхлопов моторов, старались занять такое положение, чтобы увидеть бомбардировщика на фоне диска луны или засечь его по тени на верхней кромке облачности. Словом, это были бои, в которых летчикам приходилось экспериментировать, на ходу создавать оригинальные тактические приемы. И многие из наших авиаторов добились успеха – 10 самолетов потеряли гитлеровцы в ту ночь в воздушных боях.
Всего же было уничтожено 15 неприятельских самолетов. Два из них налетели на тросы аэростатов, а еще три были сбиты огнем зенитной артиллерии.
Свидетельством побед воинов противовоздушной обороны столицы явился вражеский бомбардировщик Хе-111, установленный на площади Свердлова вскоре после первых налетов. Москвичи с интересом знакомились с этим «экспонатом».
Авиация противника продолжала натиск на нашу столицу. Каждую ночь на внешнем рубеже наблюдательных постов появлялись немецкие самолеты и волнами шли в сторону Москвы. Налеты длились по пять-шесть часов. Только к двум-трем часам ночи появлялась возможность дать отбой воздушной тревоги и перевести войска на положение номер два.
В дни напряженных боев не всегда удавалось систематически проводить политические занятия, читать в подразделениях лекции, организовывать семинары для изучающих марксистско-ленинскую теорию. Но мы постоянно напоминали командирам и политработникам о необходимости заниматься идейным воспитанием личного состава, используя для этого все доступные средства.
Те, кому довелось побывать в боевой обстановке, понимают значение и великую силу политической работы. Мне, в частности, пришлось убедиться в этом еще в период гражданской войны. Помню, как важно было нам, молодым бойцам Красной Армии, услышать слово комиссара об обстановке на фронтах, о международном положении, о наших задачах. Позже, став политработником, я сам старался держать красноармейцев в курсе всех событий, знакомить их с политикой партии и правительства, воспитывать чувство ответственности за выполнение воинского долга.
Огромную роль играл и личный пример коммунистов-политработников. Они всегда были впереди, на линии огня, выполняя волю партии, следуя велению своего сердца.
В годы гражданской войны мне довелось служить под непосредственным командованием М. В. Фрунзе, встречаться с ним и членом Военного совета В. В. Куйбышевым. Их большевистское слово и личный пример были поистине сильным оружием.
Из многих, порой незаметных мероприятий складывается политическая работа. А какой глубокий след оставляет она в сознании людей!
В наших войсках служило немало хорошо подготовленных, вдумчивых политработников, умевших найти путь к сердцу и разуму воинов, личным примером увлечь за собой бойцов.
Многие из тех, кто выполнял обязанности комиссаров, а затем – заместителей командиров полков по политической части, впоследствии стали начальниками политотделов зенитных артиллерийских, пулеметных, прожекторных, аэростатных, вносовских дивизий. Они приобрели большой опыт партийно-политической работы в боевой обстановке. Это можно с полным основанием сказать о батальонных комиссарах Ф. М. Гресе, М. И. Черкасе, И. И. Белове, И. В. Бабашкине, П. П. Телегине, Д. А. Захватаеве, М. Ф. Геронтьеве и многих других.
Подлинными идейными руководителями и боевыми вожаками показали себя политработники авиационных частей столичной ПВО. Особенность истребительной авиации, как известно, состоит в том, что здесь и командир и политработник, невзирая на ранги, должны быть летчиками. И не просто летчиками, а лучшими воздушными бойцами. Такими и были многие наши комиссары. Самоотверженно сражались с врагом батальонные комиссары А. Ф. Горшков, Н. Л, Ходырев, старшие политруки М. Г. Десятниченко, Н. И. Чепуренко, политрук Ю. И. Герасимов и другие. Только за пять месяцев первого года войны военные комиссары участвовали в 189 воздушных боях и 97 штурмовках наземного противника. За это время они сбили 22 вражеских самолета.
Используя каждую паузу между боями, наши политработники, постоянно находившиеся среди воинов, занимались их воспитанием, вникали в быт и многое делали для его улучшения. Их роль в поддержании постоянной боевой готовности войск поистине неоценима.
* * *
Вскоре выяснился характер деятельности вражеской авиации, и мы сделали вывод, что начался новый этап воздушного наступления на Москву.
Первый этап продолжался в течение месяца – с начала войны до дня первого массированного налета. В этот период гитлеровцы пытались разведать характер противовоздушной обороны столицы, но не добились сколько-нибудь значительных результатов.
И вот с 22 июля наступил новый этап нашей борьбы с воздушным противником. Он характеризовался ожесточенными попытками вражеской авиации протаранить противовоздушную оборону Москвы, прорваться в ее воздушное пространство, обрушить на город бомбовые удары большой мощности и тем самым способствовать успешному развитию наступления наземных армий группы «Центр».
Совершая налеты с аэродромов из районов Бреста, Барановичей, Бобруйска, Минска, эшелоны неприятельских самолетов обычно шли по одним и тем же маршрутам, провешивая их радиосигналами, световыми маяками и цепочками костров.
Как показало наблюдение за тактикой противника, с 22 июля до середины августа 1941 года он придерживался одних и тех же тактических приемов. За эти 24 дня гитлеровцы предприняли 17 попыток нанести массированные бомбовые удары по нашей столице. В среднем в каждом налете участвовало до 150 бомбардировщиков. Из двух с половиной тысяч самолетов, принимавших участие в налетах второго периода, к городу удалось прорваться пятидесяти. Основную массу бомбового груза фашистские летчики сбрасывали в световых прожекторных полях или на ложные объекты.
Все налеты производились ночью. И это понятно. В тот период противник, действуя с удаленных аэродромов, еще не мог организовать сопровождения бомбардировщиков своими истребителями. А без их прикрытия немецкие летчики не решались входить днем в зону действия нашей истребительной авиации. Да и ночи они старались выбирать такие, когда была плотная облачность.
Это, конечно, затрудняло наши действия. Напряженно приходилось работать летчикам-ночникам, зенитчикам. Старое правило артиллеристов «Не вижу – не стреляю!» нам явно не подходило.
Каждую ночь при массированных налетах вражеской авиации начальнику зенитной артиллерии полковнику Л. Г. Лавриновичу приходилось отдавать распоряжение о постановке на пути бомбардировщиков завес заградительного огня. Дело в том, что в ту пору мы еще не имели радиолокационных станций орудийной наводки. Ведение прицельного огня ночью предусматривалось только по целям, освещенным прожекторами. Но, как показала практика, обеспечить успешное взаимодействие прожектористов и зенитчиков-артиллеристов в скоротечном бою на ближних подступах к городу было весьма сложно. Не менее трудной для зенитной артиллерии была борьба с воздушным [65] противником и днем, если налет производился при сильной облачности. Приходилось снова прибегать к заградительному огню.
В чем отрицательные стороны этого способа стрельбы? Прежде всего в том, что он требовал расхода огромного количества боеприпасов. На пути движения вражеских бомбардировщиков мы создавали завесу из разрывов зенитных снарядов. А так как точное местоположение самолетов установить было трудно, приходилось создавать стену огня, охватывающую немалое пространство по фронту, высоте и в глубину. Только так мы могли компенсировать ошибки, допущенные в определении местонахождения воздушных целей в пространстве. О том, сколько для этого требовалось сделать выстрелов, говорят такие цифры. За первое полугодие войны при отражении налетов вражеской авиации на Москву мы израсходовали 741 тыс. снарядов среднего калибра. Из них только 26 тыс. – на прицельную стрельбу. Львиная же доля – 715 тыс. – пошла на ведение заградительного огня.
Заградительный огонь – это пассивная форма обороны. Ставя завесу на пути неприятельских самолетов, зенитчики лишь препятствовали их продвижению к цели. А ведь главная задача обороны – уничтожение наступающих, подрыв их способности к повторению налетов. К сожалению, этой задачи заградительный огонь почти не выполнял.
И все же, несмотря на необходимость строжайше экономить боеприпасы, мы вынуждены были прибегать к заградительному огню. В ходе боев методы и способы его ведения были усовершенствованы. В этом нам помогли преподаватели зенитно-артиллерийского факультета Военно-инженерной артиллерийской академии имени Ф. Э. Дзержинского, и в первую очередь военинженер 1 ранга И. И. Кюпар.
Блестящий знаток теории стрельбы зенитной артиллерии, один из старейших советских зенитчиков, Иван Иванович Кюпар воспитал в стенах академии сотни умелых специалистов. А в дни войны он оказал нам, практикам, большую услугу, разработав принципиально новый метод организации заградительного огня.
Вместе с ним деятельное участие в работе приняли руководители кафедр и преподаватели академии генерал-майоры артиллерии П. М. Прохоров, П. С. Дмитриев, полковник А. А. Гродзинский, подполковник Б. А. Шерстнев и другие.
В довоенных наставлениях рекомендовалось ставить неподвижную завесу заградительного огня. Способы ее организации были весьма сложны и недостаточно эффективны.
И. И. Кюпар, наблюдая за ходом первых боев против вражеской авиации на подступах к Москве, по личной инициативе взялся за разработку более эффективного метода борьбы с воздушным противником. Созданный им новый способ организации заградительного огня был детально обсужден зенитчиками академии. Предложение нас заинтересовало. И хотя проверять его на практике во время отражения налета было делом довольно рискованным, мы пошли на это.
Проверку решили произвести в одном из лучших дивизионов, стоявших на наиболее угрожаемом направлении. Но, как назло, бомбардировщиков не было две ночи подряд.
На третью ночь они появились. Командир дивизиона майор С. Ф. Рундин быстро определил по планшету необходимые данные и подал команду. Теперь расчетам надо было лишь придавать орудиям необходимые установки и точно соблюдать темп огня. Стрельба велась в течение 20 секунд. За это время в избранной для встречи воздушного противника зоне возникло до сотни разрывов. Вражеские летчики не выдержали и повернули обратно.
Несколько позже, в конце октября 1941 года, новый метод отлично применил командир одной из батарей старший лейтенант П. И. Лозицкий. Он зарекомендовал себя мастером точного огня еще до войны, завоевав призовое место на одном из Всеармейских зенитных артиллерийских состязаний.
Ночь выдалась особенно темной. Воспользовавшись этим, группа вражеских бомбардировщиков на большой высоте попыталась прорваться к Москве. Но плотный заградительный огонь зенитчиков рассеял их строй. Тогда противник, обнаружив по вспышкам выстрелов местоположение батареи, решил подавить ее бомбовым ударом. Однако все бомбы упали в стороне, не причинив зенитчикам вреда. Немецкие летчики повторили атаку и стали пикировать на огневую позицию с выключенными [67] моторами. Но и такой маневр не принес успеха. Подвижные завесы заградительного огня заставили врага ретироваться. А один бомбардировщик, сраженный снарядом, так и не вышел из пике.
Новый способ оправдал себя. В частях зенитной артиллерии была проведена большая работа по внедрению его в практику. А 20 августа все дивизионы корпуса уже вели заградительный огонь по квадратной, подвижной системе. В дальнейшем новый метод был усовершенствован при участии многих зенитчиков наших частей. Надо сказать, что все это делалось в период самой напряженной боевой работы, когда каждую ночь приходилось вести интенсивный огонь по воздушному противнику, днем заботиться о пополнении боекомплекта, о подготовке техники к следующим боям.
И уж если речь зашла об инициативе людей, хочется коснуться и другого вопроса, решение которого во многом зависело не только от распорядительности командования корпуса, организаторских способностей командиров частей, а в первую очередь от инициативы, смекалки, хозяйственной хватки младшего офицерского звена. Я имею в виду инженерное оборудование наших боевых порядков, бытовое устройство людей в полевых условиях.
Эта проблема возникла с первого дня войны, как только части заняли свои позиции согласно боевому расписанию. Конечно, и в предвоенный период определенное число подразделений противовоздушной обороны несли боевое дежурство по охране неба столицы. Для них были созданы позиции, достаточно капитально оборудованные в инженерном отношении. На случай развертывания войск по боевой тревоге была заранее подготовлена сеть запасных зенитных артиллерийских, прожекторных, вносовских позиций. Но естественно, их было недостаточно. Ведь в ряде мест в мирное время просто невозможно было рыть окопы и сооружать землянки. Как они выглядели бы, например, в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького, на площади Коммуны или на территории завода «Шарикоподшипник»? Непригодными оказались и многие из заранее подготовленных сооружений. И это понятно: невозможно поддерживать позиции в полном порядке, если войска их не занимают.
Короче говоря, прибыв по тревоге на место боевой дислокации, многие командиры подразделений были поставлены перед фактом – сооружений для техники, помещений для людей не было. Вопросы организации питания, сбережения боеприпасов, помывки людей и стирки белья тоже пришлось решать заново.
На помощь пришла смекалка наших воинов, их золотые руки, привычные к любому ремеслу. Сколько искусных плотников, каменщиков, столяров и маляров оказалось среди зенитчиков, прожектористов, вносовцев! А материалы, инструмент защитникам Москвы охотно давали окрестные колхозы, предприятия, стройки. Отказа воинам не было ни в чем.
Вскоре подавляющее большинство наших подразделений имело прекрасные позиции, все условия для боевой работы и отдыха личного состава. Повсюду вокруг Москвы и на территории города появились подземные сооружения, в которых размещались командные пункты полков, дивизионов и батальонов, командирские пункты и позиции зенитных артиллерийских батарей, прожекторных, пулеметных, аэростатных и вносовских рот, взводов, постов, расчетов.
Особенно тщательно оборудовались командные пункты частей. И это понятно. Для войск ПВО строгая централизация и четкость управления – решающее условие успешного выполнения боевых задач. В период массированных налетов вражеской авиации на Москву не было ни одного случая нарушения деятельности командных пунктов.
Постоянную помощь нашим войскам оказывали и труженики Москвы. Они участвовали в строительстве аэродромов, площадок для зенитных пулеметов и орудий на крышах заводских зданий. Заводы «Каучук» и «Красная роза» изготовляли оболочки для аэростатов. Не перечислить всех видов помощи, которую мы получали от жителей столицы.
Методическими налетами гитлеровцы хотели воздействовать на психику москвичей, морально подавить их, сломить волю к сопротивлению. Но враг просчитался. В дни напряженных боев на подступах к Москве в городе без перебоев работали заводы, фабрики, транспорт, огромное коммунальное хозяйство. Люди не покидали своих рабочих мест даже во время воздушных тревог.
Москва стала подлинным арсеналом фронтов. К осени 1941 года около 2 тыс. ее предприятий, выпускавших до войны самую мирную продукцию, стали специализироваться на производстве оружия, боеприпасов, снаряжения для армии. На нужды обороны была переключена и местная промышленность. Ремонтные мастерские восстанавливали боевую технику, возвращавшуюся с фронтов. И это было огромным вкладом в укрепление боеспособности войск, защищавших столицу.
Самоотверженно боролись москвичи с вражескими зажигалками, спасая свои предприятия, жилые дома, памятники культуры от уничтожения огнем, быстро ликвидировали последствия взрывов фугасных бомб.
На заводе «Серп и молот» в группах местной противовоздушной обороны состояли все рабочие и служащие. Каждый из них нес дежурство в часы, свободные от смены. На завод «Динамо» вражеские бомбардировщики трижды сбрасывали зажигалки. В 1941 году их обезвредили здесь около 1200 штук. Завод не пострадал и ни на один день не прекратил выпуск продукции.
Во время одного из первых массированных налетов десятки зажигательных бомб упали на строения и во двор Музея-усадьбы Л. Н. Толстого. Там дежурили лишь заведующий музеем Теодорович и сотрудники Гусева, Зубарев, Тюрина, Юнисов. Чтобы сохранить от уничтожения священный памятник русской культуры, они бесстрашно вступили в бой с огнем и отстояли музей.
Подлинный героизм проявила пожилая москвичка М. П. Нестерова, возглавлявшая команду местной противовоздушной обороны одного из московских домов. На охраняемый ею объект упало полторы сотни зажигательных бомб. Рядом разорвалось пять фугасок. Мария Прокофьевна Нестерова была дважды ранена, но не покинула своего поста. Она обезвредила более десятка зажигательных бомб. И это не было каким-то исключением. Жители столицы, пережившие вместе со своим родным городом тяжкие дни обороны, активно помогали его защитникам и с полным основанием могут считать себя участниками великой битвы, достойными гражданами города-героя.
Приводя эти примеры, не могу удержаться от сравнений. К концу войны, когда Берлин оказался столь же близко к линии фронта, как Москва осенью 1941 года, население немецкой столицы потерпело моральное поражение и оказалось не в состоянии бороться с последствиями воздушных бомбардировок. Вот что писал по этому поводу немецкий историк Греффрат:
«Огромные потери, плохие вести с фронтов, недостаточное питание и большое количество налетов, как дневных, так и ночных (за сутки воздушная тревога зачастую объявлялась по три-четыре раза), довели нервное напряжение гражданского населения до предела. Часть населения вообще упала духом и перестала противодействовать налетам…»6.
Пропагандистскими и административными мерами городским властям не удавалось организовать дежурство населения в домах во время воздушных тревог. В результате служба местной противовоздушной обороны почти отсутствовала в жилых кварталах Берлина, и поэтому даже небольшие пожары разрастались до огромных размеров.
Иначе обстояло дело в Москве. В самые трудные для столицы дни, в октябре 1941 года, от имени партии к москвичам по радио обратился А. С. Щербаков. «Над Москвой нависла угроза, – сказал он, – но за Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови… В связи с тем, что линия фронта приблизилась к Москве, увеличилась опасность воздушных бомбардировок. Теперь фашистские бомбардировщики имеют возможность появляться в сопровождении истребителей. Таким образом, борьба с вражеской авиацией стала труднее, но нет сомнений, что наши летчики, зенитчики, прожектористы – все, кому вверена защита Москвы, сумеют дать отпор фашистским стервятникам. Товарищи москвичи! Каждый из вас, на каком бы посту он ни стоял, какую бы работу ни выполнял, пусть будет бойцом армии, отстаивающей Москву от фашистских захватчиков»7.
Этот призыв нашел самый горячий отклик у трудящихся нашей столицы. Москвичи мужественно и самоотверженно боролись за свой город и отстояли его.
Ожесточенные налеты требовали от нас огромного напряжения сил, бессонных ночей, немалых материальных затрат. Но и вражеской авиации попытки нанести удары по нашей столице обошлись недешево. В июле и августе люфтваффе потеряли от атак истребителей и огня зенитчиков противовоздушной обороны Москвы около 200 самолетов – в общей сложности почти три эскадры. Нам стало известно, что 55-я бомбардировочная эскадра к концу августа лишилась половины своих самолетов и экипажей, 53-я – «Легион Кондор» – 70 процентов бомбардировщиков. Обе эти эскадры немецко-фашистскому командованию пришлось отводить на переформирование.
Не меньшие потери понесли и другие части 2-го воздушного флота немцев, принимавшие участие в налетах на Москву. Для восполнения потерь гитлеровскому командованию пришлось перебросить из Западной Европы четыре новые группы дальних бомбардировщиков, насчитывающие в общей сложности сто самолетов.
Безусловно, мы не были одиноки в борьбе с вражеской авиацией, выделенной для налетов на Москву. Части ВВС фронтов и дальнебомбардировочной авиации нередко наносили удары по аэродромам люфтваффе. Например, в период с 22 июля по 15 августа 1941 года фронтовая авиация совершила налеты на 67 аэродромов противника. За это же время летчики дальнебомбардировочной авиации подвергли бомбовым ударам 51 аэродром. Немцы при этом потеряли значительное количество самолетов и, попятно, не могли использовать их для участия в налетах на Москву.
Правда, позже, осенью, когда обстановка для нас особенно осложнилась, фронтовые авиаторы и экипажи дальних бомбардировщиков уже не могли помочь нам. Все свое внимание им приходилось сосредоточивать на поддержке наших войск на поле боя. Больше того, эту задачу пришлось выполнять и летчикам 6-го истребительного авиационного корпуса. Так, в ноябре 1941 года ВВС Западного фронта произвели 4451 самолето-вылетов, однако только 122 из них, или 2,7 процента, с целью ударов по аэродромам противника.
В середине августа 1941 года мы зафиксировали окончание второго этапа деятельности вражеской авиации – периода массированных налетов. Наступила новая фаза обороны столицы от воздушного противника.
Убедившись, что при полетах крупными группами бомбардировщики несут большие потери, командование 2-го воздушного флота немцев решило изменить тактику. Противник стал действовать мелкими группами и одиночными [72] самолетами, значительно повысил потолок полетов. В зону огня зенитной артиллерии бомбардировщики пытались входить с различных направлений, стремясь проложить курс по тем районам, где в то время у нас но было световых прожекторных полей.
22 августа 1941 года Советское информбюро опубликовало сообщение, подводившее итоги двух месяцев войны. Этот документ имеет большое значение для уяснения точки зрения Советского правительства на ведение боевых действий против крупных политических, административных и экономических центров воюющих государств. Я позволю себе привести его достаточно полно.
«Советская авиация, – говорилось в сообщении, – имела полную возможность систематически бомбить Берлин в начале и в ходе войны. Но командование Красной Армии не делало этого, считая, что Берлин является большим столичным городом, с большим количеством трудящегося населения, в Берлине расположены иностранные посольства и миссии и бомбежка такого города могла привести к серьезным жертвам среди гражданского населения. Мы полагали, что немцы в свою очередь будут воздерживаться от бомбежки нашей столицы – Москвы. Но оказалось, что для фашистских извергов законы не писаны и правила войны не существуют. В течение месяца, с 22 июля по 22 августа, немецкая авиация 24 раза произвела налеты на Москву. Жертвами этих налетом явились не военные объекты, а жилые здания в центре и на окраинах Москвы, больница и две поликлиники, три детских сада, театр им. Вахтангова, одно из зданий Академии наук СССР, несколько мелких предприятий местной промышленности и несколько колхозов в окрестностях Москвы. В результате бомбардировки жилых домов вражеской авиацией в Москве убито 736, тяжело ранено 1444, легко ранено 2069 человек.
Разумеется, советское командование не могло оставить безнаказанными эти зверские налеты немецкой авиации на Москву. На бомбежку мирного населения Москвы советская авиация ответила систематическими налетами на военные и промышленные объекты Берлина и других городов Германии. Так будет и впредь. Жертвы, понесенные трудящимися Москвы, не останутся без возмездия»8.
Глава 4. Против наземного и воздушного противника
Враг рвется к Москве. Парад на Красной площади. Плечом к плечу с пехотой. На обороне Тулы и Каширы. В рядах наступающих. Итоги первого полугодия войны.
Летом 1941 года Красная Армия сорвала попытку врага выполнить главную задачу плана «Барбаросса» – с ходу овладеть Москвой. Понеся в этих боях огромные потери, гитлеровцы вынуждены были сделать длительную паузу для перегруппировки сил, пополнения их за счет других участков фронта и мобилизации в тылу новых резервов. Около месяца продолжалась подготовка противника к новому, «генеральному» наступлению на нашу столицу. План этой операции получил кодовое название «Тайфун».
Для осуществления своего намерения фашистское командование выделило огромные силы, почти половину всех войск и боевой техники, имевшихся на советско-германском фронте. В состав группы армий «Центр» входило 75,5 дивизий, в том числе 14 танковых и 8 моторизованных. Действия наземных войск поддерживали 950 самолетов, более половины которых бомбардировщики. Замечу, что эти ВВС по числу самолетов превосходили авиацию противостоящих ей трех наших фронтов в 1,7 раза.
Уверенный в достижении быстрой победы, Гитлер накануне «генерального» наступления обратился к войскам со словами: «…созданы наконец предпосылки для того, чтобы посредством мощного удара сокрушить противника еще до наступления зимы. Вся подготовка, насколько это было в человеческих силах, закончена… Сегодня начинается последняя решающая битва этого года»9. 30 сентября – 2 октября противник предпринял свое новое, «генеральное» наступление на Москву.
Главная задача войск противовоздушной обороны Москвы состояла, как известно, в обороне города и ряда промышленных объектов вокруг него от нападения авиации противника. Однако воинам противовоздушной обороны пришлось сражаться у стен столицы и с наземными силами неприятеля, принимать активное участие в последующем контрнаступлении.
В дни решающих боев за Москву Ставка Верховного Главнокомандования смогла сосредоточить на подступах к столице мощные силы. В ее обороне участвовало в общей сложности 1134 самолета разных типов и предназначения. В их число входило 459 истребителей (более 40 процентов), находившихся в составе войск ПВО.
Активное участие в борьбе с наземным и воздушным противником принимал весь 6-й истребительный авиационный корпус. Располагая значительным количеством отлично подготовленных экипажей, корпус мог выделять ежедневно 200–400 самолетов на штурмовку неприятельских войск и патрулирование в прифронтовой полосе, а также осуществлять задачи противовоздушной обороны столицы.
Существенный вклад в разгром вражеских полчищ у стен Москвы внесли зенитчики-артиллеристы и пулеметчики столичной противовоздушной обороны. Их точные удары по воздушному противнику способствовали тому, что люфтваффе, потеряв в октябре господство в воздухе, не сумели вернуть его до конца Московской битвы.
В октябре 1941 года, когда под Москвой создалась напряженная обстановка, Ставка Верховного Главнокомандования отдала приказ зенитчикам 1-го корпуса ПВО быть готовыми к борьбе с наземным противником. В приказе говорилось:
«1. Всем зенитным батареям корпуса Московской зоны ПВО, расположенным к западу, юго-западу и югу от Москвы, кроме основной задачи – отражения воздушного противника, быть готовыми к отражению и истреблению прорвавшихся танковых частей и живой силы противника.
2. Частям ВНОС корпуса и зенитной артиллерии усилить наблюдение за наземным противником и усилить непосредственное сохранение»10.
Все мы ясно представляли себе сложность задачи, возложенной на войска ПВО столицы. Бойцы и командиры готовы были отдать все силы, чтобы с честью выполнить свой воинский долг. В огромной степени этому подъему боевой активности личного состава способствовала умелая политическая работа, пример коммунистов и комсомольцев.
Особенно напряженно эта работа велась в 30 зенитных артиллерийских батареях, занимавших огневые позиции на путях наиболее вероятного продвижения к Москве вражеских наземных войск. Не всем нашим батареям довелось встретиться лицом к лицу с пехотой и танками противника. Но те зенитчики, которые впоследствии вели огонь по наземным целям, зарекомендовали себя отлично.
Зенитное орудие, поднятое на постамент в районе деревни Киово, где некогда зенитчики вели особенно ожесточенные бои с врагом, рвавшимся к Москве, символизирует мужество и стойкость воинов ПВО.
Следует иметь в виду, что участие войск Московской зоны ПВО в боях с наземным противником было вызвано чрезвычайными обстоятельствами. Иногда нашим воинам приходилось встречать и останавливать гитлеровцев там, где на их пути к Москве уже не было оборонительных рубежей.
Первыми из воинов ПВО лицом к лицу с врагом в начале октября 1941 года встретились вносовцы. Посты ВНОС, оказавшиеся в боевых порядках наших наземных войск, отходили вместе с ними. Но в ряде случаев они оставались за линией фронта и продолжали передавать данные о противнике.
Для всех нас особенно тревожной была неделя с 5 по 12 октября. Дело в том, что наши летчики, на которых была возложена разведка наземной обстановки в юго-западном направлении от Москвы, на рассвете 5 октября обнаружили большую моторизованную колонну с танками на участке шоссе Рославль – Юхнов.
Прорыв вражеской колонны в районе Юхнова означал, что противник вышел в тыл Резервному фронту и может беспрепятственно двигаться к Малоярославцу, а затем и к Москве. На его пути до Можайской линии обороны не было достаточных сил и средств, способных задержать рвущиеся вперед механизированные колонны из состава 4-й танковой группы немцев.
Помнится, мы не сразу поверили в точность сведений, доложенных воздушной разведкой. Для проверки послали еще несколько наиболее опытных летчиков. Они на бреющем полете прошли над колоннами войск и убедились – это враг. Необходимо было принимать экстренные меры, чтобы остановить продвижение танков и механизированных частей гитлеровцев к Москве.
В эти трудные дни большая нагрузка легла на плечи наших авиаторов. Отражая систематические налеты вражеских бомбардировщиков на Москву, они в то же время должны были совершать ежедневно по нескольку сот вылетов на штурмовку наземных войск.
Активное участие в борьбе с неприятельской колонной, прорвавшейся в район Юхнова, а затем Боровска, приняла созданная по заданию Ставки большая группа зенитных артиллерийских батарей и зенитных пулеметных взводов, снятых с подмосковных огневых позиций. Располагая автомобилями, она представляла собой внушительный подвижный заслон, способный нанести серьезное поражение механизированным частям противника.
Группу возглавил заместитель командира 767-го полка малокалиберной зенитной артиллерии майор М. В. Добрицкий. Этот молодой, но уже опытный зенитчик зарекомендовал себя мужественным воином, хорошим тактиком и волевым командиром. Его деятельными помощниками стали младший политрук Аникин, назначенный комиссаром, и капитан Грицай, выполнявший обязанности начальника штаба.
В состав группы вошли четыре батареи 76-мм зенитных пушек, две батареи малокалиберной зенитной артиллерии и восемнадцать расчетов крупнокалиберных зенитных пулеметов.
10 октября группа Добрицкого сосредоточилась в районе деревни Воробьи, поступив в распоряжение командующего 33-й армией. Сразу же по разным направлениям, где мог появиться противник, были высланы подвижные разведывательные отряды. Однако они не обнаружили вражеских войск.
12 октября авиаразведка донесла о движении неприятельских колонн на Малоярославец и Боровск. Командующий 33-й армией приказал майору Добрицкому занять оборону на западной окраине Боровска и удержать этот город во что бы то ни стало: захват его позволил бы противнику выйти к Наро-Фоминску, от которого начинался только что построенный участок Киевского шоссе, ведущего в Москву.
Днем зенитчики вышли к реке Протва, на берегу которой раскинулся старинный русский город Боровск. Трудно было поверить, что на его тихих улицах с маленькими домиками, окруженными садами, скоро разгорится упорная и кровопролитная битва. Но именно так и произошло. Передовые отряды немецкого 57-го моторизованного корпуса приближались к Протве.
Бой начался в 23 часа. Встретив сильное сопротивление со стороны зенитчиков и потеряв несколько танков, противник вынужден был остановиться. Всю ночь продолжалась огневая дуэль. Обе стороны понесли потери, но фашистам не удалось продвинуться ни на шаг. К рассвету немецкие автоматчики стали обходить огневые позиции артиллеристов. Для прикрытия флангов майор Добрицкий выдвинул пулеметные установки. Они сумели оттеснить противника, но вскоре сами оказались под огнем его артиллерии и минометов. Однако пулеметчики не дрогнули. Их разящие очереди продолжали прижимать вражескую нехоту к земле. В это время в воздухе появились бомбардировщики неприятеля. Пришлось вести борьбу и с наземным и с воздушным противником. Под руководством старшего лейтенанта В. Г. Бобкова и политрука П. П. Жукова воины сумели отразить все атаки. Один «хейнкель» был сбит.
Однако обстановка осложнялась с каждой минутой. Нужно было отходить за реку. И тогда сержант К. А. Майоров, не обращая внимания на разрывы вражеских мин, повел свою машину с пулеметной установкой к мосту. Вскоре пулеметчики перебрались на противоположный берег. А потом, поддерживая друг друга огнем, организованно сменили позиции и другие расчеты.
Бой у стен Боровска длился не утихая почти девять часов. Зенитчикам удалось задержать гитлеровцев у стен города и выиграть драгоценное время. Враг потерял в этом бою восемь танков, два бомбардировщика и до батальона пехоты.
В этот период Ставка обязала нас выделить максимальное число истребителей для ударов по моторизованным колоннам немцев, прорвавшимся в район городов Белый и Юхнов, чтобы предотвратить их продвижение к Москве.
Опыт показал – да этого требовала и обстановка, – что для штурмовых действий целесообразнее применять массированные налеты авиации.
6-й истребительный авиационный корпус подготовил и обеспечил одновременный, согласованный по времени вылет четырех истребительных авиационных полков. Внезапным налетом истребители вызвали панику во вражеских войсках, нанесли немецкой мотопехоте и танкам чувствительный урон.
Особенно напряженно пришлось работать нашим авиаторам во второй половине октября, когда гитлеровцам удалось прорваться на ближние подступы к столице.
19 октября наши летчики нанесли несколько последовательных массированных ударов по врагу в районах Московского моря, города Клина, поселков Завидово и Тургиново.
Они штурмовали наземного противника реактивными снарядами, так называемыми «эрэсами», великолепно зарекомендовавшими себя еще в 1939 году в боях против японских захватчиков на Халхин-Голе.
Успешно действовали в тот период летчики 120-го истребительного авиационного полка под командованием подполковника А. С. Писанко. В те дни полк базировался на Центральном аэродроме столицы, который до войны считали главными воздушными воротами Москвы. Сейчас с миниатюрного поля аэродрома взлетают лишь пассажирские вертолеты, а осенью 1941 года над полем неумолчно гудели двигатели десятков истребителей. Летчики совершали по шесть – восемь вылетов в сутки, чтобы перехватывать бомбардировщики врага, рвавшиеся к городу, обрушивать штурмовые удары на немецкие танковые и механизированные части, также нацеленные на нашу столицу.
В 120-м истребительном авиационном полку выросли такие прославленные воздушные бойцы и мастера штурмовок, как Герои Советского Союза А. Н. Катрич и К. А. Крюков, летчики А. Г. Михайлов, С. А. Рубцов, М. И. Сорокин и многие другие.
Им посвятил свое стихотворение поэт Алексей Сурков, побывавший в этой части:
Ведут бои опасные,
Потоки пуль стеля,
Чтоб рдели звезды красные
Над башнями Кремля.
В любом сраженье выстоим,
Рискуя головой,
Чтоб небо было чистое
Над нашею Москвой!
В марте 1942 года 120-й истребительный авиационный полк стал гвардейским.
В боях против рвавшихся к Москве гитлеровцев мужественно дрались и летчики других полков 6-го истребительного авиационного корпуса. Нужно сказать, что их боевая работа в этот период очень осложнилась. Объяснялось это резким сокращением аэродромной сети. Уже к концу октября у корпуса осталось лишь 20 аэродромов из 59 имевшихся в начале войны. Это сковывало маневр авиации, вызывало необходимость поднимать на перехват воздушного противника истребители с аэродромов, расположенных восточнее Москвы.
И тем не менее в этот период летчики произвели несколько успешных штурмовок вражеских аэродромов. Мощные бомбоштурмовые удары были нанесены в конце октября – начале ноября 1941 года. Такая задача по указанию Ставки перед нами была поставлена не случайно. Требовалось лишить наступавшие немецко-фашистские войска авиационной поддержки, заставить противника использовать бомбардировщики без сопровождения истребителей, базировавшихся на прифронтовых аэродромах. Эта задача была успешно выполнена. После ряда мощных внезапных ударов наших истребителей командованию люфтваффе пришлось отвести свои самолеты на глубинные аэродромы.
Особенно серьезный урон вражеским ВВС был нанесен в первых числах ноября. До сорока Ме-109 потеряли немцы на аэродроме в районе города Калинина вследствие внезапного удара 30 наших истребителей. Этой операцией руководил капитан Ф. С. Чуйкин. Он сумел отлично использовать низкую облачность, скоростные качества наших машин, их мощное вооружение. Выполнив боевую задачу, группа без потерь вернулась на свою базу. Эффективными оказались налеты на аэродромы близ Юхнова и Инютино. Гитлеровцы почувствовали, что им придется считаться с возросшим мастерством и активностью советских летчиков. Господство противника в воздухе на этом участке советско-германского фронта было ликвидировано.
Штурмовки вражеских аэродромов уменьшали возможность немецко-фашистской авиации организовывать налеты и на нашу столицу. А это было особенно важно в дни, предшествовавшие Октябрьским праздникам. Дело в том, что Центральный Комитет партии и Советское правительство в конце октября приняли решение о проведении в Москве, на Красной площади, военного парада в честь 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.
Архив МО СССР, ф. 72, оп. 12274, д. 38, л. 8
[Закрыть]
Газета 1-го корпуса ПВО «Тревога», 24 июня 1941 г.
[Закрыть]
Архив МО СССР, ф. 72, оп. 56103, Д. 2, лл. 23–26.
[Закрыть]
Архив МО СССР, ф. 72, оп. 200176, д. 9, л. 8.
[Закрыть]
Газета «Тревога», 28 июля 1941 г.
[Закрыть]
Мировая война 1939–1945 годы. Сборник статей. Перевод с немецкого. М., Издательство иностранной литературы, 1957, стр. 465.
[Закрыть]
Московский партархив, оп. 52, д. 24, л. 1–2.
[Закрыть]
Сообщения Советского информбюро. Т. 1. Изд. Совинформбюро, М., 1944, стр. 167–168.
[Закрыть]
«Völkischer Beobachter», 10. Oktober, 1941.
[Закрыть]
Архив МО СССР, ф. 208, оп. 2511, д. 4, л. 50.
[Закрыть]
Бесплатный фрагмент закончился.
