Читать книгу: «Мила и Юра»

Как называлась прежде улица Октябрьская в Егорьевске я, к сожалению, не знаю, а поскольку никаких документальных свидетельств у меня нет, то придется отложить экскурс в давнюю историю и рассказать читателям относительно свежую, длящуюся с середины 20 века, до конца второго десятилетия века 21-го.

Улица протянулась с северо-запада на юго-восток параллельно главной в городе – Советской, от улицы Профсоюзной, ныне Бардыгинской, до Рязанской по правобережью речки Гуслицы. На Профсоюзной она упирается в старое здание РОСН, а после Рязанской обрывается у входа на стадион «Мещера», прежде именуемый «Текстильщик». Из главных объектов улицы выделяются: гимназия (бывшая школа №6), тюрьма, автоинспекция, туберкулезная больница, старая площадка завода АТИ и девятиэтажка в самом конце улицы, знаменитая скорее жильцами, чем самим зданием.

На левой стороне улицы, в непосредственной близости от ресторана «Егорьевск» и городской гостиницы, ветшает и разрушается деревянный восьмиквартирный дом, в котором никто давно не живёт, но у него есть хозяева, разъехавшиеся по городам и весям Подмосковья. Лишь один абориген лет шестидесяти регулярно наведывается туда, делая вид занимающегося благоустройством ветхого жилища старикана. Когда он попался мне на глаза в пятый раз, я не выдержал и подошёл из любопытства. Он охотно разговорился, сказал, что его зовут Лёха, а когда узнал о моих литературных потугах, заговорщически подмигнул, потирая руки от предвкушения удачи и предложил поведать историю из жизни старого дома. Говорил он долго и витиевато, смешивая главные и второстепенные детали, часто повторялся, отвлекался на посторонние темы и анекдоты, обильно сыпал словами ненормативной лексики. Частично я был знаком с этой историей из первых уст, но Лёха уснащал её такими деталями, что я заслушался и теперь уже в моей голове смешались оба рассказа. Мне оставалось только записать, избегая матерных присловий Лёхи и особо пикантных подробностей. Не знаю, что получится из моей затеи, но я постараюсь передать рассказ максимально правдоподобно, с добавлением общего фона жизни страны, мира, а ещё, конечно, жизни самого Егорьевска.

Населявшие дом восемь семей ничем выдающимся не выделялись среди прочих жителей города, разве что пониженной скандальностью. Дом населяли педагоги, медики и руководители полусредней руки. Жил, правда, в четвёртой квартире пьяница-шофёр, но не долго, он бросил супругу, преподавательницу географии с двумя малолетними детьми, а сам сбежал с кладовщицей продуктовой базы.

В квартире номер восемь обитала семья кляузников, ещё тех, несгибаемых сталинских кляузников. Детей у них не завелось, так и хочется добавить: «к счастью», а то неизвестно кого воспитали бы эти, так называемые педагоги. В августе 1968 года кляузная семейка накатала «телегу» в милицию и горком партии на электрика дядю Колю из первой квартиры. Электрики той поры слыли универсалами, а зачастую являлись ими, запросто разбираясь в схемах телевизоров, радиоприёмников, магнитофонов и прочей бытовой техники, умели устранять практически любую неполадку. Чиня телевизор «Рекорд», дядя Коля случайно коснулся наконечника высоковольтного провода, ведущего к кинескопу, в котором напряжение превышает 15000 вольт. Вилка из розетки была выдернута, но для болезненного удара хватило остатков импульса. Такое напряжение не убивает из-за малой силы тока, но лупит весьма болезненно, аналогично проводу от магнето. Электрик вскричал:

– Ай, тудыт твою мать! И стоило туда лезть? Такое гадство получилось!

Семейка кляузников возвращалась в это время из магазина и услышала крики незадачливого ремонтника. Оба притормозили, а пока муж держал сумки, востря уши, его жена прилипла к двери, стараясь не пропустить ни звука. Супруга же дяди Коли, не подозревая о коварстве соседей, ехидно поддразнила мужа:

– Ты в ООН ещё пожалуйся, петицию подай.

Педагоги анонимщики сдуру решили, что речь идёт о вводе войск Варшавского договора в Чехословакию и состряпали доносец в органы власти и правопорядка. Но, то ли на местах руководство более лояльно относится к народу, а может халатности хватает, только к чести егорьевской власти, а её очень немного, ход делу не дали и ещё пригрозили клеветникам строгим выговором по партийной линии. Кляузники разобиделись и вскоре съехали в соседний Шатурский район. Дальнейшие их следы затерялись, но, при желании, легко можно обнаружить в архивах соседнего района итоги их неприглядной деятельности.

На первом этаже квартиры номер два, вела образцово-показательную жизнь семья Бревновых. Глава семейства – крупногабаритный мужчина Сергей Иванович Бревнов входил в пятерку высших руководителей леспромхоза. С тех пор, когда старший лейтенант Бревнов, между прочим – член партии, демобилизовался в возрасте двадцати одного года из армии, а произошло это событие в 1946 году, то стал довольно быстро продвигаться по партийно-хозяйственной линии. Сам он происходил из Нижегородской губернии, – тогда – Горьковской области. Во время войны он списался с егорьевской учительницей русского языка и литературы Аней Паниной и, возвращаясь домой, решил её навестить. Реальность превзошла его самые смелые предположения, и он прибавил к населению Егорьевска ещё одну единицу, оставшись тут навсегда. В следующем 1947 году родился его первенец Александр, а сам Сергей Иванович, неожиданно даже для него, возглавил партийную организацию райпотребсоюза. Тогда же семья въехала на освободившуюся жилплощадь бывшего директора школы, который в чем-то провинился то ли перед местными, то ли перед высшими властями и сгинул с егорьевского горизонта в неизвестном направлении. Семья росла, вскоре появилась дочь Галя и младший сын Юра. Неизвестно, был ли Сергей Иванович Бревнов истинным правоверным коммунистом, но к партии он относился с пиететом, хотя бы за то, что она давала ему определенную власть над людьми. Вряд ли он, с его семиклассным образованием, вникал в тонкости марксизма-ленинизма, но нос держал всегда по ветру и колебался вместе с линией партии. Следует отдать должное: в быту он держался чуть ли не образцово-показательно не только с соседями, а даже с собственными детьми. Злые языки, однако, утверждали, что на службе он вел тихушно-аморальный образ жизни, и редкая из дам в разных организациях, где он работал, не побывала в его объятиях. Впрочем, сплетни часто преувеличивают…

Супругу его Анну Ивановну никогда не видели кричащей, скандалящей по пустяку, даже хохочущей без удержу. Характер её был настолько ровный, что даже с собственными детьми она старалась не проявлять излишних эмоций. Дети воспитывались в величайшем почтении к советской власти и той, залитой сладкой патокой картине жизни в стране. Не разрушали почтения даже тумаки, не так уж и редко получаемые старшим и младшим братьями от не совсем сознательных ровесников и ребят постарше. В советской прессе и книгах эти негативные явления (драки, кражи, разбой и пр.) стыдливо называли пережитком прошлого. Впрочем, не так уж мрачно смотрелись те годы. Как показало время, угнетаемые и побиваемые часто приспосабливались, приобретали навыки терпеливости, хитрости и лавирования, в зависимости от обстоятельств. Многие из них впоследствии сделали карьеру по линии комсомола, партийных и хозяйственных органов…

В 1969 году, осенью, вернулся из армии старший сын Бревновых Александр, отслуживший два года на Дальнем Востоке в полку реактивной артиллерии, вооруженным недавно введенными в эксплуатацию установками «Град». Те «Грады» стояли ещё на тихоходных, но проходимых «Колунах» – автомобилях ЗИЛ-157.

Бравому старшему сержанту, заместителю командира взвода, необычайно повезло. Вместо трёх лет службы в сухопутной армии, стали служить всего два года, а ещё, его непосредственно не коснулись события на острове Даманский, хотя его часть дислоцировалась недалеко от места события. Полк подняли по тревоге, уже готовились выезжать к месту боевых действий, как пришла команда отбой.

Ко времени возвращения домой старшего брата, Галя – средний ребёнок Бревновых училась в педагогическом техникуме города Орехово-Зуево, а Юра пошёл в десятый класс школы близ старой мэрии Егорьевска, называемой в те времена горисполкомом. Его перевели в неё специально – она считалась лучшей в городе, а школа № 6 на октябрьской улице числилась в числе аутсайдеров и не могла, по мнению Анны Ивановны подготовить младшего сына к поступлению в институт.

Юра вырос чуть выше старшего брата. Он, первым в семье вымахал за 180 сантиметров, полностью копируя шестифунтовый рост своего любимого героя Натти Бампо из знаменитой пенталогии Фенимора Купера. В отличии от отца и брата он не испытывал предубеждения к низам простонародья и частенько приводил домой одного, а то и двух ближайших друзей-школьников, поиграть в теннис. В большой комнате их трёхкомнатной квартиры стоял длинный стол, не совсем теннисный и не совсем прямоугольный, чуть зауженный по торцам и с лёгкими закруглениями углов, но с настоящей сеткой. Вдоль стола располагался придвинутый к стене диван и, почти впритык к нему, книжный шкаф пятидесятых годов желто-коричневатого цвета. С другой стороны дивана, ближе к окну, в дальнем углу налево от входа, на хлипкой этажерке громоздился крупногабаритный телевизор «Горизонт», вечно накрытый кружевным покрывалом. Старший Бревнов разрешал его включать лишь после семи часов вечера. Об этой, весьма деспотичной странности, перешептывались соседи.

К приводам домой посторонних в семье относились с терпеливой брезгливостью. Дело было не в том, что они являлись чужаками, а том, что друзья Юры происходили исключительно из малообеспеченных полунищих семей. Одно время родители опасались втягивания младшего сына в неблагополучную компанию, но друзья оказались людьми вполне приличными, и к тому же хорошо учились в школе. Эти приятели не раз выручали Юру, спасая его от тирании «шакалов», рыщущих в школе и на улицах Егорьевска в поисках остатков мелочи в карманах встречных бедолаг. В шестидесятые-семидесятые годы эпидемия «шакализма» буквально охватила Егорьевск, да и другие малые и большие города страны. По слухам, это явление процветало и раньше. Судьба мелких гопников, как правило, оказалась весьма печальной. Автор наблюдал за их судьбой в течении нескольких десятилетий и сделал удручающие выводы. Впрочем, жизненный путь антигопников, которые вели с «шакалами» беспощадную войну с начала восьмидесятых годов 20 века, справедливости ради, тоже следует признать весьма трагичным, но о них расскажу потом, когда повествование подойдёт к временам антишальной войны…

В квартире номер семь, на втором этаже, в двушке, жили мать и дочь Железновы. Совсем недавно семья состояла из пяти человек, но глава семейства скончался в середине шестидесятых, от полученных ещё в войну ран, а старшая дочь Нина и единственный сын Андрей обзавелись собственными семьями. Нина родилась ещё в предвоенный 1940-ой год. Её отец погиб под Понырями в разгар Курской битвы. Мать повторно вышла замуж и родила ещё двоих детей: Андрея и Людмилу.

Нина закончила библиотечный техникум, была распределена в город Бронницы, в котором прожила два года, пока случайно не познакомилась в электричке с весёлым студентом Федей, возвращающимся из Загорнова, где они половину осени трудились на уборке картошки и свёклы. Это сейчас разбалованные студенты, особенно платных вузов, не знают такой повинности. Раньше, даже школьники старших и средних классов вовсю использовались на прополке летом и на уборке урожая осенью. Трудились, конечно, плохо, относясь к работе, как к каторге, краткосрочной, но неизбежной…

Феде настолько понравилась юная черноволосая девица невысокого роста, красивая, складненькая, что он проявил настойчивость и выпросил телефонный номер библиотеки. Звонил он часто, а под новый год заявился к ней в общежитие, где умудрился остаться на ночь.

Вскоре они поженились, и Нина перебралась к мужу в Москву, на улицу Ольховскую, что находится в непосредственной близи от Казанского вокзала, метрах в пятидесяти от дальнего края последней платформы для электричек.

Родной брат Людмилы, он же единоутробный брат Нины, закончил МАИ и, перед распределением на Байконур, успел обзавестись деревенской женой родом из Зайцево, что расположено в девятнадцати километрах к югу от Егорьевска, на левом, высоком и холмистом берегу речки Щеленки.

Младшая дочь Людмила училась как раз в одном классе с Юрой Бревновым. Собственно, они знали друг друга ещё с малоосмысленного возраста и, даже в младшую группу детского сада пошли вместе. У них давно сложились ровные дружеские отношения. Кстати, довольно редко случается, что разнополые личности, с раннего детства живущие рядом, не утрачивают интерес друг к другу и не наскучивают до полной апатии. У Юры и Людмилы имелось пока лишь одно разногласие: она требовала называть себя Милой, а он не поддавался и упрямо именовал её Людой.

Отдельно следует заметить: Людмилу тщательно оберегали от сомнительных знакомств с молодыми людьми, а Юра был единственным из посторонних ребят, вхожим в квартиру Железновых. Ему, как юноше примерного поведения, вполне доверяла мать Людмилы Анна Алексеевна, преподаватель истории в школе номер шесть. Между собой обе педагогини и Анна Ивановна и Анна Алексеевна держались с подчеркнутой предупредительной вежливостью, но близко не дружили.

С тех пор, как Андрей женился, Людмила стала частенько приезжать по выходным дням к новым родственникам в Зайцево. Свояченица Андрея, тоже Людмила, была лишь на пять месяцев младше Милы, то есть почти ровесница, и они подружились. Автобусного маршрута на Троицу тогда ещё не существовало, а приходилось ехать маршрутом на Старое, или Лелечи, сходить на остановке Кузьминки, после чего топать два километра тропинкой через лес и два поля.

Летняя деревенская жизнь очень нравилась Миле своей простотой и неистребимой весёлостью. Пару раз она приглашала с собой Юру; он с удовольствием ехал, купался на плотине, почти у самого дома, но категорически отказывался оставаться на ночь в деревне. Странно, но к своим семнадцати годам они ещё ни разу не целовались. Вернее сказать, Юра не имел такого опыта вовсе, а Людмила ещё два года назад с удовольствием лобызалась с хулиганистым Чуркиным, по слухам, правнуком знаменитого в России разбойника дореволюционных лет Ивана Чуркина. В прошлом году она повторила опыт поцелуев с самонадеянным хорошистом параллельного класса Сашкой Дуюновым, но тот оказался слишком самовлюбленным нарциссидом и скоро их встречи прекратились///

Теперь стоит переключиться на короткое историческое отступление. Егорьевск получил статус города в 1778-ом году, а до этого именовался: село Высокое. Дата основания затерялась в памяти, но известно, что Василий Васильевич Тёмный, отец основателя Русского государства Ивана Третьего, передал село Высокое Чудову монастырю в Москве, как тогда говорилось: приписал. Потом лет сто пятьдесят ничего выдающегося не происходило, за исключением случая растления трёх девиц местным разбойником Петрушкой, по прозвищу Амбарный Замок. Петрушку этого запорол вилами папаша растленных, а дочерей он просто выпорол вожжами.

Следующее событие относится к времени правления Василия Шуйского. Тогда князь Дмитрий Пожарский разгромил польскую рать в селе Высоком, на берегу речки Гуслицы. Даже к созданию русского флота Егорьевск имеет хоть и не прямое, но, всё-таки, отношение. Первый российский корабль «Орёл» выстроили и спустили на воду в селе Дединово, которое позднее вошло в состав Егорьевского уезда. А ещё в том же Дединово формировалось егорьевское уездное ополчение, которое ополчилось на Наполеона и сыграло значительную роль в разгроме захватчиков. Ополченцы захватили столько пленных, что после войны 1812 года самые никчемные дворяне и местные помещики обзавелись домашними учителями французами.

В середине 19 века Егорьевск стал превращаться в крупный промышленный центр России, обогнав по населению и экономике большинство городов вокруг Москвы, включая губернские. Например, ВВП Егорьевска к началу 20 века составлял 55% от ВВП всей Рязанской губернии, в состав которой тогда входил, включая саму Рязань. Захирел город при советской власти, когда был включен территориально в Московскую область и, постепенно, потерял 2/3 уездной площади. Его раздербанили по пяти соседним районам. Больше всего земель отошло с восточной стороны вновь созданному Шатурскому району. Немалые куски достались Орехово-Зуевскому, Воскресенскому и Коломенскому районам, а крайний юг, включая Дединово, перебросили аж в Луховицкий район.

Егорьевская земля дала ряд известных личностей. В первую очередь это президент Академии художеств Игорь Грабарь и писатель-сказочник Эдуард Успенский, отличавшийся скандальным и склочным характером. Есть ещё генералы, заслуженные артисты и спортсмены, в том числе олимпийские чемпионы и чемпионы мира. Егорьевцем был ближайший соратник Дзержинского, Менжинского и Ягоды, высокопоставленный сотрудник ЧК, ГПУ. НКВД Благонравов, судя по фамилии, выходец из семьи священника. Знаменитый футболист первых послевоенных лет Василий Карцев, а также известный нападающий «Спартака» Егор Титов – звезда футбола 90-х годов 20 века тоже уроженцы наших мест. К ним следует добавить боксера Вячеслава Лемешева, хоккеиста Мишакова, спринтершу Марину Титову (Жирову), борцов вольного стиля, физика, доктора наук Бориса Семеновича Ксенофонтова, с которым автор знаком лично с 60-х годов 20 века и многих других.

К сожалению, автор, в момент написания данного опуса, находится довольно далеко от родного города, а сведения черпает из собственной памяти. В былые времена я бы с удовольствием воспользовался помощью бывшей директрисы краеведческого музея Эстер Яковлевны, а с ней я находился в приятельских отношениях, или с помощью местного историка энтузиаста Смирнова, но они уже скончались. Есть и другие знающие люди, но с преподавательницей истории, победительницей первого конкурса педагогов более чем тридцатилетней давности Анной Леонидовной Мартыновой у меня отсутствуют контакты, а хромой кандидат исторических наук считает, что задаваемые мной вопросы слишком странны и не носят, как он выражается, стратегического характера. Его, например, покоробила моя заинтересованность второстепенным случаем, когда городской голова Никифор Михайлович Бардыгин и знаменитый архитектор Каминский (дело происходило в 19 веке), после изрядного подпития, остались ночевать в доме свояченицы городского головы. Утром оба были изгнаны. Причём, у Бардыгина оказалась рассечена губа, а у Каминского отсвечивал серьёзный фингал под глазом (по непроверенным слухам – левым). Хромого кандидата мой вопрос возмутил:

– Зачем вам понадобились исторические сплетни?

В ответ я пожал плечами и промолчал. Оно, конечно, понятно, что никаких глобальных исторических последствий случай этот не повлёк. Однако, как и всякому литератору, мне хотелось бы знать подоплеку события. Возможно, они подрались из-за свояченицы, но вполне вероятны и другие варианты. Например: полезли спьяну к даме, а она была могучего сложения и накостыляла обоим. Но вероятен и следующий вариант: два деятеля даму обнадёжили, да спьяну уснули полумёртвым сном, за что получили на орехи…

В Егорьевске, к концу 1969 года, имелись два магнитофона на батарейках известной марки «Спидола». Может быть их количество и превышало пару, но остальные никто не видел, а с этими, чуть ли не ежевечерне, передвигались две компании по улице Советской от клуба имени Конина до горпарка и обратно. Группы меломанов никогда не двигались параллельными курсами, а исключительно в разных направлениях и по разным сторонам улицы. Один из престижных магнитофонов принадлежал как раз нашей героине Людмиле Железновой и был подарен ей в складчину братом Андреем и мужем сестры Федей за второе место в областных соревнованиях по спортивной гимнастике. Она никому ценный аппарат не доверяла, сколько бы её не уговаривали, разве что разрешала нести его в собственном присутствии…

В середине декабря, когда народ поголовно готовится к встрече нового года, а в магазинах развешивают праздничные висюльки Людмила зазвала Юру к себе на второй этаж, с целью охмурить его на рождественскую поездку в Зайцево с обязательной ночевкой. Стремительно догорал короткий день начала зимы. Из открытой форточки доносились звуки ругани и звон разбитого стекла. Близ ресторана, на Советской, разгоралась очередная драка. До дома от места побоища было не менее двухсот метров. Раздалась властная милицейская трель, но как-то сразу оборвалась. Анна Алексеевна Железнова недовольно передернула плечами:

– Опять у ресторана безобразят. Дожили, на Советской улице того гляди ограбят или изобьют. Куда смотрит милиция? Ты, Юра, почти взрослый, надеюсь, хотя бы не пойдёшь по стопам отпетых хулиганов. Ох, сколько же в тюрьмы народа попадает…

– Мама, он не такой, – успокоила родительницу Людмила, – ему там делать нечего. Вот и свисток милицейский замолчал, наверное, всех похватали.

На самом деле никого не похватали, а случился выход в свет, по-другому – хулиганствующий дебют «Француза». Не того Серёги «Француза», победителя открытого первенства США по вольной борьбе в полутяжелом весе, а его не менее известного в егорьевских кругах семидесятых годов 20 века папани. Со слов очевидца, недавно демобилизованного толстячка-водителя Володи Власова, произошло следующее. Два местных полукриминальных шустряка, молодых, но уже заимевших определённый авторитет, по кличкам «Ермак» и «Ленин», решили проучить юного сопляка «Француза» за непочтительное к ним поведение в ресторане. Тот ресторан располагался на улице Советской в полуподвальном помещении, где впоследствии предприниматель Зимин построил магазин «Товары для дома». Так вот, два ухаря пригласили, вернее настойчиво предложили юному хулигану выйти с ними на свежий воздух. Декабрьский вечерний воздух оказался избыточно свеж, а сугроб, в котором очутились секунд через десять местные деловые, вообще холодным. Увы, понты не равны физической силе и ловкости. «Француз» их легко разметал по наваленным дворником снежным кучам. И худо бы им пришлось, но мимо проезжал знаменитый в те годы, чуть ли не единственный в городе гаишник Володя Шилкин, детина здоровенный и не особо злобный. О его способности выпить семь бутылок водки ходили легенды по всему району. Самоуверенный Володя, преисполненный властными амбициями, узрев драку, остановил милицейский «Урал» с коляской, вальяжно с него слез и во всю мощь лёгких дунул в свисток.

Времена были свисткобоязненные. От милицейской трели моментально унималась любая буза, а народ, на всякий случай, бросался врассыпную. В данном случае этого не произошло. Прирождённый карбонарий «Француз» и не пытался бежать. Он крюком правой отправил контуженного гаишника на мёрзлый асфальт, а служивый едва не проглотил психически усмиряющий инструмент.

Невозмутимый юный хулиган, ровесник Юры и Милы, преспокойно ушёл в сторону обувной фабрики, к ближайшей автобусной остановке. «Ермак» с «Лениным», до этого опасливо лежащие в сугробе, быстро вскочили на ноги и стали услужливо поднимать Володю Шилкина. Тот долго мычал, мотая головой, словно бык, получивший удар кувалдой в лоб, потом выплюнул свисток.

Оставшийся вечер деловые поили могучего сотрудника ГАИ, компенсируя его контузию, а заодно косвенно благодаря за спасение. Они понимали: «Француз» убивать бы их не стал, но покалечить мог изрядно. Лично они юного дебошира не знали, вернее «Ленин» встречал его пару раз, поскольку жил неподалёку, а «Ермак» вообще встретился с «Французом» впервые. Чтобы сгладить обстановку, дельцы заодно компенсировали ресторану разбитое стекло.

Володя Шилкин остался довольным ресторанным вечером. Да, плохо работала челюсть и голова, зато сколько водки и коньяка выпито!

Повествование о знаменательном событии я слушал много лет спустя от очевидца – Володи Власова, когда он работал в ООО «Кедр», где я трудился начальником производства, а чуть раньше, от самой Людмилы. Кстати, Володе, водителю с тридцатипятилетним стажем, принадлежит юмористический каламбур на тему известной в своё время песни:

Не страшны тебе ни дождь, ни слякоть,

Резкий поворот и ураган.

Чтобы не пришлось любимой плакать

Крепче за шофёрку держись, баран…

Увы, опять я отвлёкся. Ну что за натура! Так и тянет меня вильнуть в сторону и сообщить нечто попутное. Но, вернёмся.

Анна Алексеевна встретила потенциального зятя радушно, как и всегда. Сомнений, что одноклассники когда-нибудь поженятся ни у кого из жителей восьмиквартирного дома, не возникало. Юру просто завораживало наличие книг в семье Железновых. Если в его квартире их набиралось сотни полторы от силы, то у одноклассницы счёт шел на тысячи. Благодарить за литературное богатство следовало шуструю старшую сестру Нину.

Хлопотливая мать Людмилы сняла фартук:

– Юра, усаживайся за стол, сейчас будем пить чай с моей фирменной выпечкой.

Кухоньки в доме были скромные, если не сказать – крошечные, поэтому стол у Железновых привыкли накрывать в большой комнате. Уж чего, а стряпать Анна Алексеевна действительно умела.

Людмила сладко потянулась:

– Наконец-то, в кои веки, наемся сладкого.

Она, худенькая и невысокая (152 см), последние семь лет жила на жесточайшей диете. Регулярные тренировки позволили ей дорасти до кандидата в мастера спорта по спортивной гимнастике. К своему стыду, как Юра не старался, в школьных соревнованиях никогда не поднимался выше пятого места по подтягиванию, выдыхаясь на одиннадцатом разе. Девочки, обычно отжимались от пола, но Людмиле разрешали соперничать с ребятами. Что характерно: она играючи их побеждала, подтягиваясь больше тридцати раз и было видно – это не предел.

В сентябре 1969 года она решила прекратить тренировки: результаты не росли, большой спорт уже не маячил (поджимал возраст), а тратить попусту время, при отсутствии перспектив, не очень-то и хотелось.

– Юрочка, – потенциальная тёща обратилась к младшему Бревнову – какие у тебя планы на будущее, в смысле профессии?

– Сашка хочет поступать в МИСИ и меня зовёт, а сам я предпочёл бы МИСИС.

– К старшим надо прислушиваться. Я только не поняла в чём разница – названия почти одинаковые. Может профили схожи?

– Нет, что вы, Анна Алексеевна, это совершенно разные вузы. Старший брат решил пойти в инженерно-строительный, а у меня в мыслях Московский институт стали и сплавов.

Тут встряла в разговор Людмила, заявляя с долей иронии:

– В Егорьевске нет сталеплавильного производства. На механическом заводе делают латунь, а на «Комсомольце» чугун льют, да бронзу, «Техоснастка» не в счёт, как и два крошечных – «Металлист» и «Насосный». Другое дело – стройка, там сейчас такая нехватка среднего руководящего звена…

Юра отпарировал, жуя кекс с изюмом:

– Между прочим, наш «заборостроительный» (институт коммунального хозяйства) уже готовит руководящих жуков, а ты сама решила поступать в станкостроительный техникум. Где же логика в твоих словах?

Старшая Железнова выставила вперёд ладонь, как бы притормаживая спор молодежи:

– Ну хватит, довольно, пейте чай. Через год, глядишь, вы уже будите учиться и все станет ясно. Лучше я вам что-нибудь интересное из истории расскажу, а профессии успеете выбрать. Их столько развелось в нынешнее время, голова кругом пойдёт: геологи, орнитологи, спелеологи, археологи, уфологи, прости господи. Есть уж совсем узкие специалисты…

Из прихожей донеслись непонятные звуки. Анна Алексеевна, одним ухом прислушиваясь, продолжила:

– Кого бы привести в пример как совсем узкого специалиста. Вот, скажем, э, э…

– Проктолог, – в большую комнату развязно ввалился зять Федя, – один из самых узких…

За его спиной ворчала Нина:

– Сроду всю малину изгадит.

Федя как ни в чём не бывало продолжил:

– Маманя, готовы ли мои любимые пироги с яблоками? Уж больно по ним соскучился.

Потом было шумное вечернее пиршество. Перед т ем, как убрать со стола грязную посуду, тёща Феди всё-таки ввернула свой небольшой исторический рассказ:

– Вы, как мне кажется, мало знаете о, казалось бы, второстепенных личностях, сыгравших значительную роль в родной истории. Вот, к примеру, выпускницы Смольного института благородных девиц. Сам институт основан по инициативе Ивана Бецкова пятого мая 1764 года. Ему уже исполнилось 205 лет. Сам Бецкой внебрачный сын князя Трубецкого…

– Значит, игриво перебил Федя, – внебрачный сын Бецкова носил бы фамилию Цкой?

– Не исключено, только я прошу не перебивать. К слову, цель создания учебного заведения звучала так: дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества. Платья выпускниц шили из кисеи, так ткань называлась, потому и прозывались они кисейными барышнями. Девочки поступали туда не старше шестилетнего возраста, и родители давали расписку, что ни под каким предлогом не будут требовать их назад в течении двенадцати лет. Последний выпуск состоялся уже при временном правительстве в 1917 году. Из ранних выпусков прославилась больше других личная шпионка царя Александра 1 Доротея Бенкендорф, она же Дарья. Её поначалу пытались выдать замуж за любимца императора Алексея Аракчеева, но кандидат был с гневом отвергнут. Другой претендент – граф Христофор Ливен её устроил, и Дарья стала женой дипломата. Она сумела охмурить австрийского канцлера Меттерниха и французского премьер-министра Француа Гизо. Читала и говорила на четырёх языках. А вот для русского искусства и поэзии особую роль сыграли две другие выпускницы смольного института. Елена Денисьева стала настоящей музой для Тютчева, пусть не совсем законной, но именно благодаря ей появились мировые шедевры лирики. А вот ещё одна знаменитая личность – Екатерина Керн, дочь той самой, Анны Керн, юношеской любви самого Пушкина. Девушка окончила учёбу с отличием, а через три года вернулась в институт, став классной дамой. В смольном служил тогда муж сестры композитора Михаила Глинки. Будучи в гостях у сестры, он и познакомился с Екатериной Ермолаевной Керн. Они влюбились друг в друга, хотя разница в возрасте составляла 14 лет; разумеется, композитор был старше. Дочь Анны Керн стала для Михаила Ивановича источником вдохновения. Ей он посвятил «Вальс-фантазию», ряд известных и не очень романсов. К сожалению, они расстались. Керн, потерявшая всякую надежду, вышла замуж за юриста Михаила Шокальского, родила сына и через десять лет осталась вдовой, посвятив себя воспитанию ребёнка. Средств к существованию не было до такой степени, что на еду приходилось зарабатывать в качестве гувернантки. В эти тяжелые годы ей помогал выжить только сын Пушкина – Григорий Александрович. Сынок оправдал надежды матери – он стал президентом Русского географического общества, а ещё Юлий Шокольский был академиком Академии наук СССР.

Нина принялась собирать посуду. Анна Алексеевна немного помолчала в задумчивости и, прежде чем помочь старшей дочери, тихо произнесла:

– Много страстей и тайн хранило это официозное, парадное заведение.

Федя всё-таки не утерпел:

– Согласитесь, чувствуется, кто создал институт благородных девиц. К чему прикоснулась грешная рука, то грехом и поросло. Получается смольный институт благородных девиц, из того, что он декларировал, сумел дать лишь полезных членов общества…

Замысел Людмилы удался. Она легко уболтала Юру на поездку с ночевкой в Зайцево на шестое и седьмое января нового 1970-го года.

Пока взрослые члены семьи увлеченно спорили, девушка пошла провожать одноклассника. Воровато оглядываясь по сторонам, она неожиданно чмокнула Юру в щёку. Он застыл на месте, как статуя, слегка растерянный, а Людмила, лукаво на него взглянув, вытянулась на носках и поцеловала его в губы. Этот секундный поцелуй, почти невинный, оказался для него первым.

Зима выдалась на редкость снежной. Новый год встречали в приподнятом настроении, а чуть раньше, в школе, отметили предновогодний вечер-бал для старших классов. Младшеклассники и среднеклассники 28-го декабря собираются на утренники с дедом морозом, конкурсами, попрыгушками и прочими детск5ими развлечениями, а восьмому, девятому и десятому классу устраивали почти взрослые вечера.

Юра с самого начала не очень веселился, а задумчиво вглядывался в лица развлекающейся молодёжи. Иные уже успели злоупотребить портвейном в туалете, а пара великовозрастных балбесов, которым шёл девятнадцатый год (они по два раза оставались в одном классе), набрались весьма изрядно, вплоть до изгнания с новогоднего бала. Они мёрзли за закрытыми дверями школы и время от времени предпринимали настойчивые попытки проникнуть внутрь помещения. На страже дверей, сменяя друг друга, стояли уборщица тётя Вера, морщинистая и решительная старушка крепкого сложения и физрук Сергей Андреевич. Тем не менее, когда часовые отвлекались, этим олухам, по прозвищам Бес и Ряха трижды удалось прорваться на мероприятие. Дошло до того, что завуч пригрозила вызвать милицию. Злодеи нехотя ретировались.

Юра два раза танцевал медленный танец с соседкой и отметил с удивлением, что Людмила прижимается к нему несколько теснее приличия. Улучив момент, он ушёл незамеченным из суматохи веселья на старинную деревянную лестницу ведущую наверх и задумчиво уселся на верхнюю ступеньку первого пролёта. Из фойе доносилась музыка, девичий визг и смех. На лестнице было темновато и хорошо размышлялось. На площадке второго этажа едва различалась дверь кабинета немецкого языка и стенды на стене.

Людмила обнаружила его минут через пятнадцать, догадавшись, куда он мог исчезнуть. Плохо видящая, после яркого света фойе, она поднималась, осторожно нащупывая ногами ступени. На полпути одноклассница различила силуэт сидящего Юры и, подойдя, осторожно опустилась рядом с ним.

С минуту помолчали. Она взяла его левую ладонь в обе свои и спросила полушепотом:

– Ты чего? Скучно там, да?

– Нет, совсем не скучно. Просто я задумался.

– О нас?

– Вообще задумался, о нас в том числе. Представь себе, через каких-то полгода нас здесь уже не будет.

– Ну и что? Мы будем в других местах, может получше этого.

– Ты не поняла. Нас никогда уже тут не будет.

Я только сейчас задумался о времени. Грустно, никогда больше школьная жизнь не повторится.

Людмила отпустила его руку и своей правой рукой легонько погладила его по голове:

– Будет ещё лучше. Я уверена. Мы такие молодые, у нас всё ещё впереди.

Теперь он взял, с некоторой боязливостью, её руку, только что гладившую его не слишком густую шевелюру скромной длинны:

– Люд, я тоже верю в хорошее будущее, но нельзя же забывать замечательное прошлое.

Она легонько засмеялась:

– Какой же ты ребёнок в душе. Встань. Дай я тебя поцелую, чтобы исполнились наши желания.

Людмила поднялась на площадку пролёта, а Юра встал на верхнюю ступеньку, и они как бы сравнялись в росте. Парень целоваться ещё не умел, потому был ошеломлён и обескуражен страстным поцелуем соседки.

Уборщица тётя Вера, направляясь под лестницу за шваброй и веником, чтобы убрать разбитый фужер с лимонадом и двумя опрокинутыми на пол кусками торта «Сказка», заметила лобызающуюся парочку, подслеповато прищурилась, но не поняла, кто они такие, и поспешила доложить завучу – Нине Васильевне. Та не замедлила явиться. Медленным шагом, но властно уверенным, педагогически-административная дама приблизилась к почти взрослым ученикам. Они уже не целовались, а только держались за руки. Непреклонная строгость послышалась в словах завуча:

– Прекратите немедленно! Только ЧП мне ещё не хватало! Вы – дети педагогов! Стыдитесь!

Людмила пришла в себя первой:

– В чём дело, Нина Васильевна? Мы ничего такого не делаем. Просто разговариваем.

Завуч подбочинилась:

– Знаем мы такие разговоры. Между прочим, как вам известно, девочка одной из наших школ родила, а она на пять лет вас младше.

Юра возразил:

– Но это совершенно другой случай.

– Случай, он и есть случай, а выговор с занесением я схлопотать из-за вас не хочу. Учтите, родителям будет доложено.

Людмила и ухом не повела, а Юра растерянно пролепетал:

– Нина Васильевна, да у меня в мыслях ничего подобного не было.

– У тебя, может и не было, а вот…

Девушка дерзко перебила завуча:

– За своей Порькой Иудовой больше смотрите!

Тут необходимо пояснительное отступление.

Дело в том, что эта Порька, персонаж третьестепенный и случайный в данном произведении, является персонажем едва ли не трагичным для раннего и среднего социализма. На самом деле она носила довольно гордое имя Поревола, что означало победа революции и являлась единоутробной сестрой Нины Васильевны. Тысячи людей потом мучались от вздорных имён, щедро и бездумно раздаваемых «передовыми» родителями. Сколько тогда разгуливало по просторам страны Виленов, Вилей, Октябрин, Ноябрин, Догнатов, Перегнатов и прочих большевин…

Родитель Нины Васильевны погиб в 1942 году, в начале лета, под Харьковом, когда Тимошенко тупо угробил сотни тысяч солдат в самонадеянном наступлении, закончившимся разгромом его армий и выходом немцев к Волге и Сталинграду.

Мать Нины горевала и бедствовала до 1944 -го года, пока не встретила направленного в Егорьевск кудрявого черноволосого красавца Илью (так он представился). Он занимался пропагандой и агитацией, входил в еврейский антифашистский комитет, занимался помощью фронту и, главное, не был женат. Мало того, что мать Нины Васильевны вышла за него замуж, новообразованная семья въехала в элитный сталинский дом, в двушку с высоченными потолками, кухней, ванной и прочими редкими в те времена удобствами. Илья, правда, оказался по паспорту Иудой Яковлевичем Грюнфельдом, но данный факт большого огорчения не принёс, тем более что супруга продолжала именовать его Ильёй.

Ровно за месяц до дня Победы родилась девочка. Мать решила назвать её Полиной, но поддалась на настойчивые просьбы мужа, относящемуся с величайшим пиететом ко временам октябрьскогог переворота и приходу во все органы власти его соплеменников. Вот так появилась в Егорьевске Поревола Иудовна Грюнфельд.

Сам Иуда Яковлевич и после войны занимался кипучей деятельностью. Постоянно писал доклады, речи, какие-то программные конспекты, ездил на совещания в Москву. Жена не особо вникала в его хлопоты, занятая детьми и, честно сказать, не особо далёкая умом. Она равнодушно выслушивала монологи мужа о необходимости создания отдельной еврейской республики, желательно, в Крыму. Но времена менялись. Сталин решил показать «богоизбранному» народу его место и многие яркие витии и деятели из евреев исчезли с трибун, а иные вообще ушли в небытие, например – Михоэлс.

Иуда Яковлевич благополучно дотянул до 1951 года, когда подгребли и его. Говорили, что сам Рюмин держал на контроле дело папы Пореволы.

По настоятельной рекомендации карательных органов, жена открестилась от главы семейства и переписала себя и младшую дочь на довоенную фамилию Севостьяновы. Об Иуде Яковлевиче больше ничего не известно. Даже если он выжил, то в Егорьевске с тех пор не появлялся.

Года через полтора, когда арестовали Берию, а шоковое состояние от смерти Сталина постепенно улетучилось, мать и старшая дочь Нина перестали опускать глаза перед соседями. Что касается самой Пореволы, то она, по малолетству, никакого чувства вины не испытывала и подрастала способной, но своевольной девочкой. Порькой Иудовой её прозвал известный не только в Егорьевске будущий сказочник Эдик Успенский. Он всерьёз дружил со старшей дочерью Ниной, когда они жили в соседних квартирах в Фубрах.

Единственно, что не удалось с точностью узнать автору, были Нина Севостьянова и Эдуард Успенский ровесниками или, как утверждали некоторые старожилы, уже ушедшие в иной мир, она была на год младше кавалера, хотя окончили школу одновременно. Но этот штришок настолько мелкий, ни на что не влияющий, о котором следует забыть.

Будущий сказочник регулярно навещал семью Севостьяновых, благо расстояние между прежним и новым их жильём не превышало двухсот метров. Младшая сестра взяла в привычку подглядывать за Ниной и Эдиком, не давая им возможности уединиться для объятий и поцелуев. Старшая сестра возмущённо шипела:

– Пореволька! Перестань «греть уши» и подсматривать. Не будь сволочью!

Успенскому такие повадки скоро надоели, и он отметил с сарказмом:

– Какая она Пореволька, она Порька – Иудова дочь.

Слово дочь из прозвища как-то быстро исчезло, а осталась Порька Иудова. Она рано загуляла. В четырнадцать лет уже строила глазки курсантам училища ГВФ, благо оно располагалось в шаговой доступности. Дальше пошло по нарастающей. Не то страшно, что Поревола никому не отказывала, худо становилось, когда не оказывалось желающих. К пятидесятилетию революции, она уже дурила во всю мощь развязной женской бесстыдности. Случалось, выбегала нагишом на улицу, недвусмысленно предлагая бесплатные услуги, особенно, после подпития. Её в таких случаях вязали и волокли обратно в квартиру. Нина Васильевна к тому времени вышла замуж за библиотекаря и физкультурника по совместительству Володю. Ему-то чаще всего и приходилось усмирять буйную свояченицу.

Поревола не была изначально глупой. Её интеллект привлекал внимание местных полукриминальных элементов и они, люди с деньгами, даже гордились её обществом. Со временем они охладели к излишне экзальтированной сексуальной подруге. Потом её стали избегать и некоторые милицейские чины, также замеченные в связи с Иудовной.

На описываемый момент ей шёл двадцать пятый год и, с лёгкой руки Эдуарда Успенского, все звали разгульную даму Порькой Иудовой. Порька четырежды выходила замуж, но больше двух месяцев супружеской жизни не выдерживала. Сестра мучалась с ней, будучи не последним человеком в городе и отчаянно пыталась как-то выправить положение. Никакие педагогически-воспитательные усилия толка не возымели. Нина Васильевна донельзя намаялась с мерзавкой, иной раз, измученная сестричкой, впадала в состояние эмоционального срыва. Более восьми лет нервотрёпки не лучшим образом отразились на психике педагогини. Порька начала чудить после выноса теля Сталина из мавзолея, а годы между полётом Терешковой, до гибели космонавта Комарова, её популярность достигла апогея. После событий «Пражской весны» на неё уже смотрели, как на бросовый товар…

Когда Людмила выпали ла в лицо завучу неосторожную фразу, она мало задумывалась о последствиях. Для Нины Васильевны же, слова старшеклассницы были равносильны пощёчине. Спустя полгода месть вылилась в неполучении серебряных медалей как Людмилой, так и Юрой.

Но несколько забежал вперёд. Следует рассказать, как рассорились Нина Васильевна и Эдуард Успенский. Студентка педвуза Нина Севостьянова относилась с великим скепсисом к литературным потугам будущего сказочника. Она твердила с упрямством, достойным лучшего применения:

– Эдик, если уж писать, то о Ленине. Тема неисчерпаемая, бери пример с Мариэтты Шагинян и других серьёзных авторов и, на ближайшие пять-десять лет работой обеспечен. Зачем сочинять какие-то дурацкие сказки, которые никому не интересны?

Острословец отвечал со смехом:

– Значит, дурацкие сказки о Ленине сочинять можно, и читатели жаждут их заполучить?

– Никакие это не сказки, слегка романтизированные истории…

– Хорошо. Дай мне лист бумаги и авторучку. А я тебе слегка приукрашенную историю о вожде напишу. Ты её сохрани на память.

Бумага и ручка были предоставлены, а будущий «папа» Чебурашки набросал короткий стишок, поставил дату и расписался. Текст гласил:

Гулял по Профсоюзной, у моста,

Картавый Ленин, с мелкой шавкой, без хвоста.

Лист был немедленно сожжён Ниной, не вынесшей глумления над великой личностью. Более того, текст я слышал в трёх вариантах. Судя по всему, сама Нина его не запомнила, а потом, переходя из уст в уста, он исказился ещё больше. Смысл все три варианта содержали один, но разными темпоритмами и немного корявенько порифмованы они были. Успенский наверняка написал оригинал хорошо, поэтому, чтобы не позорить знаменитого земляка, каюсь, подправил дворово-уличный вариант, сохраняя дух оригинала.

Молодые люди вскоре расстались. Другие поколения не поймут, но в те годы подобное двустишие расценивалось как крупное политическое преступление, а при Сталине вообще могли расстрелять.

В пересказе Людмилы прозвучала фраза (это произошло лет сорок спустя после описываемых событий), что Эдуард, дескать, пожалел о собственном озорном экспромте. Я же склоняюсь к другому мнению: скорее пожалела. Ни на Васильевна об утраченном листке.

Теперь о Пореволе. Её жизнь резко изменилась к концу необычайно жаркого лета 1972 года. Казалось, произошло рутинное мероприятие: Порька Иудова в очередной, пятый раз вышла замуж. Жених лимитчик, деревенский парень из глубинки Среднего Поволжья, завербованный на хлопчатобумажный комбинат «Вождь пролетариата», был настолько потрясён её умственными способностями, а дурой она не была, что решил немедленно жениться на ней, будучи не в курсе сумасбродных выходок невесты. Она всё-таки закончила музыкальную школу по классу фортепиано, находящуюся в сотне метров от дома, в самом начале Профсоюзной улицы. Молодого человека просто потрясло, что Поревола легко отличает Фредерика Шопена от Ференца Листа и Имре Кальмана, а Легара от Леонкавала. Да и симпатичная она была в конце концов, даже интенсивная эксплуатация не успела испортить её соблазнительной фигуры. На предложение о браке она согласилась с условием: после свадьбы они уезжают на родину жениха. Тот пытался отговорить, мол, живёт он в деревне и другой работы, как в совхозе, никакой нет. Но она твёрдо сказала: «Плевать».

Последний раз я видел Пореволу в 1977 году, когда она, солидная, хорошо одетая женщина навещала сестру и престарелую мать. Я как раз пришёл в гости к сыну Нины Васильевны, с которым мы вместе занимались в спортивной школе у одного тренера. Тогда у Пореволы имелось уже четверо детей. В начале восьмидесятых она родила пятого ребёнка, как сообщил её племянник. В 1999 году её уже не было в живых. Племянник о причине смерти не распространялся, а я не спрашивал – в те поганые времена, по разным причинам, столько народа отошло в мир иной… Интересоваться смертью едва знакомого человека я посчитал неприличным.

… Собирались ехать в Зайцево где-то около часа дня, но Юра очень долго прокопался, отличаясь несобранностью, зля соседку. Людмиле достаточно было минимума времени для подготовки к любому мероприятию, что странно для женского пола, зато полезно для жизни. Она, давно одетая, кипя от негодования и перегрева, минут двадцать стояла в прихожей, подгоняя кавалера:

– Может ты надеешься, что автобусы ходят в деревню как метро в Москве?

Тот причитал в ответ по бабьи:

– Сейчас, я уже почти…

И продолжал суетливо носиться по квартире.

Даже Анне Ивановне стало неудобно за сына:

– Юра, ты уже полтора часа без толку шныряешь по комнатам. Спокойно оденься и иди, как в магазин. Ты же видишь: Мила заждалась.

– Ну мам, я не знаю, что надеть. Ой, я ещё не причесался…

Людмила вздохнула с иронией:

– А вчера ты забыл взять расческу в руки?

– Вчера я был причесан.

Раздраженная Людмила повернулась к двери6

– Ты что, на бал собираешься? Мы в деревню едем, там твоего лоска не оценят. Видишь, я в спортивном костюме и куртке. Этого достаточно. Даю минуту и ухожу, иначе мы никуда не попадём.

На полпути к остановке «Обувная фабрика», кавалер хлопнул себя по лбу:

– Ой, лыжи забыл! Я сейчас.

– Стой, не дёргайся. Ты же не на лыжах колядовать пойдёшь.

Уже подошли к остановке. Юра задёргался вновь:

– Люда, две минуты, я сбегаю моментом.

– Что, палки лажные забыл, или газеты старые?

– Деньги я забыл…

На парня смотреть было жалко.

Она оценивающе посмотрела на спутника:

– Да уж. Коль родился недотепой, недотепой и умрешь. Я заплачу, потом отдашь.

На остановке «Кузьминки» они сошли уже в три часа дня. Солнце сильно клонилось к горизонту. Светлого времени суток оставалось чуть больше часа. Хорошо с ними в стареньком «Лиазе» ехал Вася Куракин – добрый увалень из Зайцево. Он был повыше Юры, учился на тракториста в ПТУ деревни Старое – бывшем сельскохозяйственном техникуме. Сейчас он отдыхал на зимних каникулах, а в город ездил посмотреть в кинотеатре «Экран» фильм «Бриллиантовая рука».

Вася уверенно высказал:

– Идти через Кузьминки – дохлый номер, до ночи не доберёмся, там полностью перемело тропинку метровым слоем, потопаем через Колычёво.

Людмила неуверенно пожала плечами:

– Это точно? Может уже натоптали?

– Точнее некуда. Я каждый день на Старое ездил, пока каникулы не пришли. Ещё две недели назад только одна тропинка осталась через лес и кладбище, даже на Перспективную улицу ходят не по прямой, а через Парковую, сворачивая у дома Курдюковых и Таракана.

Дорога оказалась не такой уж долгой, как представляли себе Люда и Юра. Через пятнадцать минут трое бодрых пешеходов пересекли Парковую улицу в конце и по школьному переулку добрались до пилорамы, кузнецы и бани психоневрологического интерната. Оставался какой-то километр по накатанной дороге.

На высоком Зайцевком берегу речки Щеленки добротный дом Куракиных царил над пространством и бросался в глаза ещё издали. Флегматичный Вася быстро согласился поучаствовать в колядках.

На дело пошли вшестером. Старшая сестра Васи Куракина поддержать компанию отказалась – в свои двадцать лет она, готовясь выйти замуж за михалёвского тракториста, считала недостойным для себя участвовать в молодёжных проказах. Младшую сестру Куракину, семилетнюю Таньку не взяли из-за сопливого возраста. Она закапризничала, кинулась в рёв и засучила ногами, дёргаясь в детской истерике, но после пары хороших шлепков, скрылась на печке и затихла.

В итоге собралась следующая компания: две Людмилы, Вася Куракин, Юра, пухленький кудрявый Сашка – родной брат второй Людмилы и деревенский дурачок Женька Боцман. За что его звали Боцман, совершенно непонятно. Он был здоровенный малый, без признаков дебильности на лице, но и недостаточно умный, чтобы жить самостоятельно, имел низкий голос и чуть заикался. Начали с двух зайцевских домов. Сначала посетили дом Герасимовых, потом заглянули к Буяновым. И там и там их угостили самогонкой, а у Буяновых удалось разжиться пирогами с яйцами, капустой и яблоками. Мороз к вечеру поджал. Небо, сверкающее бесчисленными звёздами, светило леденящим светом.

Юра мёрз больше других, поскольку отказался от выпивки. Остальные бодрились. Первый колычёвский дом со стороны Зайцева, на правой стороне, принадлежал Жилкиным – болтуну Ваське и его скромной жене. Призывно манили светящиеся окна. Вошли, открыв симпатичную резную калитку. Юра ещё с лета обратил внимание: забор может быть любой степени ветхости, но парадную входную калитку, деревенские жители стараются мастерить на совесть.

Идущие в хвосте цепочки егорьевские гости переговаривались вполголоса:

– Люда, а где мы спать будем? Надеюсь, не на полу?

– Вот ещё! – хихикнула девушка – Печка большая и тёплая, спи – не хочу.

– Я никогда не спал на печке, ноги поджимать придётся, она же короткая.

– Сам ты короткий! Там полати приделаны. На стук вышли хозяин дома и старшая дочь Зина. Васька Жилкин елейно-приторно заулыбался и вышмыгнул в темноту налево, что-то приборматывая. Зина изучающе оглядела ввалившуюся в террасу компанию:

– Вы колядуете что ли? Тогда я с вами пойду. Зайцевская Людмила пропищала:

– У нас своя компания.

– Ничего, примите и меня. Уж больно кавалер симпатичный – она кивнула в сторону Юры.

Парень растерянно уставился на нахальную девицу, понятия не имея как себя вести. Выручил Боцман.

– Мо-может я подойду, он-то занятый.

– Что, женатый уже?

У городской Людмилы вырвалось:

– Почти.

– Жена не стена, подвинем.

Здоровенная Зинка нахально ухмыльнулась.

Увалень Вася Куракин вяло возразил:

– Он младше тебя, успокойся.

– Тогда совсем изумительно – слушаться будет.

Зина, откровенно говоря, валяла дурака, пытаясь сбить с толку «добытчиков» и увести компанию в любой другой дом.

Из избы в террасу вышла шестиклассница Танька:

– Зина, я тоже с вами хочу!

– Дома сиди, а то задницу отморозишь!

– Мне уже тринадцать лет! Мне можно.

Старшая сестра угрожающе прошипела:

– Сейчас ты у меня узнаешь, что можно!

После этих слов она грубо впихнула Таньку в дверь и пригрозила кулаком мужского размера.

Тем временем коварный и озорной отец семейства отпустил с цепи злобную собаку среднего размера. Так получилось, что первыми выходили в ночную темень Юра и Людмила. Пока он оборачивался, подавая руку спутнице, пёсик налетел сбоку и порвал карман на брюках не ожидающего нападения Юры. Зина спасла его от большого урона, пнув дворнягу валенком.

Вышли из огорода. Вдоль домов, параллельно дороге тянулась неровная тропинка, глубиной около полутора метров из-за насыпанных бортов. Решили топать к дороге, там приближалась местная компания молодёжи.

Четверо молоденьких парней и две девчонки с «Новой стройки», так назывались в просторечии Парковая и Перспективная улицы, сошлись с шестёркой колядников из Зайцево, плюс примкнувшей к ним Зиной Жилкиной.

Верховодили прибывшей семёркой низкорослые братья Курдюковы – Юрка и Женька. Под стать им рядом увивались две подруги, едва достигшие полутора метров роста, вертлявые и смешливые. Толстушку звали Галей Безруковой, она училась на товароведа в торговом техникуме, а девица похудей являлась старшей дочерью агронома подсобного хозяйства Людой Королёвой, школьницей местной школы. Одноклассники Вася Котелкин и Валера Калинин готовились стать предстоящей весной выпускниками общеобразовательного заведения. Крупнее остальных смотрелась Света Сёмина – студентка последнего курса Егорьевского медицинского училища имени Зинаиды Самсоновой. Рослая и крупная красавица пошла прогуляться от скуки. Она пренебрегала местными парнями, мечтая обязательно выскочить замуж за умного и бойкого симпатягу, обязательно приезжего. Обычная, в общем-то, блажь, свойственная восторженным натурам, не удовлетворенным собственной жизнью. Спустя полгода её мечта осуществится, и она целый месяц побудет где-то замужем. Реальность окажется гораздо хуже прозаической жизни в бараке, в качестве незамужней барышни. Вскоре она вернулась в родительскую комнатушку, надолго потеряв интерес к романтическим приключениям.

Пока автор отвлёкся и забежал чуть вперёд, на наезженной и утоптанной дороге назревали любопытные события.

Когда выяснилось наличие трёх Людмил, двух Василиев и двух Юр (Женей тоже оказалось двое, но придурочного заику за полноценного человека не посчитали) стали загадывать желания. Галя Безрукова и Люда Королёва буквально с первой минуты нашли общий язык с городской Людмилой, и они увлеченно принялись обсуждать пустяковые малозначащие дела. Юра, пострадавший от зубов собаки, старался держаться подальше от девушек, стесняясь порванных брюк. С лёгким раздражением прислушивался он к трескотне Гали Безруковой о горных вершинах Кавказа и Памира, и как было бы здорово взобраться на них:

– У нас в СССР четыре вершины выше семи километров, три на Памире, одна на Тянь-Шане. Юра раздраженно думал: «С такой задницей ей до пятого этажа по лестнице-то едва доползти».

Люда Железнова поразилась знанием толстушки:

– Я только пик Коммунизма помню.

Галя картинно подбоченилась:

– Тоже мне городская. Запоминай: пик Ленина и пик Евгении Корженевской, а ещё, Тянь-Шанский пи к Победы. Я мечтаю когда-нибудь в горах побывать. Палатки, рюкзаки, гитары, романтика…

Лет десять спустя в горах она побывает. Её на автобусе отвезут на каток Медео в Алма-Ате, то есть, выше отметки 1620 метров Галя никогда не поднимется, а романтические мечты посчитает блажью юности.

… Пока рассуждали, что можно предпринять дальше, подвалила совсем недружественная команда из местных балбесов и отпетых хулиганов. Руководил ватагой Володька Варфоломеев, по прозвищу Тарзан. Рядом увивался в виде адъютанта его приятель Диколя. Несколько независимо держались здоровенный Мамонт – Серёжка Михайлов с мелким дружком по прозвищу Пират Степанович и совсем юный и дерзкий Сашка Яснов по кличке Богдан.

Только от одного вида подошедших Вася Куракин сделался вдруг меньше ростом. Крупный Боцман спрятался за Зину, а Юра, чутьём определив, что произойдёт нечто, застыл в ступоре. Галя Безрукова и Люда Королёва подхватили городскую Людмилу под руки и повели в сторону от греха подальше.

Тарзан внимательно осмотрел присутствующих, мысленно отделяя чужаков:

– Зайцевские совсем обнаглели, шляются где хотят.

Боцман возразил робким баритоном:

– До-дорога не куплена.

Тарзан указал Мамонту на блаженного:

– Разберись.

Боцман слабаком не был, но силы оказались настолько не равны, что бедолага Женька Боцман, схваченный Мамонтом за ногу и телогрейку совершил более чем двухметровый полёт за снежный бордюр обочины. Следом полетел кудрявый толстяк Сашка, протараненный головой Пирата Степановича. Юра с Васей Куракиным стали медленно отступать. К ним подбежал юркий Богдан и треснул не слишком сильно, а больше для устрашения, по лицу обоим. Тарзан с Диколей высокомерно наблюдали, примеряя на себя роль полководцев.

Света Сёмина визгливо закричала, подбегая к Мамонту с Пиратом:

– Отстаньте от них, они вам ничего плохого не сделали. Серёжка, тебе говорю!

Мамонт обернулся к соседке:

– Что, сама в сугробе давно не валялась?

Зина поддержала ровесницу:

– Мы тебя самого сейчас в снег затолкаем

На глазах изумлённого Пирата Степановича, оторопевшего от неожиданности, рослые, крупные девки, подбежав к здоровяку, попытались свалить его. Многочисленные присутствующие замерли как по команде, с неподдельным интересом наблюдая странную схватку. На пару секунд Мамонт растерялся, потом сгрёб обеих и затолкал за дорожный вал. Светка с Зиной, отчаянно ругаясь и грозя насыпать снега за шиворот силачу, полезли выкарабкиваться на дорогу. Боцман и кудрявый Сашка, пользуясь моментом, вылезли на твёрдый снег дороги и поспешили к Юре с Васей. Богдан инстинктивно отступил, понимая: четверых ему не одолеть. Зайцевская Людмила с визгом помчалась к брату, то ли прося защиты, то ли защищая близкого родственника.

Понимая бесперспективность борьбы с Мамонтом, Зина и Света со злости свалили Пирата, раскачали его за руки и ноги, после чего хлипкое тело хулигана с Парковой улицы совершило полутораметровый полёт в сугроб. Никто из злодеев, хохочущих над его неуклюжими попытками выбраться, на помощь одноглазому Степановичу не пришёл.

Людмила Железнова в состоянии немого ужаса оглядывалась на оставшуюся зайцевскую пятёрку, медленно отступающую за пределы Колычёво.

Диколя грозно рыкнул:

– Курдючки, уводите свою команду, а то по курдюкам вашим надоём! А эта – мелкая – с вами?

Люда Королёва прокричала в ответ:

– Да, она ко мне приехала.

– Ладно, валите отсюда на свою улицу. Светка, отцепись от Пирата, уматывай со своими.

Та поогрызалась, кинула в Диколю и Мамонта кусками твёрдого снега, после чего нехотя поковыляла к молодёжи с Новой стройки. Зина тоже отправилась домой, предварительно угостив Пирата пенделем. Одноглазый было погнался за ней, но она так грозно к нему обернулась, что мелкорослый хулиган не рискнул на дальнейшие действия.

Пятёрка злодеев, двигаясь подобно македонской фаланге размеренным шагом, медленно погнала неудавшихся колядников в сторону Зайцево.

Юра пребывал в полной, почти панической растерянности. Всякое могло случиться, но столь дурацкого исхода он не предполагал.

– Как же там Люда? Что они с ней сделают? – причитал он по-бабьи – это не мыслимо просто.

Люда успокаивала:

– Ни чего страшного, переночует у Королёвых.

Оптимист Боцман выдал успокоительный перл:

– Баба с воза – во-волки сыты.

Вася Куракин хихикнул, несмотря на дурацкую ситуацию.

Растерянность Людмилы Железновой оказалась ничуть не меньше, чем у её кавалера:

– Куда мы идём? Вдруг они его убьют?

Галя отмахнулась:

– Кого, Боцмана? Никто его не тронет.

– Я о Юре говорю.

– А, пацан длинный такой?

– Да. Он толком никого не знает.

– Вообще не переживай. Наши дураки их за бугор перегонят, а дальше не пойдут, будут полночи шляться и проверять, чтобы зайцевские назад не вернулись. У нас всегда так, что с тимшинскими, что с сазоновскими, что с остальными. Главная задача у всех – перегнать за бугор. Со всех сторон деревни – бугры, вот они друг друга и гоняют. Раньше нашим больше доставалось, а теперь, как правило, наоборот.

– А мне как быть?

– У Люды переночуешь. Назад тебе нельзя, а у меня дома отец не разрешит – я с ним в контрах.

Свернули и поднялись на Перспективную улицу. Когда проходили мимо длинного здания, которое начиналось напротив входных ворот парка, Света указала на него рукой:

– А вот и барак дяди Мити.

Людмила удивлённо спросила:

– Он один в таком здоровенном доме живёт?

Будущая медичка рассмеялась:

– Нет конечно, это мой сосед, а живёт здесь одиннадцать семей. Митька самый известный окрестный шут, поэтому и барак его именем назван.

Подошли к дому Королёвых. Люда нырнула в свою калитку, торопливо прокричав:

– Сейчас вернусь, подождите.

Вышла она минуты через три с постно-удрученным видом:

Мать не разрешает у нас ночевать. Так что пока.

И тут молчавший до этого момента Вася Котелкин взял за руку расстроенную Людмилу Железнову:

– Пойдём к нам, у нас всё просто.

Оказалось, не совсем просто. Сонная мать прошипела со злостью, расталкивая мужа:

– Проснись Иван! Твой сын баб уже приводить начал на ночевку.

– Что ты врёшь, – яростно зашептал Василий, – ей ночевать негде. Не замерзать же на улице?

Отец посмотрел оценивающе одним глазом, поскольку был с детства кривой:

– Ничего девка, хороша. Пусть на печке спать ложатся, только Юрку сгони оттуда.

У Котелкиных было четверо детей, а пятый дозревал в чреве матери.

Мила всерьёз испугалась: ложиться спать с чужим, практически незнакомым парнем в её планы не входило. Вася понял её состояние:

– Никого сгонять не надо. Юрк, ну ка двигайся, ишь развалился на полпечки.

Спустя минут десять, не очнувшийся от сна семилетний Юра, проворчал, отползая к стене:

– Тётя какая-то лезет…

В Зайцево события развивались тоже не лучшим образом. Деревенской пигалице, с топорными чертами лица рослый и симпатичный парень понравился ещё летом, но при наличии соперницы, да ещё и красивой, шансы остаться с ним наедине сводились к нулю. И она решила воспользоваться удачным стечением обстоятельств.

Вошли тихо, стараясь никого не разбудить. Сашка сразу скрылся в дальней комнате и вскоре послышался скрип ворочающегося тела на кровати. Людмила и Юра сняли куртки и обувь. Девица, хорошо ориентируясь в домашней темноте, подтолкнула парня к печке, указывая, как удобнее на неё взбираться.

На пышущей жаром печке одуряюще пахло овчиной и старыми тряпками. Начиная взмокать Юра стянул свитер. Стало чуть легче. Он удивлённо услышал голос Люды:

– Штаны снимай.

– С кого? – Ступил от растерянности парень.

Девица коротышка захохотала. Тут раздался сердитый голос матери:

– Я тебе сейчас сниму штаны!

– Да я и не снимаю – пробурчал растерянный Юра.

– Не тебе говорят, городской. Лежи там тихо.

… Ранним утром, когда за окнами ещё чернела темнота, одноглазый Иван Котелкин, наблюдая, как ловко слезла с печи бывшая гимнастка, одобрительно отозвался:

– Такая сноха нам подойдёт. Главное: приучить за скотиной ходить.

– А я умею, – улыбнулась Людмила, – только жених у меня уже есть.

– Городской? – Тамара Котелкина повернулась к ней животом в профиль.

– Да, городской, в одном доме живём.

Иван не одобрил:

– Жених без скотины, как пиво без водки.

Вася великодушно предложил девушке проводить её до Зайцево. Людмила охотно согласилась, но от завтрака отказалась категорически, выпив только чай вприкуску с бутербродом.

Когда проходили мимо дома Королёвых, из калитки высунулась Люда:

– Я с вами.

Её городская тёзка насмешливо отозвалась:

– Зачем? Сами дойдём.

– Не могу же я вас бросить. Мало ли что.

Василий ухмыльнулся:

– А чего же вчера бросила?

– Это не я.

Из-за спины старшей сестры выглянул Виталик Королёв:

– А кого ты вчера бросила?

Сестра сердито оттолкнула его:

– Больно любопытный. Иди домой, не подслушивай!

Ей нравился Василий. Она давно положила глаз на него, а тут какая-то приезжая, да ещё и переночевавшая у него в доме, могла испортить её расклад.

Добрый и снисходительный Вася кивнул:

– Ладно, пошли.

Люда Королёва, как бы невзначай, поинтересовалась:

– Как спалось на незнакомой кровати.

Лукавая городская старшеклассница созорничала:

– Мы вдвоём на печке спали. Тепло, красота…

Дочь агронома сердито засопела, по-своему поняв слова новой знакомой.

Любопытного Виталика, желающего прогуляться в почти взрослой компании, моментально отшили. Сестра опасалась, что он, по малолетству, сболтнёт лишнее матери, а подобное за ним водилось.

Войдя в дом, увидели сидящего у печки Юру в синих тренировочных штанах, стыдливо прикрытого выше колен газетой «Известия». Мать зайцевской Людмилы аккуратно зашивала штаны гостя, ворча на дочь:

– А ещё о муже мечтаешь, косорукая. Не можешь толком брюки заштопать.

Та оправдывалась, оглядывая вновь прибывших:

– Я не виновата, что у меня плохое зрение.

Она взялась с утра восстановить целостность верхней одежды, пострадавшей от собачьих челюстей, но с задачей справилась плоховато. Деликатный Юра лишь слегка поморщился, глядя на грубую работу, зато мать отчитала за халтуру как следует. Она иронично оглядела вошедших:

– Привели пропавшую? Молодцы. А ты, девка, чуть жениха не потеряла. Ничего, тебе урок: сама не шляйся чёрт знает где и молодого человека не бросай в лапы разных вертихвосток.

Дочь обиженно отвернулась к окну.

Мила Железнова от завтрака в доме родственников не отказалась. Остальные тоже не стали привередничать. Ели немного торопливо: Юра категорически настаивал на немедленном отъезде на ближайшем автобусе. Обмен впечатлениями, по обоюдному умолчанию, решили отложить на потом, а начавшую трещать о вчерашнем происшествии Люду Королёву быстро осадили.

На автобус отправились вчетвером. Зайцевская Людмила отбоярилась от провожания, сославшись на головную боль. Вася резонно предложил:

– Мы дойдём с вами до Курдюковых, а там свернём к себе, так даже ближе получится.

В конце Парковой улицы попрощались. Люда Королёва опустила глаза:

– Нехорошо, конечно, получилось, но Боцман сам виноват – не надо было возбухать и нарываться.

– Молчи уж, – Вася взял её за руку, -пойдём скорее, а то замёрзнем.

Поговорить в автобусе толком не удалось. Медлительный и тряский «Лиаз» оказался изрядно заполненным пассажирами и возможность подремать хотя бы полчаса на сиденьях отпала сама собой. Молодые люди скупо и негромко перебрасывались словами, внутренне недовольные друг другом, под томительное покачивание салона и натужный гул слабоватого двигателя, с трудом преодолевающего крутые подъёмы на пути в Егорьевск.

Началась третья четверть, самая длинная в учебном году. Нелепое происшествие быстро подзабылось, напор новых впечатлений и забот вытеснил его на периферию сознания. Родители толком ничего не узнали, они лишь догадались, что оба остались не особо довольны поездкой, но приписали это недовольство другим, абсолютно надуманным причинам.

На первом же посленовогоднем родительском собрании завуч школы Нина Васильевна пришла в класс, где вместо критики лентяев и хулиганистых ребят, принялась в туманных выражениях обвинять Юру и Милу в ненадлежащих отношениях к учёбе. Никаких конкретных примеров она не привела (они действительно хорошо учились), но заметила с неприязнью, что рановато они почувствовали себя взрослыми.

Главный технолог пуговичной фабрики, отец подруги Милы, задал уточняющий вопрос:

– Они стали хуже учиться? В чём выражается, по вашему мнению, их ранняя взрослость?

– Учатся они неплохо, даже хорошо, но ведут себя, местами, неподобающим образом. Затеяли на большой перемене дискуссию о песнях Высоцкого. К тому же у Железновой имеется дорогой магнитофон, с прямо скажем, сомнительными записями, порочащими наш строй, а она, представьте себе, шлындает по Советской в сомнительной компании по вечерам, под сомнительную музыку.

Пуговичный специалист, человек далеко не глупый, не ортодокс и не демагог, резонно заметил:

– Послушайте, Нина Васильевна, время сейчас такое, а песни Высоцкого с удовольствием слушает вся страна и нет в них никакой антисоветчины, если рассуждать здраво.

Завуч ответила гневной отповедью:

– В год столетнего юбилея Ленина мы не можем себе позволить попасть под влияние мещанских идеалов. Ладно – взрослые люди, их уже не переделать, но молодёжь в любом случае следует воспитывать в идеалах коммунизма. Им строить и развивать социализм дальше. Заметьте: к любому нашему негативному явлению можно подобрать ленинскую цитату. До чего прозорливый человек был, истинный титан, а нам, как говорится, не должно сходить с намеченного пути.

Анна Алексеевна Железнова, сама преподаватель истории, присутствуя на родительском собрании в качестве матери Людмилы, спокойным педагогическим тоном, но весьма неодобрительно высказалась:

– Цитатами из Владимира Ильича можно хлестать кого угодно и что угодно. Это напоминает ситуацию, когда к любой нелепой и глупой случайности, типа драки на улице, или проваливания под лёд в большой луже, можно прилепить любой заголовок из любой газеты. Мы же обсуждаем вопросы учёбы. Какие конкретно претензии?

Завуч по склочному выпалила:

– Они целовались на новогоднем вечере. Ваша дочь и Юра Бревнов. По моему мнению она плохо на него влияет. Жаль, что родителей Юры здесь нет.

Главный технолог зашелестел развёрнутой газетой, тихо хихикая над заголовками, а Анна Алексеевна, далёкая от ханжества, заметила:

– Вы мне покажите, кто в семнадцать лет не целовался, особенно из девчонок?

Притихший в присутствии непосредственной начальницы классный руководитель Валентин Иванович, добрейший интеллигент в третьем поколении, робко заступился за учеников:

– Вы, Нина Васильевна, излишне принципиальны и требовательны. И у Милы, и у Юры глубокие серьёзные знания, а старания и прилежности им вообще не занимать.

– Да какие знания? – откликнулась завуч – Нахватались верхушек…

Шёл шестой час вечера, когда в дверь Железновых постучалась четырёхлетняя Наташка из четвёртой квартиры:

– Мила, покатай меня на санках с горки.

Неприятный осадок от родительского собрания ещё оставался на душе Людмилы:

– Ты маму попроси.

Дочь сбежавшего шофёра бойко заявила:

– Маме некогда, она контрольные проверяет.

– Тогда Юру попроси, он же рядом живёт.

Наташка вздохнула:

– Он сердитый, мы с ним не дружим.

– Он добрый, не сочиняй.

– А почему он тогда со мной не разговаривает?

– Ладно, пойдём, а заодно его возьмём с собой. Увидишь, сразу начнёт разговаривать.

– Ура-а-а!

Минут пятнадцать спустя они находились на малолюдной и свободной от машин улице, полого спускающейся от входа на стадион до речки. Санки скользили неважно, их приходилось постоянно подталкивать. Наташка воскликнула, показывая рукой на небо:

– Ого! Луну включили.

Людмила прижалась к молодому человеку:

– Юр, представь, у нас тоже может родится такая весёлая бормотушка.

Тот растерялся:

– Не знаю. Пока даже представить себе не могу.

Лукаво-игривым тоном девушка подбодрила:

– Включи фантазию, представь.

Санки опять остановились:

– Вы будите меня катать, лентяи?

Их нагнал парень с набережной с замысловатым прозвищем «Охотник Хенк», несший в руках клюшку и коньки:

– Катайте её от нашего дома. Там горка крутая, санки на лёд плотины метров сто едут.

– Давайте скорее, -заторопилась Наташка.

Санки съезжали на огромной скорости двенадцать раз, пока Юра не взмолился:

– Хватит, я уже устал бегать туда-сюда.

Людмила слегка подмёрзла, наблюдая:

– Да, пора домой, хватит.

– Ну ещё разик, закапризничала пискля из четвёртой квартиры, а то я, Мила, водиться с тобой не буду никогда-никогда, до вечера.

Людмила резонно и логично поправила:

– Уже и так вечер. А тринадцатый раз не поедешь – число плохое.

– Тогда я до утра с тобой не вожусь. Вот!

Малышку привезли на санках к дому. Когда сдавали её на руки родительнице, она задорно выпалила, глядя на соседа старшеклассника:

– Мы с Милой до утра не дружим, а с тобой я до утра водиться буду. Ладно?

В ответ раздался дружный смех матери Наташки и Милы с Юрой.

Оттрещал морозами январь, отмёл пургой ветренный февраль. Дорожные службы едва справлялись с уборкой главных улиц. В марте встречные полосы улицы Советской разделял огромный вал грязного снега в центре проезжей части, ставшей абсолютно непроезжей. Снегоуборочная машина беспрерывно грузила подъезжающие самосвалы ЗИЛ, вывозящие снег за пределы городской черты.

Восьмое марта толком отметить не удалось: приболевшая Людмила чувствовала себя неважно и праздник сорвался. Юра только мешал, каждый час наведываясь к соседке и интересуясь не стало ли ей легче. В итоге он сумел её разозлить и получить в конце концов заряд нелицеприятных слов от одноклассницы. Обиженно сопя, он демонстративно улёгся спать в половине девятого вечера.

Разлив, начавшийся в конце марта, перерос в грандиозное половодье, не виданное в Подмосковье более шестидесяти лет. Весна оказалась дружной, но снега за зиму навалило так много, что он таял до конца апреля, а грунтовые районные дороги не одолевала никакая техника, кроме гусеничных тракторов.

Надеялись: день столетия юбилея Ленина объявят выходным. Власти не пошли на такой шаг, хотя ради престижа идеологии и без особого ущерба для экономики могли бы это сделать. В итоге ограничились рутинным субботником, проведенным с предварительной помпой со стороны средств массовой информации и равнодушным участием тружеников в мероприятии.

Весна 1970-го года. Обилие прекрасных песен и блестящих исполнителей: Магомаев, Ободзинский, Кобзон, Мулерман, молодой Лещенко. Среди женщин выделялись Эдита Пьеха, Майя Кристалинская, Лариса Мондрус, Аида Ведищева и многие другие. Появился ВИА «Самоцветы», самый известный музыкальный коллектив в СССР. Но записи песен Владимира Высоцкого слушала вся огромная страна. Пик его популярности был ещё впереди, но поистине всенародная любовь, независимо от слоёв общества, проявлялась уже тогда. Да, были Визбор, Галич, Окуджава, и их слава даже близко не приближалась к славе актёра «Таганки».

С тех пор, когда большевики захватили власть, первомайские демонстрации превратились из акций протеста, в верноподданные акты всенародной любви к советской власти (читай – партии). Ходили на сборища и демонстрации в принудительно-добровольном порядке. Редкостные «сачки» игнорировали данные мероприятия, а несшим транспаранты и возившим на специальных тележках крупногабаритную агитационную белиберду, даже доплачивали. Особо ушлые использовали простейший трюк: прокатят тележку с километр и под видом подоспевшей нужды попросят незнакомого простака на пару минут подменить их, а сами исчезают с концами (десятку, а это солидные деньги, они уже получили и спешат потратить их на выпивку)

Школьники, понятное дело, таскали портреты членов политбюро и транспаранты даром. От клуба имени Конина до горпарка и обратно шли тысячные колонны. Те, которые шли в сторону горпарка, приветствовались с трибуны у памятника Ленину, указывающему рукой дорогу на комбинат «Вождь пролетариата». В ответ проходивший коллектив громко орал ура. Устраивались неформальные состязания кто громче крикнет.

Голубело весеннее небо. Лёгкий юго-восточный ветер гнал редкие облака точно вдоль Советской улицы, и они как бы принимали участие в небесной демонстрации. Разбитные, нахальные девки, сплошь приезжие с дальних окраин страны, возрастом лет 15-16, учащиеся в специальном ПТУ на ткачих и прядильщиц, дерзко задирали встречные колонны студентов и старшеклассников. Общежитие на Советской, рядом с мебельной фабрикой, где будущие работницы текстильного комбината обитали, пользовалось столь дурной славой, что иные ребята не рисковали к нему приближаться.

Маята с демонстрацией длилась около трёх часов. Само мероприятие продолжалось с десяти утра до полудня, но полчаса уходило на сборы, а ещё столько же на сдачу инвентаря (плакаты, лозунги, портреты и прочую рухлядь). День, как правило, продолжался пьянками на природе, причём изрядно употребивших и еле держащихся на ногах не забирали в вытрезвитель – налакаться до потери устойчивости в честь официального праздника, не считалось проступком.

Листья на деревьях зазеленели. Там, где земля не была закатана в асфальт, буйно разрасталась молодая трава, вовсю цвела черемуха и даже некоторые вишни, растущие с южной стороны домов, празднично забелели многочисленными цветами.

Мила и Юра до одури нагулялись вдоль речки, аж до масштабной стройки второго микрорайона. Первый микрорайон был в основном завершен и уже обжит. Они медленно брели, сцепив пальцы рук. Впереди маячила блестящими перспективами предстоящая жизнь. Майский воздух дурманил. Со рощицы, близ лодочной станции и пляжа раздался голос кукушки. Молодые люди нагнали возвратившуюся с пикника семью из трёх человек. Расхристанный папаша едва брёл, пьяно пошатываясь, а по виду трезвая мать вела за руку сынка детсадовского возраста. Малыш-почемучка теребил родительницу:

– Это птичка так говорит?

– Конечно, кто же ещё.

– А как её зовут?

Папа пьяно ухмыльнулся и, опережая жену, выпалил: – Дятел.

Малыш не отставал: – А фамилия какая у птички?

Родитель глубокомысленно заключил:

– У птиц ни фамилий, ни мозгов нету.

– Почему нету?

Ответила мать, с долей сарказма:

– Птички фамилию пропели, а папа – пропил.

Муж парировал с пьяным презрением:

– Что ты понимаешь, дура? Я – с устатку.

Тут семейная пара начала перебрёхиваться с послепраздничной усталостью, применяя отнюдь не высокохудожественные обороты речи.

Мила и Юра поспешили их обогнать, брезгливо морщась от нелицеприятных слов супругов. Когда отошли чуть дальше, Людмила утвердительно спросила:

– Мы же не будем с тобой ссориться?

– Надеюсь.

– Никогда-никогда?

– Это не только от меня, а и от тебя зависит…

В ближайшие дни предстояли два грандиозных мероприятия районного масштаба. День победы официально начали праздновать в стране всего пять лет назад – в 1965-ом году. Такой демонстрации как первого мая и седьмого ноября ещё не проводили, но выделялись значительные средства на различные патриотические мероприятия, тем более что предстояло отметить юбилейную дату – двадцатипятилетие Победы. К этому событию так же пристёгивали открытие легкоатлетического сезона. СССР тех лет являлся иллюстрацией массового поклонения спорту. Быть неспортивным считалось позором, таких презирали, считая выродками.

Юра числился середнячком, особо успехами не блистая, но ему предстояло отстаивать честь школы в эстафете 4х400 метров. В других дисциплинах его достижения оставляли желать лучшего, но на школьных соревнованиях он занял четвёртое место в беге на четырехсотметровку и, с результатом 59,0 опередил на две десятых секунды хулиганистого Чуркина, попав таким образом в школьную сборную команду по легкой атлетике. Бежать ему предстояло на первом этапе, и он усиленно тренировался, рассчитывая блеснуть перед Людмилой и зрителями. Не обделённый честолюбием, он грезил о триумфе, особенно в последние дни перед стартом. Ложась вечером в постель, Юра мысленно пробегал свой этап, в мечтах опережая соперников метров на пять-шесть, в гордом одиночестве передавая эстафетную палочку.

Анна Ивановна Бревнова, заботясь и переживая, перечитала целую подшивку журнала «Здоровье» и выяснила, что продукты на основе бобов какао чрезвычайно энергонасыщены. Они стимулируют мышечную деятельность, быстро снимая усталость. Дальнейшее она додумала сама. После тарелки молочной рисовой каши, без аппетита съеденной Юрой, она выставила полулитровый бокал какао с молоком, а к нему два куска хлеба, обильно намазанного маслом.

Юра взмолился:

– Ну мам! Ты же знаешь, я не пью какао.

– Сынок, пожалуйста, только для меня. Ну можешь ты ради меня хоть что-нибудь сделать? Я никогда плохого не посоветую, потому что следую рекомендациям лучших специалистов.

– Да меня тошнит от этого какао.

– Будь умницей и всё будет в порядке.

Соревнования открывались в десять утра, однако участники собрались на час раньше. С половины десятого потянулись зрители на трибуны, многие с заранее припасённым пивом, а кто и с более крепкими алкогольными напитками. Суетились администраторы, работники стадиона, судьи. Важно расхаживал кругленький толстячек молодых лет Иван Сысоевич. Тогда он ещё не достиг пика жирности и весил около 125-ти килограммов. Когда-то невысокий плотный парень, он первым в городе выбежал из двенадцати секунд на стометровке. Личный спорт он скоро забросил, полнея на глазах (прибавлял в весе полкило в сутки), зато переключился на массовый, являясь организатором и распорядителем городских и районных соревнований по лёгкой атлетике.

Распорядители постепенно справились с суетой и первоначальной неразберихой. Сысоевич отдавал чёткие распоряжения, стараясь не особо повышать голос (он всегда побаивался инфаркта или инсульта). Более тысячи зрителей разместились на трибунах, заполненных наполовину, а иные любопытные двинулись к прыжковым секторам, чтобы поближе рассмотреть действо. Никого не прогоняли. Даже у старта забега спринтеров отирался десяток интересантов – бывшие спортсмены и друзья стартующих бегунов на короткую дистанцию.

Людмила Железнова также принимала участие в соревнованиях, ей доверили заключительный этап эстафеты 4-100 метров, прыжки в длину и высоту. Она не была легкоатлеткой, но звание кандидата в мастера спорта по спортивной гимнастике к чему-то обязывало, особенно – в прыжках.

Начинали девушки. Мила не подвела ни в одной дисциплине. В эстафете их команда оказалась второй после сборной текстильного техникума, а лично Люда, невероятными усилиями, на финише отодвинула команду двенадцатой школы на третье место. В прыжках в длину она улетела на четыре метра восемьдесят девять сантиметров и принесла школе подарок в виде второго места. Главная сенсация произошла в секторе по прыжкам в высоту. Мила, используя новейший тогда способ «флоп», причём – единственная из участниц, сумела победить с результатом метр сорок пять сантиметров, то есть всего на пять сантиметров ниже собственного роста. Её даже хотели снять с соревнований за травмоопасный способ преодоления планки, но обошлось – заступился знавший её лично Сысоевич, а спорить с ним никто не решился.

Неожиданно для себя, Мила и Юра обнаружили в секторе толкания ядра колычёвского здоровяка Мамонта – Серёжку Михайлова, отстаивающего честь ГПТУ-31. Тренеры спортивной школы, особенно Александр Григорьевич Савин заинтересовались колоритной мощнейшей фигурой природного силача. Тот, кстати, выступал не в спортивной одежде, а в засученных брюках, синей майке и сандалиях. После первого же полёта ядра, вопросы к одежде были сняты. Не владея техникой толчка, Мамонт запулил ядро, перекрывая норму первого взрослого разряда, опережая ближайшего соперника более чем на два метра.

Александр Григорьевич Савин приблизился вплотную к Геркулесу:

– Откуда будешь, богатырь?

– Из Колычёво, – несколько растерялся Мамонт.

– За сборную города когда-то выступал Юра Гусев из Сазонова. Ты его не знаешь?

– Ермака-то? Конечно знаю. Он весит на полпуда больше меня и был вторым в Московской области по ядру.

– Где он теперь?

– Уехал в Барнаул на шахты, уголь добывает. У нас и поздоровей есть.

– И толкать ядро может?

– Если у него спина не болит, то пихнёт намного дальше меня.

Юный тренер Витя Суслин, сам толком никого не воспитавший, в восторге протолкался поближе. Даже если силач приукрасил, то с такими кадрами и до первенства СССР недалеко. Суслин хамовато влез в разговор:

– Далеко этот силач от тебя живёт?

– Сосед, – простодушно ответил Мамонт.

– Ты передай соседу, что его хотят видеть в спортивной школе. Сколько ему лет, кстати?

– Пятьдесят, через два месяца, а так дядя Костя Маковский ещё орёл.

Суслин погрустнел и отступил – старые пни ему были без надобности.

Перевалило за полдень. Близился старт эстафеты в длинном спринте. Юра заметил мать, призывно машущую рукой с нижней скамейки трибуны. Бревнов младший нехотя подошёл. Анна Ивановна открутила крышку термоса. Пить действительно хотелось, но когда он увидел опять какао с молоком, его чуть не стошнило:

– Мам, ты мне можешь объяснить, зачем ты меня пичкаешь этой дрянью?

– Пей Юрочка, для твоей пользы только делаю.

С неприязнью поглотил он, послушный материнской воле, ещё граммов двести ненавистного пойла.

Объявили старт эстафеты. Всего предстояло три забега. Слабейшие стартовали в первом, середнячки во втором, а сильнейшие – в последнем. Настало время выявить лучшую команду. Пока Юра устанавливал и настраивал стартовые колодки, Людмила, стоящая рядом, гипнотизировала взглядом, мысленно готовя его к оптимальному результату.

Со старта Юра рванул прекрасно и опережал соперников при выходе из второго виража. Далее случилось непонятное: он схватился за бок рукой, держащей эстафетную палочку, и резко сбавил темп, кособоко приближаясь к финишу. Зрители заволновались. Соперники один за другим обгоняли беднягу. Юра нашёл в себе силы добежать, но передал эстафетную палочку последним, одолев свой этап за 64 секунды, на пять секунд хуже своего же результата.

Людмила откровенно заплакала, а болельщики школьной команды, уныло опустили головы. Тем временем, сидящий рядом с Анной Ивановной Бревновой преподаватель физкультуры из шестой школы, популярно объяснил её ошибку с молочным какао:

– Стандартное явление, боль в боку почти всегда возникает от подобного напитка при интенсивной нагрузке.

Та, растерянно хлопала глазами:

– А как же журнал «Здоровье?»

– Помните, ещё Марк Твен говорил, что медицинские журналы каждые три месяца опровергают сами себя, только читатели этого не замечают.

Тем не менее, ребят из команды Юры, его конфуз только подстегнул. На втором и третьем этапе эстафетчики школы буквально выцарапывали сантиметры и метры. Когда палочку принял Витя Пронин – сильнейший среди них, отставание было уже не катастрофическим, а просто большим, Витя сотворил чудо, вытащив команду на второе место, промчавшись свой этап за 52,9 секунды. Да, коллектив из училища ГВФ они опередить не смогли, но рухнувший после финиша Пронин, уступил всего три десятки победителю и сорвал аплодисменты зрителей.

Несостоявшийся эстафетчик Юрка Чуркин подошёл к невезучему тёзке:

– Надо было мне бежать – слабак ты оказался. Тот стыдливо оправдывался, стараясь не смотреть в глаза Люды:

– Разве я виноват, что у меня в боку закололо?

Чуркин саркастически ухмыльнулся:

– Ищи теперь виноватых, когда весь в дерьме…

Людмила повела себя странно: подошла к Юрке Чуркину, демонстративно взяла его под руку, и они направились к выходу со стадиона. Юра Бревнов проводил их враждебным взглядом, ничего не сказав.

Анна Ивановна пыталась заболтать сына, отвлекая от тяжелых дум, но он, впервые в жизни, не стал выслушивать родительницу, а угрюмо тронулся в раздевалку, переоделся и двинулся к дому не дожидаясь матери.

Максимализм юности, эмоциональные порывы редко когда не приносят вреда. И повод ничтожный, но Мила и Юра не разговаривали друг с другом две недели. Анна Ивановна трижды наведывалась к Железновым. Коллеги по профессии долго беседовали за чаем, нащупывая пути примирения молодых людей.

Прозвенел последний школьный звонок, началась подготовка к выпускным экзаменам. Противоречия потихоньку сгладились, чему способствовала глупость хулигана Чуркина, вообразившего себя женихом Людмилы. Он открыто стал называть её своей «бабой», да ещё демонстративно выказывал знаки ревности, как правило, без повода, чем разозлил девушку не на шутку.

Закончилась первая консультация перед экзаменом. На школьном дворе Чуркин догнал Людмилу, схватил её за локоть и принялся зло выговаривать что-то, не отпуская руку. Она поморщилась и стала вырываться. Юра, шедший метрах в пяти позади них, спокойно и решительно подошёл:

– Отцепись от неё.

Чуркин, приученный, что его окружающие побаиваются, с угрожающим апломбом бросил:

– Проходи мимо, придурок калечный.

Откуда взялась решительность Юры, он сам не понял, а просто подошёл, резко оттолкнул соперника, демонстративно сжал кулаки, приготовясь к вероятным действиям забияки. Чуркин, по блатному, сплюнул на траву и, почти без замаха, целя в челюсть, выкинул кулак левой руки. Юра уклонился, одновременно врезав по физиономии противника с правой руки. Кровь из носа потомка знаменитого разбойника обильно окропила лицо и рубашку. Тот ошалел, более того – испугался отпора от недавнего ботаника-рохли. Он привык брать голосом, дерзкой наглостью, подавляя соперников морально, а тут стоял окровавленный, злой, не знающий, что делать дальше. Добряк Юра, взволнованный и немного удивлённый собой, не стал добивать, а тем более унижать противника. Он спокойным голосом предложил Миле:

– Пойдём домой.

Когда они направились к школьным воротам, девушка злобно прокричала неудачливому ухажеру:

– Не подходи ко мне больше! Понял?

– Закрой хлебальник, придурочная. Кому ты нужна?

Она остановилась, презрительно полуобернувшись:

– Ты такая же гнида, как твой прадед разбойник, только он большая гнида, а ты – мелкая.

Следует пояснить: дореволюционный Чуркин, по Имени Иван, имел потрясающее воображение габариты. Данные чуть разнятся, но в любом варианте его рост превышал 2 метра 20 см., по некоторым сведениям, он был ещё выше.

Злопамятная сестра Порьки Иудовой, плюя на престиж учебного заведения, где она трудилась завучем, приложила значительные усилия и сыграла главную роль в неполучении медалей по окончанию школы героями данного произведения. Мила отнеслась к проискам Нины Васильевны равнодушно (хватало спортивных наград), а Юра переживал от несправедливости и чуть не довёл себя до нервного срыва.

В первый год президента Путина, уже после кончины Порьки Иудовой, престарелая Нина Васильевна каялась перед своей бывшей ученицей, прося прощения за экзаменационные интриги почти тридцатилетней давности. Людмила и тогда отмахнулась, лишь чуть призадумалась нахмурено и, тут же простив, забыла.

Но вот и схлынула нервозная экзаменационная суета. Получены аттестаты, встречен рассвет на скамейке сквера с молодыми липами, близ памятника Ленину, мимо которого, совсем недавно ходили на первомайской демонстрации. Трое из выпускников готовились поступать в высшие учебные заведения, четверо – в местные техникумы, станкостроительный и текстильный, а самый рослый парень из класса, известный егорьевский баскетболист – в училище ГВФ. Основная масса ребят о дальнейшей учёбе не задумывалась – предстояла служба в армии, а большинство девушек, особо не заморачиваясь, решили направить стопы в советскую торговлю – самое перспективное и престижное место деятельности того времени.

Юра со старшим братом готовились к поступлению в МИСИ, доводя себя до грани нервного истощения. У младшего стресс был двойной: выпускные экзамены с ускользнувшей медалью, да ещё не по его вине, плюс страсти вступительных экзаменов.

Миле было чуть проще, она на сто процентов не сомневалась в реальность поступления не в самое престижное учебное заведение страны, к тому же обладая серьёзными знаниями. Ещё ранним утром после выпускного бала, когда они возвращались со скамейки, два часа просидев на ней в обнимку, договорились: сначала – учёба, а обжимание – целование, не говоря о прочем, можно немного отложить, дабы не портить планы. Тем не менее один день отдыху они посвятить как бы то не было решили – невозможно напрягаться на пределе, так и спятить легко.

Отдохнуть решили на природе, но в пределах города. Лучшим местом считалось не «Любляна», ещё мало освоенная тогда зона отдыха, а водоём, у теперешнего третьего микрорайона с пляжем и лодочной станцией, на которой сдавали в аренду на час водные велосипеды и лодки.

1970-ый год. В Европе и США только прошёл пик так называемой сексуальной революции. Не смотря на «железный занавес», нравы поколения хиппи каким-то образом просочились и в СССР, не в полном, разумеется, масштабе, но мода на супермини юбки и облегченность нравов была налицо.

По спутнику нашей планеты неторопливо передвигался многоколесный Луноход – детище советской автоматизированной лунной программы. В далёкой Мексике готовился стартовать кубок Мира по футболу. Мужская часть населения СССР активно обсуждала шансы нашей команды, вошедшей на прошлом первенстве в четвёрку сильнейших команд Мира. Доморощенные специалисты-болельщики предвкушали наслаждение от игры асов футбола – Пеле, Жаирзиньо, Беккенбауэра, Мюллера…

Оптимистичные вести приходили с легкоатлетических арен: юный Валерий Борзов, в двадцать лет уже двухкратный чемпион Европы, победил, да ещё уверенно, лучших спринтеров США, имеющих непререкаемый авторитет в те годы.

… На пляж отправились в начале одиннадцатого часа, когда солнце, взлетев в вышину, припекало достаточно серьёзно. С собой захватили покрывало и два полотенца – просто валяться на песке или на траве они, как потомки местной интеллигенции, посчитали неприличным. Народа близ водоёма набралось до сотни человек со стороны микрорайонов, да ещё десятка три на противоположном берегу, ближе к улице Первомайской. Если бы день оказался слишком жарким, к воде поближе при тащилось бы раза в два-три больше купальщиков.

Расположились на траве, чуть в стороне от причала катамаранов. Метров в трёх, на надувном матрасе возлежала холёная брюнетка величественной красоты, возраста неопределённого, но явно за тридцать. Рядом суетился коротконогий пузанчик, всячески старающийся ей услужить. Высокий лоб пузанчика плавно перетекал в лысину с небольшим островком волос впереди.

Халатик Милы, более короткий, чем классическая мини юбка, обнажал практически полностью её идеальные ноги. Обладатель клумбы, чуть выше лба, изошёл слюной, когда Людмила растянулась напротив него, да ещё подложила руки под голову. Халатик моментально вздёрнулся ближе к пупку. Спутница коротышки вальяжным взглядом окинула девушку и равнодушно закрыла глаза.

Юре не понравилось ни слегка провокационное поведение спутницы, ни явный интерес к ней пузана. Пошли окунуться в умеренно прогретую воду. На поверхности, чуть дальше от берега, ещё не перемешанная бултыхающимися массами верхняя вода не бодрила, а ласкала комфортной температурой. Людмила, медленно плывущая ленивым брасом, прошептала:

– Какая прелесть! Ты почему сердитый такой?

– А чего этот перезрелый овощ пялится на тебя?

– Не обращай внимание, я пококетничала из любопытства, а этот бабник уже готов свою королеву бросить. Ты оценил её аристократичность? Сразу видна порода.

Потенциальный абитуриент фыркнул:

– Самые породистые – дамы полусвета, проститутки, одним словом.

– Ну вот, всё опошлил. В СССР нет такой категории женщин, это тебе не на Западе. Там – да, карьеры строят, на жизнь зарабатывают…

– Подожди, а как же Порька Иудова?

– Она не проститутка, а … – Людмила замялась.

– Ладно, чёрт с ней, возьмём Шолохова…

Мила перебила:

– Кто это такая? Не слышала.

– Не такая, а такой. Шолохов Михаил Александрович, Нобелевский лауреат. В «Поднятой целине» есть у него героиня – Лушка, вот тебе типичный пример. Так что при советской власти такие бывают.

Вышли из воды. Не следует думать, что Юра был чрезмерно начитанный юноша. Да, его мать преподавала литературу, но при этом сумела привить ему соцреалистическую односторонность. К примеру: он впервые прочёл книги Ильфа и Петрова к тридцати годам, и к тридцати пяти познакомился с романами Дюма и Дрюона, а ближе к сорока обратил внимание на творчество Пикуля, Булгакова и Полякова. Произведения Солженицина и Шаламова он посчитал перегруженными информацией и отложил…

Автор чуть забежал вперёд и, будучи непосредственно знаком с героем, чуть-чуть знакомит читателя с внутренним миром персонажа.

Пузанчик, тем временем, распинался перед своей дамой об уругвайском городе Нуэво Берлин, расхваливая тамошний климат:

– Температура около тридцати градусов летом, а лето там – месяцев пять, ну а зимой – около плюс десяти и длится холодное время не более полутора месяцев. Единственный недостаток: дождей раза в два побольше, чем у нас. А вы, молодые люди, бывали когда-нибудь за границей? – коротышка напрямую обратился к Люде и Юре.

– Кто же нас туда пустит? – Мила завистливо вздохнула – Мы и по стране толком не поездили.

Неполноценно лысый уверенно-менторским тоном напророчил молодёжи:

– Успеете ещё, у вас всё впереди и Самотлор и Ташкент с Тбилиси, а то, глядишь и Париж, и мыс Реинга…

Мила удивлённо спросила:

– Где это?

– Северо-западная оконечность Новой Зеландии.

– Неужели вы везде побывали?

Тот ответил с нарочитой скромностью:

– Нет, конечно, но кое-где довелось. Ближний Восток, Западная Европа, Мексика, Бразилия.

– И как там?

– Везде свои сложности, в двух словах не объяснить.

– Кем же вы работаете, если не секрет?

– После окончания МИМО, увы, с дипломатической службой ка-то не срослось и стал я журналистом международником. Освещаю политику, экономику, бичую язвы капитализма.

Юра, как бы очнувшись, уважительно подал голос:

– Так вы оказывается, знаменитость.

Международный коротышка чуть поморщился:

– Знаменитость не я, а вот эта сударыня. Она, между прочим, супруга самого Льва Барашкова, а ещё – известная егорьевская музыкальная деятельница. Конечно, сейчас она проживает в Москве, как и я.

Мила и Юра состроили почтительно-уважительные физиономии, хотя понятия не имели, кто такой этот Барашков. Фамилию эту они явно слышали, но кто он не догадывались.

В этот момент холёная жена знаменитости, с усмешкой поглядывая на лысого международника, подала голос:

– Кто тебя возьмёт в дипломаты с таким рязанским акцентом? Радуйся, что в международные корреспонденты-трепачи прорвался. Писать-то у тебя всегда получалось. Помнишь твою заметку в «Знамени труда», где героически наврано об энтузиастах сбора металлолома по которой была обнаружена и обезврежена банда вредителей.

Мила широко распахнула глаза:

– В Егорьевске банда была?

Брюнетка погрозила пальцем смущенному спутнику и засмеялась:

– Наш класс, а мы с ним одноклассники, занял первое место по сбору металлолома благодаря этому прохиндею. Он организовал кражу запасных рельсов узкоколейки и болванок латунного литья с механического завода. Потом их судить хотели, но они были малолетки, да ещё крали с патриотическими целями.

Юра удивился:

– Так вы одноклассники, как и мы?

Пузанчик опередил с ответом:

– Разве Лев Барашков отпустил бы такую сеньору, навестить родителей, без надёжного сопровождения? Он сейчас на гастролях, а у меня целая неделя перед командировкой в Сараево. Буду писать статью о югославских мусульманах. Собственно, для такого дела и мотаться никуда не нужно, статья-то готова уже, зато чуть отдохну на побережье Адриатики – оно недалеко.

– Да уж, – мечтательно задумалась Мила, поглядеть хоть одним глазком хотелось бы.

– У нас в СССР интересного больше, чем во всём мире вместе взятом, – неожиданно ответил бывший ломокрад-патриот, вы наверняка не видели коров с лошадиными хвостами.

Юра заподозрил его в розыгрыше:

– Вы дурите нас, наверное.

– Ничего подобного, сейчас покажу фотографии.

Он полез в небольшой портфель, сделанный, по его словам, из кожи кубинского аллигатора и достал с десяток фотографий странного животного:

– Пожалуйста, смотрите. Фотографировал на Оке, в восточном Саяне, там тоже река Ока.

На вид животные были похожи на коров с конскими хвостами и волосатым брюхом.

– Эти чудесные животные называются хайнаки. Они помесь яков с домашними коровами, или помесь домашних быков с ячихами. Молоко дают вкусное и оно гораздо жирнее коровьего.

Международник поинтересовался, будут ли молодые люди поступать в высшие учебные заведения и даже предложил помощь, однако и Мила, и Юра вежливо отказались – от лысого слишком уж веяло легковесной несерьёзностью.

В девяностые годы, на первом этапе правления Ельцина, спившийся международник обменяет московскую квартиру, с большой доплатой, на квартиру в Егорьевске и вскоре умрёт, отравясь фальшивой водкой. Холёная дама, оставшись москвичкой, станет соседкой Людмилы по даче…

Вскоре началась экзаменационная эпопея. Для Людмилы больших проблем не возникло. За сочинение она получила четвёрку (пропустила запятую и допустила досадную описку), а математику чётко сдала на пять. Преподаватели несколько удивились тому, что девушка поступает учится на техника-механика-конструктора.

В новонабранной группе таких девиц оказалось даже двое, причём обе сдали экзамены достойно.

Что касается Юры, то с ним, вернее, с его старшим братом приключилась интересная история, позволившая обоим (особенно старшему) беспрепятственно (почти беспрепятственно) поступить в МИСИ. Упомянутый на первых страницах демобилизованный старший сержант Саша Бревнов, ещё перед Новым годом устроился на работу в ОКС завода «Салют», что на проспекте Буденного, напротив стадиона «Крылья Советов». Там он, через толстушку Галю, – будущую начальницу АХО, познакомился с её подругой, разведенной аспиранткой МИСИ Ольгой. Та быстро смикитила: не пьёт, не курит, симпатичен, умён, но не так, чтобы слишком, послушен, старателен, управляем…

Она его уболтала поступить в родное для неё учебное заведение, обещая помощь и содействие. Не прошло и пары месяцев, как он перебрался в Текстильщики, где Ольга проживала с матерью и шестилетним сыном от предыдущего брака. Разница в возрасте почти не ощущалась – она была всего на два года старше Саши. Жених произвёл на будущую тёщу весьма приятное впечатление относительной интеллигентностью и умением держать в руках простейший инструмент: молоток, ножовку, дрель…

Свадьбу не отмечали. Расписались, скромно посидели в московской двушке с новыми родственниками из районного городишки и у Александра началась новая, столичная жизнь. Анна Ивановна с супругом посокрушались немного и успокоились, сообща решив не вмешиваться в личные дела взрослого, вполне самостоятельного сына.

Для Саши процесс поступления прошёл без сучка и задоринки. Во-первых – член КПСС, во-вторых – отслужил в армии, а учитывая супругу – в перспективе преподавательницу МИСИ и набор знаний (бездарем он не был), то он и сам заметил, как плавно и легко превратился из абитуриента в полноценного студента.

Для Юры экзаменационная нервотрёпка оказалась посложнее, но настырность, тщательная подготовка и, разумеется, некоторая протекция Ольги сыграли свою роль. Как бы то не было, а выпускник захолустной школы (это для Егорьевска она являлась передовой) с первой попытки пробил рогатки конкурса, в котором из троих отсеивались двое.

Изначально он собирался поступать в институт стали и сплавов, под впечатлением прочитанной статьи о великом металлурге Аносове и созданной им феноменальной стали, секрет которой утерян. Будучи юношей впечатлительным, он мечтал, что вернётся когда-нибудь в Егорьевск знаменитостью, его с почётом встретит городское руководство, а родная школа задарит цветами и аплодисментами.

Реальность всегда прозаичнее грёз, но он остался доволен своим положением студента-очника. Брат же, ведомый уверенной рукой супруги, ограничился заочной формой обучения.

В конце августа, когда зацвели золотые шары и георгины, а ночи стали предосенне-прохладными Мила и Юра наконец-то выбрали время встретиться в спокойной обстановке и поделиться впечатлениями, благо делиться было чем. В связи с масштабным городским строительством, три семьи, в том числе Бревновых готовились к переселению в новые квартиры первого и второго микрорайонов. Мать с Людмилой решили пока не подавать никаких документов на улучшение жилищных условий, а потому, к переезду не готовились. Жизнь именно тогда стала стремительно улучшаться. В сознании населения укрепилась мысль о непременном получении квартиры, достаточно лишь немного потерпеть. Перед глазами было массовое переселение из бараков и прочего ветхого жилья, прибавка к зарплате и пенсии, а ещё обещание обеспечить людей относительно недорогими автомобилями (в Тольятти запустили массовый выпуск «Жигулей»). Как можно не поверить в светлое будущее?

Оптимизма у людей действительно тогда хватало. Со скрипом и препонами внедрялся хозрасчёт, давал хорошие результаты, но тут же падал, подкошенный завистливой бюрократией на местах. Объяснялось довольно просто: директор совхоза – царь и бог тогдашней деревни, сидел на окладе и получал значительные триста рублей в месяц, а тут появлялись работяги, заменяющие 10-12 охламонов и нагло требовали платить им хотя бы за пятерых. Самое интересное, те, кто рвал жилы, реально добивались результата, а руководители на результат не работали, свой оклад они получали в любом случае. Им даже не нужны были отличные показатели – в таком случае им попросту увеличивали план. С другой стороны, подпирали люмпены, а советская власть их вырастила немало. Таким много не требовалось: ходи на работу, сачкуй по возможности, теряйся в массе и получай зарплату, а то и премию. Зачем лодырям такие конкуренты, буквально лишающие их рабочих мест. Да ещё идеология инерционная, обанкротившаяся гласила: борись с богатыми…

Года через два руководящие товарищи почесали затылки (это мудрые чешут лбы) и свернули программу хозрасчёта, а наиболее успешных уволили или посадили (примеров масса).

… В последние предучебные дни Юра с Людмилой договорились съездить на ВДНХ. Выставку эту любили все без исключения. Она чем-то напоминала писательский метод соцреализма – показывала жизнь такой, какой она должна быть, а не той, что была в будничной повседневности.

Решили ехать на автобусе. Собственно вариантов насчитывалось четыре. Самый простой и популярный: до Воскресенска автобусом, а дальше – на электричке. Похожий маршрут был до Куровской и дальше тоже на электропоезде, но по другой ветке железной дороги. Ещё можно поехать и на егорьевской электричке, но она ходит редко и особой популярностью не пользуется. Наконец, автобус до Ждановской отправляется через каждые полчаса, а в час пик и того чаще.

Юра, в свойственной ему манере, прокопался больше часа со сборами, а Мила каждые десять минут забегала и устраивала ему истерические сцены.

Львовский автобус «Турист», с обязательными мягкими креслами, вскоре мчал их с автостанции, располагавшейся тогда на улице Лей тенанта Шмидта в сторону столицы. Весь путь занимал обычно один час сорок минут. Дороги тех лет не обременялись множеством светофоров, а количество автомобилей, особенно – легковых, не отличалось обилием.

Метро работало исправно, длинных очередей в кассы ВДНХ не наблюдалось, несмотря на постоянный приток посетителей.

Юра захватил с собой фотоаппарат ФЭД, для начала щёлкнув Людмилу на фоне более чем стометровой Стеллы с ракетой и, конечно, у грандиозного памятника «Рабочий и колхозница» На западе высилась громада Останкинской башни. Она попала на следующий снимок с Милой.

По выставке раскатывали открытые составы из прицепных вагончиков с ленивыми зеваками и тараторящими гидами, разъясняющие заезжим ротозеям что где находится. Юра с Людмилой предпочли прогуляться пешком, зная без подсказок, где какой павильон находится – подмосковных школьников на выставку возили регулярно. Главная аллея отличалась приторной образцовостью: идеальные газоны, равного размера цветы, тщательно подметаемые дорожки и часто расставленные урны для мусора. Погода стояла как на заказ: редкие облачка, плюс двадцать четыре градуса при слабом южном ветре. За вторым павильоном начинались фонтаны, знаменитые на всю страну, особенно – «Дружба народов», вокруг которого постоянно собирается толпа зевак, многие, с целью сфотографироваться на фоне такого великолепия.

Молодые люди обошли фонтан по кругу, чуть задержавшись с северной стороны, куда ветерок доносил мельчайшую водяную пыль. Люда мечтательно прикрыла глаза, подставляя лицо под освежающие брызги:

– Здорово-то как! Когда мы ещё попадём сюда? Давай загадаем желание.

– Какое? – Оживился спутник.

– Встретиться у этого фонтана через год.

– Зачем же ждать год? Мы и так будем с тобой видеться – я же приезжать часто стану.

Мила взглянула на него снизу вверх:

– М-да, слабоватый из тебя романтик. Ты, кстати, знаешь почему твой «фотик» называется фэд? Как он расшифровывается?

– Какая-нибудь фабрика экспериментальных деталей, возможно.

– Да ничего подобного. Твой аппарат носит имя Феликс Эдмундович Дзержинский. Знаменитый педагог Макаренко организовал колонию для юных преступников, и они стали выпускать фотоаппарат фэд.

Юра недоверчиво скосился на неё:

– Ты меня разыгрываешь?

– Ничуть. В Егорьевском районе, между прочим, директорствует в детском доме его лучший ученик и последователь Семён Калабалин, выведенный в «Педагогической поэме» как Семён Карабанов…

Договорить она не успела. Старомодно одетая бабуля, лет под шестьдесят, тронула её за локоть и состроила страдальческую физиономию:

– Милая, где тут уборная, подскажи?

Люда смутно помнила, что к востоку от фонтана, метрах в трёхстах или чуть дальше туалет был точно и она показала рукой приблизительное направление:

– Кажется в той стороне.

– По какой дорожке-то идти?

Стоящий рядом подвыпивший парень хулиганистого вида нагловато влез в разговор:

– По асфальтовой, бабка, по асфальтовой. Дуй ближе к коровнику и свиноферме, там и кустов полно, и внимание никто не обратит.

Сзади хихикнули, а старушка метнулась в сторону, указанную Людмилой.

Юра наклонился к уху девушки:

– Может и нам навестить лошадей, коров и прочую живность?

Мила согласно кивнула.

Минут через пятнадцать они вновь увидели ту бабушку, явно повеселевшую, бормочущую с восторгом: «Сколько живу, а хрюшки на тридцать три пуда мне не попадались».

Полюбовались они полуторатонным быком и бараном весом 173 кг. Потом пошагали к фонтану «Каменный цветок», самолёту Як-40 и павильону «Космос» с макетом ракеты у входа. В салон ближнемагистрального лайнера, конечно, они заглянули, с любопытством никогда не летавших людей. Спустились с трапа и приблизились к ракете, сделанной едва ли не в натуральную величину. Юра восторженно заговорил:

– Смотри как стремительно движется прогресс. Помнишь, ещё недавно мы писали перьевыми ручками, макая их в чернильницы-непроливайки, а теперь шариковые пошли. В космос люди летают. Наука шагнула…

Сбоку от него скрипнул протез, и здоровенный мужик сурового вида влез в разговор:

– Толк будет, когда «тузиковые» авторучки делать начнут. А прогресс… он, конечно, есть. Наши предки совсем недавно яйца откладывали, а вот если сейчас твои яйца в песок отложить – ты и хрюкать перестанешь.

Выражение лица у мужика – весьма суровое – смягчал взгляд крайне озорных глаз.

Людмила испуганно зашептало Юре на ухо:

– Это агент-провокатор, нужно позвать милицию.

Губы Юры сложились в усмешку:

– Не похоже, скорее сумасшедший.

Сзади послышался знакомый голос:

– Дядя Митя, не пугай земляков.

Мила резко обернулась. Перед ней стояла сестра братовой жены из Зайцево. Она затараторила:

– Не обращайте на хромого внимание, он только и умеет, что насмешничать. Работает истопником в бане, всех разыгрывает и озорует. Даже барак, в котором он живёт, называется в честь него «Митькин».

Одноногий инвалид покряхтел:

– Всё выдала, сволочь, явки, пароли.

Оказалось, психоневрологический интернат организовал экскурсионно-ознакомительную поездку на ВДНХ для сотрудников и просто жителей Колычёво и окрестностей (что практиковалось регулярно). Предложение присоединиться к дурдомовской компании Мила и Юра вежливо отклонили (мол у них своя программа).

На центральной аллее всюду продавались сосиски в тесте, великолепные на вкус, которые нигде больше не встречались и шедевральное мороженое, лучше которого, продавалось лишь в магазине «Детский мир» на площади Дзерзинского, да и то не всегда. Молодые люди не отказали себе в удовольствии побаловаться вкусняшками.

В северной части выставки, на большом пруду, какой-то хмырь неопределённой должности разрешил им за рубль покататься на старой вёсельной лодке. Вскоре, на противоположном прудовом берегу и, даже частично в воде, будет выстроен ресторан «Океан», но тогда им ещё не пахло.

Юра грёб, Людмила мечтательно рассуждала:

– Прогресс прогрессом, а раньше жизнь романтичнее протекала. На лодках влюблённые плавали, на конях скакали, юноши серенады пели под балконами возлюбленных.

– На лодке мы и сейчас с тобой катаемся. С серенадами и лошадями – сложнее, зато помнишь. В июне парень угнал трелевочный трактор и поехал вечером через лес к девушке, в соседнюю деревню. Его потом судили и дали год условно – вот и вся романтика.

– Нет, ты явно какой-то приземлённый.

– Это смотря в каком вопросе. Воображение у меня есть, но на многое смотрю трезво.

Возвращались на Егорьевской электричке. Весь путь они держались за руки и, уже после Куровской, сидящая напротив женщина интеллигентного вида, с некоторой долей зависти произнесла:

– Какая же вы красивая пара…

Учёба в СССР в высших и средних учебных заведениях начиналась, как правило, с сельскохозяйственных работ на уборочной компании. Автор говорит об этом без иронии, а исключительно для констатации факта. Менее чем за двадцать лет деревенские жители превратились из фактических рабов (с оговорками, конечно), в значительной мере люмпенизированных лентяев, не справляющихся с объёмом работ. Это было похоже на национальное бедствие. На уборочную бросали не только студентов и школьников, но и работников промышленных предприятий, и служащих.

Молодой преподаватель черчения Александр Константинович Змиев искренне поразился знаниям Людмилы, когда пытался обрисовать будущее их положение на производстве, значение технического прогресса и технической революции, длящейся без малого двести лет, а она бойко добавила об изобретениях Генри Модсли – поршневым уплотнителям и суппорту.

Преподаватель восторженно поднял палец:

– Странно, но вы, девушка, потенциальный настоящий конструктор. Не ожидал, честно говоря. Мы месяц пропустили, теперь станем нагонять.

Дополнительной специальной литературой Милу снабдила старшая сестра, служившая в библиотеках сначала города Бронницы, а потом – Москвы.

– Как ваша фамилия? – Полюбопытствовал преподаватель.

– Железнова.

– И фамилия подходящая. А вот попробуйте разобраться… Идите, пожалуйста к доске, я кое-что начерчу, а ваша задача объяснить присутствующим некоторые нюансы.

Люда, без тени робости, вышла и, к изумлению Змиева, легко вникла в суть проблемы и предложила несколько вари антов решения.

Растерянные ребята смотрели на однокурсницу с ревнивой завистью. Вскоре она стала старостой группы и приобрела репутацию весьма перспективной студентки.

Практические занятия начались почти сразу после начала учёбы с элементарных азов. Тут уж не было скидок для слабого пола. Работа с зубилом показала, что лишь у двоих из тридцати человек оказались не отбиты пальцы. Каждому из них дали по свежеотлитой болванке из чугуна размером 50х100х200 мм. Задача состояла в снятии трёх миллиметров большой плоскости при помощи зубила, затем обработке снятой поверхности драчевым и линчевым напильниками и окончательная доводка при помощи ручного шабера. Столь тупая работа, с точки зрения юных студентов, отбивала всякую охоту к полёту технической мысли. У Людмилы впервые возникли сомнения в выбранной профессии. Глядя на сои, совсем недавно изящные руки, а теперь изобилующие синяками и ссадинами, она поневоле заплакала, не обращая внимания на присутствие двадцати восьми ребят и мастера производственного обучения. У второй девушки тоже слезились глаза от отчаянного бессилия перед простейшей для любого пэтэушника проблемой.

Мастер увидел их состояние:

– Не стоит распускать нюни. Скоро вам придётся решать задачи более сложные и не только технические, а и психологические тоже. Вам предстоит быть мастерами, заместителями начальников цехов, а то и начальниками цехов. Кто такой мастер? Его облаяло начальство – он облаял подчинённых, а потом побежал лаяться с начальством. Так кто он?

– Собака, – шмыгнула носом Люда, – получается так.

– Верно замечено, Железнова, – мастер едва заметно улыбнулся, – самая настоящая собака. Почему вас учат азам? Да потому, чтобы вы знали досконально любую мелочь, и никто на производстве не пытался даже вас обманывать.

Люда робко спросила:

– А разве на заводах обманывают?

– Эх, дорогуша, это ещё мягко сказано. Тебя дурить так начнут, что голова пойдёт кругом. Если ты не пройдёшь все стадии технологического процесса, тебя враз обведут вокруг пальца наши бракоделы.

– Извините, а зачем им это нужно?

– Чтобы зарплату с премией получать, а дальше – хоть трава не расти. Завод «Комсомолец» экспортирует станки в 63 страны, а из-за рекламаций приходится посылать целые бригады наладчиков и ремонтников. Денег гробится – несусветно.

Мила растерялась:

– Но получается же – абсурд!

– А чтобы он не получался, для этого именно вас и готовят. Мелочей здесь нет. Даже такой пустяк, как гибка труб приличного диаметра и тот имеет свои тонкости: где шов должен находится, какой диаметр песчинок применяется при засыпании перед гибкой. Так что вытирай слёзы и – вперёд. Скоро всё то, что вы ненавидите, будет нравится, парадокс, но – факт. Впрочем, убедитесь сами.

Станкостроительный техникум не только обучал будущих специалистов среднего звена, но ещё выпускал вполне качественные сверлильные станки, широко применяемые в производстве.

…С первых учебных дней Юра оказался слегка разочарован. Профессор-лектор дал понять студентам, что институт не архитектурный, а строительный, а задача инженеров-строителей заключается в умении читать чертежи, делать элементарные расчёты и не отклоняться от готовых типовых проектов. Мол, времена Браманте, Брунеллески и Бернини прошли, стали не нужны Баженов, Казаков, Растрелли, Шехтель, Гауди и ле Корбюзье; вс ё и вся унифицированно, а для суперобъектов хватает Никитина и Бочкина. Факультет ПГС готовит будущих прорабов, начальников участков и главных инженеров СМУ, а кому повезёт, те возглавят тресты…

Так началась трудная, но весёлая студенческая жизнь для Юры Бревнова. Брат деликатно дал понять: жить в московской двухкомнатной квартире, для Юры, не совсем удобно (тёща с женой ворчат) и тот, добряк и понимающий человек, поселился в бурлящее молодой жизнью общежитие. Сопромат – модное слово, почти ничего не значащее в повседневной жизни обычных людей, оказался одним из главных предметов в строительстве. Большую трудность создавали ему чертежи, которые он поначалу недолюбливал, но с помощью старшего брата – прирождённого чертёжника, втянулся и осилил кропотливое дело.

В начале ноября 1970 года семья Бревновых переехала в трёхкомнатную квартиру второго микрорайона. Собственно, переехали только трое: родители и дочь Наташа. Старший сын стал наведываться в Егорьевск редко, а Юра приезжал каждые две недели. С Людой они виделись всего один раз с сентября до Нового года.

Закончилась зимняя сессия. У изрядного количества студентов образовались «хвосты» из несданных предметов, а троих вообще отчислили за хроническую непосещаемость и абсолютное нежелание учиться.

В группе Юры оказалось не менее трети девушек. Разные они были эти студентки. От невысокой худенькой золотой медалистки из деревенской глубинки под Канашом, вечно задумчивой Вали, старательной и робковатой, до дылдистой (выше многих ребят), на вид недоступной красавицы Ольги, носящей вызывающе несоветские одежды. Об этой Ольге много чего болтали, что живёт чуть ли не в центре Москвы, что ходит по ресторанам с фарцовщиками, а то и с неграми. Юра не очень прислушивался к болтовне, а уж подойти к ней поближе и духа-то не хватало, тем более что в Егорьевске его всегда ждала почти невеста.

Ольга подошла сама. Она втихую присмотрелась к одногруппникам, скорее из любопытства, а её практичный ум подсказал: на этом провинциальном недотёпе вполне можно ездить. Дело в том, что черчение, да, откровенно говоря, и остальные предметы не слишком её увлекали. Старательный, не по-московски правильный увалень, чуть не идеально подходил на роль рабочей лошадки.

Юра растерялся, когда она подошла к нему перед очередной парой:

– Юрий Сергеевич!

У того глаза выпучились от того, что она знает его имя и отчество. Он испуганно повернулся:

– Да, слушаю, только лучше без отчества.

– Отлично. Юр, ты так здорово чертишь, а у меня куча несданных работ. Не мог бы помочь мне?

Он неуверенно промямлил:

– Даже не знаю.

– Что, отказываешься?

– Нет, я готов помочь, но у меня возможность не всегда есть. В общаге соседи постоянно занимают стол. Я себе урываю моменты для черчения.

Ольга поощрительно улыбнулась:

– Если дело в таком пустяке, то я найду тебе место и время. В нашем полном распоряжении комната – твори сколько угодно.

– Ты одна в комнате общежития живёшь?

Она рассмеялась:

– Я живу с родителями в пятикомнатной квартире на Лесной       улице.

– Это где?

– Недалеко от Белорусского вокзала.

– А разве бывают пятикомнатные квартиры?

– Ну да. Говорят и побольше есть, но сама я не видела. Ну, вижу ты согласен.

– Э-э, я…

– Всё нормально. Сегодня же едем к нам.

– Неудобно как-то.

– Сказала бы я, что неудобно, да ты ещё обидишься. Не бойся, приставать не буду…

Этой фразой она добила Юру. Он мысленно прикидывал: «Во дела пошли. Девка, видать, опытная. Как бы до постели не дошло».

Поехали втроём. Ольга прихватила ещё подругу и сокурсницу Эльвиру – девицу недалёкую, но из весьма обеспеченной семьи. Её папа трудился носильщиком на Казанском вокзале, а это была абсолютно замкнутая каста людей, о зарплате которых ходили легенды.

В прихожей, раза в три превышающей размерами прихожую новой квартиры Бревновых, раздевшись и разувшись, Юра обнаружил, что Ольга ничуть не выше его ростом, как он ошибочно предполагал раньше. Она это заметила:

– С каблуками я кажусь гораздо выше, а на самом деле рост у меня не баскетбольный – метр восемьдесят один сантиметр, но для волейбола и гандбола подходящий.

Комнат в квартире оказалось даже больше, чем пять – в счёт не входили огромная кладовка и столовая, смежная с кухней. Юра, по простоте толком не оценил резную эксклюзивную мебель, огромную библиотеку и собрание картин. Отец Ольги – директор продуктовой базы коллекционировал работы как художников традиционалистов, так и московский авангард шестидесятых-семидесятых годов, сам мало в них разбираясь, а больше для престижа (богема уважала торговых работников).

Рослая миловидная мамаша с простоватым радушием приняла гостей. Юра ей сразу понравился провинциальностью. Он стал с любопытством разглядывать впервые увиденный паркетный пол. Родительница сокурсницы, не стесняясь дочери, затараторила:

– Паркет он и паркет, не стесняйся, проходи, у нас всё просто. Это моя цаца из себя воображает, будто какой породы необыкновенной, а я как была «Рязань косопузая», так и осталась.

Ольга нахмурилась:

– Мама!

– Да что мама. Парень, видать, не московский. Откуда родом молодой человек?

– Из Егорьевска.

– Считай земляки. Я из Клепиков, а Егорьевск раньше к Рязанской губернии относился.

– Я знаю. А это те Спас-Клепики, что километрах в десяти от Белого озера?

– Ну, конечно. Я же говорю – земляки.

В учебной колготе незаметно пролетела зима и больше половины весны. Растаял снег, засуетились птицы, радостными голосами приветствуя начинающееся теплое время года. Юра помог Ольге с чертежами, часть нагрузки свалив на брата и по-рыцарски отказался от предложенных за труды двадцати пяти рублей. Он также отказался от посещения престижного кафе «Лира» за счёт одногруппницы. Ольга же за эти месяцы выудила из него сведения о наличии почти невесты, о составе семьи и месте работы родителей. Эльвире, в откровенной беседе она призналась:

– Надоели мне столичные выпендрёжники, а он, пусть не великого ума, зато прост и послушен как овечка. Конечно, я не влюблена в него, однак5о, он симпатичен и даже чуть-чуть мне нравится. Если практично подойти к вопросу замужества и плюнуть на романтические бредни о вечной любви, я способна из этого рохли воспитать мужа, который будет достоин меня, да принесёт пользу, а не вред.

Эльвира сомневалась:

– Вдруг у него всё серьёзно с соседкой из Егорьевска? Мне кажется, у него тупо-захолустные, абсолютно отсталые взгляды на отношения мужчин и женщин.

– Эля, не смеши. Кому нужна провинциальная дурочка? У них, этих Матрён из медвежьих углов, перманентный комплекс неполноценности.

На апрельском субботнике, перед днём рождения Ленина, к Ольге, разодетой в импортный спортивный костюм, эротичный до безобразия, приклеился наглый кавказец из Хасавьюрта. Субботники уже лет пятьдесят были ритуальным мероприятием – данью случившемуся во времена гражданской войны событию, когда из-за разрухи, созданной при прямом участии новой тогда власти, решили поработать в выходной день бесплатно. Судя по фотографии, даже вождь большевиков принял участие в переноске какого-то короткого бревна, неведомо как оказавшегося на территории Кремля. Ильич явно позировал для пропаганды. С тех пор так и повелось: либо субботник с воскресником, либо – штурмовщина. За полсотни лет большого толка достигнуто на бесплатных работах не было, но твердолобое руководство упрямо продолжало тюкать топором в лужу, придерживаясь давно обанкротившейся стратегии.

Демонстративно презрительный к ребятам факультета ПГС Хасан давно упивался безнаказанной наглостью, постоянно стараясь унизить ребят в глазах студенток. Случалось, он подходил к беззаботно воркующей паре, придирался к парню и, теша непонятный комплекс, старался его отогнать от девушки. Иногда это ему удавалось, иногда давали отпор. Его пару раз даже били, но он бежал к землякам, те приходили и мстили обидчикам. С Хасаном старались не связываться.

На Ольгу кавказец заглядывался давно. Нет, он не строил серьёзных планов на её счёт, но далеко не кавказская доступность москвичек щекотали ему нервы и гениталии, а доступ к телу красавицы казался ему верхом престижа.

Юра насыпал мусор в носилки, а Оля подставляла лицо под солнечные лучи. Хасан неторопливо подошёл:

– Иди грузи другие носилки, я сам с ней поработаю.

Юра был повыше и поплотней соперника. Он довольно спокойно отказался:

– Спасибо за предложение, но я и тут справлюсь.

Дерзкий аккинец, не привык чтобы ему перечили:

– Ты не понял, дебил? Я сказал – уматывай.

Ребята поблизости сделали вид, что ничего не происходит. Ольга решила действовать сама:

– А ты меня спросил, хочу я с тобой таскать носилки или нет?

Хасан усмехнулся:

– Женщина, по законам шариата, права голоса не имеет и её никто не спрашивает.

Оля, с высоты своего роста, презрительно и раздраженно крикнула наглецу:

– Это у вас, а мы в Москве и ваши законы для нас ничего не значат.

– Молчи, женщина. Где мы, там наши законы. А ты, – он указал на Юру, – бегом удирай, пока калечить тебя не начал.

Он правой рукой ухватился за предплечье девушки и потянул её к себе. Юра, надо признать, героем не был, но тут взрыв ярости, совершенно помутив мозг, заставил его изо всех сил ткнуть в грудь наглеца черенком лопаты, как штыком. Хасан с хрипом осел, едва не теряя сознание. Он долго сидел скорченным, бессильно хватая ртом воздух и никак не мог вздохнуть. Сначала в его глазах читались боль и растерянность. По мере того, как шоковое состояние постепенно проходило, глаза кавказца наливались жаждой мести. Он вскочил, но не бросился на соперника, а помчался за угол учебного корпуса.

Трусливый Витёк подошел к Юре с Ольгой:

– За земляками побёг. Тебе бы, Юрок, скрыться из глаз надо. В случае чего мы не знаем где ты и где тебя искать.

К чести юного егорьевца, он не удрал, не ударился в панику, а лишь крепко сжимал в руках лопату, как средство обороны.

Четвёрка карателей прибежала минут через восемь. Юра решительно поднял совковую лопату. Четвёрка замешкалась и остановилась в нерешительности. Самый здоровенный из кавказцев пнул носилки с прошлогодней листвой и бытовым мусором:

– Брось лопату – хуже будет.

Юра только покачал головой, решаясь на бой. Двое начали осторожно заходить с боков, а Хасан обогнул по большой дуге сзади.

Ольга не выдержала:

– Ребята! Вы почему стоите? Неужели пятнадцать человек не могут помочь одному, который против четверых? Тогда вы – трусы!

Слова её больше подействовали на нападающую сторону, но работа приостановилась, а пристыженные юноши, даже робкий Витёк, с явной неохотой подошли к месту назревающей расправы над сокурсником. Витёк повёл трусоватую речь:

– Ребята, не надо из-за пустяка ругаться. Юра, извинись перед Хасаном, признай, что неправ.

Возмутились даже девушки. Эльвира крикнула:

– Ты что плетёшь, дурачок? В чём он виноват? Он защитил девушку, а ты, трус паршивый, его же вздумал обвинять!

Хасан, почти спокойным тоном, с долей демонстративного ленивого пренебрежения предложил:

– Слушай, ты. Мы сейчас отойдём за угол, я дам тебе в морду раза три, после этого будем считать, что ничего не было.

Юра заколебался. Собственно, получить три удара по физиономии, не такая уж страшная плата. Витёк-соглашатель, готовый уступить в любом деле патологический трус, услужливо забормотал:

– Всё нормально, Юра, видишь, как хорошо кончилось, иди спокойно, мы подождём и поддержим, если что…

Кавказцы закивали, чуя, что ихняя берёт, а Хасан рявкнул на Эльвиру:

– А тебе, мусульманка, я ещё припомню.

– Я не мусульманка, а комсомолка.

– У тебя родители – татары.

– Ну и что? Отец – да, мусульманин. Он казанский, а мама – крещеная.

У бедного Юры вырвали лопату. Двое взяли его под руки и повели к углу здания. Внезапно подоспел аспирант Паша, проводящий иногда занятия по сопромату:

– Это ещё что за разборки? Немедленно отпустите!

Каратели нерешительно помялись. Можно послать и аспиранта куда подальше, но есть риск отчисления, а дома за такое по голове не погладят.

Юру нехотя отпустили, а самый крупный представитель региона хлопнул его по плечу:

– Вечером убивать тебя придём. Готовься.

Субботник вскоре рассосался, а молодежь разбрелась, шушукаясь о происшествии. Юра ходил потерянный и оглушенный нелепой стычкой на ровном месте. Из головы не выходила мысль о неминуемой расправе над ним. Сокурсники оказались трусоваты, и себя он винил за вспышку несдержанности. Как он не обмозговывал ситуацию, а всё равно выходило: нужно обращаться за помощью к брату. Тут его тронули за плечо. Юра нервно обернулся. Сзади стояла Эльвира:

– Тебе сегодня лучше не оставаться в общежитии, а то искалечить могут, они – как звери. Можешь переночевать у нас.

– В каком смысле?

– В самом обычном смысле. Не подумай ничего такого, не со мной, конечно, а просто переночевать. Папа у меня строгий, а мама ничего, добрая, она разрешит. Я не могу понять почему Ольга тебе это не предложила. Она же не дура и должна понимать ситуацию. В конце концов ты её защитил, а не кого-то другого.

Юра задумался.

– Эльвир, спасибо, но я лучше к брату поеду. Позвонить бы ему надо. У тебя дома есть телефон?

– Конечно есть. Поехали сразу сейчас. Заодно пообедаем, посмотришь, как я живу.

Валентина Андреевна, мать Эльвиры, встретила гостя любопытно-радушно-настороженно, приняв его по ошибке за друга своей дочери. Она его гостеприимно накормила, треща без умолку, фальшиво ахала:

– Ой, худенький какой, питаться надо лучше. К нам почаще приезжай, я тебя подкормлю. Только ты, Эля, отцу пока ничего не говори, а то он строгий у нас, но, слава богу почти всегда на работе.

Когда Валентина Андреевна услышала, что Юра из Егорьевска, она радостно воскликнула:

– Ой, надо же! У меня там дальняя родня и знакомые. Ты не знаешь, случайно, Айсиных, Леликовых, Максуновых?

– Фамилии знакомые, на левом берегу Гуслянки живут, на татарской стороне. Не уверен, они или нет. Валя Айсина в гости к нашим соседям ходила…

– Ну, правильно. Брат у неё – Миша, только недавно из армии вернулся. А Вале пятнадцать лет всего.

– Да, растерянно согласился Юра, – не ожидал.

– Валюшка, – пояснила Эльвира, – моя троюродная сестра, а Боря с Мишей – братья. Они иногда в гости к нам приезжают. От Казанского вокзала всего пять минут ходьбы.

Тут Юра вспомнил, зачем он приехал.

Трубку сняла братова жена – аспирантка. Она вежливо и глупо болтала о пустяках, не давая Юре сказать ни слова. Сашу к телефону она так и не пригласила, зато позвала в гости.

Скомкав визит к однокурснице, потенциальный (в перспективе) потерпевший помчался за советом и помощью.

Брат отнёсся к происшествию гораздо серьёзнее, чем ожидал Юра. Он кому-то позвонил и через час в Текстильщики приехал атлет-крепыш с тубусом для чертежей. Парня звали Слава. Он трудился вместе с Сашей в ОКСе завода «Салют!», был кандидатом в мастера спорта по боксу, имел первый разряд самбиста вдобавок, а ещё давние счёты с кавказцами.

Аспирантку Ольгу в курс дела решили не посвящать, а ехать прямиком в общежитие, по дороге составив план операции «Возмездие», как окрестил его Слава. В тубусе оказались аккуратно завёрнутые в газеты три титановых прутка, каждый из которых был в четырёх местах перемотан изолентой, чтобы газеты держались лучше. Далеко не мстительному Юре стало немного страшновато.

Слава, сразу взявший руководство операцией на себя, прочитал в пути инструктаж о действиях каждого от ситуации:

– Никакой самодеятельности. У них могут оказаться в руках ножи, даже наверняка окажутся. Главное – не паниковать. Бейте по плечам, по бицепсам, по кистям рук, только бейте резко и уверенно. Надо страховать друг друга. Если их окажется слишком много (это сомнительно), то страхуйте меня сзади, а четверых-пятерых я уложу в момент.

Юра трусливо заблеял:

– Может просто поговорить с ними.

Саша покачал головой, не соглашаясь, а Слава сделал внушение:

– Ты просто не понимаешь, с кем имеешь дело. Они ничего, кроме силы не воспринимают. Вот сам увидишь их реакцию. Ты не трусь.

– Я не трушу, но бить человека железякой для меня, честно говоря, тяжело.

– Ладно, коли так, справимся без тебя, а ты подержишь тубус. В какой комнате они живут хотя бы знаешь?

– Только одного знаю.

– Достаточно.

При входе в общежитие никто внимания на троих молодых людей не обратил, тем более лицо Юры уже примелькалось.

Комнаты общаги, как её называли студенты, изнутри запирать на ключ было не принято, в крайнем случае их защёлкивали на шпингалеты, да и то редко.

Слава приоткрыл дверь, пряча за спиной орудие для битья. Момент оказался подходящий – вся четвёрка находилась в сборе и обсуждала план карательной компании. Взгляды кавказцев устремились на входящего Славу. Хасан грозно крикнул:

– Тебе чего, рыжий? Беги отсюда!

В ответ раздалось довольно развязно:

– Поговорить надо, рожа носатая.

От наглости вошедшего, держащего руки за спиной, четвёрка на секунду растерялась. Наглость и самоуверенность вернулись быстро:

– Что, в морду хочешь получить? – Хасан потёр ладонь об ладонь – сейчас устроим.

Он сделал два шага вперёд и размахнулся. Левая рука Славы молниеносно вынырнула из-за спины и сраженный боковым ударом в скулу Хасан полетел к койке, стоящей у правой стены от входа. Удар оказался средним, но достаточным для чистого нокаута. Выбитую из сочленения нижнюю челюсть перекосило. Двое бросились на Славу с разных сторон, а третий, самый крупный, ростом под метр девяносто, лихорадочно искал нож в тумбочке. Оба удара титановым прутком были нанесены в течении одной секунды. Один повредил плечевой сустав нападавшего слева, другой пришёлся по лучевой кости. Чуть замешкаясь вбежал в дверь Саша, размахивая опасным цилиндром. Здоровенный кавказец понял: шансов нет. Он пошёл на хитрость:

– Зачем убил, слушай!

Он показал на Хасана, неподвижно лежащего с перекошенным лицом. Ещё двое сидели на полу держась за травмированные части тела и стонали. Слава переложил дубинку в левую руку, подошёл к нокаутированному, сильно хлопнул по лицу бедолаги ладонью справа. Челюсть вернулась в прежнее положение. Хасан застонал. Здоровенный джигит стал апеллировать к справедливости:

– Зачем на меня двое с палками нападаете? Я ничего вам не сделал. Хотите драться – давайте один на один. Кто победит тот и прав.

Саша вызвался на поединок, но был остановлен Славой:

– Подожди Сашок. Виноват-то я. Мы сейчас спокойно выяним отношения. Тебя как зовут, кстати.

– Дауд.

– Странное имя. Грузин что ли?

– Нет, даргинец из Махачкалы. Только не тут драться будем, а в коридор пойдём.

Сам он незаметно сунул складной нож в карман брюк. Слава легко согласился. Саша хотел ему сказать о замеченном им ноже, но тот приложил палец к губам, давая понять: всё под контролем. Слава отдал другу железяку и первым вышел из двери. За ним тронулся Дауд, горящий желанием ткнуть Сашу в бок ножом, но тот стоял бдительно и настороженно.

Слава шёл с неторопливой вальяжностью, на самом деле находясь в состоянии взведённой пружины. Дауд выскочил, раскрывая на бегу нож.

Юра стоял, растерянно держа тубус, именно в той стороне ку3да направлялся Слава. Когда он увидел холодное оружие в руке огромного даргинца, то не сумел даже крикнуть, а лишь бестолково тыкал пальцем, показывая потенциальную угрозу.

Слава обернулся с кошачьей ловкостью, выставил вперёд ладони в виде сопла Лаваля, когда четыре пальца правой и левой рук изображают ворошилку или подпорку для яблони, а большие пальцы, перекрещиваясь, прижимаются к остальным пальцам противоположных рук. Такой захват пробить невозможно, это он знал по опыту службы в морской пехоте. Приём был смертелен для нападавшей стороны. Рука с ножом попадала как в капкан. Далее, используя инерцию удара, защищающийся закручивался против часовой стрелки и нож вонзался бы в живот агрессора.

Убивать Слава не собирался. Он остановил приём, когда ножик ткнулся в одежду Дауда, пробил её лишь чуть-чуть, менее сантиметра вошёл в тело. У кавказца затряслись колени, когда он понял, что едва не заколол сам себя. Пальца разжались, выроненный нож, окровавленный на самом кончике, со стуком упал на пол. Дауд задрал рубашку, увидел несерьёзность ранки и пришёл в себя.

Юра с ужасом наблюдал за происходящим, не зная, что делать. Слава носком ботинка отбросил складной нож, крикнув Юре:

– Не трожь! Даже не прикасайся к нему. Очухавшийся здоровяк неожиданно попытался нанести удар Славе в солнечное сплетение. Но он оказался слишком медлителен. Слава моментально уклонился влево и левой рукой врезал коротким ударом по рёбрам. Дауд присел, держась за бок. Раздался приказ:

– Вставай! Какой же ты мужик?

Кавказец тяжело поднялся и сразу получил правой в челюсть снизу. Нокаут не получился, но нокдаун оказался серьёзным.

Из комнаты вышел Саша:

– Слушай, они хотели убежать, так я им добавил на всякий случай.

Слава схватил даргинца, заломил ему руку и повёл в комнату, попутно одобря действия друга:

– Молодец, правильно поступил. Это лишь разминка, сейчас побеседуем по-серьезному с ними.

Вся побитая четвёрка смотрела безумно растерянными глазами, плохо соображая, что произошло и что ещё предстоит испытать, но врождённая наглость кипела в крови и переросла в угрозы:

– Мы вам всё равно отомстим, – рычал Хасан, еле ворочая плохо слушающейся челюстью, – каждого найдём и изувечим, а Юра – придурок вообще не жилец, так ему и передайте.

Лицо Славы приняло строгое выражение:

– Сейчас передам. А вы, дебилы, ещё ничего не поняли. Кто добавки хочет?

Никто, понятное дело не хотел. Кавказцы угрюмо замолчали. Слава спросил:

– Чистые листы бумаги есть?

Хасан набычился:

– Зачем тебе?

– Пока у вас руки не переломаны, напишите, что вы сами выбросились в окно, чувствуя вину.

Дауд гортанно закричал:

– Какое окно? Ты что – зверь?

– Как хочешь, так и понимай. Я сломаю вам руки и ноги, а потом выброшу в окно. При полёте с четвёртого этажа разобьётесь насмерть, только сначала напишите, что сами прыгнули. Санёк, а ты принеси нож, только руками его не трогай, носовым платком, или другой тряпкой. В случае чего улика против них.

Четвёрка, держащая в страхе общежитие, услышав сказанные спокойным и уверенным голосом страшные слова, реально испугалась. Тон Хасана сменился с угрожающего на дипломатичный:

– Слушай, за что? Мы ничего никому плохого не сделали. Даже у нас за это поругают, но ни бить, ни убивать не станут. Он меня лопатой ударил, а виноваты мы?

– Конечно. Ты это лучше меня знаешь. Если вы такие борцы за справедливость, то считайте, что виноват я. Давайте так: я один, просто на кулаках, против вас четверых – тогда убивать не буду. Согласны? Только предупреждаю: кто нож достанет – того изувечу и прикончу, да и остальных тоже. Мне свидетели не нужны. Ну что?

Джигиты ожидаемо запросили мира. Лицо Хасана превратилось из невозмутимо-каменного в кисловато-дипломатичное:

– Ладно. Давайте мирно разойдёмся. Не тронем мы вашего Юру. Мы убивать никого не хотим, да и вам это не нужно. Ты почему такой злой? Тебе в Ведено надо жить – там таких уважают.

– Так я и жил в Дышне-Ведено. Все ваши повадки и уловки знаю. Если думаете перехитрить, а потом отомстить, то даже не надейтесь: второй раз пощады не будет никому. Я знаю где вы живёте и учитесь, а память долгая и злая.

Кавказцы, понятное дело, не оставили своих планов мести, но в утро понедельника произошли интересные события. Хасан и трое земляков, все с подбитыми физиономиями, прогуливались метрах в пятнадцати от входа, поджидая Юру. Он шёл задумчивый, переживая недавние события, уверенный, что всё просто так не кончится.

В десятке шагов позади него топала на высоченных каблуках Ольга, пытаясь его нагнать. Она заметила Хасана с приспешниками раньше рассеянного Юры и прибавила шагу. Некоторые ребята, что были в курсе позавчерашних событий на субботнике, поспешили скрыться в дверях, не желая войти в число свидетелей, а первым драпанул угодливый коллаборационист Витёк.

Ольга догнала сокурсника и взяла его под руку, имея намерение защитить, а в крайнем случае подбодрить морально. Мстители двинулись наперерез. Юрина душа скрылась в пятках. Он еле сдержался от прямого бегства с вероятного поля битвы, а скорее поля избиения.

Четвёрка вдруг замешкалась. Дауд коснулся локтя Хасана и глазами указал на вход. По обе стороны от двери демонстративно постукивая газетами о ладони стояли Слава и Саша.

Даже Юра не подозревал об их присутствии. Акцию придумал Слава, зная повадки бывших земляков и купируя малейшие зачатки агрессии.

– Здравствуй, брат, – слащаво запел Хасан, ты извини, я неправ был.

Он протянул обе руки Юре. Тот, ожидая подвоха, пару секунд помедлил, увидел приветливо машущих брата и его воинственного друга, вс ё понял и дружелюбно протянул руку аккинцу. Ольга смотрела очумелыми глазами, как четверо недавних наглецов, явно побитого вида, выражают почтение явному тихоне…

У читателя может сложиться впечатление, что автор подзабыл о героине. Это не совсем верное представление. Людмила продолжала жить полной жизнью, свойственной её возрасту, набираться опыта и впечатлений. Автор уделил внимание Юре по весомой причине: тот случай на субботнике и после него сильно повлиял на дальнейшую судьбу героев. Об этом чуть позже.

Учёба шла… не гладко. Нет, проблем с сессией не возникало, с этой точки зрения дела обстояли хорошо, но Люда начала сомневаться в глубине души в выбранной профессии. Чертежи она освоила без особого труда – спасибо дисциплинированности и усидчивости, а вот еженедельная практика досаждала. Трудно девушке, в восемнадцать лет ходить с постоянно травмированными руками. Металлические опилки буквально въедались в кожу ладоней. От молотка, зубила оставались синяки и ссадины, а стружка из-под токарных и сверлильных станков имела свойство оставлять порезы. С такими руками нечего было и мечтать о хождении на танцы. Даже подругам она стеснялась показывать травмированные верхние конечности. Приезжающий два раза в месяц Юра, по рассеянности, не уделял серьёзного внимания этой болезненной для неё проблеме. Она даже всплакнула, когда он, подобно ребёнку, подул на порезанные пальцы, с бабушкиным присловием:

– Пройдёт, это всё пустяки.

Она подумала про себя: «Тупой, или эгоист».

Ещё не совсем важно шли дела с электротехникой, особенно – практической. Тут, однако, нашёлся помощник – невысокий деревенский парень Володя Елин, её однокурсник. Робковатый Вова, засматривался на Милу ещё с сентября, с уборочной компании, а когда увидел ей в спортзале и оценил, что она способна творить на мужском турнике, то попросту влюбился, не особо надеясь на взаимность. Лида, конечно, сразу заметила и смекнула что к чему, но молодой человек никаких попыток к сближению не предпринимал, а только смотрел на неё мечтательным и восхищённым взглядом. Она и техникум не бросила по двум причинам: стыдно старосте группы оказаться в рядах слабых духом, а ещё морально грело, что имеется тайный воздыхатель. Ей нисколько не было стыдно перед Юрой – мало ли кому она нравится, а повода к ревности она не давала. В конце апреля город мало по малу зазеленел. На участках неасфальтированной земли, а ее во всех уголках тогдашнего Егорьевска набиралось с излишком, попёрли сплошные одуванчики, кое-где зацветающие. Люди в городе готовились к первомайской демонстрации, а у кого были дачные участки – к огородным работам. Людмила тяготилась земляными работами не только в силу возраста, хотя скромный участок, соток на пять им нарезали ещё в позапрошлом году. Она, как показала дальнейшая жизнь, не сумела полюбить сельский труд, а если и копалась в огороде, то нехотя и без энтузиазма.

За пару дней перед праздником она заехала в гости к Бревновым. Анна Ивановна радушно её приняла и пригласила в гости к вечеру первого мая.

В советские времена, скрашивая будничную серость жизни, власть настраивала пропагандистскую машину на внушение оптимизма и описание грядущего рая, изобилующего астрономическими цифрами достижений, нередко лживыми. Касалось это практически всех сторон жизни, но школе, средним техническим и высшим учебным заведениям уделялось повышенное внимание. Егорьевский станкостроительный техникум не являлся исключением. Преподаватели, накаченные циркулярами и распоряжениями вышестоящих органов, рисовали благостную картину ближайшего будущего студентов. По их выводам выходило, что скоро страну наводнят суперсовременные станки ЧПУ, работа станет не такой грязной и трудоёмкой, а десятки миллионов тонн грубых болванок и километры прокатных заготовок заменят точным литьём и штамповкой. Сама идея, верная, давно назревшая, ни сомнениям, ни возражениям не подвергалась, однако, как говаривал мастер производственного обучения: «Говорить гладко у нас давно научились, только им-то (верхам) уж точно прогресс не нужен, а если нужен, то лишь там, где в нём критическая надобность. Куда девать кучу дармоедов и бездельников? Безработицы нет, вот и держат лентяев да неумех на тупейших работах. Если делать правильно, то половина работяг на нашем, скажем, заводе – лишней окажется».

Автор, к сожалению, не помнит имя и отчество этого мастера, хотя имел с ним три долгих беседы, а записи бесед неведомым образом исчезли, вероятно, не без помощи домашних «доброжелателей». Неизвестно также, было ли у него высшее образование. Вероятно было – он разбирался в широчайшей линейке станков гораздо лучше инженеров завода «Комсомолец», недурно ориентировался в сопромате, ТММ, теоретической механике, электронике и станках с ЧПУ. Выдвигаемые им идеи были на тот момент действительно передовые, но как он любил выражаться: «От идеи до воплощения нужно прорваться сквозь батальон вооруженных до зубов дубиноголовых придурков, которые лягут костьми, лишь бы не допустить нового».

Этот безымянный мастер оказал на Людмилу серьёзное влияние рассуждениями на производственные темы, а также, добрым, но без скидок на пол и требовательным отношением к качеству изготовляемых деталей и поделок. Он долго и подробно разжевывал каждую мелочь, а к браку оказался нетерпим. Ни виноватыми улыбками, ни отговорками, ни хитрыми заявлениями: не получается, от него отделаться было невозможно. Люда его уважала, а Володя Елин, чуть ли не боготворил.

Кроме Людмилы, в группе механиков-конструкторов училась ещё одна девушка, чуть склонная к полноте Нюра Варварина. Она почему-то настаивала, чтобы её звали не Аней, а Нюрой, хотя по мнению Людмилы, старомодный вариант имени звучал даже не архаично, а пренебрежительно. Но это ещё являлось пустяком. В коллективе студентов сложились странные взаимоотношения. Нюре чрезвычайно нравился Володя Елин, а тот влюбился по уши в Милу, почти не замечая воздыхательницу. На Нюру же заглядывался иногородний студент Валера Пустовер, родом с Украины, ютившийся в общежитии техникума. Общежитие находилось на Советской улице, в одном здании с так называемой «Корейской» столовой, не далее двухсот пятидесяти метров от дома Люды. Володя Елин набрался смелости пригласить Милу в гости, в деревню Сазоново, на второе мая. Нюра, стоящая рядом, задорно спросила:

– ы только Люду приглашаешь?

– Если есть желание, то и тебя.

– Конечно, есть. Давно в деревне не была.

Тут вылез подслушивающий Пустовер:

– И у меня есть желание съездить с вами.

Одна только Людмила задумалась, помня о приглашении Бревновых. Правда там речь шла о первом числе. Она чуть посомневалась и согласилась, с оговоркой:

– Ну, если только ближе к обеду…

… Ольга и Юра поднимались по крыльцу. Она шла с ним под руку, вслух недоумевая:

– Всё понимаю, но как ты справился с четверыми понять не могу. Что-то из области фантастики.

Юра в ответ пожал плечами:

– Сам до сих пор не пойму.

Едва пара вошла в здание, Слава, демонстративно медленно и спокойно подошёл к Хасану:

– Теперь ты будешь следить, чтобы никто к нему не приставал. Если что – тебе отвечать.

После первой пары, а Ольга с Юрой, к удивлению, многих, уселись вместе, холеная москвичка стала напрашиваться к нему в гости:

– Юр, можно мне с тобой съездить в Егорьевск. Я, честно говоря, никогда толком не видела провинциальных городов. Ты всё равно домой поедешь. Давай мы с тобой смоемся с демонстрации, по-тихому, конечно, а ты проведёшь для меня персональную экскурсию по городу.

Сердце Юры ёкнуло. Просьба польстила ему. Он, не то, что забыл о Людмиле, а просто не знал о приглашении одноклассницы в гости его матерью. Но создал сомневающийся вид:

– Я не знаю, удобно ли для тебя. Вдруг тебя родители не отпустят?

Он говорил это, внутренне побаиваясь: вдруг передумает и откажется от затеи.

Оля ответила с лёгкой насмешкой:

– Мне достаточно много лет, чтобы родители что-то запрещали. Ты лучше скажи: твоя Людка икру метать не станет?

– Во-первых – она не узнает, во-вторых – кто мне запретит пригласить к себе сокурсницу?

– Ну всё, договорились.

В половине десятого утра они удивлённо рассматривали почти пустой Казанский вокзал. Обычно на нём не протолкнуться, но на первое мая, да ещё с утра, редкие пассажиры, больше старушки, да возвращающиеся с ночной смены работяги из пригородной зоны наполняли его лёгкой суетой. Из трёх возможных путей, Юра выбрал самый простой и быстрый. В любой другой день можно было бы доехать до Ждановской, хоть на метро, хоть на электричке, а дальше на комфортабельном автобусе «Турист». Однако, Октябрьский проспект в Люберцах забит в это время до отказа толпами народа и закрыт для автомобильного движения (демонстрация). Можно ещё поехать по другой железнодорожной ветке до Куровской, но там, автобусы до Егорьевска ходят в два раза реже чем из Воскресенска. Поэтому он решил ехать до «Восемьдесят восьмого». В городе Воскресенск находятся пять железнодорожных платформ (станций), что необычно много для скромного районного города. Кстати, там же располагался огромный дворец спорта, а команда «Химик» на очень достойном уровне играла в хоккей с шайбой, держась в высшей лиге близко к призовым местам.

Практически пустая электричка тронулась в 9 часов 50 минут, когда толпы в сотни тысяч людей стекаются в центр Москвы, свободный от любого вида наземного транспорта в это время. Температуру на день прогнозировали комфортную – 16-18 градусов, но с утра ещё не разогрелось. Юго-западный ветерок едва гнал причудливой формы редкие облака. Оля села лицом к направлению движения, у окна, а Юру, который хотел приземлиться рядом, усадила напротив себя.

Замелькали станции. Голутвинская электричка останавливается не везде, поэтому идёт пошустрее ближнемагистральных следующих до платформы «47-ой километр».

На Ждановской и в Люберцах платформы пустовали, но с улиц доносились задорные звуки репродукторов, слышные даже в закрытом вагоне.

В аэропорту «Быково» и на платформе «Отдых» (город Жуковский) стали попадаться редкие пассажиры, а в Раменском их вошло в вагон с десяток (видимо смылись пораньше с демонстрации). В Бронницах вышли почти все. Ехать оставалось с полчаса.

На «Белоозерской», в вагон, поддерживая друг друга, нетрезво вошли двое молодых мужчин лет двадцати пяти. Они двигались мимо пустых сидений к другому выходу в головной части. Не заметить Ольгу они не могли, обозрев её сначала со спины, а затем фас, профиль и не по-советски изысканную одежду. Тот, что повыше притормозил своего приятеля с фингалом и длинными, как у Оли волосами:

– Ого! Гляди Серёга, какая фифа.

Тот поднял мутноватый взор:

– Ничего бабенция. Одобряю. «Пошли с нами, – он протянул руку в её сторону, – нам в Фаустово сходить».

Ольга ответила высокомерно-презрительным взглядом, обычно действующим на мужчин гипнотизирующим образом. Оказалось, что пьяные захолустные хмыри гипнозу не подвержены.

Юра встал:

– Ребята, идите куда шли.

Владелец фингала посмотрел на него снизу вверх, будучи значительно ниже ростом:

– Что, твоя?

– Нет, не моя, но отстаньте.

Тот, что повыше и покрупнее рыкнул с ленцой:

– Сядь, не вякай, тебя никто не трогает.

Ольга вскочила и яростно толкнула ближнего:

– Отвяжись, я сказала!

Тот плюхнулся на пустое сиденье:

– Да я слесарь четвёртого разряда, у меня однокомнатная квартира в Фаустово, а она… сидит тут, понимаешь. Пошли Паша, мы люди гордые.

Более рослый помог подняться приятелю:

– Плюнь, Серёга. Жениться будешь на Машке-продавщице. Нам выходить пора.

– Слушай, это мысль, Машка куда мясистее этой…

Фингалистый произнёс многосложное ругательное предложение, которое можно пересказать на обычном литературном языке в очень адаптированном виде, да и то делать этого не стоит.

Дальнейший путь протекал без приключений и эксцессов. Часа полтора спустя донельзя удивлённая Анна Ивановна впускала сына и гостью в квартиру.

…Людмила не утерпела и решила явится в гости к Бревновым чуть раньше назначенного часа. Мать собралась на трёхчасовой электричке в Москву, к старшей дочери. На два ближайших дня (третьего мая у неё уроков не было). Проводив родительницу, девушка некоторое время помаялась, а потом плюнула на этикет (его в Егорьевске сроду не соблюдали) и, полная радужных надежд, пешком отправилась во второй микрорайон, не с целью сэкономить пятачок, а чтобы развеять мысли, да не явиться совсем уж неприлично рано. Возле водонапорной башни она пересекла Советскую, перейдя на её левую сторону, к дому Второй очереди и зацокала каблучками мимо музыкального училища. По правой стороне, мимо известного «Шанхая», большого желания проходить не возникало. Миновав доску почёта и приближаясь к остановке, её зоркие глаза заметили Юру, выходящего из магазина «Восток» с тортом в руке. Их разделяли метров сто. Крикнуть ему она не решилась (неудобно как-то), а просто прибавила шагу, намереваясь догнать его по пути.

Юра, обычно неторопливый, шёл с несвойственной ему резвостью. Как она не спешила, а расстояние удалось сократить лишь метров до шестидесяти – мешали каблуки. Молодой человек стремительно вошёл в подъезд, но и на входе расстояние было слишком велико, и она не решилась его окликнуть. Юра же в торопливой рассеянности не обращал ни на кого внимания, абсолютно не замечая идущей за ним бывшей соседки.

Мысленно предвкушая немедленное приглашение к столу, Людмила постучала в дверь. Нет, это не ошибка, как может показаться многим, она именно постучала, а не позвонила. По совершенно непонятным причинам, глава семейства Бревновых люто ненавидел дверные звонки. Что только не говорили об этой странности и не сочиняли. Много было чуши наговорено, а одна из версий (на взгляд автора наиболее правдоподобная) гласила: он считал звонок буржуйским пережитком и негоже коммунисту им пользоваться.

Дверь открыла широко улыбающаяся Анна Ивановна. Какая-то высокорослая девушка мелькнула за её спиной, симпатичная и холёная. Людмила и видела то её пару секунд, но успела оценить. Улыбка Анны Ивановны опреснела и, вопреки ожиданию, приглашения войти не последовало. Мать Юры мягко, но с серьёзным видом дала понять, что ей не рады.

– Ой, Людочка, ты уж извини, у нас гости. Приходи в другой раз. Юра ещё не приехал. Наверное, через неделю появится…

Ошарашенная Мила не стала напоминать о приглашении в гости, о том, что минуту назад видела самого Юру. Что-то сильно ударило в голову и заколотилось учащённо сердце – мгновенно подскочило давление. Она молча повернулась и неуверенными шагами стала медленно спускаться по лестнице подъезда.

Снизу шумно поднималась пьяненькая компания. Люда прошла мимо них как в тумане, а из открытой двери доносился голос Анны Ивановны:

– Ты нас не забывай. Приходи как-нибудь.

Минуту спустя, она подошла к сыну, выбрав момент, когда он оказался один:

– Мила приходила. Я её на всякий случай не впустила, сказала – тебя ещё нет.

– Мам, зря, не стоило так делать.

– Я же как лучше хотела…

Людмила потерянно добрела до «Обувной» и под единственными в городе уличными часами, если не считать башенных часов на комбинате «Вождь пролетариата», встретила суетливого Пустовера.

Тот обрадовался:

– Люда, во сколько завтра собираемся?

Она сначала не поняла даже, занятая своими мыслями, но вспомнила о предстоящей поездке в Сазоново и взяла себя в руки:

– Не знаю точно, но лучше ехать пораньше.

– Тогда давай договариваться, где встречаемся.

– Приходи за мной, мы позвоним Нюре, а она в микрорайоне подсядет к нам в автобус.

– А какая квартира у тебя? Дом знаю, а вот квартиру – нет.

– Седьмая, не забудь.

– Я рано у тебя буду.

– Слишком рано не стоит. Мне поспать надо.

Людмила долго ворочалась в кровати, переживая. То, что девушка высоченного роста не родня Бревновых она не сомневалась, за годы, прожитые в одном доме зная практически всех переступающих порог бревновской квартиры.

Пустовер припёрся без двадцати минут восемь. Мила встала за десять минут до его прихода, заснув глубоко за полночь из-за худых мыслей. Злилась она больше на Анну Ивановну, стараясь выгородить Юру, но неприятный осадок всё равно давил тяжелым грузом. Одетая в лёгкий, немного выцветший халатик, она отперла внутреннюю дверную задвижку, удивляясь раннему визиту, увидела Валеру и недовольно буркнула:

– Ты бы ещё в пять утра заявился!

Тот создал невинную физиономию:

– Разве рано? Глянь, сколько времени уже.

– Восьми нет. Ополоумел что ли?

– Ты же сама предложила ехать пораньше.

– Не до такой же степени. Мы договорились к обеду, а я ещё не завтракала.

Пустовер посмотрел на неё с надеждой:

– Я тоже, честно говоря.

– Губы особенно не раскатывай. Чай с бутербродами предложить могу, а на большее не рассчитывай. Если рано встал, мог бы спокойно и перекусить.

Сокурсник состроил обиженную физиономию:

– Хорошо тебе говорить, а у меня даже холодильника нет. Мы едим в столовой, по талонам. Ты лучше Нюру предупреди. А где она живёт, если не секрет?

– Это настоящая тайна, – улыбнулась Людмила, – она живёт в первом микрорайоне, в девятиэтажке, под номером 16 А. Ладно, пойду чайник ставить, а то с голода помрёшь ненароком.

Пятнадцать минут спустя Валера Пустовер с неподдельным восторгом глухого провинциала приборматывал с набитым ртом:

– Ничего себе! И сыр, и вареная колбаса, и копченая. Да я с прошлого года этого не ел. Дома то у нас есть, а тут я вкус колбасный забыл.

Люда удивилась:

– Почему? Колбаса всегда есть в «Спутнике», «Востоке» и орсовском железнодорожном.

– Так я ж не дома живу. Денег – в обрез.

От остановки, что на Раменской дороге, до начала деревни было довольно близко. Из автобуса, кроме троих студентов станкостроительного техникума, вышел невысокого роста молодой человек лет на пять постарше их. Люда обратилась к нему за помощью:

– Не подскажите, где Володя Елин живёт.

– Вовка-то. Так напротив Глуховых. Четвёртый дом от Кантарёвского пруда.

Пустовер объяснил:

– Мы тут первый раз и никого вообще не знаем. Молодой человек, назвавшийся Борисом Ксенофонтовым, общительный и разговорчивый, взялся показать искомый дом, а когда узнал, где они учатся, радостно сообщил, что сам не так давно закончил это учебное заведение, а сейчас близок к окончанию института.

Путь оказался не слишком короток – около полутора километров. Со стороны Коломны медленно передвигались по небу странной формы маленькие облачка. Нюра засмотрелась на них и кокетливо спросила Бориса:

– У вас всегда такие странные облака кочуют? Я никогда не видела так много и таких маленьких. Как они называются?

– Сам первый раз такие вижу, – ответил Борис, -а как называются понятия не имею.

Людмила вспомнила:

– Бывают перистые, кучевые и слоистые.

Московский студент крестьянского рода оказался не лишенным чувства юмора:

– Эти категории не подходят. Перед вами пример охапчатых и горстевых облаков.

Мила усомнилась:

– Разве такие бывают.

Боря весело ответил:

– Будут.

Когда прошли около километра, Борис указал налево, на гладь живописного пруда, с юга открытого солнцу, а с северной стороны обильно поросшему ивняком и ветлами:

– Самый купальный пруд в деревне, называется Инарайский, следующий – Кантарёвский, но в нём мало купаются. Дойдёте до него и отсчитывайте четвёртый дом.

Нашли быстро. Вовка Елин с братом Колькой пыхтели с лопатами на огороде под надзором матери – бывшей финки, за двадцать лет окончательно обрусевшей. Её привёз в Сазоново Андрей Михайлович Елин, мобилизованный в армию в 1943 году и попавший на Карельский фронт незадолго перед капитуляцией Финляндии. В армии его то ли задержали, то ли сам не рвался домой, а так получилось, что до 1950 года он оставался служить. Оттуда-то он и привёз будущую жену. Подробностей уже не сыскать и многие детали не ясны, но известно об отсутствии у неё родственников и полном незнании русского языка в первые месяцы после приезда, когда ей и восемнадцать лет вряд ли исполнилось. Теперь под именем Вера Семёновна Елина, она трудилась заместителем главного бухгалтера в Колычёвском психоневрологическом интернате, блестяще говорила на русском, лишь чуть растягивая слова и никогда ни с кем не разговаривала о прошлой жизни.

Володя удивился раннему приезду гостей, он их ждал часа через три. Мать его неожиданно обрадовалась:

– Ну вот и помощь подоспела, лопаты запасные есть – подключайтесь, а я вас покормлю потом.

Людмила растерялась – земледельческие работы она явно не уважала. Володя пришёл на помощь:

– Мам ты глянь на них, не станут же они землю копать во всём новом.

Та задорно ответила:

– Я быстро найду во что им переодеться.

Нюра идею поддержала, а у Пустовера, взращенного на Днепропетровских чернозёмах, зачесались руки, давно тоскующие по лопате. Через десять минут двое новоприбывших включились в работу, а Мила пошла осматривать дом, снаружи производящий впечатление добротного, а внутри – зажиточного.

Андрей Михайлович сохранял родовые черты Елиных – основательность, умеренную скупость и склонность к скопидомству. Сама фамилия указывает на греческое происхождение. Когда они прибыли в Россию – бог весть. Древнейшими представителями фамилии, о которых помнили и знали сазоновские старожилы, были Евсей Елин, не позднее 1840 года рождения и его младший брат Миша Слепышок. Евсей имел две торговые лавки, разбогател, но надорвался и помер, как говорила его старшая внучка в возрасте пятидесяти четырёх лет. Его дети – Роман, Матвей, Тимофей и дочь Акулина унаследовали хватку, трудолюбие отца и жгучую чернявость. Дети Романа, а их было шестеро, не уступали отцу в смуглости и, даже внуки его, удивляли иссини-черными волосами, но уже не все, а ещё у половины внуков проявилась склонность к пьянству. Старший правнук Евсея, он же старший внук Романа, не сохраня брюнетистость стал достойным потомком предприимчивых предков. Андрей Михайлович не продвигался по службе, его вполне устраивала должность заведующего складом психоинтерната.

Через два часа непрерывной копки, младший брат Володи взмолился перед матерью:

– Мы все нормы перекрыли, пора перекусить и отдохнуть.

К сельскому труду, он, будучи студентом первого курса текстильного техникума (после 8 классов), относился без энтузиазма, мысленно тяготея к умеренно-административным должностям, на которых он проработает до своей кончины.

Хитрая Вера Семёновна попыталась мягкостью и лестью удержать молодёжь при лопатах:

– Ребятки, ну ещё соточку, так у вас складно получается, прямо загляденье одно. Не берите пример с худенькой подруги вашей малорослой, она видать больная, а может – лентяйка.

Володя заступился:

– Она почти мастер спорта.

– Да что ты, сынок! Мастера, они гектарами копать землю могут, а она по дому только ходит, да на обстановку пялится.

Нюра, желая понравится Вере Семеновне, задорно предложила:

– Ребята, нам на двадцать минут работы всего, давайте навалимся.

– Ох и молодец девчушка, – одобрила мать Володи, – мы бы такую в снохи взяли с радостью.

Пустовер осмотрел собственные ладони, и убедился, что мозолей не прибавилось:

– Такую землю копать – одно удовольствие, не то, что наши чернозёмы. Там лопату не провернёшь, если влаги много, а если сухо – как камень вообще.

Вера Семёновна похвалилась с гордостью:

– Да, наш участок добрый, не сыро и земля мягкая, но таких мало: у Лазаря ещё, и Кириллиных, ну, может ещё у двоих-троих. Сама-то деревня сплошь на родниках. Вон напротив и земля чёрная, да вода круглый год у поверхности, только в засуху что-то урождается.

Во время обеда явились двоюродные братья Андрея Михайловича Сергей и Николай. Они явно подкарауливали момент, когда можно как бы ненароком прийти, поздравить с майскими праздниками и, разумеется, махнуть по этому поводу за счёт родственника. Володя узрел приближение любителей выпить на дармовщинку:

– Вон дядя Серёжа с дядей Колей «Председателем» к нам топают.

– Андрей, Андрей! Не пускай их. Вынеси им в терраску по стаканчику и пусть уходят подобру-поздорову. Вот ведь повадились!

Братья знали, что в дом их наверняка не пригласят и мялись в террасе, поджидая подношения. Они понимали отчётливо унизительность их положения, но стремление выпить легко заглушало гордость и чувство собственного достоинства, которые мгновенно появлялись после опрокинутого стакана.

На закуску им Вера Семёновна лично подала по прошлогоднего засола огурцу каждому. Родственники ушли улыбаясь, но едва вышли за калитку, заворчали:

– Сука этот Андрей Михалыч (тем не менее называя его по имени отчеству), даже в дом не пустил. И они пошли дальше, намереваясь угоститься у отца Андрея Михайловича, а ещё, если повезёт, у другого двоюродного брата – Славки.

Пусть не сложится у читателей мнение об этих братьях-выпивохах, что они лодыри и тунеядцы. Они, кстати числились добротными работягами, на своих подворьях вкалывали, не жалея сил, но зелёный змий, как рок, тяготел над ними. Впрочем, хватит о третьестепенных персонажах, упомянутым тут автором из-за непосредственного родства с ними. Пусть ими занимается исследователь рода Глуховых – Сергей Николаевич…

Оставим гостей-студентов за обедом. У них ещё предстоит насыщенный день, а у кого-то и не только, а вернёмся чуть назад, к визиту Ольги.

Не только Сергею Федоровичу с Анной Ивановной, но и дочери их Наташе лестно было слышать от гостьи о её уважаемом и известным в московских кругах папаше, о пятикомнатной квартире в центре, о персональной «Волге». Глава семейства Бревновых самодовольно думал: «Недурно дела пошли. Старший в столице пристроен, а младший, коли не дурак, вообще взлетит…»

Экскурсию по Егорьевску, пусть немного сумбурную, Юра провёл, но растерялся: что выдающегося он мог продемонстрировать заезжей столичной штучке, пресыщенной достопримечательностями Москвы. Тем не менее, Ольга вежливо пялилась на простенькие хрущевки, городскую доску почёта с не всегда бритыми физиономиями не то передовиков, не то угодников. Что ей действительно понравилось, так это обилие домов в старой части города, где первый этаж был кирпичным, а второй – деревянным -типичная купеческая архитектура дореволюционных уездных городов. Ещё произвёл впечатление гигантский балкон, основанием которого служила крыша магазина «Оптика». Площадь его навскидку, равнялась не менее 15-20 квадратных метров, а дверь на него выходила из чьей-то элитной квартиры. Юра не сумел ответить на вопрос: «Кто там живёт?», предполагая, что принадлежит она, или принадлежала «отцам», либо «мамашам» города.

Вечером, после ужина Ольга разглядывала домашнюю библиотеку, составленную по большей части из произведений литературных проходимцев и лизоблюдов-угодников. Её чрезвычайно удивило соседство малосовместимых книг. Одна была томиком стихов Андрея Вознесенского, вторая – опусом Николая Шпанова «Первый удар». Каким образом модный, экстравагантный поэт затесался в компанию с ахинеей Шпанова, разъяснила Наташа Бревнова:

– Мама преподаёт литературу и русский язык, однако рекомендательный список литературы постоянно меняется, в зависимости от идеологических метаний. Вот она и нашла компромисс – новые добавляет, а старые не выкидывает.

Ольга нашла ассортимент книг странным, а Анна Ивановна, подойдя к набитому книгами шкафу, надолго задумалась. Где было понять этой московской девчонке, что в шкафу стоящие книги олицетворяют собой пласт жизни длиной более чем тридцатилетний, как собственной, так и страны, и школы.

Анна Ивановна проживёт очень долгую жизнь, лишь один день (!) не дотянув до столетнего юбилея.

Автор занимался у неё в литературном кружке в течении года. Его чаще посещали девушки, восторженные и не очень, охладевшие к литературе через считанные годы (иные не без способностей). Во всяком случае никто из них не блеснул впоследствии даже на уездном уровне, а вот из ребят, по меньшей мере, пара графоманов вышла.

В комнате родителей располагались две кровати, стоящие в противоположных углах, если смотреть по диагонали, перпендикулярно друг другу. В большой общей комнате, как и в прежней квартире, располагался тот самый гостевой диван. Его почти никогда не раскладывали (для такой операции пришлось бы переставлять другую мебель). Анна Ивановна обреченно вздохнула:

– Придётся нам, Сергей Фёдорович, (она часто называла мужа при посторонних по имени – отчеству) освободить пространство и разложить диван. Пусть Наташа с Олей на нём спят.

Бревнов старший терпеть не мог перестановок не то, что мебели, а даже книг и вообще любых предметов, считая кощунством нарушить раз и навсегда заведённый порядок. Он было хотел предложить спать Юре на диване, но Ольга мгновенно поняла, к чему он клонит, кое-что просчитала и с мягкой категоричностью высказала своё мнение:

– Пожалуйста, не раскладывайте диван. Я с удовольствием посплю на таком, а укладываться спать вдвоём с кем-то меня не приучили. Вы меня пой      мите и извините.

Анна Ивановна поспешила согласиться:

– Конечно, конечно. Наташа ляжет в нашей комнате, а Юра – у себя.

Юра вообще не понял задумку однокурсницы, а Наташа подумала: «То же мне барыня».

Старший Бревнов уже улёгся в кровать. Анна Ивановна ещё суетилась, когда Ольга ни с того ни с сего задала Юре странный вопрос:

– Как бы ты охарактеризовал, только коротко, современную эпоху.

Он брякнул не задумываясь:

– Диктатура мелочи.

Сергей Фёдорович аж сел в кровати:

– Никогда так не говори. Современные руководители очень крупные личности. Ты ещё совершенно не разбираешься в политике, а уже лезешь.

Юра удивлённо откликнулся:

– Да я не о них речь веду, а о деньгах. Вода в автоматах, если без сиропа – копейка, а с сиропом три копейки. Позвонить по телефону – две копейки, а проехать на метро или городском автобусе – пять. Постоянно приходится откладывать мелочь на всякие нужды – вот и диктатура мелочи.

Уже после двух ночи Ольга потихонечку выскользнула из-под одеяла и очутилась в комнате Юры. Тот спал чутко и нервно, постоянно просыпаясь и вновь впадая в забытье. Ему мерещилась всяческая чушь. Отец постоянно сетовал, что он дрыхнет, как убитый и совсем не годен на роль часового, а тут сон, побеждаемый всемогущим инстинктом, впервые дал сбой.

Юра мгновенно очнулся и подвинулся, едва девушка подошла к кровати, особо не удивляясь её приходу. Спустя полминуты они вовсю целовались. Она выдохнула:

– Расстегни лифчик. Душно.

Юра растерялся:

– Я не знаю, как он расстёгивается.

– Там два крючка…

Он растерянно шарил руками, не находя искомых предметов. Ольга села в кровати, моментально скинула бюстгальтер и вновь легла рядом. Голова юноши поплыла. С радостным ужасом металась в голове мысль: «Что дальше-то?»

Когда одежды на Ольге не осталось совсем, а это произошло скоро, она зашептала страстно:

– Я кричу. Ты не обращай внимания.

– Потому что больно?

Юра ступил по неопытности, а Ольга уже тащила его на себя, торопливо шепча:

– Дурачок! Потому, что хорошо!

Вот тут он очнулся, вспомнил о лежащих через стенку родителях и остановил порыв. Как бы написали в морализаторских опусах, он должен был вспомнить о своей девушке, морали, чести и прочем, но увы, он испугался лишь домашнего скандала.

Пока он задумчиво лежал на спине с закинутыми за голову руками, Ольга нашарила своё ни жнее бельё и пошла одеваться в ванную, бросив однокурснику не то уважительно, не то в насмешку:

– Ну ты молодец.

Утром, едва позавтракав, она порывалась уехать в Москву одна, но уехали они всё-таки вместе (договорились между собой не портить родителям Юры настроения).

… Хорошо пообедав и употребив 50 граммов водки, Андрей Михайлович с Верой Семеновной, придя в довольство, отпустили почти взрослых детей погулять с гостями по окрестностям. Первым делом братья Елины повели показать огромные деревенские вязы. Особо крупный, более метра толщиной, рос близ тропинки ведущей к главному деревенскому колодцу, вода которого с давних времён считалась целебной. Тут Володю осенило:

– Давайте мы вам покажем три самых знаменитых колодца в окрестностях.

– Чем же они знамениты? – Людмила худо-бедно окрестности знала, но ничего такого не слышала.

– Наш Сазоновский, известен лечебной водой, святой колодец – историей, молебнами и купанием 21-го июля, на праздник иконы Казанской богоматери, а Колычёвский монастырский, недалеко от дома Сионовых – самой вкусной водой.

Мила легко перескочила через ствол упавшей поперёк дороги ольхи:

– Я слышала, на корчевке какой-то известный колодец есть.

– Так мы туда и идём. Он и называется святым колодцем. А ты от кого слышала?

– Вася Куракин рассказывал.

– А, ну да, ты же в Зайцево ездишь.

Святой колодец решили уничтожить в 1970 г. Похоже, это был последний, довольно вялый, антирелигиозный всплеск местной власти. Вряд ли они выполняли предписание вышестоящих руководителей. Такие приказы принято доводить до завершения, не взирая на абсурд и глупость, а тут просто раскурочили местность, сам колодец не тронули и ретировались. Выстоял под напором бульдозеров лишь один полутораметрового диаметра дуб, более чем четырёхсотлетний. Шина бензопилы оказалась слишком короткой, а мощные Т-130 не смогли одолеть корневой системы старого гиганта. Остальные деревья свалили в беспорядке, предложив населению бесплатно забрать их на дрова, что народ и сделал. Полтора освободившихся гектара решили добавить к землям птицефабрики, но едва главный агроном осмотрел место, как тут же его забраковал по полной непригодности к использованию из-за родников. Местность обозвали «Корчевкой» и забыли о ней.

Когда подпиленный и подкопанный дуб засох, его стали пилить на части, начиная с макушки. Основной ствол так и бросили, а с тонкой стороны стали считать годовые кольца. Результаты оказались разными, но близкими друг к другу: от 393-х до 405-ти лет. Поскольку считали кольца не на раскуроченном комле, а в пяти метрах выше, то возраст гиганта явно превышал четыре века.

Расстояние от святого колодца до монастырского – метров четыреста. Когда подходили к старому Барскому пруду, а это уже рядом с родником, наперерез из-за густого кустарника вывалилась компания из семи человек во главе с Васей Котелкиным. Нюра и Пустовер испуганно приостановились. Мила, узрев знакомое лицо Василия, заулыбалась и приветливо помахала рукой, а братья Елины шумно поздоровались с ребятами из соседней деревни, подав руку лишь Васе, в знак особого уважения.

– Вы разве знакомы? – Володя Елин растерянно посмотрел на Людмилу и старшего Котелкина.

Люда озорно ответила:

– Я даже ночевала у них на Крещение, правда год назад, на печке, вон с тем молодым человеком. Она указала на восьмилетнего Юрку.

Дальше пошли вместе компанией, или, как её чаще называли бандой Василия. Сам он охотно согласился показать парк князей Оболенских и архитектурный ансамбль дурдома (как он выразился) гостям.

Метрах в семидесяти, не доходя до дома Котелкиных, молодой директор подсобного хозяйства интерната Сергей Петрович Фомин догнал на «Газике» тракториста птицефабрики дядю Лёшу Миронова. Ребята стали свидетелями охмурения тракториста напористым руководителем. Фомин, радостно улыбаясь, посочувствовал:

– Что, Алексей, рановато ваши поля пахать?

– Да, уж, Петрович, болото сплошное.

– А у меня всё подсохло. Потрудись малость, а я отблагодарю.

– Где же твой Верещагин?

– Запил, собака, хоть самому за рычаги садись.

– Ну и сел бы. Права-то у тебя есть.

– Да не солидно как то, Алексей, я ж всё-таки директор как-никак.

– Оно конечно… А мясца подкинешь?

– Прямо сегодня. Хочешь – свинину, а можно и телятину.

– Договорились, – дядя Лёша удовлетворенно крякнул. Со стороны дома Котелкиных неторопливо подходил крупный мужик с серьёзным выражением лица и озорным взглядом. Когда ему оставалось метров семь до трактора и десяток метров до компании ребят, из прогона выскочил Рекс – злобный пёс шеф повара интерната Анатолия Сергеева, волоча за собой цепь. Девушки дружно взвизгнули; Фомин ловко вскочил на гусеницу трактора и втиснулся в кабину, а ребята замерли в столбняке. Пёс накинулся на здоровенного мужчину. Тот не растерялся и выставил одну ногу вперёд, в которую Рекс и не замедлил вцепиться. К удивлению Милы, Нюры и Пустовера, мужик не орал, не дёргался, а реагировал абсолютно спокойно.

Василий облегченно выдохнул:

– Хорошо, Митька ему попался, тому такие звери не страшны.

Тут Людмила поняла, что где-то этого человека видела, а потом вспомнила балагура, встреченного на ВДНХ прошлым летом.

Тёща шеф повара, престарелая коренная москвичка, ускоренной старческой походкой добралась до собаки, схватила цепь и прокуренным скрипучим голосом приказала псу следовать за ней. Рекс моментально успокоился и, как ни в чём не, бывало, отправился в хозяйский огород.

Улица пестрела цветущими одуванчиками. Огромная черемуха у погорелого дома Лохмача и Бориса Максимова распустилась пышным цветом, намекая на предстоящее похолодание. Озорник Митька прокричал вслед ветхой москвичке:

– Брюки мне погладить не забудь, собака их измяла и обслюнявила.

Нюра, ещё дрожа, толкнула Володю:

– А как нога-то у него? Крови вроде не видно.

Тот улыбнулся:

– Нога – деревянная, её крокодил не прокусит.

Пять минут спустя трактор дяди Лёши пахал поле подсобного хозяйства.

Молодёжь загулялась так, что в Сазоново явились около девяти часов вечера, когда изрядно стемнело. Пока пили чай и болтали, делясь впечатлениями, опоздали на последний автобус.

Находчивый Колька предложил:

– Из Чернолесья последний автобус отходит в 22.10. Отсюда (они стояли у развилки дорог на асфальте) два километра девятьсот метров ходьбы, максимум топать – полчаса.

Выбора всё равно не было и две девушки, да Валера Пустовер, без особого огорчения, легкомысленно отправились в путь. Вечерний холодок подгонял и минут через двадцать пять, они стояли на остановке. Нижний склад леспромхоза работал круглосуточно и десятичасовой автобус привозил и забирал ночную и вторую смену соответственно. Водитель терпеливо дождался опаздывающих. Молодые работяги – рамщики, электрики, слесари, крановщики с интересом разглядывали юных студенток, естественно с комментариями:

– Гляди Витёк, небось на танцы собрались.

Девушки, может нас возьмёте за компанию?

Мила и Пустовер отмолчались, а Нюра не сробела:

– Вы с работы, устали наверняка, да одежда на вас не танцевальная.

Рыжий вихрастый малый, начавший разговор, картинно возмутился:

– Дела, братцы. Дожили! Нам теперь указывают в чём на танцы ходить. А как же диктатура пролетариата?

– Митя, заткнись, – здоровяк в годах повернулся к рыжему, – за неделю челки прицеплять не научился к крюку, а языком шлепаешь…

До микрорайона домчались за десять минут. Нюра облегчённо выскочила на остановке, помахав рукой на прощание.

Рыжий прокричал вдогонку:

– Толстуха, я тебя приметил. В субботу на танцы в горпарк приходи.

На «Обувной» Мила хотела было попрощаться, но Пустовер замялся в нерешительности.

– Ты что? – подбодрила Мила, иди к себе.

Тот опустил голову:

– Меня не пустят. В десять вечера двери закрывают, а комендант уходит спать.

– Неужели так строго?

– Угу.

– М-да, ну ладно, пойдём, поспишь на диване.

Сердце Пустовера приостановилось, а потом заколотилось сильнее обычного. Он, конечно, приврал слегка: договорится с комендантом было вполне ему по силам, со свойственной уроженцам Украины хитроватостью, но тут намечалось нечто небывалое. Людмила и сама немного взволновалась, взглянув на Валеру женскими глазами, заодно припомня выходку Юры, прямо сказать, выходку подловатую.

В квартире Железновых имелось две кровати и раскладной диван. Сама Людмила спала на купленной в позапрошлом году полутораспальной древесно-стружечной койке, модной в те годы, с блестящей лаковой полировкой. Они пришли на смену тяжеловатым металлическим с набалдашниками и шарами, а также ещё более старинным резным, клееным из массива дерева, как правило: дуба и березы, реже – сосны. Мать Милы, Анна Алексеевна, менять двадцатилетней давности кровать категорически отказывалась, твердя: «На ней и помирать буду».

Пока Людмила готовила диванное ложе для сокурсника, тот поспешил в туалет и постарался как можно тише справить естественные надобности, жутко стесняясь. Когда он вышел всё было готово, а Мила великодушно предложила:

– Валер, если есть желание, можешь помыться в ванной.

– Даже горячая вода есть?

– Как в микрорайонах – нет, но есть газовая колонка – почти то же самое. Я обязательно искупаюсь.

– Я, пожалуй, тоже.

Люда рассчитывала после мытья заснуть немедленно, но сон не шел. Она долго ворочалась, пока не пришёл Пустовер, шмыгая тапками, в трико и майке и улёгся, не снимая их под одеяло. Минут пятнадцать они молча лежали, время от времени открывая глаза и посматривая друг на друга. Пустовер не выдержал и жалобно спросил:

– Можно к тебе?

– Ладно, иди, – произнесла Мила, удивляясь себе, – только лишнюю одежду сними.

– Совсем? – он растерянный сел на диване.

– Да не совсем. Скажешь тоже. Такое впечатление, что ты мёрзнешь.

– Я не мёрзну, но неудобно как-то.

– В койку ко мне просится удобно, а трико снять совсем неудобно…

– Но я ничего такого не собирался делать.

– А ничего и не будет.

Парень лёг, и необычайная близость женского тела очень скоро начала на него действовать возбуждающе:

– Поцеловать-то хоть можно?

– Ну, это можно, – Мила тоже была не железобетонной, – это – пожалуйста.

Утром они, плохо выспавшиеся, едва поднялись к семи часам утра. В голове обоих теснились мысли типа: «как же теперь быть?»

Пустовер попытался ещё раз овладеть телом уже не девушки, а женщины, но получил решительный отказ:

– Хватит! Я и так не знаю, что с простынью делать, а ты…

– Постирать можно, вон, машинка стоит.

– Что ты плетёшь? Мама скоро приедет, а мне на учёбу бежать пора.

Кипуче изворотливый ум Валеры искал выход из неловкого положения:

– Останься пока дома, а явишься ко второй паре.

Дай посмотрю, может и стирать не надо.

Обозленная Мила зыркнула злым взглядом:

– Тоже мне – смотритель. Иди – умойся…

Анна Алексеевна вернулась из Москвы в половине десятого и, увидев дочь, только, что повесившую простыню на бельевую верёвку во дворе, всё поняла. Вопреки ожиданиям, Людмила не получила ни нагоняя, ни истерики, ни нудной воспитательной беседы. Когда вошли в квартиру, мать обняла Милу и мягко, с задумчивостью произнесла:

– Вот и стала ты взрослой. Ладно, потом поговорим по душам, а сейчас иди в техникум.

Пустовер, который раньше стремился сесть на занятиях поближе к Нюре, неожиданно подошёл к Людмиле и потребовал у сидящего рядом с ней Володи Елина:

– Вовка, пересядь куда-нибудь.

Тот удивился:

– Зачем?

– Нужно так. Понимаешь?

Миле его поведение не понравилось:

– Сам ступай куда-нибудь. Ты, Володя его не слушай, сиди спокойно.

Пустовер схамил:

– А ты не лезь. Мне с тобой поговорить надо.

– Мало ли что тебе надо. Сиди, Вова.

Внизу буйно цвела черёмуха. Вдоль южного фасада псевдоготического стиля здания техникума, построенного перед празднованием трёхсотлетия дома Романовых, повсюду зеленела листва многочисленных деревьев и кустарников. На противоположной стороне Профсоюзной улицы, за низкой оградой Технического парка, желтело сплошное поле одуванчиков, а юго-восточном углу блестела гладь небольшого пруда, в котором редкие закаленные, или не слишком трезвые купальщики открывают сезон в последних числах апреля.

Пустовер попыхтел со злостью, а минуту спустя подсел к Нюре и принялся демонстративно любезничать с ней, а в очередной перерыв между парами отозвал Вовку и долго что-то ему нашептывал. Легковерный Вовка Елин, после психологически-сплетнической обработки, стал посматривать на Милу косо и неодобрительно. Нюра тоже не подобрела взглядом после беседы с уроженцем Днепропетровской области.

Девятого мая, с утра, явился в гости к Людмиле Юра, прикативший прошлым вечером из столицы. Он чувствовал себя неудобно перед девушкой за выходку матери и решил загладить вину. Удивление его было весьма неслабым, когда он застал в квартире не только Анну Алексеевну с дочерью, а ещё какого-то хмыря, пришедшего, судя по неснятой обуви, незадолго перед ним. Растерялись все четверо. Первой пришла в себя Анна Алексеевна:

– Проходи, Юрочка, проходи.

Она догадалась посмотреть на дочь, увидела полное замешательство в её глазах, кое-что скумекала, но ровным голосом предложила:

– Вы тоже разувайтесь, молодой человек, проходите.

Пустовер ответил важным теноровитым баском:

– Спасибо. Надеюсь – не помешаю.

На злополучный диван сели с натужной вежливостью. Анна Алексе5евна, с гостеприимной суетливостью помчалась на кухню. Мила присела с края, рядом с Юрой, но задумчиво молчала. Валера Пустовер обиженно сопел, недовольный, что она выбрала не место рядом с ним. От взгляда родительницы тоже не укрылось местоположение Милы. Она мысленно одобрила выбор дочери и, по театральному наигранно, защебетала:

– Сейчас я вас развеселю. Вот новые пластинки, на той неделе куплены. Как Атлант – напарник кариатиды, они всегда поддерживают что-то, так и хорошая музыка поднимает настроение.

В любом жилище тех лет стоял обязательный приёмник-проигрыватель. На первой пластинке стыдливо значилось: «Автор неизвестен». Песня же, в исполнении Валерия Ободзинского, была действительно хороша. Много лет спустя выяснилось имя автора: Нил Седака. Потом прослушали утреннюю гимнастику Высоцкого и новый советский хит «Червона Рута», после которого взошла звезда Софии Ротару.

Ни песни, ни чай, ОБСТАНОВКУ НЕ РАЗРЯДИЛИ. Юра засобирался домой. Пустовер решил сдуру, что пересидел соперника, но жестоко ошибся. Едва за Юрой закрылась дверь, Людмила дала понять о нежелательности его присутствия.

– Валера, ты тоже не задерживайся.

– Почему? Меня и мама не гонит.

– Если ты пришёл к маме – другое дело, а я тебя видеть в данный момент не хочу.

Пустовер обулся, сердито сопя и скривил губы:

– Инфузория туфелька.

– Иди, иди, жук чернозёмный.

… Юра полдня ходил с насупленно-задумчивым видом, а под вечер укатил в Москву. Он умудрился за неделю расстроить отношения с обеими девушками. Из-за Ольги он особо не переживал, а вот охлаждение с Людмилой воспринял остро.

Прошёл май. Студенты вовсю готовились к сессии. Юре Бревнову учёба давалась легче, чем многим, по причине усидчивой сосредоточенности. В середине июня он сблизился с Эльвирой, на почве подготовки к экзаменам. Не то, чтобы он воспринимал её слишком серьёзно, но помогал искренне и несколько забывался в её обществе. Ольга сблизилась с Хасаном, видимо в пику Юре. Кавказец подходил к однокурснику, с целью избежать лишнего конфликта и не получил никаких возражений с его стороны на предмет общения со взбалмошной москвичкой. Более того: Юра оказал помощь Хасану в подготовке к сессии, плюс начертил за него пару чертежей.

Потом началась летняя сессия, которую успешно одолели не все, а трое из группы, имеющие хвосты, ещё с зимы, отсеялись, выражаясь студенческим языком.

В июле из студентов первого курса сколотили стройотряд, причём довольно привилегированный. Их бросили на установку дорожных бордюров, да не где-нибудь на периферии, а в самой столице. Комиссаром назначили Юру (формально тогда выбирали, но по факту – назначали), а командиром оказался студент четвёртого курса, активный хорошист Антон Блинкин, гитарист с выпученными глазами. Папа этого Антона, известный торговый деятель, директор специализированного магазина «Океан» на Кировской улице, имел связи в ректорате МИСИ и старался оберегать сынка от командировок на далёкие стройки страны.

Собственно работа по установке бордюрного камня содержала в себе массу тяжелого физического труда, а сам процесс, с технологической точки зрения малопродуманный, требовал модернизации. Бетонные бордюрные плиты, весом 90 кг, двое студентов, с помощью лома перетаскивали вдоль дороги и устанавливали в заранее выкопанную штыковой лопатой траншею. Совковыми лопатами растаскивали и разравнивали жидкий бетон, а дальше оставалось лишь подравнивать линию и подправлять высоту.

Студентов, ещё на предварительных инструктажах натаскивали на почти героический труд, заранее требуя от них работы на износ:

– От вас требуется показать ударные темпы, а то эти лодыри и филоны еле двигаются. Вам заплатят соответственно.

Студенты-стройотрядовцы и впрямь проявляли энтузиазм, не понимая, в горячке, что авральный труд не может быть постоянным. Они искренне не понимали, почему дорожные рабочие так холодно к ним относятся. В конце первой недели работяги стали упрекать студентов:

– Вы нам все расценки собьете. Вам – что? Косточки разомнёте, да пропотеете, а у нас возраст, радикулит. В итоге нормы повысят, мы останемся, а вас, как волной смоет.

Юра посоветовался с Антоном Блинкиным, и они решили провести профилактическую беседу с бригадиром дорожников, с целью подъёма энтузиазма и укрепления дисциплины работяг. В результате получили отповедь мудрого человека. Пятидесятилетний крупный мужчина, загорелый и с залысинами, вытирая обильный пот со лба, в ответ на петушиный налёт молодых деятелей, философски-раздумчиво заговорил, достав из пачки папиросу «Север»:

– Эх, молодёжь! Неужто в институте пять лет учат тасканию тяжестей? Этого легче достичь палочной систем ой: поставь надсмотрщика с дрыном – вот тебе и результат. Смотрели небось старую кинохронику, особенно – довоенную. Там все бегают с тачками.

Блинкин перебил со снобизмом:

– Видели. Тогда техники не было, а порыв был. Сейчас и половины этого энтузиазма нет, зато сплошная механизация…

Бригадир скептически помотал головой:

– Не энтузиазм это, а палочная система. Не жил ты парень в то время. А что касается механизации – вопрос спорный. Вы, в данный момент, как бараны хватаете этакую тяжесть и прёте её чёрт знает куда. Да будь простая тачка в наличии, пусть самая примитивная, развозить станет легче, чем разносить. Правильно говорю? А если создать платформу с манипулятором и роторной землеройной машиной, так ваша беготня никому нужна не будет. Сколько студентов наблюдаю – картина одна и та же: хватай, беги, главное, чтобы задница в мыле. Как никак вас на инженеров учат. Давно пора сообразить, как реально облегчить труд.

Юра робко возразил:

– Мы из МИСИ, мы не дорожники.

– Не надо быть дорожником чтобы видеть элементарные вещи. Взгляните на жизнь трезво. Вы, по логике, должны продвигать прогресс, а сколько я вас наблюдаю – тупая беготня, да лозунги в придачу. Странно мне это. Казалось бы, всё для людей. А откуда очереди? То одного, то другого не хватает, а то брак гонят. Недаром же поговорка: «Нашу продукцию, плачут, но берут». Блинкин, с сарказмом человека, не знающего жизненных проблем, попытался озадачить:

– Может идея наша не нравится?

– Я, в смысле идеологии.

– А-а. Идея-то может, недурная, да шею сломать легко, если внедрять бездумно. В смысле не себе шею, а стране. Вспомните Аурангзеба, с его тупым гнутием линии, не взирая ни на что. Уже будучи глубоким старцем, он оглядел деяние рук своих и воскликнул: «Жизнь потрачена впустую!»

Юра удивился:

– Вы историк?

– Да, когда-то был, даже кандидатскую защитил.

– Тогда что вы забыли в дорожной службе?

– Деньги я зарабатываю на жизнь. Историки, к вашему сведению, средствами не избалованы, а методы работы вполне сходны с остальными отраслями.

– Тут вы неправы, – с апломбом подчеркнул Блинкин, – в истории, факт либо есть, либо его нет. Какие ещё там методы?

– Факты, молодой человек, излагают как прикажут, а то и вовсе замолчат, если он не выгоден. Вот парадокс: можно долдонить правоверные речи, а по сути, быть вредителем, а можно критиковать, но с пользой для страны и будучи патриотом…

На Юру слова бригадира со степенью кандидата наук некоторое впечатление произвели, а Антон Блинкин остался абсолютно глух к аргументам пожилого человека. Что характерно: в скором будущем Блинкин станет комсомольским функционером, будет регулярно выезжать за рубежи Родины и не вернётся из загранкомандировки во Францию, да ещё станет сотрудником «Посева».

… Людмила сдала сессию уверенно, но, положа руку на сердце, всё больше разочаровывалась в выбранной профессии Пустовер сблизился с Нюрой и стал напоказ игнорировать Милу.

В их группе учился парень высоченного роста Андрей Малохолин, по прозвищу Малыш, главным увлечением которого являлся баскетбол. Добрый и справедливый Малыш сдружился с Людмилой после одного случая. Как-то перед началом занятий, когда свидетелей почти не было, Пустовер злобно выговаривал Миле, да не только выговаривал, пытался дать пощёчину. Андрей, случайно оказавшийся рядом, не стерпел, влепив мощный пендель обидчику девушки. После этого эпизода они, по-дружески, сблизились. Из-за разницы в росте, а она равнялась 47-ми сантиметрам, вместе они смотрелись весьма комично.

В июле сформировали студенческий отряд из учащихся техникума для отправки в Молдавию. Для большинства молодых людей это было почти экзотическое путешествие. Откровенно говоря, если не считать Пустовера, никто из них за пределы Московской области ещё не выезжал. Строительный отряд можно было назвать весьма условно. В техникуме обучалось много будущих бухгалтеров и плановиков, а эти группы состояли более чем на девяносто процентов из девушек. В южной республике уже шла уборка урожая помидоров, яблок, ранних груш, огурцов и семенного лука. Черешня, вишни, абрикосы к тому времени уже отошли и были собраны. Сельское хозяйство, как5 повелось ещё с тридцатых годов, являлось наиболее слабым местом СССР. На затыкание дыр, особенно, во время уборочной компании, бросали авральные команды из школьников, студентов, служащих и работяг с заводов. В такой команде оказались студентки егорьевского техникума. Ребята же занимались по большей части ремонтом кровли на фермах и других сельхозсооружений.

Поезд Москва – Кишинев отходил на рассвете. Под студенческий отряд отвели два плацкартных вагона. С молодёжью, в качестве надзорно-руководящего ядра, ехали пять преподавателей, в том числе оба физкультурника и весёлый сопроматчик, да две педагогини мутных профессий: политэкономии и марксизма-ленинизма. Профессиональная марксистка возглавляла студенческий строительный отряд, а ещё, в виде государственной заботы о здоровье, с ни ми ехала выпускница медицинского училища.

Пьянствовать начали ещё перед Калугой. Сначала потихоньку, с оглядкой на преподавателей, а когда приметили усердие в питие сопроматчика с физруками (дамы преподавательницы тоже не легли, следуя заветам Ленина и Сталина, как известно, не дураков выпить), то сорвались в пьянство, как в последний бой. Немалые запасы быстро истощились, но выручил матёрый проводник. Сначала он продал с наценкой, собственные запасы, а потом толково разъяснил, на каких станциях (где позволяла длительность стоянки) можно бежать за добавкой, а главное – куда.

Если среди студентов процветала форменная эклектика, в смысле смешивания напитков, от водки и разномастных вин до пива, то эстеты преподаватели потребляли аристократичный коньяк, причём не бесшабашно, а в меру (за исключением сопроматчика) и относительно таясь от зорких глаз студентов.

Мила не являлась исключением и тоже поддалась всеобщему порыву. В тамбурах целовались напропалую. В дороге толком не осматривали окрестности, занятые разгулом. Поезд втянулся на мост. Раздался экспрессивный голос командирши:

– Смотрите внимательно. Это – Днепр.

Молодёжь прилипла к окнам, а Вовка Елин скептически произнёс:

– Ну Днепр и Днепр. Чуть пошире Оки в Дединово, а в Овощном Ока такая же.

Угомонились в четвертом часу утра следующего дня. Засыпая, Людмила услышала сквозь дрёму диалог через стенку. Будущий механик заманивал в постель будущую плановичку:

– Ложись скорее, пока все спят.

– Ты что? Могут увидеть.

Заплетающийся язык пьянющего студента выдал решающий аргумент:

– Мы простынкой укроемся.

– А-а…

На привокзальной площади Тирасполя собралась хмурая невыспавшаяся орда в глубоко похмельном состоянии. Поезд умчался по направлению к Кишиневу. Выручил старый сопроматчик. Он приезжал сюда далеко не первый раз и знал расположение ближайших питейных точек:

– Мучаетесь, бедолаги?

Андрюха Малыш выло поинтересовался:

– Неужели так заметно?

– Весьма заметно. Строго на юг, в пятидесяти метрах, летняя пивнушка со столиками.

Володя Елин, мучаясь от головной боли, неуверенно предположил:

– Небось закрыта ещё, а, может, пива нет.

– Молодые люди, поверьте старику: тут таких проблем не бывает, дуйте быстрее, пока машины за нами не приехали.

Минуту назад вялые ребята, проявляя необыкновенную резвость, помчались по указан6ному адресу. Впереди всех нёсся Андрей Малахолин. Пивной павильон имел двухдневную выручку от набега студентов из Егорьевска.

После одиннадцати утра подоспели грузовые машины ГАЗ-51 и опохмелённые ребята, явно взбодрённые, помогали слабому полу взбираться в кузова автомобилей.

Спустя минут сорок кавалькада машин подкатила к центру села Красногорска, растянувшегося длинной подковой вдоль изгиба реки Днестр, на высоком берегу. Противоположный берег, низинный и ровный, просматривался далеко-далеко. Центр села занимали: административное здание, большой дворец культуры типового проекта, такого же проекта магазин из стекла и бетона, а также двухэтажное здание не то общежития, не то гостиницы, куда и были заселены студенты. Кстати, пока ехали, орали песни на пределе собственных глоток. Жители деревень, через которые мчались машины, с удивлением вглядывались в колонну с неведомыми певунами.

К обеду вернулся пропавший было сопроматчик. От него веяло запашком недурного вина.

– Я, знаете ли, братцы, – доверительно и тихо обратился он к студентам, – давно воспылал любовью к этим местам. Одни виноградные вина что стоят. Лишнего не усугубляйте, но и не теряйте времени зря.

Единогласным решением отправили на разведку хитрого Пустовера. Тот вернулся часа через полтора пьянющий и восторженно объявил:

– Братцы! В любой дом заходите смело – нальют.

Раздалось приглушенное ура, дабы не привлечь излишнее внимание со стороны преподавательниц.

Дальше пошла работа, перемежающаяся регулярными пьянками. Студенты довольно скоро спелись с ме5стными ребятами, которые приходили в восторг от ветренных подмосковных девушек. Вечерние танцы в ДК стали собирать невероятное количество народа. Кроме местных и студентов, на веселье стекалась молодёжь из соседних населенных пунктов.

Командирша и комиссарша стройотряда не в состоянии были уследить в полной мере за дисциплиной. С девицами они ещё справлялись, но те работали на полях местного совхоза, под их надзором и опекой других преподавательниц, а мужская часть возглавлялась весёлым сопроматчиком, что не содействовало строгости нравов. Лентяи физруки, потребляя в м еру, тоже не злобствовали.

Вскоре прогремела весть: молдавский комсомол предложил устроить соревнования между строительными отрядами, трудящимися на территории Молдавской ССР, по легкой атлетике, футболу, баскетболу и волейболу. Студенты горячо откликнулись. Иные решили даже на время отказаться от вина. Пузатые физкультурники взбодрились, призвали не вдарить рожей в грязь и не посрамить Мещерской земли. Своеобразную универсиаду малого масштаба наметили провести в Дубоссарах.

Почти сельский стадион, грунтовый, с футбольным полем, беговыми дорожками в четыре полосы, волейбольной и баскетбольной площадками, вероятно, впервые в своей истории принимал с полтысячи спортивного вида молодых людей. Для зрителей отводилось всего два ряда скамеек вдоль беговых дорожек, но стоячих мест хватало с избытком. Судейские столики притащили из ближайшей заводской столовой, пользуясь выходным днём.

Людмила вспомнила, что она как никак кандидат в мастера спорта по спортивной гимнастике и одна из лучших спринтерш Егорьевска. Положение обязывало поддержать честь спортивного дальнего Подмосковья.

Спринтеров и ребят и девушек набралось необычайно много, поэтому решили провести предварительные забеги, а четвёрка лучших должна была выступить в финале. Вначале, как водится дали пробежать слабому полу. Людмила не подкачала и вышла в финал с результатом 12,3 сек. Это время оказалось лучшим, но всего на одну десятую ей уступила подруга по команде Инна – новоиспеченная медичка. В финале они схлестнулись между собой. Мало того, результат оказался у обеих 12,2 сек., причём судьи так и не смогли определить, какая из девушек оказалась впереди. Так и присудили им первое место на двоих. Третьей, с большим отрывом от победительниц, была кишинёвская девица Майя Афтени.

Ребята, к сожалению, девичий порыв не сумели поддержать. Лучшим из них оказался Володя Елин, но он был лишь четвёртым.

Футбол егорьевские ребята бесславно продули. В Волейболе мужская команда оказалась в середничках, зато женская, усилиями Милы, которая вытаскивала любые мячи, заняла почётное третье место.

Приятель Людмилы Андрей Малахолин горевал от отсутствия баскетболистов в подмосковной команде. Долгорукий дока баскетбола мечтал уже податься варягом в любую другую команду, лишь бы сыграть в любимую игру. Предложение не замедлило поспеть от команды Политехнического института из Кишинева. Тем как раз не доставало центрового. Сыграли быстро. Молдавская команда оценила виртуозное владение мячом и точность бросков нового члена коллектива и стала играть на своего центрового. Результат не замедлил появится. В первых двух матчах оказались разгромлены воронежцы и пензяки, с разницей более чем двадцать очков. В полуфинале они одолели упорную липецкую команду и настроились на игру за первое место с тамбовской полупрофессиональной командой.

В прошлом году тамбовчане взяли верх в студенческом первенстве РСФСР. Андрей их хорошо помнил, когда выступал, будучи ещё десятиклассником, за дружину педагогического института из Коломны. Тогда тамбовские ребята выиграли у будущих педагогов, всего одно очко. Андрюху жгла жажда реванша. Он настраивал сомневающихся молдаван на разгром «Моршанских махорочников», так им презрительно именовалась команда из Центрального Черноземья.

В отличии от прочих, почти дворовых коллективов, тамбовчане имели персональную форму с номерами и эмблемой. К соперникам они относились свысока, не воспринимая их всерьёз. Достаточно сказать, что в полуфинале они одолели ребят из Старого Оскола с разницей в шестьдесят очков, что являлось не просто разгромом, а тотальным разгромом.

На финальную игру собралось невероятное количество зрителей. Тамбов поддерживали человек 25-30 от силы, а команду Андрея не менее шестисот. К ним относились не только студенты из Кишинева и Егорьевска, а также все местные жители. Многие залезали на деревья, столбы телефонной линии и ближайшие конструкции. Человек двадцать сидело на крышах соседних домов с пивом и вином. Самый пьяный из егорьевских стройотрядовцев Митя Крышкин, парень вздорный и глуповатый, грозил повесить «испанский галстук» (треснуть гитарой по голове), чтобы она, в разбитом виде повисла на шее) любому, болеющему за тамбовскую дружину.

Команда Андрея напоминала одеждой дворовую шайку. Сам он, с трёхнедельной щетиной, с бритой наголо головой, одетый в шорты на подтяжках и матросскую тельняшку, был похож на разбойника с перезагорелым лицом. Остальные выглядели не лучше, особенно, коренастый разыгрывающий с голым торсом, весь поросший темнокоричневыми кудряшками с головы до пупка.

Самоуверенные тамбовцы поглядывали на соперников свысока. Играли два тайма по двадцать минут каждый. Уже в первой двадцатиминутке тамбовская спесь сошла не нет. Команда Андрюхи «Малыша» сразу захватила лидерство, выигрывая к десятой минуте двенадцать очков. После окончания первого тайма, тамбовский тренер-супостат, чуя неизбежность фиаско, решил сменить тактику. Он пошарил по сусекам своей команды, вывел здоровяка с мято-шершавым лицом, напоминающим кору дуба и долго ему шептал что-то на ухо, указывая на Андрея пальцем. Поросячьи глазки дуболицего злобно сверлили лидера молдаван.

Здоровяк сразу приклеился к Андрею, при малейшей возможности лупя его втихаря по рёбрам, особенно, когда тот поднимал руки, перехватывая мяч. «Малышу» быстро надоели забавы «тамбовской каланчи», и он подловил его на моменте собственного броска в кольцо. Выпрыгнули оба. Тамбовчанин попытался незаметно двинуть Андрея по рёбрам левой рукой, но тот оказался начеку, и, забрасывая своей левой мяч, как будто невзначай опустил правый локоть и шарахнул противника в солнечное сплетение. Грубиян упал на колени, держась за живот. Голова его в этот момент коснулась пола. Игру остановили, но фол центровому кишинёвцев не дали, посчитав столкновение случайностью. Озлобленный «Малыш» подбежал к тренеру соперников и негромко процедил:

– Если будешь такой ерундой заниматься, я тебе всю команду поломаю, меня этому научили.

Тренер подозвал своего грубияна и усадил на скамейку запасных. Игра пошла корректная, но засвистели недовольные тамбовские болельщики. Стоящий рядом с ними Митя Крышкин, помутненным от хронической нетрезвости взором оглядел их и спросил ближайшего:

– Ты чего дёрганый такой?

Тот весело ответил:

– Кровь застоялась в конечностях.

Митя принялся засучивать рукава:

– Сейчас начнём прочищать застоявшиеся конечности, особенно – носы.

Не взирая на заклинания, мольбы и вдохновляющие речи тренера, тамбовчане проиграли. Тренер обратился с претензиями к судейской коллегии, требуя список игроков кишинёвской команды. Однако, к его удивлению, под пятым номером молдаван числился Андрей Малахоляну, судя по фамилии настоящий уроженец виноградной республики. Находчивые молдаване вовремя подсуетились.

Победу отмечали совместно кишиневцы и егорьевцы, причём, весьма оригинально: спёрли здоровенного гуся из неисчислимых местных стад, за счёт политеха приобрели ящик «Лидии» и устроили сабантуй на природе. Гусю свернули шею, обмазали глиной, не ощипывая перья и сунули в костёр. Глина спеклась подобно гусеобразному кувшину. Кишинёвские стройотрядовцы, понимающие толк в гусекрадстве, разбили глиняную тару и оказалось, что вместе с глиной отлетели и перья. Пару случайно оставшихся перышек аккуратно удалили и приступили к лёгкой трапезе с возлиянием. Подсаливать гусятину приходилось отдельно, но эти мелкие издержки никого не напрягали.

Андрей сидел на траве рядом с Милой и щедро угощал её кусочками вкусной птицы. Недовольство высказал лишь Митя Крышкин:

– Чем «Лидию» в магазине покупать, лучше бы местного винца у хозяев взяли – и дешевле в два с половиной раза и пить приятней.

Молдаване возразили:

– Нам домашнее вино уже осточертело.

Людмила за полтора летних месяца настолько сблизилась с Андреем «Малышом», что их стали считать чуть ли не будущей семейной парой. Нет, она, конечно, не забыла Юру, но он находился далеко, а молодость, как известно, берёт своё, к тому же она не забыла весеннее происшествие…

Вернувшихся егорьевских студентов встретил прохладный подмосковный август 1971 года. Первое услышанное от матери предложение Людмилу ничуть не порадовало: «Юра не заходил». Сначала она легкомысленно отмахнулась и твёрдо решила, что сама не появится у Бревновых, а там будь, что будет.

А вот у Юры появились веские причины не заходить в гости к Железновым. Сам того не желая, он попал в сети Эльвиры. Будучи хитрее, мягче и женственнее Ольги, она сумела завлечь его в постель, пользуясь отсутствием родителей, продемонстрировав образец нежного классического секса без излишеств и перебора (на которые была способна, но не рискнула показать, опасаясь спугнуть потенциального жениха). И закончилась для Юры беспечная жизнь не обременённого проблемами юноши. Людмилу он не забыл, но ценя её человеческие качества не мог представить бывшую соседку с собой в постели.

А между тем год-то в стране и мире оказался довольно интересным. Кроме политических и экономических изменений, набивших оскомину, случилось великое сближение планет Земли и Марса. Расстояние между третьей и четвёртой оказалось минимальным. Этим воспользовались советские и американские космические инженеры. Наши отправили сразу две станции «Марс-2» и Марс-3». Они достигли красной планеты 27 ноября и 2 декабря. Спуск «Марса-2» оказался неудачным, он разбился о поверхность, зато «Марс-3» стал первым земным аппаратом, совершившим успешную посадку. Между прочим, орбитальные аппараты, не спускавшиеся на Марс, работали на его орбите более восьми месяцев и выполнили значительную часть намеченной программы. Со спускаемого аппарата «Марс-3», после посадки, прошла двадцатисекундная передача панорамы поверхности соседней планеты, на земле, на экранах, возник сплошной серый фон, без деталей. Потом сигнал пропал. После анализа решили, что там разыгралась пыльная буря. Она могла вызвать коронный разряд, повредивший систему связи.

О многом тогда жители СССР не узнали. Через более чем двадцать лет стало известно: на борту «Марс-2» и «Марс–3» имелись самоходные аппараты (марсоходы) по типу луноходов, предназначенные совершить путешествие по соседней планете. В этом случае мы опередили бы американцев на четверть века. Жаль не срослось: «Мар-2» погиб при посадке, а с другим так и не удалось связаться.

По замыслам чувствуется работа тандема Исаев – Бабкин. Правда Алексей Михайлович Исаев к тому времени скончался, заработав инсульт после окончания съёмок фильма «Укрощение огня», в котором он был главным консультантом и на основе биографии которого создана эта кинолента…

Нечто подобное, но в расширенной программе планировалось на последующие годы, но в силу разных причин далеко не все смелые проекты удалось реализовать. Так, в 1973 году сразу четыре советских ракеты устремились в сторону Марса, но три из них миссию не выполнили из-за неисправностей, а единственный, совершивший посадку, смог передать лишь сводку погоды. Был ещё грандиозный проект тяжелого марсохода, который связывался с эксплуатацией сверхтяжелой ракеты Н-1. Ракета сверхгигант, ещё самого Королёва, с двигателями НК-33, конструкции Николая Кузнецова, гениального, без всяких натяжек двигателиста, при помощи интриг влиятельных лиц, в том числе академика Глушко, была приторможена, а потом и вовсе выведена из космической программы.

Тут автор чуть опережает события. Если же вернуться к 1971 году, то именно тогда Лорен Макинтайн выявил район истока Апуримака, а если считать длину Амазонки с Укаяли и Ануримаком, то она превысит семь тысяч километров…

Прошла зима 1972 года. И Юра, и Мила с интересом следили за триумфом советских спортсменов на Олимпиаде в Саппоро, на северном острове Хоккайдо в Японии. К обоюдному сожалению, они не встречались друг с другом вплоть до весны, до момента проигрыша нашей непобедимой, казалось бы, хоккейной сборной чехами, на чемпионате мира. На Олимпийских играх они буквально смяли этих чехов, но те смогли отыграться на домашнем для них чемпионате мира в Праге.

Хоккейная тема на том не остановилась: страна с предвкушением небывалого ждала серии матчей с канадскими профессионалами. И сборная СССР не подвела, хотя в её состав не попал великий Фирсов, герой Олимпийских игр. У него был невероятной силы бросок (на тренировках, он возил клюшкой блины от штанги). Сергей Федорович Бревнов здорово переживал по этому поводу, пророча:

– Без Фирсова нам канадцев не одолеть.

Его тревоги оказались напрасными: суперкласс тогда продемонстрировал Харламов…

В середине мая 1972 года отношения между Юрой и Эльвирой зашли столь далеко, что он решился привезти её в Егорьевск и представить родителям. Сам он примелькался в семье носильщика, ему будущий тесть прочил карьеру бригадира, если не повыше, среди закрытого кастового сообщества (к иным стезям уроженец Поволжья относился более чем скептически).

Доехали без приключений, вечерним автобусом со Ждановской сразу до второго микрорайона (для удобства вечерние рейсы следовали не до автостанции на улице лейтенанта Шмидта, а до окончания городской застройки с юго-востока).

Чинно сидели в большой комнате. Анна Ивановна суетливо подливала чай гостье, озабоченно думая: «Лишь бы она не была беременна, а дальше видно будет». Старший Бревнов сидел хмурясь, едва поддерживая разговор. Потом не выдержал, отвёл Юру в дальнюю комнату и сделал негромкое внушение:

– В прошлом году ты притащил в дом длинную фифу. Но у той хотя бы вид холеной дамочки был. Эту же в Москве искать не стоило, такими всё Среднее Поволжье набито битком.

Сын отвечал по возможности тихо и сдерживая эмоции:

– Папа, ты даже не представляешь заработки её отца. Да, ему плевать на коммунизм, но живут они раз в десять получше нашего.

Отец высокомерно усомнился:

– Чтобы какой-то алым больше моего зарабатывал? У меня с премией двести сорок в месяц выходит. Понял?

– А кто такой алым?

– По-старому, придурочный простофиля.

Сын усмехнулся:

– Так этот простофиля имеет сотню в день. Я пару раз с ним подрабатывать выходил, так полторы сотни он мне отвалил за две неполные смены, а остальное себе оставил.

– Ага, теперь понятно почему ты денег не просишь, как раньше, бывало.

– Конечно. С мая по сентябрь, заметь, он наскребает на машину «Волга».

– Да уж, – злобно высказал Сергей Федорович, – никогда не дум ал, что мой родной сын, плоть от плоти верного коммуниста, попадёт под влияние позорного рвачества, да ещё каких-то холуев из второстепенной обслуги. Не скрою, заработок, если ты не преувеличиваешь, впечатляет, но у власти то мы.

Юра ответил неожиданно:

– Очень напоминает времена обнищавшего дворянства и набирающей силы буржуазии.

– Не говори ерунды. Ладно, пошли в зал.

Что-то, однако, в голове старшего представителя семейства отложилось. И Сергей Федорович, и Анна Ивановна благосклонно приняли предложение Эльвиры познакомится с родителями однокурсницы их сына. Ехать решили на выходной день, перед последним звонком в школе. Так было удобно и Анне Ивановне и Сергею Федоровичу (экзамены в школе ещё не начались, а в мае лес не пилят и не вывозят по причине бездорожья). На всякий случай старший Бревнов настраивал сына:

– Мы идём тебе навстречу, но и ты не заикайся и не строй иллюзий относительно твоего будущего в плане профессии. Я буду счастлив, если ты когда-нибудь возглавишь трест, а то и главк, но меня гнетёт твоя перспектива стать презренным носильщиком.

Миссия вывоза заготовленной за зиму древесины закончилась ещё в апреле. Лесовозная техника леспромхоза, в основном «Колуны» – хлыстовозы ЗИЛ-157 стали на ремонт и техобслуживание. Близилась кульминация – техосмотр. За это важнейшее мероприятие отвечал как раз Бревнов. Покупали четыре ящика водки, обменивали в любом совхозе кругляк или пиломатериал на мясо для шашлыков и прочей закуски, да арендовали любую столовую для банкета. В случае хорошей погоды сабантуй могли организовать и на природе. Приезжал на милицейском «Урале» крупногабаритный гаишник Володя Шилкин с внештатным помощником из дружинников. Подручного Шилкин выбирал по принципу неутомимости в пьянстве и могучему сложению. Сергея Федоровича Володя также уважал за руководящую внешность и серьёзный вес около 110 кг.

Сама процедура техосмотра являлась второстепенной прелюдией к пьянке, поэтому времени занимала минимальное количество. Обычно проверялось работают ли тормоза, фары, поворотники, да стоп-сигналы. На сей раз случилась маленькая накладка: юный водитель Федя по рассеянности забыл дома права. Бревнов не растерялся и, забалтывая Шилкина второстепенной ерундой, указал глазами Вете Сморчкову на автомобиль его друга. Тот моментально сообразил, что нужно делать и прошёл техосмотр за Федю, благо они весьма походили друг на друга. Гаишник, предвкушая обильное возлияние, подмены не заметил. Он больше для проформы поинтересовался у лесного чиновника:

– Что же вы на старых колымагах катаетесь? Где новые ЗИЛ-131?

– Массовое производство никак не наладят, да ещё армия много себе забирает. По слухам, между нами, автомобиль так себе. Да, движок мощный, серьёзный, но проходимость уже не та. «Колун» медлительный, груженый еле ползёт, зато почти не застревает.

ЗИЛ-157 действительно отличался слабосильным мотором мощностью 110 лошадиных сил. Даже в крутой асфальтовый подъём, в случае большой нагрузки, автомобиль поднимался на первой пониженной скорости. Для справки следует добавить: машина имела десять скоростей вперёд и две – назад (шесть пониженных и шесть повышенных). Справедливости ради отметим: «Колун» лазил по бездорожью, не уступая тракторам с полным приводом, а обычные заднеприводные значительно превосходил, за исключе6нием самоходного шасси Т-16.

Пьянствовали, отмечая знаменательный день в известном кафе «Привал» в Юрцово, на центральной усадьбе совхоза «Борьба». Прислуживала заведующая кафе полуресторанного типа, недавняя вдова, весёлая, в теле и любительница злоупотребить крепкими напитками.

Володя Шилкин, время от времени поощрительно охлопывая раскрасневшуюся торговку общепита, рассказал любопытный эпизод из недавней практики:

– Вот, слушай, Федорович. Торможу я на той неделе, около мясокомбината, колымагу несусветной конструкции. Самоделка на четырёх колёсах. Частично сварная, частично – деревянная, без номеров, конечно. Почти как кабриолет, но ещё более открытого вида. Мужик, лет тридцати пяти, ничего запоминающегося в облике. Предлагаю ему проследовать до ГАИ в моём сопровождении. Этот гад не возражает, ведёт себя смирно, ну, я и расслабился. Велю ему ехать впереди себя, куда, думаю, он от меня денется. Гляжу: дергает он верёвочку, как на бензопиле, движок завёлся и еле слышно работает. Тронулись. Он, сволочь, едет мимо яблоневого сада на Коломенском шоссе на скорости 20 км в час. Я ему ору, чтобы прибавил. Он согласно кивает и, подъезжая к посту ГАИ, машет мне рукой и сворачивает не в город, а направо, в сторону магазина «Колосок». Я разозлился. Думаю, сейчас догоню, надаю подзатыльников. Сворачиваю за ним, даю полный газ, а чёртова колымага начинает от меня отрываться, набирая скорость, что твой гоночный автомобиль. Всё выжал из «Урала», а он больше сотни не разгоняется. Так и удрал, подлец!

Бревнов задумчиво отозвался, думая больше о младшем сыне, чем о трепе Шилкина:

– Да, бывают чудеса на свете.

Гаишник согласно кивнул:

– Чудес хватает. Вот ты мне скажи, что ты понимаешь в выражении удачная жизнь?

Физиономия Сергея Федоровича превратилась из сосредоточенно-умной в хитровато-задумчивую:

– Не упускать предоставленные возможности.

– Я так почему-то и думал. Не зря же я тебя уважаю. Сейчас тебе выпал шанс не упустить благоприятную возможность.

Бревнов ещё не понимал к чему клонит массивный служитель гаишного жезла:

– Растолкуй доходчивей.

– Элементарно. Ты рьяный бабник, но никудышний выпивоха (стакан всегда половинишь). Предлагаю тебе в награду за труды кафэшную мадам. Эй, Елизавета, как там тебя…

Из-за ширмы вынесла плотное тело бойкая заведующая:

– Елизавета Николаевна, пора бы запомнить.

Шилкин шепнул в ухо леспромхозовцу:

– Упомнишь тут вас…

Елизавета подошла, вслушиваясь в шепот представителя закона. Слов она не расслышала, но по выражению лица догадалась о пренебрежительных словах в свой адрес:

– Чего тебе владелец полосатой палки?

– Уважаемый человек хочет пообщаться с тобой.

– Пусть сам голос подаст. Что-то он не захотел со мной разговаривать, когда я лес на баньку просила.

Володя оживился, глядя на стыдливо отводящего глаза Сергея Федоровича:

– Вот и утрясете вопросик.

– Да уж поздно. Проблема решена.

– Лиза, другую проблему можно решить. Я не помню, чтобы ты от мужика отвернулась. Помнится, ты даже нижнее бельё во время добрых застолий не надеваешь.

И Шилкин, и Елизавета были уже изрядно пьяны. Бревнов дергал за рукав гаишника, призывая не хамить, а соблюдать видимость приличий, но увиденное поразило его. Нахалка заведующая кафе задрала халат и продемонстрировала бледно-голубого цвета трусы на обширных ягодицах, после чего скрылась за ширмой, где за обитой дерматином дверью располагался её кабинет. Ошарашенный Сергей Федорович, барабаня пальцами по пластиковой поверхности казенного стола, мотал головой:

– Нет уж, таких нахалок мне не надо.

Володя успокоительно предложил:

– Есть ещё Зинка Дурнова…

– Хватит с меня сельских принцесс. Сам с ними занимайся.

– Займусь в другой раз. Никогда нельзя смешивать добротную выпивку с бабами. За двумя зайцами не гонюсь…

Чинное семейство Бревновых прибыло на платформу «Егорьевск 2» заблаговременно. Железнодорожное здание с кассой даже с натяжкой трудно было назвать вокзалом. Построенное, вероятно, в 19 веке ещё братьями Хлудовыми, текстильными фабрикантами, не превышало по площади единственный общественный сортир Егорьевска на улице Лейтенанта Шмидта.

Подошла Электричка. Поскольку станция конечная, торопиться некуда – минут пятнадцать отводится пассажирам на посадку. Совсем другое дело, когда прибывают транзитные электрички на Куровскую и Воскресенск. Те стоят не более двадцати секунд – вышел, оглянулся, а она уже умчалась.

Сергей Федорович, по руководящей привычке, принялся было командовать посадкой, но был остановлен сыном, поднаторевшим в постоянных поездках:

– Нет, нет, вперёд мы не пойдём, а сядем в предпоследний вагон.

– Это ещё почему? Не надо мудрить.

– Ничего я не мудрю. В этих делах опыта у меня побольше – сказывается двухлетняя практика регулярных поездок.

Анна Ивановна, угождая мужу, миролюбиво произнесла:

– Юра, куда сядем, там и поедем. Место, оно и есть место. Никакой разницы.

– Ошибаешься, мама. В нечетных вагонах постоянно включают компрессор и едешь – дрожишь от вибрации. В Куровской электричка разворачивается, не как автобус, конечно, а просто движется в противоположную сторону. Если мы сядем в предпоследний вагон, то приедем на Казанский вокзал в голове, во втором вагоне

До Куровской электропоезд тащился еле-еле по местности известную издавна как – Гуслицкая волость – место старообрядческое и разбойничье одновременно. Раньше это были земли Егорьевского уезда, а потом, когда район разукрупняли, территория отошла к Орехово-Зуевскому району. Население имеет естественную тягу к ближайшему городу и даже автобусное сообщение осуществляется автотранспортным предприятием Егорьевска. Мнение населения, естественно, властями никогда не учитывается, поэтому деревни в четырёх-пяти километрах от Егорьевска административно числятся за Орехово-Зуевым, до которого около 50 км. Центр Гуслицкой волости – Ильинский Погост, мелкий железнодорожный узел, где Егорьевская дорога выходит на кольцевую ветку Поварово – Воскресенск.

От Куровской движение пошло гораздо резвее. Электричка тормозит далеко не на всех остановках, а лишь таких как Кузяево, Гжель, Донино. За разговорами промелькнули Коренево и Люберцы, а там и Ждановская подоспела, на которой электричка ополовинилась. На Казанский вокзал прибыла в лучшем случае двадцатая часть пассажиров от того количества, что имелось в Куровской.

Больше всех волновалась Анна Ивановна. Её супруг, заранее всем недовольный, сердито сопел:

– Ну, куда теперь?

Сын бойко ответил:

– Есть три пути пешком и один на метро.

– Может, сначала в туалет? – Анна Ивановна со стеснительной озабоченностью взглянула на мужа и сына.

– Мама, тут ходьбы четыре-пять минут, а в женский сортир на вокзале простоишь минут сорок.

– Да я – ничего, о вас больше забочусь.

Юра сосредоточенно задумался:

– Сначала надо позвонить. Телефон как раз на нашем пути находится.

Не успели они прошагать и пятидесяти метров, как молодой мужчина, невнятной национальности, тянущий перегруженную тележку, остановился:

– Юра! В следующую смену выходи – сезон начался, народ валом попер. Это твои что ли?

– Мои, конечно. Привет, Рустам!

До входа в здание вокзала встретили ещё двоих носильщиков, и они тоже радостно поздоровались, к неудовольствию главы семьи.

Телефонный разговор занял чуть более одной минуты. Эльвира, дочь делового человека, имела редкую для слабого пола способность не трепаться по телефону о ничего не значащих пустяках, отличаясь от говорливых советских дам.

Пока Юра звонил, смурной отец стоял с каменным лицом. Супруга, по педагогической глупости, попыталась его настроить на позитив:

– Что это вы Сергей Федорович хмуритесь? По-моему, всё хорошо.

Муж ответил с ультимативной непреклонностью:

– Если ещё хотя бы пара тачечников подойдёт здороваться, я развернусь и уеду назад.

Подбежал Юра:

– Так, едем до Красносельской. Эльвира просила купить торт и свежий хлеб. Там булочная-кондитерская на углу и ближе идти.

– Мы ещё и тратиться должны – отец недовольно взглянул на Юру.

Тот ответил спокойно:

– Я куплю, никакой проблемы нет.

Мать поддержала сына:

– Как без подарка явиться? Что о нас подумают приличные люди?

– Приличные люди в телеги не запрягаются…

Возвращались в Егорьевск вечерней электричкой. Бревнов старший покидал квартиру потенциальных родственников в гораздо более лояльном настроении, чем входил в неё. Да, семья носильщика жила явно побогаче. Пусть не в десять раз, как утверждал сын, но избыточный достаток бросался в глаза. Особенно же его впечатлила будущая сватья Валентина Андреевна. К большому, хотя и скрываемому неудовольствию Анны Ивановны, он уделил чрезмерное внимание хозяйке…

Близилась летняя сессия. Неожиданно пришла открытка из Зайцево с приглашением на свадьбу. Деревенская Людмила приглашала на своё бракосочетание с шофёром из Троицы Сашкой, городскую тезку. Мила весьма удивилась и решила для начала съездить на разведку, благо открыли прошлой осенью маршрут № 21 на Троицы, и дорога пешком сократилась раз в десять. В поездку попал и Андрей Малохолин. С ним Людмила сдружилась ещё со времён ссоры с Пустовером. Цвело и пахло сказочное лето. Весело зеленела Зайцевская горка. Раскидистые ветлы с ольхой и кустами ивняка копировали извилистое русло речки.

За год с героями повести, вернее – в их жизни произошли значительные перемены. Нюра, которой раньше нравился Вовка Елин, сблизилась с Пустовером. После зимней сессии они на пару дней, не считая дороги, ездили в гости к родителям Валеры в Днепропетровскую область. Нюра произвела приятное впечатление на старших Пустоверов. Было решено: после окончания техникума (оставалось менее года), молодые поженятся и переедут поближе к берегам Днепра. Сам Валера Пустовер постоянно отирался в квартире будущей тёщи, иной раз оставаясь на ночь, когда та уходила на работу в ночную смену. Вовка Елин превратился в старательного студента, звёзд с неба не хватающего, но упорного. Симпатия к Людмиле, после известных событий улетучилась, да и была она, вероятно, не такой уж значительной. Вася Куракин служил в танковом полку в поселке Гвардейский, близ станции Отар, недалеко от Алма-Аты, а также довольно близко от Фрунзе. Митьке Ряжнову выдали новый колун, гораздо лучше прежнего, а Порька Иудова в последний и решительный раз вышла замуж…

Вместе с Милой и Андреем с автобуса сошёл ветхий, любопытствующий старикан. Он беззастенчиво уставился на молодых людей:

– Позвольте полюбопытствовать, вы пьиезжие дачники?

Людмила удивилась:

– Что вы, какие мы дачники? Вовсе нет.

– Значит у меня склейоз стайческий. Всего двадцать жителей, а вас не помню.

Невеста ожидала близь таблички «Остановка по требованию». Она подбежала, обняла Людмилу, удивлённо взглянула на «Малыша» и затараторила:

– Посылайте куда подальше алалыку картавого, он мозг вам продолбит, как дятел.

Потом она припала к уху Людмилы:

– Что за жердяй с тобой?

– Знакомься, это Андрюша, мы учимся вместе и дружим.

– Ну это я заметила. Молодой человек, у вас рост под два с половиной метра наверное?

– Нет, – смутился Андрей, – метр девяносто семь всего.

– Ну ладно, пошли, а ты хрыч московский топай давай к себе на дальний конец.

Подходя к узкому деревянному мостику, Мила задала негромкий вопрос:

– Зачем ты на старика напустилась?

– Сволочь он, дачник чёртов, баб наших совращает. Вдовец-художник, понимаешь!

– С чего ты взяла?

– Сам сказал, что художник-анималист какой-то, а по вечерам, говорят, к нему жена дурачка Вани Хитрова шастает.

Рядовая деревенская свадьба, без излишеств, состоялась неделю спустя. Регистрировались в сельсовете, в соседней деревне Колычёво. В качестве доброго жеста, директор дурдома предложил отвезти молодых на стареньком, но престижном ЗИМе, благо езды-то всего метров восемьсот. Гостей, не пожелавших идти пешком, доставили в кузове жениховой машины ЗИЛ-164. Самому Сашке за руль садится не полагалось в этом случае, поэтому весёлую компанию (набираться начали с утра) отвёз ещё не пьяный друг жениха.

Гостей доставили до самого дома, лихо форсировав речку Щеленку, а молодых подвезли только до шаткого мостка. Когда с шутками и женским визгом разгрузились, жених с невестой и свидетели только начали подниматься на крутую горку.

Среди родственников невесты оказались самые высоченные жители волости – бригадир дядя Коля Шаров с сыновьями. Дядя Коля, похожий на метателя молота или толкателя ядра, ревниво поглядывая на Андрея, предложил померится ростом ему и своему самому длинномерному сыну Ивану. «Малыш» охотно согласился и оказался выше Ваньки Шарова на сантиметр. Дядя Коля выпил с огорчения незапланированную рюмку, и свадьба началась.

Малорослый коренастый жених упрекнул бригадира полеводов:

– Что же ты раньше времени начинаешь?

– Это я от огорчения за сына.

– А если Ванька оказался бы выше?

Дядя Коля оживится:

– Тогда бы я употребил от радости. А если они оказались бы одинаковыми, то хлебанул за равенство и братство.

В деревнях есть обычай красть невесту, а за выкуп – возвращать. В данном случае невеста была слишком захудалой, да и жених предупредил: украдёте, я на машину сяду и домой, а молодую сами приведёте, да мне приплатите. Угрозу жениховскую восприняли всерьёз.

Хозяев и гостей насчитывалось двадцать восемь человек, плюс сумасшедший гармонист Вася из дурдома – виртуоз игры на баяне. Без него не обходилось ни одно торжество в окрестных деревнях.

Ближе к вечеру свадьба выплеснулась на улицу. Васю усадили на скамейку у дровника и началась частушечная вакханалия. Две бойкие девки схватили за руки Андрея и потащили в пляшущий круг. Он беспомощно оглянулся на Милу, но та благожелательно махнула рукой. Частушка следовала за частушкой, причём, чем дальше, тем более солёные. Девки, скачущие с двух боков Андрея, переглянулись и выдали заряд в адрес невесты:

Девка, сдуру не божись,

Почитай родителей.

Под машины не ложись,

Лучше – под водителей.

Невеста зарделась, но собралась и выдала матерную ответку подругам, которую по эстетическим соображениям нельзя воспроизводить на бумаге.

Минут через сорок пять – пятьдесят частушечно-плясовой азарт выдохся. Притомился и чумовой музыкант. Солнце сравнялось с верхушкой колокольни, в которой базировалась администрация психоневрологического интерната. Бесподобно робкий в общении с противоположным полом недавний майский дембель Коля Логинов, по прозвищу «Мастер», токарь универсал, тихий и малозаметный в обычной жизни, злоупотребив, решил показать молодецкую удаль. Завидев во дворе маленькое сухое брёвнышко, он направился к нему:

– Сейчас вы увидите, какие силачи в нашем роду.

Его попытались остановить, но он презрительно ответил перестраховщикам:

– Спокойно, на помосте – мастер.

Как штангу, Коля подцепить деревяшку не мог, поэтому он попытался поднять бревнышко повернув ладони вверх. Оно весило килограммов двадцать пять-тридцать, но слишком он был пьян. Алчущий блеснуть силой растяпа, поднять-то брёвнышко над головой сумел, но оно моментально скатилось по его большим пальцам. Коля машинально наклонил голову, и древесина шарахнула его по загривку. Рухнул он раньше бревна, и оно осталось лежать на его ногах. Зрительницы растерянно ахнули. Андрей, оказавшийся ближе других кинулся вызволять бедолагу, а тот, приподнимаясь на руках, проорал:

– Да я гирей двухпудовой могу жонглировать! В армии, бывало, лом гнул вокруг шеи, пятеро разогнуть не могли.

Вернулись в дом. Поддавшая на радостях невеста визгливо закричала, указывая на Милу и Андрея сидевших в обнимку:

– А вот и следующая пара намечается…

Перед отъездом в свой стройотряд, Мила и Юра всё-таки сумели встретиться. Лето выдалось необычайно жарким и сухим. Зной оккупировал юг европейской части страны от Астрахани до Одессы ещё с июня, постепенно распространяясь к северу и захватывая всё новые и новые пространства.

Людмила и Андрей вышли из ДК имени Конина, обсуждая репертуар местных ансамблей. По городам и посёлкам страны, как грибы после дождя, принялись плодиться многочисленные ВИА (вокально инструментальные ансамбли). Началось с «Самоцветов», а спустя пару лет вокально-музыкальная эпидемия охватила СССР. Коллективов было много и у каждого – свои поклонники. Нельзя сказать, что до этого не было песен. Были, да ещё какие! Были и композиторы, и поэты, но уже набил оскомину угодливый официоз, исполняемый на всех без исключения торжественных мероприятиях, типа: «Партия – наш рулевой» и подобные занудства.

Юра вышел чуть раньше и стоял раздумывая, идти ли ему пешком, или проехать пару остановок на автобусе. К радостному удивлению, шагах в десяти от себя он увидел Милу, оживлённо болтающую с каким-то необычайно высоким парнем. Бывшая соседка тоже его заметила и помахала рукой. Юра подошёл, поздоровался с Людмилой, кивнул Андрею. Девушка простецким тоном представила бывшего жениха:

– Это Юра. Мы вместе учились и выросли в одном доме.

Андрей был на редкость неревнивым человеком. Ну выросли и выросли, дело-то обычное. Минута пробегала за минутой, а Мила и Юра продолжали тараторить, совершенно позабыв о «Малыше». Разговор был вроде совершенно пустячный: разбор репертуара доморощенных коллективов, сетования на ничем не прикрытый примитивизм, воспоминания о полувековой давности берлинских скандалов Есенина, в том числе, когда он потребовал от писателей белоэмигрантов спеть на их вечере «Интернационал».

Прошло минут пятнадцать. Андрей заскучал. Оба собеседника не обращали на него никакого внимания. Он предложил Миле:

– Пойдём что ли?

Ответ оказался неожиданным:

– Ладно, ты иди, а мы ещё поболтаем.

Он с непониманием взглянул на Людмилу, пожал плечами и сердито заторопился в сторону Советской площади.

Молодые люди проболтали в тот вечер более6 двух часов, не в силах расстаться. Гармония общения у них близилась к идеалу, но надо признать: ни словом они не обмолвились о прежних отношениях, стыдясь и побаиваясь темы. Был момент, когда они готовы были броситься в объятия друг друга, но удержались и, нехотя, разошлись в разные стороны…

Жара внесла коррективы. Медлительно-сонный бюрократический аппарат озаботился перспективой тотальной засухи. На юге имелись очаговые вспышки холеры. Уборка урожая зерновых началась дней на десять раньше обычных сроков. Многие элеваторы и зернохранилища, как водится, не были подготовлены к массовому приёму зерна. Стройотрядовские планы МИСИ менялись находу. На сей раз Юра и его соотрядники оказались брошенными в прорыв в Саратовское Заволжье на срочную подготовку закромов Родины к приёму урожая.

Стройотряд прибыл в Александров Гай, но задержался там всего на сутки. Заволжская июльская степь совсем не напоминала зелено-травные луга Подмосковья. Жёлтые поля спелой и поспевающей пшеницы и выгоревшие на нестерпимо жарившем солнце клочки засыхающей травы. Здесь, на крайнем юге Саратовской области, уборка уже началась. Стройотрядовцев в авральном порядке перебазировали к северу на станцию Алтата. Московских студентов бросили на срочное возведение временных совхозных хранилищ. Тут урожай ещё не поспел, но был на подходе. Директор и главный инженер висли над душой, умоляя справиться с работой как можно скорее.

Студентов, наивных и с горящим взором, подгонять было глупо. Затор скорее создавали местные неторопливые работяги. То вовремя не подвозили арматуру, то вдруг запивал водитель единственного самосвала, по причине разлада в семье. Неделю спустя совхозное начальство, видя студенческий энтузиазм, не только перестало их подгонять, а наоборот, старались скрыться от них, избегая упреков и настойчивых требований.

Залили сплошное железобетонное основание, пока ждали застывания, спешно готовили облегченную модульную конструкцию из швеллеров, уголков и различных профилей. Хорошо, что студенты учились по профильной специальности и схватывали если не на лету, то довольно быстро. Прораб из местных нахваливал ребят:

– Ну орлы, с таким коллективом горы можно свернуть.

Два дня потратили на разгрузку шифера. Здание снаружи должно было выглядеть чисто шиферным. На быстровозводимый металлический каркас прибивали бруски, а уже к деревянным брускам привинчивали листы промышленного шестиволнового шифера. На вопрос о диковинной конструкции, прораб весело отвечал:

– Конечно, на стены можно было бы пустить гладкий ацеит, но его нет, а ещё леса возводить по кругу. Тут мы при помощи лестниц и мостков управимся. И управились. Что характерно: серьёзных травм не случилось, а синяки, отбитые пальцы, ранки, царапины и разбитые коленки, не более чем лёгкая дань авральному темпу работ.

Юра больше занимался подносом шиферных листов. Не трусливый, но осторожный и откровенно опасающийся такого рискованного монтажа, он спросил прораба:

– Нельзя ли как-то побезопаснее организовать работу на объекте?

Тот ко многому привык и, пообтершись среди местных реалий, почти равнодушно, без тени юмора и раздражения ответил:

– Можно и нужно, но не в данном случае. Во-первых – аврал, время поджимает, во-вторых – так много дешевле. Начальство убивает двух зайцев: экономит деньги и материалы, да ещё поспевает к сроку. Они уже дырки для орденов в пиджаках просверлили. Сейчас перед тобой наглядное пособие: как нельзя делать.

– Тогда для чего спешка?

– Для зерна, Юра, для зерна. То, что у нас всё через аврал, думаю, ты давно понял, но сейчас спешка оправдана. Заволжское зерно, оно либо первого, либо второго класса. Элита, между прочим. Другие-то больше третий да четвёртый класс гонят, а то и пятый, а хлеб-то московский, да и других крупных городов требует хорошей муки. Качественные сорта макарон тоже не из всякого зерна изготавливают. Лето видишь какое, подгоняет чуть ли не пинками. Уборка уже идёт. Сначала везут зерно на ток, потом распределяют по складам, а уже затем везут на элеваторы. Представь себе десятки тысяч машин, а ехать до элеваторов кому десятки, а кому и сотни верст. Сплошной затор получается. А ведь ещё комбайнам простаивать нельзя. Не машин, не людей не хватит. Сейчас пока есть куда свозить урожай, а дней через десять – хоть в яму закапывай. Мы, глядишь, через неделю управимся, так хоть пятьсот-семьсот тонн спасём, а то и тысячу.

Юра надулся:

– Понятно, но я же не об этом, а о безопасности работ.

– Запомни, любая работа опасна, надо только четко знать где эта опасность таиться. Если грамотно подойти к делу и тупо не рисковать, вполне можно обойтись без травм. В цирке, между прочим, опасности в тысячу раз больше, но каждое действие отточено до автоматизма. Вот, в прошлом году, припадочного догадались послать за стремянкой – лампочку заменить, а он только дол третьей ступеньки долез, ну и рухнул в конвульсиях. Хорошо высоко не забрался, а то бы разбился насмерть. В нашем деле надо каждый шаг продумывать, как и в любом деле, между прочим, тогда получается хороший результат. Ты сам подумай (как осторожный человек) и других привлеки, прикиньте и дайте рацпредложение: как легче, проще и безопаснее провести монтаж.

Разговор происходил в короткий обеденный перерыв. Главный агроном Виктор Петрович, предынфарктный переживательный толстячок средних лет припарковал «Козла» (ГАЗ-69) у строящегося объекта. Прораб недовольно проворчал вышедшему из машины аграрию:

– Тебя-то каким ветром принесло?

– Да горим, понимаешь.

– Пожар, где что ли?

– Со сроками горим. Надо ускорится.

Прораб знал, как надо разговаривать с агрономом. Он отставил недопитый кисель:

– Петрович, не надо на меня давить и подгонять. Ты готов, скажи мне, отвечать за несчастные случаи на производстве?

– Это уже твоя вотчина.

– Тогда не лезь. Мы справимся.

– Через пять дней некуда станет зерно сыпать.

Прораб допил кисель:

– Не лукавь. В запасе дней десять-двенадцать, мы успеем. В принципе успеем и за восемь, если без ворот, а их смонтируем в процессе завоза.

Виктор Петрович недоверчиво посмотрел на загорелых потных студентов:

– Успеваете, говоришь. Ладно, налей-ка мне киселя.

– Ну, это точно не ко мне. Проси повариху.

Тем временем, смышлёные ребята студенты, маленько покумекали и внесли простые и дельные рацпредложения по ускорению процесса и большей безопасности. Все операции довели до автоматизма, и работа побежала вдвое быстрее. Через пять дней стены и крыша были закончены. С воротами пришлось повозиться. Прораб подшучивал над молодыми людьми:

– Поздравляю с первым вашим «монументальным» сооружением! Осталось Циклопические ворота сварить и навесить. Кто знаком со сваркой, останутся временно на объекте, а большинство – на крышу коровника. Вас уже хотели было к уборке урожая привлечь, но я отстоял. Если коровник не перекроем, то я с нашей пьянью измучаюсь потом, а до зимы – рукой подать.

Трактор МТЗ-50 притащил прицепной сварочный аппарат на базе движка от трактора Т-40 и генератора. Главный инженер, матерясь, подвёз маску и электроды и потребовал не задерживать крайне нужную технику. Его уверили, что больше двух дней на ворота не уйдёт.

Прораб по-быстрому объяснил азы изготовления воротных створок:

– Готовите ровную площадку для уголков, потом тщательно, с учётом зазоров, отрезаете уголки по размеру. Когда будите раскладывать, перед началом сварки, проверьте диагонали, чтобы перекосов не случилось.

– Ну, друзья, все поняли?

Студенты самонадеянно закивали. Они были уверены в успехе – им же удалось справиться с монтажом самого здания. Однако там-то был модуль – нарезанные на заводе конструкции, скрепляй их болтами и гайками, да в чертежи заглядывай. Конструкции перекрытий вообще поднимали присланным из Ершова краном. Минимальные сварочные работы шустро и с профессиональным изяществом произвёл местный сварщик-интеллигент Борис. Ему бы по идее, воротной проблемой и следовало заняться, но из-за страды, техника ломалась неимоверными темпами, а второй штатный сварщик, ленивый и малоквалифицированный, по обидному прозвищу «Пахучий кабан», откровенно не справлялся, да ещё халтурил. В крайнем случае справился бы и прораб, но он переключил внимание на крышу коровника.

Стройотрядовцы запутались быстро. Юра остался среди пятёрки изготовителей ворот, умеющих лишь байборить (согласно словарю Даля пустословов и городил). Все вопили, спорили и несли несусветную чушь. Да, как-то на практических занятиях им доверили минут на пять держак с электродом. В лучшем случае, каждый из ребят имел опыт прихватки двух арматурин. Болгарок тогда в глаза не видели. Уголки пилили ножовками по металлу, или рубили зубилом. От ещё труд. Особо шустрые и умелые отрезали сваркой, но будущие строители сначала движок мобильной электросварки запустить не могли. Они было приуныли и хотели звать на помощь прораба, но помогли местные школьники, более знакомые с сельскохозяйственной техникой. У них получилось, но сваркой они не владели (завести движок проще, чем варить).

Для начала все перепугались. Тем не менее смогли соорудить нечто вроде сварочного стола. Нарезали периметр воротин и начали варить. Тут Юра, самый рассудительный, догадался сложить обе половинки, померить их и сложить суммарно с проёмом. Оказалось, проём уже и ниже. Ворота в нём не поместятся. Опять принялись спорить и гадать.

Интуиция прораба подсказала ему срочно посетить бригаду изготовителей ворот. Не злобливый и не крикливый, минут пять он повосторгался непроходимой тупости вроде бы умных ребят, в столь пустяковом вопросе. Потом, резко пресекая туповатые разглагольствования студентов, чётко и внятно растолковал их ошибки, предупредил, что следует дать зазор на мощные воротные петли, и элементарно показал, как нужно держать электрод. Пригрозил, если они не справятся, прислать «Пахучего кабана» на помощь.

Стройотрядовцы получили вторую волну вдохновения, плюс ревнивое нежелание допустить посторонних к работе. Работа пошла бойче и веселее (прораб показал, как переключать аппарат со сварки на резку металла, что значительно облегчило объём тупого труда). Ребята договорились сварить только каркас ворот и навесить, а уж потом заполнить его обрезной доской сороковкой. Опят приходил в процессе работы. Сварили каркас воротин вполне терпимо, на тройку с плюсом, а с петлями намучились. Элементарная мысль, что петли должны располагаться на одной оси, будущим профессионалам в голову почему-то не пришла. Испозорясь, кое-как присобачили левую половину. На попытку отворить, воротина ответила подозрительным скрипом и почти не поддалась. Серёжа Дубовик, самый громогласный и недалёкий из ребят, раздраженно выкрикнул:

– Давайте рванём посильнее! Слабаки что ли?

Пятёрка навалилась что было мочи. Воротина тронулась, издав металлический стон, а к ногам студентов слетела со звоном нижняя половинка верхней петли. Каркас опасно накренился, грозя отвалится. Кое-как подложили обрезки досок под еле держащуюся конструкцию. От бессилия и отчаяния кипели мозги. Тут подкатили в одной машине главный инженер с агрономом. В глазах технаря читалось бешенство, а агроном смотрел обреченно. Юра, как старший, поднялся навстречу. Он, как никак являлся комиссаром стройотряда.

Главный инженер, не стесняясь непарламентарских выражений заявил, что забирает передвижную сварку, поскольку она, срочно нужна в поле, а таких долбочесов как студенты, надо срочно гнать в сибирскую тайгу на лесоповал, пусть почувствуют вкус настоящей работы, коли не справляются с ерундой.

Аппарат скоро увезли. Униженные студенты готовы были сквозь землю провалится от стыда. Если бы им померяли в тот момент давление, то оно оказалось бы очень высоким.

Тут припёрся парторг совхоза, с явным намерением добить ребят морально. В советские времена существовала и процветала такая практика: говорливые неумехи выдвигались на роль подгонял и надсмотрщиков. В сельском хозяйстве, особенно в сталинское и хрущевское время, тенденция проявилась особенно ярко. Парторга звали Павел Георгиевич. В далёком 1935 году его, активного комсомольца из Саратова направили в областную глубинку, укреплять колхозное строительство. Не в смысле что-то строить, а внедрять задуманные советской властью коренные изменения в деревенской жизни. Много ума не требовалось: читай методички, проводи агитационную работу, не отклоняйся от линии партии, выполняй распоряжения райкома…

До пенсии Павлу Георгиевичу оставалось около двух лет. Он умел произносить умные правильные речи, а жену его, повариху совхозной столовой, терпеть не могли почти все, за исключением директорского водителя, имевшего по слухам, с ней многолетние шашни. Парторг направился прямиком к Юре:

– Как же ты подвёл меня, комиссар!

Всё что угодно ожидал, но, чтобы так опростоволосится! Я уже митинг запланировал, по случаю открытия нового ссыпного пункта. Директор отчитался, доложил в верхние инстанции, а твоя команда всё сорвала. Из-за таких как ты – страда под угрозой.

Будь Юра Бревнов постарше, с его переживательностью, он непременно получил бы инсульт или инфаркт. Комиссар отчаянно переживал и ему уже мерещилось, будто именно он загубил битву за урожай в стране. Бедолаге мнилось, как его клеймят позором с высокой трибуны. Мысленно он уже сдался и думал:

«Ладно, проживу носильщиком, по крайней мере без денег не останусь».

От посыпания головы пеплом его спас внезапно появившийся прораб. Тот подошёл сзади, со стороны сломанной петли и засохшего тополя и хлопнул парторга по плечу:

– Чего это ты, Георгиевич, в речах рассыпаешься словно Фидель или Че Гевара?

Павел Георгиевич вздрогнул и обернулся:

– Ну напугал, чтоб тебя…

– Всегда замечал, как ты начинаешь соловьём заливаться, то ничего не видишь и не слышишь.

– Я не соловьём заливаюсь, а делаю устный выговор комсомольскому вожаку, а ещё тебе лично, как пустившему дело на самотёк.

Прораб достал папиросу «Север», другие он не уважал, а сигареты считал баловством и пижонством, закурил и дал отповедь:

– Представь, что сам возглавляешь коллектив желторотиков. Смог бы ты справится? Однозначный ответ – нет.

– Я на своём посту прекрасно справляюсь и не боюсь трудностей.

– Хорошо, молодец, но ни коров подоить, ни землю вспахать, а уж сварить любую простенькую вещицу ты не сможешь. Будь ближе к жизни, а не блюди чистоту партийной веры. Речь торжественную приготовил?

Парторг приосанился:

– Давно, две ночи потратил, глаз не сомкнул.

– Ладно, я тебя выручу. Народ согнать для твоей тарабарщины тебе всё равно не позволят, время больно горячее, а студентов, так и быть, пригоню. Пока ты будешь заниматься ораторским искусством, они покемарят.

– Издеваешься надо мной?

– Ничуть. Вхожу в положение и выручаю.

Организационные проблемы принялся срочно решать получивший нагоняй от директора главный инженер. Когда хочется схитрить, да ещё решить вопрос с максимальной экономией, результат получается плачевный.

Совхозный электрик протянул 150 метров кабеля-времянки шестнадцатого квадрата. Ближе к десяти часам утра притащился «Пахучий кабан», а следом, на телеге, которую равнодушно тащил мерин Дымок, подвезли двухфазный сварочный аппарат с сопутствующей аммуницией. Вскоре подсуетился и пришустрил парторг самолично. Партийный босс низшего уровня решил личным присутствием вдохновить нерадивого сварщика на трудовой подвиг:

– «Пахучий», как там тебя…

Тот с удивлённо оскорблённым видом напомнил:

– Володя меня зовут.

– Ага, ну да, Володя. Ты уж не подкачай!

– Подкачивают колёса. – «Пахучий кабан», видя перед собой ещё больших дураков чем он, взял командование в свои руки и, с неторопливой основательностью вновь провалил дело.

Юра убежал ябедничать и звать на помощь прораба. Прораб, не сильно мудря, забрал с собой интеллигента Бориса, хотя право на то не имел. Едва завидя приближающуюся троицу, «Пахучий кабан», матерясь, ретировался. Павел Георгиевич стал отползать следом, во что бы то не стало пытаясь сохранить лицо:

– Ну, мы тут всё организовали. Дальше вы легко справитесь без нашего присутствия.

Озлобленные студенты с разбитыми в кровь руками срубали зубилами остатки сварки. Борис проводил взглядом Георгиевича, озорно подмигнув прорабу и продекламировал:

Парторг наш убедительный,

По жизни жутко бздительный.

Дальше пошло как по маслу. На пустой студенческий треп и советы, он ответил с грустным превосходством:

– Техника в руках дикаря – мертва, запомните дети. От вас не требуется сейчас ни лишних слов, ни движений. Даже думать не надо.

Тут Юра возмутился:

– Почему?

– Думать следует тогда, когда умеешь думать!

Полтора часа спустя каркас ворот висел на своём месте, как и положено ему. Притихшие стройотрядовцы сверлили отверстия в уголках, но даже столь не хитрая операция получалась у них не очень. Прораб подозрительно осмотрел заточку свёрл:

– Вы, голуби, часом водой уголки не поливали?

Юра понурился, чуя очередную промашку:

– Ну да, мы их студили.

– Да уж, прислали гениев. Вы их закалили.

– Что теперь делать? Сваркой прожжём может?

– Хватит мудрить. Пойдём со мной комиссар, выдам тебе пару свёрл Р-9, они подойдут.

Неделю спустя студентов перебазировали в Ершов на вспомогательные работы. Под Ершовом Юра впервые увидел мега-свалку металлолома бывших сельскохозяйственных агрегатов.

… Егорьевских студентов станкостроителей опять отправили в Молдавию и опять под Тирасполь, но уже не в Красногорку, в Молорешты. О купании в Днестре пришлось забыть. До реки было вроде не очень далеко, типа как от Люберец до Москвы реки, но пешком топать часа два, а ехать не на чем.

В день приезда, пока не распределили фронт работ, Людмила и «Малыш» решили посвятить день загару на южном солнышке. Мила сдалась ближе к двенадцати часам, а настырный Андрей промучил себя до ужина и обгорел до безобразия. В половине восьмого вечера страдающего бедолагу повели к медичке. Хозяйка медкабинета, та же самая медсестра Инна, уже не такая худенькая как в прошлом году, с удивлением оглядела подкопченое солнцем атлетичное тело Андрюхи и скомандовала:

– Ложись скорее на живот!

Тот с кряхтением и стоном повалился на кушетку, кося глазом на крайне аппетитные ноги, едва прикрытые коротким халатом. Сердобольная Инна намешала каких-то ингредиентов и стала мягко втирать мазь в кожу «Малыша». Тот прикрыл глаза как кот. Внутри что-то сладко зашевелилось. Он попытался перевернуться на спину. Медсестра повысила голос:

– А ну лежи смирно, не дергайся!

В таком положении она продержала его не менее двадцати минут. Андрей, избавленный от страданий, успел закемарить, но был поднят с кушетки мелодичным голосом:

– Молодой человек, просыпайтесь. К девяти вечера зайдёте на повторную процедуру.

– С удовольствием, – отозвался «Малыш», прикидывая, какой объём вина брать с собой для следующего визита.

Простота отечественного соблазнителя, любого иностранца приведёт в изумление. Андрей, не особо мудря, добыл трёхлитровую банку вина, пяток яблок, не полной зрелости и, когда начало темнеть на улице, отправился претворять свой охмурительный план. Визит удался. Маленьким недостатком медсестры оказалось, то, что она царапалась в момент экстаза. Спина «Малыша», едва начиная заживать от солнечных ожогов, оказалась живописно разрисована женскими ногтями. Медичка предупредила:

– Ко мне старайся больше не ходить. Слишком подозрительно это станет выглядеть. Явку устроим на кукурузном поле. Я запихну в сумку одеяло и направлюсь как бы по делам. Когда меня увидишь, ровно через три минуты шагай вслед.

В течении ближайших двух недель они прилюдно почти не общались между собой, но регулярно встречались в кукурузе, а в ней, без одеяла делать было нечего.

Иной читатель, наливаясь праведным гневом, возопит: «Что за безобразие? А как же Людмила?»

Андрей Малохолин не был ревнивцем, но по разгильдяйскому свойству характера кроме истеричек и дур, почти никому не отказывал. Случалось, и Мила иной раз таскала одеяло в кукурузу.

Ребята из комнаты Андрея, увидев его исцарапанную спину, лукаво поинтересовались:

– Что за полосы на тыловой части?

– За яблоками лазил, поцарапался.

Володя Елин недоверчиво засомневался:

– Они какие-то симметричные у тебя.

«Малыш» сбрехнул не моргнув глазом:

– Когда туда лез – поцарапался, а когда обратно решил сместить тело в сторону, но не рассчитал и снова поцарапался, но другой стороной.

В этот приезд ничего выдающегося, кроме пьянок не произошло. В конце лета, накануне Мюнхенской олимпиады отряд возвратился в Егорьевск в полном составе. Без травли, правда, не обошлось: Митя Крышкин задрался накануне отъезда с местными пацанами и получил два сломанных пальца правой руки, от удара штакетиной.

К 20-ой олимпиаде СССР подготовился много лучше, чем к прошлым играм в Мехико, да и демографический провал был преодолен. Дело в том, что в 1968-ом году, в силу возраста спортсменов, наша команда должна была состоять в основном из людей, родившихся во время Второй Мировой Войны, а рождённых тогда катастрофически не хватало. Четыре года спустя подоспело многочисленное послевоенное поколение, а повсеместное увлечение спортом предоставило богатейший выбор атлетов.

Олимпиада едва не сорвалась. Взведённые до состояния экзальтации боевики-террористы из организации «Черный сентябрь» начисто перебили израильскую спортивную команду. МОК – международный олимпийский       комитет оказался в ступоре и растерянности. Было от чего растеряться. Ничего подобного на столь престижных спортивных форумах не случалось. Мнения организаторов, хозяев олимпиады, разделились. Какая-то часть их (трусы и перестраховщики) требовала немедленно прервать соревнования, но том основании, что спецслужбы не в состоянии гарантировать безопасность зрителям и участникам. Здравый смысл, к счастью, возобладал.

Решение далось тяжело, но игры продолжились. Тогда же произошел казус с нашим спринтером Валерием Борзовым и двумя американскими атлетами. Немцы, понимая полную бесперспективность получения медалей в коротком спринте, пошли на подловато-коварный шаг. Ещё бы! Их грели воспоминания о великом Армине Хаи, олимпийском чемпионе, как ракета уходящим со старта и не оставляющем шансов соперникам. Тут они выкинули трюк: перенесли четвертьфинал стометровки на неопределённое время. Состав спринтеров – участников забега, оказался необычайно силён: два быстрейших американца и быстрейший человек европы Валерий Борзов. Организаторы дождались пока эта троица отойдёт подальше и объявили старт забега, а Борзова и американцев полицейские постарались не пропустить к стартовым колодкам. Американцы послушались, а наш спринтер, уверенный в победе, нагло оттолкнул полицейского и оказался участником забега. Он так оказался поражен, что установил рекорд Европы – 10,07 сек. В финальном забеге результат оказался на семь сотых скромнее, но преимущество – подавляющим. На двухсотке разрыв был ещё больше.

В тройном прыжке ожидали соперничества, по аналогии с мексиканскими играми 1968 гада, но Виктор Санеев первым же прыжком закрыл вопрос о золотой медали. Общий медальный зачёт уверенно выиграл Советский Союз. Наиболее драматично сложился финальный матч по баскетболу, в котором наша команда буквально выцарапала победу на последней секунде. Американские баскетболисты, от огорчения, отказались выходить на церемонию награждения.

… И закончилась тёплая осень. До нового года Людмила и Юра не виделись, а после стало не до того. Юра Бревнов почти не показывался в Егорьевске, вовсю подрабатывая носильщиком, копя деньги на свадьбу с Эльвирой, полностью подпав под влияние семьи невесты. Случалось, он и лекции пропускал в угоду приработку. Его родители не выражали восторга, но и не возмущались открыто его пренебрежению домом.

Мила продолжала дружить с Андреем, параллельно готовя дипломный проект. Специальность свою она, увы, не полюбила, но коли дело шло к окончанию учёбы, то решила дотерпеть, а дальше – видно будет. Общаясь на практике с немногими женщинами, свыкшимися с заводской жизнью (а они трудились не на худших должностях), проходя через шумные и не очень шумные, а, иногда, просто через грохочущие цеха, она уныло рассуждала: «Дались мне эти станки с ЧПУ и невообразимый шум. Неужели я этого хотела?»

Наступила весна. Дипломы защищены, растаял снег. В те годы выпускников техникумов и ВУЗов как правило распределяли. Людмилу направили в Раменское, на приборостроительный завод. Можно сказать, она сама туда напросилась. Некоторые из её знакомых уже работали там и нахваливали чистоту и малошумность предприятия. Мила съездила в недалёкий город, посмотрела, пообщалась, а когда в отделе кадров ей предложили должность плановички в конторе, так вовсе обрадовалась.

Нюра с Пустовером укатили на Украину и Мила надолго потеряла сокурсницу-подругу из вида. Андрей Малахолин ждал призыва в армию. Он предложил Людмиле выйти за него замуж до начала службы, но та деликатно отказала, мотивируя долгой разлукой и стрессом для обоих. На все доводы длинномерного парня она твердила:

– Андрюша, шаг слишком серьёзный. Вдруг, ты вернёшься и не захочешь видеть меня вообще.

Андрей горячился:

– С чего ты взяла? А, я понял, ты с тем самым одноклассником решила спутаться?

– Не сочиняй ерунды. Вот отслужишь, там и видно станет.

Андрей задумчиво опустил голову:

– Ладно, допустим. Тогда давай, хотя бы перед службой, съездим вместе в Иркутск. У меня там сестра по отцу живёт, я её только на фотографии видел, а она в гости зовёт.

Люда предложение о совместном путешествии в Предбайкалье отклонила, и «Малыш» укатил один. Там он едва не попал в заводскую команду «Авиатор», сыграв за них пять матчей и поразив тренеров результативностью под баскетбольной корзиной. На первый матч он попал случайно. Разминался в спортзале, а там тренировались местные ребята. Андрей попросился к ним размяться, а те, видя его рост, а потом оценя дриблинг и броски, наперебой бросились приглашать его выступить в местном первенстве. Он согласился, и меньше тридцати очков в каждой игре не набирал. После пятого победного матча к нему подошли с серьёзным предложением. Когда выяснилось, что парень заезжий, к тому же собирается в армию, его принялись охмурять. Обещали принять на авиационный завод, решить проблему со службой (мол, будешь числиться в армии, а фактически играть в команде).

Андрей, не раздумывая отказался.

С Милой они увиделись на его проводах. По такому случаю она немедленно примчалась из Раменского и блестяще сыграла роль провожающей в армию невесты.

… Юра перешел на четвёртый курс и готовился к свадьбе с Эльвирой. Бракосочетание назначили на раннюю осень. Тянуть дальше смысла не имело: береме5нность невесты стала бы слишком заметной для посторонних, а лишних слухов и сплетен пытались избежать обе стороны…

Прошло два года. Много воды утекло с тех пор. Со дня на день ждали возвращения Андрея. Мила прислушивалась к себе и не ощущала прилива волн чувственности. Да, парень ей, несомненно, нравился, с ним было легко и приятно, но не до дрожи в коленях. За минувшее время не менее десятка воздыхателей встретились в её жизни, а троим удалось достичь если не духовной, то хотя бы телесной близости. Иной раз Люда подшучивала над собой мысленно: «Ну вот, пятая любовь пришла».

За соседним столом кабинета сидел Серёжа Макаров, стеснительный белобрысый молодой человек из Бронниц. Он буквально сгорал от любви к Миле, отчаивался, видя, как она благосклонно принимает ухаживания соперников и соглашается на совместные походы в кино или ресторан. В итоге он дошёл до такой степени, что хотел бросится под проходящий поезд с железнодорожного перехода на станции «Раменское», но был остановлен в последнюю секунду своей знакомой Ниной Галкиной, случайно оказавшейся поблизости. Концовка оказалась совсем непредсказуемой: Серёжа не только не погиб на рельсах, а ушёл на другую работу, женился на спасительнице и стал образцовым семьянином. Если уж совсем забежать вперёд, то в девяностые годы он стал весьма серьёзным бизнесменом, купил в Москве квартиры себе и четверым детям, а Людмила, по крайней мере, до 2016 года хранила его прощальное лирическое письмо.

Значительные метаморфозы произошли и в жизни Юры. Эльвира родила девочку. Малышку назвали Розой. Юриной жене пришлось брать академический отпуск, и она отстала от мужа в учёбе на целый курс. Эльвира значительно располнела, а на шутливые замечания Юры о её излишней пухлости, самодовольно отвечала:

– Хорошего человека должно быть много.

К супруге он постепенно охладевал. Наличие крошечного ребёнка, да ещё весьма беспокойного, мало способствовало напряженной учебе. Разумеется, на бедную жизнь жаловаться не приходилось. Юра это понимал и ценил, но при первой возможности сбегал из дома на подработку носильщиком, в институт, или к брату в гости. Тесть подтрунивал:

– Давай старайся. На бабье нытьё внимания не обращай. Твоя обязанность – заработать деньги и не слушать женщин. Если попадёшь бабе под каблук – растопчет. Хоть Эльвира мне и дочь, смотреть противно, как она тобой командует. Покажи, что ты – мужчина, а её место на кухне.

Юра был мягковат и слегка прогибался перед женой. Злился на себя, злился на супругу, но ничего с собственным характером поделать не мог. Когда он закончил институт, причём защитил диплом блестяще, а его работа признана образцовой, его призвали в армию. Это являлось не более чем формальностью. В институте была военная кафедра, но перед тем, как получить звание лейтенанта запаса, студентов-строителей, после выпуска, отправляли на сорокадневные сборы. Чуть более месяца их дрессировали в качестве рядовых, давая почувствовать на собственной шкуре «прелести» солдатского быта.

Вернулся Юра Бревнов со сборов окрепшим физически, загоревшим и скучающим по жене и дочери. Первое время он наслаждался семейной жизнью после недолгой разлуки, но скоро поскучнел и стал задумываться: «Нужна ли такая жизнь?».

Как раз тогда загремело по стране слово БАМ. Ни с кем не советуясь, Юра попросил направить его на станцию Тайшет, где, собственно, и начиналась великая магистраль. По сути, он сбежал. Семейный дезертир мямлил, что съездит, посмотрит, оценит и вернётся. На разумные доводы он не отреагировал и укатил в никуда, в полную неизвестность. Поступок странный для осторожного человека, привыкшего обдумывать свои действия.

С высоких международных трибун гремели слова о разрядке напряженности в Мире. В нашей стране готовились к двум важнейшим событиям года: Хельсинскому совещанию по безопасности и сотрудничеству в Европе, а ещё к совместному космическому полёту со стыковкой кораблей «Апполон» и «Союз». Советский экипаж возглавлял сам Алексей Леонов, первый человек, вышедший за десять лет до описываемых событий в открытый космос.

Наши проталкивали идею мирного сосуществования, нерушимость послевоенных границ – верный признак дряхлеющего руководства. Запад подсовывал права человека, заманивая СССР на подписание заведомо невыполняемых обязательств. Престарелые «кремлёвские мудрецы» рассуждали: «Подпишем, а там, глядишь, что-нибудь придумаем».

У Брежнева, яркой посредственности, уже проступали черты самовлюбленности и тщеславия, маниакальная страсть к наградам-побрякушкам. Фанфары пропаганды гремели. К обычному набору лозунгов: «Слава КПСС», «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи», «Народ и партия – едины», добавился новый – «Пятилетке качества – рабочую гарантию». Во всеуслышанье была объявлена пятилетка качества и введен пятиугольный знак качества на товары народного потребления, разумеется, не на все. Тут, как водится, ушлые директора со связями подсуетились, и здравая на первый взгляд идея превратилась в профанацию. Толковая мысль вылилась в стремление заполучить знак качества на выпускаемую продукцию по блату.

В Тайшете Юра не задержался. Москва взяла шефство над городом Северобайкальск – захолустным райцентром Иркутской области, который решили превратить в крупный опорный пункт БАМа. Добротные дома ещё только предстояло построить. Московские проектировщики горячо взялись за дело, но пока оно наладилось, прошло значительное время, а хаоса, бардака и неразберихи хватало с избытком, да ещё всё это множилось на нерасторопность и некомпетентность чиновничества местного и общесоюзного масштаба.

Юра, как-то ближе к вечеру, когда в очередной раз ждали подвоза материала (снабжение было налажено, как и быт – хуже некуда), разговорился по душам с прорабом Андреем Ильичом – сорокачетырёхлетним добряком с умными и задумчивыми глазами. Тот, как и Юра не курил, а потому считался среди наехавшей орды бесполезным интеллигентом без железной хватки.

Со стороны Байкала тянулись редкие облака. В августовском воздухе повеяло вечерней прохладой. Появившись, Юра, как бы между прочим, спросил:

– Андрей Ильич, почему у нас трудности постоянные в стране? Вот раньше строили комсомольцы и всё время с трудностями боролись. Одних стихов написано – не счесть. Вручную, без техники, в палатках жили, мёрзли, преодолевали. Казалось бы, и техника сейчас есть, а бардак остался: жилья нет, подвоз материалов – ни к чёрту, хаос. Но у нас плановое хозяйство. Как же так?

Прораб взглянул на вопрошавшего с мудрой грустинкой много повидавшего человека:

– Ты в курсе, что БАМ мы строим вторично?

– Как это вторично?

– А так. Байкало-Амурская магистраль уже была построена до войны. В 1942 году рельсы вывезли по-быстрому и проложили их по левому берегу Волги. Сталинградская битва как раз шла, необходим был срочный подвоз людей, техники, снарядов. Только дорогу тогда зеки строили, как все так называемые комсомольские стройки. Я про БАМ.

Юра перебил с подковыркой:

– Прямо все? Без исключения?

– Конечно. Никакая это не тайна военная. Всё кайлом, да тачкой. Любая стройка тех лет – сплошь работа заключенных. Комсомольцы, потом воспетые, тоже принимали участие, но – бывшие. И жили в палатках и мёрзли и погибали. Вот, помню, уже в хрущевские времена, целина. Я тогда ровесник твой был, уши развесил и поехал. Так бардак был там гораздо хуже нынешнего. Зимой в палатках жили. Всё на лозунгах и призывах. Народу – тьма. Степь на полкилометра вокруг загадили. Пока снег был – ладно ещё, а как начало оттаивать… Вот там были комсомольцы, но относились к ним не лучше, чем к зекам. Не в смысле, конечно, охраны, колючей проволоки – не было этого, а в остальном – не лучше. Я долго раздумывал, на кой чёрт целина эта сдалась и, кажется, понял: надо отвлечь и увлечь массы любой идеей, пусть даже самой химерической. Главное – пообещать счастливое будущее, только чтобы о поганом настоящем не задумывались.

Юра почесал подбородок:

– Но зачем? Цель-то какая?

– Самая простая: оставаться у власти. Никогда не задумывался, что нами правит лига, а по-другому – секта?

Юра Бревнов ужаснулся:

– Неужели вы противник Советской власти?

– Вовси нет. Только где ты её видел? Высшая власть у нас – комитет партии, райком, обком, центральный комитет. Вот, говорят, у нас, мол, диктатура пролетариата, а где же пролетарии на постах? Увы – они в пролёте. Нет, не думай, я не диссидент какой-нибудь московский, тут не водятся такие, но повидал достаточно и выводы сделал. Идея, если послушать, замечательная, но заметь: по версии правителей, им постоянно мешают добиться цели. Ну как?

– Согласен, всегда препятствия есть.

– Эх, Юра, задумайся головой, если народ и правительство стремятся к одной цели, то какие могут быть препятствия и противоречия? А вот если народ стремится, а верха только имитируют, на самом деле цель преследуя иную, то… Ты, кстати, из Москвы почему сбежал? Денег не хватало, или с жильём туго?

Юра воспитывался отцом в стойкой любви, ну, хотя бы, в уважении к коммунизму, плюс школа и пропаганда не смолкали о том же, хотя никто толком не мог объяснить, что это такое. Он не являлся фанатиком советского строя, как и большинство жителей СССР, но всё же считал его передовым и вполне комфортным для людей. Второй раз в жизни, не от худших людей, слушал он слова, колеблющие устои и не знал, как на них реагировать. Он чуть затянул с ответом, растерялся и не знал стоит ли откровенничать с малознакомым человеком, да ещё его начальником:

– Деньги были, жильё было.

– Неужто ты идейный? Получается помчался за туманом и за запахом тайги?

– Нет, Андрей Ильич, я просто запутался. У меня и жена и дочь есть. До Красной площади десять минут на метро. Деньги заработать – раз плюнуть, а я сбежал. Что-то в жизни пошло не так.

Прораб засунул руки в карманы:

– Ты, парень, по-моему, просто зажрался. Приходи как-нибудь вечерком ко мне домой, затеем мы беседу застольную, может, подействует на тебя в хорошем смысле, а там, глядишь, в Москву воротишься к жене и дочери.

– Нет, к жене совсем не тянет. Если честно, я и москвич-то не настоящий, женился на москвичке.

– А откуда же ты родом?

– Из Подмосковья дальнего, из Егорьевска.

– Ну, это всё равно – москвич. Ладно, секретарь, (Юра исполнял обязанности секретаря комсомольской организации СМУ) раз уж приехал на БАМ, то принеси хоть малую пользу для страны. Дорога, как ни крути, нужная позарез. Я хоть и поругиваю зажравшихся котов-правителей, но вот эта идея – абсолютно правильная, сразу много целей преследует и все – стратегические. Дорога отодвигается от границы, а напряженность с Китаем, сам знаешь какая. Случись что, Дальний Восток окажется без связи с остальной страной. Месторождений по дороге – не сосчитать, а вывозить не на чем, плюс развитие Севера, рабочие места, обустройство территории. Уголь в Нерюнгри феноменальный по качеству, а без дороги – он мёртвый груз. Туда рельсы ещё не скоро дотянут… А пока делай то, что тебе по силам. Хочешь заработать – оставайся тут, а если хочешь много заработать – дуй на Чару, кто мечтает о «Волге» туда рвутся. Вернёшься домой с престижным автомобилем – с женой помиришься.

– Я не ругался с ней ни разу. А «Волгу», за лето у тестя на работе ребята покупали.

– Тогда я совсем ничего не понимаю. Женился зачем?

– Сам не пойму. Была у меня невеста, вместе выросли, учились в одном классе. Я в Москву учится поехал, а там…

Прораб тронул Юру за локоть:

– Что-то ты, братец, понурый, как поп, после неудачного обхода. Пойдём ко мне, чайком побалуемся, я тебе тоже кое-что расскажу.

До дома Андрея Ильича, довольно просторного, из байкальской сосны рубленного, прошагали быстро, минуты за четыре. Хозяин дома что-то сказал женщине, хлопочущей на кухне, и та скоренько соорудила застолье с чаем и малиновым вареньем. Женщина оказалась старшей сестрой прораба. Муж её погиб на лесозаготовке лет пять назад, а взрослые дети разъехались. Старший сын женился в Красноярске, а дочь вышла замуж в Усолье Сибирское, где трудилась вместе с мужем на химкомбинате.

Андрей Ильич пригласил широким жестом:

– Усаживайся поудобнее. Деликатесами тебя не удивить, да и нет их сейчас у меня, а чай с ягодами – пожалуйста. Варенье сестра варит только малиновое, мы так привыкли. Есть ещё брусника, голубика, клюква, но не варенье, а пересыпанные сахаром ягоды. Сомневаюсь, что ты их в Москве пробовал.

– Малиновое варенье у нас готовят.

– Раз так, то ты не совсем обездоленный человек. Ладно, шучу я. Между прочим, управляющий трестом тобой интересовался, а ещё из горкома комсомола звонили. Ходят слухи, что тебя хотят этой осенью двинуть освобожденным секретарём комсомола на трест. Что, обрадовался?

Юра едва не обжегся и поднял удивлённый взгляд:

– Не надо мне и радоваться нечему.

– Так уж и нечему? Тебя чаем с ягодами угощают, вот и радость. Не экономь, ешь от пуза, у нас добра этого – завались.

– Зачем же так много ягод вам?

– По домашности всё пригодится.

Солнце садилось за лесистые сопки, меняя луковичный цвет на красновато-бордовый и уходило на северо-запад, в сторону далёкого Норильска.

Прораб продолжил:

– Не знаю, что там у тебя вышло, но парень ты нормальный, вроде. Мой совет: не совершай ошибок, особенно – глупых. Я, на целине, сглупил один раз, до сих пор жалею. Сначала нас в голой степи разместили. Дело было в Кокчетавской области. Потом начальство, видать, одумалось и перебросило орду комсомольцев, уже значительно потерявших пыл и энтузиазм, поближе к цивилизации, к самому Кокчетаву, в Чаглинку, Зерендинского района, километрах в двадцати, или чуть больше от областного центра. Ну, отогрелись, отмылись. Подошли весенние работы. Кто строительством, как я, занялся, а кто за рычаги трактора уселся. Поля там огромные, больше десяти километров бывают, ну и совхоз размером с крупный Подмосковный район. Как сейчас помню: от Чеглинки до Енбек-Брлика, через Водопьяновку и Первомайское, 25 километров. Моя бригада строила дома в Первомайском – большой немецкой деревне. Жили в ней спецпереселенцы и отмечались регулярно в спецкомендатуре. Познакомился я там с немочкой девятнадцати лет, дочерью тёти Ани Зоммерфельд. Красивая – сил нет. Звали её Гертруда. Влюбился без памяти. Она тоже ко мне вполне лояльно и доброжелательно отнеслась, я ей чем-то приглянулся. Месяц, другой, третий прошёл. Я уже твёрдо решил жениться. Сама Гертруда не против, мать её тоже за. Отца в живых уже не было, сгинул в лагере при ЧМС – Челябинскметаллургстрое во время войны.

Прораб немного помолчал, потом закончил:

– Но тут начали доброхоты правоверные и завистники нашептывать, мол, не совершай ошибки, она почти зечка, не порть свою судьбу и карьеру. Чуть позже и партия с комсомолом подключились, прорабатывали, пропесочивали, все уши прожужжали нотациями. В итоге я плюнул на всё и дезертировал к себе на Байкал. Веришь, до сих пор жалею. После Гертруды, глаза не глядят ни на кого. Где она, как живёт – понятия не имею, давно замужем, наверное. А назад уже ничего не вернуть. Не делай глупости. Возвращайся к жене и дочери, в крайнем случае – к прежней невесте.

До чего извилисты и непредсказуемы пути человеческие. Когда много лет спустя Юра выкладывал автору историю любви прораба Андрея Ильича, то сразил его наповал, но автор не остался в долгу и сумел поразить Юру Бревнова, продолжа историю Гертруды, которую хорошо знал на протяжении десяти лет, да и после не упускал из вида, когда она уехала в Германию. Сама Гертруда рассказывала, что ей жить не захотелось, Андрей объявил ей о своём скором отъезде домой, а сам три дня маячил возле её дома, надеясь, видимо, сказать что-то ещё, но она не вышла к нему. Когда он исчез, она впала в меланхолию и почти месяц жила как во сне, плохо соображая, что делает и зачем. Ребёнок родился у неё в 1955 году, ровно в срок. Сам Андрей Ильич понятия не имел о сыне. Мальчика-крепыша назвали Александром и отчество Гертруда приписала ему такое же. Так появился Александр Александрович. В 1957 году Гертруда вышла замуж за пьяницу и лентяя (что редкость для немцев) Эммануила Бургардта и родила ещё шестерых детей, не считая старшего. В середине девяностых годов двадцатого века она, трое старших детей и младший сын эмигрировали в Германию. Две дочери вышли замуж в России, а ещё один сын остался в Казахстане, правда на юге – в Алма-Ате. Сама Гертруда скончалась в нулевых годах 21 века, а старший сын, который никогда не был женат, пережил мать на считанные годы, сраженный онкологическим заболеванием.

В ближайший отпуск Юра улетел в Москву. Впрочем, визит его скоропалительный никакого удовлетворения не принёс: в Москве он почувствовал себя не очень желанным гостем, а нагрянув в Егорьевск, обнаружил Людмилу замужем…

Давнишний приятель Юры Толя Перваков, его ровесник и в прошлом один из предводителей знаменитой в Егорьевске группы «апачи», выслушав сетования старого знакомого уверенно заявил:

– Согласно семиотике, у тебя налицо все признаки психического расстройства, не исключающее вменяемость.

Тот печально ответил:

– Не скажу о психическом, но расстройство и потерянность имеются.

Отпуск Юра не догулял. С неделю пожил у родителей, потом пару дней у сестры, вышедшей к тому времени замуж за шустрого приезжего из Читинской области, с ветренной станции Борзя, а сразу после этого купил в трансагенстве билет до Иркутска. В скромном здании на Советской улице, на полпути от центральной площади до горпарка, можно было легко приобрести билеты на авиарейсы и железную дорогу, на любое число, в любом направлении. Там же заказывали машины на свадьбы и грузовой автотранспорт для перевозок.

Перед самым отлётом, Юра и Мила случайно встретились в Первой поликлинике. Он пошел дёргать внезапно разболевшийся зуб, а Людмила посещала женскую консультацию. Обстановка не располагала к непринужденному общению. Оба плохо владели собой, обоих тяготили гнетущие воспоминания и они, едва побеседуя минуты три, стыдливо разошлись в разные стороны.

У Милы дела складывались также не очень. С замужеством она явно поспешила. Да, Андрей был вполне приличный и компанейский парень, но для долгой совместной жизни этого оказалось недостаточно. Забеременеть у Людмилы не получалось. Супруги постепенно стали отдаляться друг от друга, сначала незаметно, а потом больше и больше.

Мила отработала в Раменском чуть больше двух лет, свыклась и сработалась с коллективом, но из-за замужества пора было перебираться в родной Егорьевск. С трудоустройством проблем не возникло, её приняли чертежницей в контору механического завода, а вскоре переманили на вновь отстроенный завод «Техоснастка», в плановый отдел. Завод располагался на улице Владимирской, почти напротив городского кладбища. Девицы и женщины в отделе по большей части подобрались молодые, весёлые и разбитные. Там установилась негласная традиция регулярно отмечать праздники и дни рождения либо в столовой предприятия, либо в ресторане «Цна», напротив дворца культуры имени Конина, на Советской. Вывеска ресторана ярко вспыхивала вечерами, приманивая потенциальных посетителей единственного подобного заведения. Тот, прежний ресторан, близь обувной фабрики и церкви к тому времени прикрыли из-за ветхости, а гостиницу с рестораном «Егорьевск» ещё не построили.

Андрей ни на гран не ревновал супругу, понимая в душе, что она ему верна, но они слишком отдалялись друг от друга и дрейф в разных направлениях только увеличивался. Он чисто формально подундел о поздних возвращениях с работы, они поговорили по душам и как-то лениво развелись. Детей и имущество они ещё не завели. Процесс развода прошёл безболезненно, а Людмила вернулась к матери, вместе с которой, холодным и дождливым летом 1976 года переехала во второй микрорайон, ближе к юго-восточной окраине Егорьевска и к своей даче в СНТ «Строитель».

Развод принёс ей некоторое облегчение от бесполезного, по сути, брака, но тяготила мысль об упущенных возможностях, о потерянном впустую времени. Планы о браке с Юрой, когда-то более чем реальные, казались теперь немыслимо невозможными. Теперь у неё появились две близкие подруги: главный бухгалтер завода и раскованная жена преподавателя физкультуры в текстильном техникуме Бориса Андреевича Артемьева, страстная автомобилистка. Пока не отличающийся инициативой Борис Андреевич раздумывал, когда ему следует идти учиться на права, его шустрая жена быстренько подсуетилась и села за руль новенького жигуленка третьей модели, предварительно отучась в автошколе ДОСААФ три месяца, совсем неплохо освоя профессию водителя. Парадоксально, но обе подруги её имели мужей, чем не очень тяготились и, вдобавок, постоянных любовников, которых изредка меняли.

Легкомысленность и плавное порхание по жизни этих двух мадам, наложили, конечно, на Людмилу отпечаток несерьёзности. С кем поведёшься, от того и наберёшься. При любой возможности, по любому поводу, эта веселящаяся троица срывалась с места и мчалась куда глаза глядят, вплоть до соседних областей. То они на родину Есенина, в Константиново укатят и устроят гулянку в ресторане близ музея с такими же заезжими мужиками, то в Суздаль рванут посмотреть на крошечный остаток прежней Руси. Что характерно: водительница, даже в подпитии, умудрялась избежать аварий. Поломок водительница не боялась (жигуленок машина надёжная, особенно пока новая, а заменить пробитое колесо помогут проезжающие мужчины, если их попросить без излишнего кокетства).

Летний купальный сезон выдался по заполярному коротким – в районе двух недель. Подруги решили использовать его по максимуму и взяли отпуска за свой счёт. Первым делом махнули на окские просторы, в Дединово. Залив со стоячей водой близ паромной переправы достаточно прогрелся. В воде плескалась ребятня и неторопливо выхаживали томные дамы в смелых купальниках и резвились юницы, косясь на ребят украдкой. Атлетичные мужчины солидно стояли у паромной насыпи, курили, и, разумеется, разглядывали с комментариями слабый пол. Можно было смело забредать метров на пятьдесят – глубина не превышала полутора метров.

«Трешка» с дамами остановилась, не загораживая проезда на паром. Только они собрались выходить, как сзади послышалось характерное мотоциклетное тарахтение и к жигулёнку присоединилась белая угловатая инвалидная машина, в которой и было-то всего два места, но вылезли из неё и с неё пятеро (один спрыгнул с капота, ещё один – с крыши). Среди приезжих Мила узнала старого знакомого из Колычёва Васю Котелкина. Тот, не смущаясь поприветствовал:

– Наше почтение, Людмила батьковна.

Подруги Милы брезгливо-недоуменно покосились на компанию босяков (они все были без обуви), но она отнеслась к раздолбаям из Колычево весьма добродушно:

– Здравствуйте. Вы всегда так экзотически передвигаетесь?

Василий простодушно пояснил:

– Если близко ехать, то и семеро садятся, а сюда целых тридцать километров, больше пяти нельзя.

– Мне кажется, пятерым тоже нельзя.

Вася с жаром возразил:

– Гаишников тут отродясь не водилось, а если какие случайные милиционеры попадутся, мы из издалека усечем, с машины попрыгаем, да разбежимся. Разве нас догонишь?

– А маши на-то чья?

– У моего свидетеля на свадьбе, она через неделю предстоит, отчим – инвалид, но на своей таратайке почти не ездит. Глупо простаивать транспорту, вот мы и пользуемся. Всем хорошо: дяде Боре мы обязательно бутылку ставим, ну и сами на колёсах. Кстати, что это твои подруги так на нас смотрят нехорошо?

Люда игриво взглянула на собеседника:

– Чем-то вы им не понравились. Того гляди ещё меня с собой не возьмут, а отсюда не уедешь.

– Вообще не вопрос. В случае чего сядешь на самое почётное место, на капот впереди водителя.

– Шофёр же за мной ничего не увидит.

– А что ему там высматривать? Ты лучше скажи, на свадьбу мою приедешь?

Раздраженные подруги сбросили халаты и осторожно трогали ногами окскую воду, а Мила всё ещё болтала с Василием. Его полупьяные друзья уже вовсю бултыхались на мелководье, громкими криками подзадоривая купальщиц.

Людмила удивилась предложению, но дала согласие. Праздничные и свадебные мероприятия она обожала.

На обратной дороге в Егорьевск подруги поругивали её за панибратские отношения со всякой плебейской сволочью. Она отмахивалась, не считая себя аристократкой и не слишком заносясь перед работягами.

На свадьбу Мила чуть запоздала, тем не менее произвела лёгкий фурор в рядах холостяков. Нет, она не блеснула экстравагантно-вычурной одеждой, но бывают такие женщины, наряжающиеся элегантно-просто, на которых конкретизируется внимание, и они становятся центром притяжения. Такова и была наша героиня, что следует поставить ей в заслугу.

Кроме деревенской молодёжи и родни, на свадебное застолье затесались двое из стройотряда энергетиков, тянущих два фидера (линии высокого напряжения) к Бутовскому животноводческому комплексу. Один, с высоким лбом шатен – командир стройотряда, аспирант Игорь, человек с философически-задумчивым взглядом карих глаз и бойкая повариха-пышка, студентка, которую опасались использовать на высотных работах, зато она понимала толк в кулинарии, за что и попала на свадьбу.

Невеста Василия впечатление на Милу произвела скромное: беловолосая симпатяшка средней привлекательности. Людмила сосредоточенно изучала противоположный пол, инстинктивно подыскивая пару себе хотя бы на вечер. Игорь привлёк её внимание киношно-показательной правильностью. После уличных плясок они уселись рядом, и московский аспирант принялся галантно ухаживать за Милой. Сидящий, с другой стороны, от неё Витька Хитров, оглядывал мутным взглядом застолье и, чавкая, обгладывал баранью кость, неустойчиво покачиваясь на лавке. Вскоре он неуклюже пихнул локтем бокал Люды с недопитым портвейном «три семёрки». Людмила не успела ужаснуться: остатки вина выплеснулись вперёд на скатерть и, к счастью, не испортили её платье. Игорь посоветовал пьяному болвану отсесть подальше. Тот презрительно повернулся к командиру стройотряда:

– Что-то давно московские умники не огребали в наших краях. Пора поправить ситуацию.

Он демонстративно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы удобно уцепиться обеими руками и рвануть её на груди в пьяной истерике. Витьку сразу остановили и пересадили поближе к жениху, имеющему большое влияние на сумасбродного недотёпу, в обычной жизни тихого и беззлобного двадцатилетнего парня.

Поздно вечером, когда приезжие гости расползлись вместе с хозяевами по углам дома, Игорь пригласил Милу прогуляться по ночной деревне. Она охотно согласилась побродить по знакомым местам. Когда дошли до Зайцево, у Люды появилось намерение посетить знакомый дом, но она не решилась это сделать, после недолгого раздумья. Брат её развёлся к тому времени, а навязываться бывшим родственникам, да ещё и ночью в её планы не входило. В конце концов пара вернулась в Колычёво и провела ночь на ступеньках магазина, изрядно продрогнув к утру.

Игорь посадил Людмилу на первый автобус в 5.00, а сам отправился навёрстывать упущенный сон. Её отсутствие на второй день свадьбы почти никто не заметил.

С Игорем она встретиться через тридцать лет, когда будет проживать в Мытищах и поедет на большой концерт в Москву, где они окажутся сидящими в соседних креслах престижного восьмого ряда. Бывший стройотрядовец её сразу узнал (она изменилась очень мало), они разговорились и оказалось, Игорь крупный деятель энергетической отрасли, да ещё с бизнес уклоном. Мила узнала одноразового ухажёра с трудом. Под модной дорогой одеждой скрывался увядающий мужчина с большой проплешиной на голове и выпирающим пузцом, имеющий минимум общего с задорным молодым аспирантом.

Игорь, точнее персональный водитель, довёз Людмилу с мужем до подъезда их дома, пригласил её на работу к себе. Судя по всему, сделал он это сгоряча. Когда Мила пришла через неделю к нему на приём в офис компании, ей отказали в приёме под благовидным предлогом: «У Игоря Ильича важное совещание и в ближайшие две недели принять вас он не сможет».

Но это произойдёт много лет спустя. А тот 1976 год запомнился разными событиями. Год оказался плохоньким для сельского хозяйства из-за холода и дождливого лета. Уборочная компания затянулась до заморозков, а в октябре ещё не были до конца убраны зерновые культуры. Комбайны рассчитаны на две-три недели работы в году, после более чем двухмесячной эксплуатации выходили из строя в массовом количестве. Сена заготовили из-за дождей гораздо меньше обычного. Кукуруза уродилась плохо, пришлось закладывать больше сенажа, чем силоса, зато уродилась свёкла. Фуражного зерна закупили за границей значительно больше прошлогоднего.

На Урале, в Свердловске, произошло малозаметное для СССР событие: 2 ноября 1976 года первым секретарем обкома партии, с подачи прежнего хозяина области Якова Рябова, был избран никому ещё не известный будущий губитель СССР Борис Ельцин. Тогда никто и внимания не обратил на такой пустяк. На слуху гремело семидесятилетие Брежнева. Генсек и раньше был падок на блестящие побрякушки в виде многочисленных медалей и орденов, а к старости вовсе потерял чувство меры. После юбилея его засыпали подарками. Потакая его амбициям (уже маразматическим), Леонида Ильича выдвинули, сохраняя пост Генерального секретаря ЦК КПСС, на должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР (пост номинального президента). Дело в том, что в провокационных целях, некоторые западные политики, а скорее политиканы, требовали, чтобы страну представлял на международных встречах не глава партии, а, даже пусть формальный, но глава государства. Занимавший этот пост Виктор Подгорный, личность не особо примечательная, был срочно отправлен на пенсию. Фарс на этом не закончился, а лизоблюдское окружение принялось создавать вокруг фигуры старого маразматика ореол «великого деятеля» ленинского типа и немножко карикатурный культик личности. Тогда же, с великой помпой выдвинули программу необычайного подъёма сельского хозяйства в Нечерноземье, до 1990 года. Престарелое руководство знало, что до тех годов не доживёт, а там хоть трава не расти.

Когда министр обороны Советского союза отошёл в мир иной, а его заменил министр оборонной промышленности Дмитрий Устинов, то ему, а заодно и Брежневу моментально повысили воинские звания. Пропаганда твердила заклинание: «Только бы не было войны!»

Предвесенним вечером последнего дня февраля, на кухне квартиры второго микрорайона Егорьевска состоялся разговор, затеянный матерью Людмилы Анной Алексеевной с дочерью. Ещё молодящаяся пенсионерка-педогогиня с увлажненными слезами глазами, пыталась воспитывать взрослую дочь:

– Мила, может хватит шлындать по ресторанам и кафешкам в сомнительных компаниях. Когда же я внуков дождусь?

Мила удивилась. Они с матерью жили как подруги, почти не имея тайн между собой:

– Мама, у тебя и внучка есть и внук. Неужели тебе мало?

– Конечно мало. Погляжу на тебя: фигура, лицо – прелесть, щёчки, нос, ресницы, а мужа нет. Если ты думаешь, что молодость – вечна, это ошибка, она промелькнёт и растворится как пейзаж за окном поезда. Дела делаются вовремя, а не когда-нибудь. Ты глянь в зеркало. Принцесса и только, ну прямо Нефертити.

Мила передразнила:

– Ага, с гусиной шеей.

– Чем тебе шея не угодила?

– Свернуть легко.

Мать продолжала с горечью и лёгким раздражением:

– Ты взрослая женщина уже, пора бы стать серьёзным человеком. Я не понимаю, почему вы с Юрой расстались на ровном месте? С Андреем – ясно, ты и он полные противоположности, хотя и он парень вполне замечательный, но с Юрой, это просто выше моего понимания.

Людмила опустила голову:

– Я тоже не могу уразуметь.

– Вот, – Анна Алексеевна воодушевилась, – самое время заводить семью, а то, глядишь, война.

– Мама, опомнись, если война, то и детей заводить незачем. Не помнишь, как с Ниной намучилась в войну?

– Нельзя так рассуждать, а то в стране жить некому станет.

– Почему некому? Людей-то много ещё.

– Если дети не родятся, подрастать станет некому, а остальные будут стремиться к экспатриации в спокойные страны.

– Что за слово такое?

– Это на латыни означает безвозвратные выезд в чужие края, а нам это противопоказано. Вот евреи наши готовы на отъезд. Видать им там мёдом намазано, а уж мы, где родились, там и пригодились. Ты бы хоть поинтересовалась, где Юра проживает. Небось скучает по тебе.

Людмила пожала плечами:

– Живёт где-то на севере Байкала, а скучает или нет – понятия не имею.

Мать уверенно подбодрила:

– ещё как скучает, будь уверенна.

… Юра вернулся в Северо-Байкальск задумчивый, притихший, не очень уверенный в себе. Его карьерный рост начался, но не по строительной, а по комсомольской части. Оказавшись освобождённым секретарём крупнейшей комсомольской организации, он легко втянулся в бюрократическую деятельность с элементами творчества. Девушки из треста поглядывали на рослого симпатягу секретаря влюблёнными глазами.

На всём протяжении БАМа вопрос с жильём стоял наиболее остро. Ютились в балках, бараках, времянках. Завербованные на время, с таким положением вынужденно мирились: заработанные деньги того стоили и домой они надеялись вернуться солидными людьми с автомобилями и наличностью в кармане. Те, кто жил тут изначально и те, кто собрался оставаться эксплуатировать новую дорогу, настойчиво добивались приличного по меркам Восточной Сибири жилья.

Юре Бревнову повезло, он получил помимо должности, однокомнатную квартиру на втором этаже из нового жилищного фонда. Трестовские офисные и не только девицы без зазрения совести заигрывали с вожаком комсомола, имеющим хорошее жильё. Однажды в гости к нему буквально навязалась избыточно шустрая Света Цветкова, выпускница Гжельского художественно-керамического техникума, непонятно каким ветром занесённая на БАМ. Она, на правах землячки, постоянно отиралась близ Юры, а в итоге юркнула в его постель, после лёгкой пьянки, организованной по ничтожному поводу.

Едва вертихвостка обосновалась в квартире, то стала строить впечатляющие планы на будущее и регулярно попиливать ещё на мужа, а всего-то случайного сожителя. Юра по слабохарактерности терпел авантюристку, потакая её прихотям с полгода, пока она не перепорхнула к молодому вдовцу, заместителю начальника ОРСа.

Избавясь от докучливой сожительницы, он с облегчением делился с приятелем – вторым секретарём горкома комсомола:

– Знаешь, как м не надоели эти подбадривающе-вдохновляющие взгляды, многозначительные кивки и намёки, вечное подталкивание.

Комсомольский лидер второго плана поучал:

– Нет в тебе стержня, слишком ты Юра мягкотелый. Или ты адаптируешься в наших суровых условиях, или жизнь тебя выдавит отсюда.

… Летом 1977 года, когда Валерий Борзов выиграл свою последнюю победу в международных соревнованиях, а это произошло в Москве, на традиционном матче легкоатлетов СССР и США, Людмила, как бывшая спортсменка с наслаждением просмотрела репортаж с легкоатлетической арены. В индивидуальных стартах Борзов участия не принимал. Вместо него выставили ленинградцев Аксинина и Колесникова. Питомцы института Лесгафта были приличными мастерами спринта (тот же Аксинин станет олимпийским чемпионом три года спустя, стартуя первым номером в эстафете 4х100 метров), но американцам они в тот раз уступили. Оставалась надежда на эстафету, где сборная СССР традиционно блистала за счёт мастерского умения передать эстафетную палочку. На четвёртом, заключительном этапе стартовал Валерий Борзов. В момент передачи палочки впереди были американцы. Соперником нашего спринтера оказался Майкл Еи, имевший личный рекорд 10,17 сек, время по тем годам весьма приличное. Если в начале четвёртого этапа Ки был на полметра впереди, то по ходу дистанции Борзов его медленно и уверенно настигал, а закончил дистанцию с полуметровым отрывом в свою пользу.

На следующий день Мила с подругами отправились на водоём в Цаплино, Орехово-Зуевского района, отметить день рождения главной бухгалтерши завода «Техоснастка». Сначала хотели отправиться на «Любляну» – зону летнего отдыха в четырёх километрах к юго-востоку от Егорьевска, но там собралось слишком много знакомых, а хотелось бы повеселиться без свидетелей и лишних пересудов в будущем. Муж бухгалтерши слёг накануне в больницу с прободной язвой желудка и супруга с подругами подло воспользовалась подходящим моментом расслабиться без присмотра.

Вода в Цаплино оказалась холодноватой, но изрядное количество коньяка и наличие троих местных мужчин, которые с воодушевлением составили компанию егорьевским дамам, позволили скоро забыть о прохладной воде.

Мероприятие прошло в рамках приличий. Молодые мужчины долго уговаривали подруг задержаться подольше, даже остаться до утра, но ветренные, однако, не потерявшие ума женщины сумели схитрить и, пообещав завтра вернуться, отъехали после 3 часов дня домой. Объездной дороги на Касимов ещё не было и покатили по просёлку через Устьяново до Шувое (Красный Ткач), а там по асфальту до Владимирской улицы, мимо городского кладбища, где были остановлены измученным с похмелья Шилкиным.

Грозный Володя хмуро стоял с жезлом опираясь задницей на «Урал». Оробевшая водительница свернула на обочину и замерла в столбняке за рулём. Со стороны «Техоснастки» приближался одинокий велосипедист. Дело происходило на самом въезде в город, у Т образного перекрёстка, напротив автобусного гаража пассажирского автохозяйства. Через восемь или десять секунд раздался грозный рык утомлённого гаишника:

– Ну что там расселась? Иди сюда.

Из жигулей вышли все трое. Шилкин чуть взбодрился и оторвал увесистый зад от коляски:

– Документы давай.

Шофериха неловко засуетилась:

– Ой, сейчас, они в машине.

Гаишник узрел намётанным глазом женскую походку сомнительной твёрдости:

– Да ты пьяная в стельку!

Три подруги моментально окружили похмельного богатыря и наперебой принялись уговаривать милицейского чина отпустить их. Тут подъехал велосипедист, тот самый «Француз», бивший когда-то морду Шилкину у ресторана. Он вежливо поздоровался с главной бухгалтершей завода, на котором трудился сам экскаваторщиком, назвав её по имени – отчеству и предложил помочь в решении вопроса.

Шилкин очень не любил, когда лезли в его дела:

– Давай проезжай на свою помойку, а то и тебя сейчас оштрафую.

«Француз» дерзко прислонил велосипед к милицейскому мотоциклу. Он действительно жил в крайнем доме около свалки, но терпеть не мог, когда ему об этом напоминали. Он отстранил женщин, взял служивого за грудки. Тот пытался сопротивляться, сам будучи богатырём, но почувствовал на себе стальную хватку человека гораздо более сильного. Шилкин сбавил тон и примирительно-угрожающе произнёс:

– Я же при исполнении. Тебя же арестуют.

«Француз» ничуть не сробел:

– У тебя, исполняющий дуболом, два выхода: либо ты отпускаешь женщин, либо я сверну тебе шею, схожу за экскаватором и похороню тебя позади кладбища вместе с мотоциклом, как в древности хоронили фараонов и прочих правителей с их любимыми предметами. Тебя уже точно никто не найдёт.

Струсил не только гаишник, но и сами подпитые женщины. Они трезвели на глазах. Главбух принялась уговаривать «Француза» пощадить служителя закона. Володя Шилкин, сам не трус, но человек здравомысленно-предусмотрительный и не слишком злобный, смекнул: лучше закончить день пьянкой в приличном обществе, нежели играть с судьбой.

У «Француза» денег не оказалось, зато гаишник скинулся с дамами, да ещё смотался в ближайший магазин за водкой и закуской. Расположились за кладбищем на лужайке, где предполагалось зарыть служивого с мотоциклом. Первым исчез «Француз», употребив всего пару стаканов. Его грозная жена, играючи поднимающая мешок цемента, не одобряла пьянки, а муж прислушивался к её мнению.

Когда солнце коснулось макушек деревьев, Володя Шилкин вполне поправил здоровье, а дамы стали пьяны до неприличия. Главбух принялась в пьяном раже охмурять единственного оставшегося мужчину. Тот осмотрел хрупкое сложение женщины и засомневался:

– Я же тебя раздавлю.

Дама парировала с пьяной самоуверенностью:

– Ты на мне похудеешь как червяк.

Домой её доставил гаишник, а сам с главной бухгалтершей укатил куда-то.

… В конце лета 1984 года, в направлении последнего геронтологического Генерального секретаря Константина Черненко, рельсы БАМа наконец-то состыковались. Встретились две бригады соцтруда Ивана Варшавского и его постоянного соперника Бондаря. Когда забили последний «золотой» костыль, оказалось, что подготовленное для торжества шампанское не во что разливать – фужеров и стаканов не предусмотрели. Выход нашли быстро: сняли каски и, передавая их из рук в руки пили из специфических головных уборов, уничтожив весь запас привезённых на мероприятие бутылок.

Юра Бревнов, не последний человек на великой стройке, тоже хлебнул от души из каски бородатого Варшавского. В связи с завершением стройки, Юра собирался в родные края, предварительно отправя туда новенькую «Волгу» ГАЗ-24. Когда автомобиль доставили на грузовую ж.д. станцию Егорьевск 1, между комбинатом «Вождь пролетариата» и РАЙПО, он уже с неделю прохлаждался в родительской квартире. С Милой он ещё не виделся (надеялся преподнести сюрприз, заявившись на машине).

Сюрприз действительно получился. Он, как бы случайно, проезжал мимо её подъезда, когда она возвращалась с работы. На самом деле он минут сорок караулил напротив остановки автобуса, пока её не дождался и не подготовил «случайную» встречу.

Людмила с нескрываемым любопытством осмотрела большую машину и пригласила в гости уже не прежнего своего парня, а солидного располневшего мужчину. Естественно, он не только не отказался, а предложил съездить за тортом и прочим, что полагается к застолью.

Анна Алексеевна растерялась, не зная куда усадить дорогого (и долгожданного) гостя. В тот вечер они просидели почти до полуночи, предаваясь воспоминаниям об ушедших днях. В ближайший выходной день Юра и Мила отправились на родину Сергея Есенина в Константиново. Довольно романтическая поездка, учитывая раннюю осень, пролетела как один миг, хотя и заняла с дорогой и прогулками по есенинским местам не менее восьми часов.

Мудрая, предусмотрительная Анна Алексеевна заранее предупредила об отъезде к старшей дочери в Москву, на Ольховскую улицу. Момент сложился таким образом, наиболее благоприятным для восстановления отношений, как старых, так и для создания новых. Хозяйственная Люда ещё воспользовалась возможностью не таскать урожай с дачи на себе и привезла три корзины яблок в квартиру.

По обоюдному умолчанию, Юра остался ночевать. Тут-то и произошло нечто для Людмилы неожиданное. Легли спать они в третьем часу ночи. Пообнимались, нацеловались всласть, но дальнейших действий партнёр не предпринял. Она поощрительно шепнула:

– Юра, мы же взрослые люди.

Тот несколько секунд помолчал:

– Знаешь, ты для меня осталась ещё той давней девушкой, с которой даже в мыслях нельзя совершить нечто низменное.

Она удивилась:

– Как так? Обычное дело, не робей.

– Веришь, не могу через себя переступить.

Слегка раздраженная Мила подбодрила:

– Не валяй дурака. Поставь себе цель.

Ответ Юры сразил её наповал:

– Да разве это цель. Вот совершить переворот, захватить власть, сделать что-то для людей, вот это – цель, а переспать с женщиной…

Возможно, получилось бы всё само собой, но Мила не вовремя завелась и Юра, избегая скандала ретировался в четыре утра, в полной темноте.

Он уехал, и они никогда больше не виделись.

Мать Людмилы скончалась в возрасте восьмидесяти трёх лет в конце горбачевского правления, когда не то, что продуктов, а и водку купить стало великой проблемой. Тут подвернулся Виталий, уроженец Егорьевска, живущий в Мытищах и с первой встречи позвал замуж. Она не раздумывала вообще и мгновенно согласилась.

Таким образом Мила поселилась в Мытищах в квартире мужа, в доме постройки сталинских годов, зато рядом с железнодорожной платформой.

Брат Людмилы, работающий на тот момент в Сарове инженером, в девяностые годы 20 века скончался и остались две сестры – она сама и Нина.

Когда пусторечивый прощелыга Горбачев пришел к власти в СССР, народ поначалу воспрянул, в надежде на лучшие перемены, но очень скоро понял сущность политического павлина. Каким образом этот пятноголовый дятел сумел довести экономику страны до полного развала за три года, до сих пор вызывает удивление. А ещё три года он прокудахтал на развалинах экономики, добивая страну политически (о соцлагере и говорить нечего). При нём же, дьявольским наваждением вынырнул властолюбивый алкоголик, политический интриган Ельцин, окончательно разрушивший великую державу и притащивший во власть бесенят рангом пониже, которые особо не мудря растащили и разграбили Россию на потеху Западу.

Когда-нибудь напишут достойные авторы, достойные книги о тех чудовищных событиях, перепахавших страну ничуть не меньше, чем события 1917-го и последующих годов.

К чести Людмилы, она ни разу не голосовала за Ельцина, хотя похоже металась между Явлинским, Жириновским и Зюгановым.

Двухкомнатную квартиру в Егорьевске, Людмила и Нина разменяли с доплатой на две однокомнатные. Они регулярно наезжали в родной город и осенью, и зимой, и весной, а лето проводили на даче в СНТ «Строитель». Мужья их состарились и умерли. Старший – Федя дожил до Пекинской олимпиады и событий в Южной Осетии и Абхазии, а последний супруг Людмилы умер летом 2014 года в разгар событий на Донбассе.

Мила ещё в2015-ом надеялась дожить остаток дней с Юрой Бревновым, но в том же году пришло известие о его кончине.

Когда Лёха, бывший обитатель полуразваленного дома на Октябрьской пересказывал мне эту историю в мае 2016-го года, среди буйной юной зелени деревьев и травы, он намекнул:

– Неплохо бы помянуть ушедших в иной мир героев повествования, хотя бы – пивом.

Я сходил в ближайший магазин, приобрёл для него пару бутылок «Миллер» по 0,33 литра и принёс не то бедолаге, не то – аферисту. Лёха махом выпил первую бутылку:

– Я думал ты сбежишь, а ты молодец.

Он тут же опорожнил вторую посудину:

– Вот видишь, не «Ромео и Джульетта», а тоже история любопытная.

09 сентября 2024 г.