Читать книгу: «Октябрьский проспект»

Глава 1. Тишина перед щелчком

…— Санек, твоя очередь, ты чё уснул? Давай, весели публику!

Голос Димона пробился сквозь вату. Сашка поднял голову от конспекта, хотя уже давно не писал. Смотрел в одну точку — на выщербленную парту, где синей шариковой ручкой кто-то нацарапал «Король и Шут — рулит», а поверх, более свежим и нажимистым почерком, кто-то возразил: «Ага, в сортире».

Он не слушал их. Этот бесконечный базар про то, кто кому и за что «наваляет» после пар, про девчонок с бухгалтерского, у которых «ноги от ушей», и про новую тачку какого-то папиного кореша. Пустое. Всё это было пустым и гулким, как железный лист, по которому бьют палкой. А Сашке хотелось тишины. Или вот этого — чтобы рядом сидела, карие глаза, белый свитер, и они говорили бы о чём-то, чего нельзя рассказать вслух.

Мечты. Опять мечты.

— Ну? — Димон толкнул его локтем в бок. Не больно, но настойчиво. — Чего завис? Анекдот трави, тебя выбрали.

Сашка послушно перебрал в голове тот запас незамысловатых историй, который считался обязательным для технаря-электрика. С глупыми сантехниками, прапорщиками, Вовочкой… И вдруг его осенило. Один. Самый дурацкий. Самый пошлый. Именно то, что нужно, чтобы они отстали.

— Слушайте, — голос его прозвучал глуховато, но он прокашлялся и повторил громче, старательно кривя губы в ухмылку как у Димона. — Приходит мужик к врачу… — Он сделал паузу. За спиной кто-то хихикнул в предвкушении. Сашка же не видел ни врача, ни мужика. Он видел её. Сидит на третьем ряду, склонив голову, раскручивает медный браслет на запястье. — И говорит: «Доктор, у меня жена — простая русская женщина…»

Он договорил. Конец он специально «украсил» — добавил пару непечатных определений, от которых обычно сам морщился. Эффект превзошёл ожидания. Кузьмин, вечно прыщавый и зыркающий по сторонам, залился визгливым смехом, аж нагнулся. Димон заржал, запрокинув голову, хлопнул Сашку по спине. А Сашка уже поднимался.

— Ты куда? — Ковалёв не понял.

— Выйду. — Сашка даже не посмотрел на него. — Жарко.

Он вышел в коридор и аккуратно притворил за собой дверь, чтобы там, внутри, ещё успели досмеяться. Гул сразу стих, будто накрыли стеклянным колпаком. И наступила тишина.

Коридор второго этажа техникума всегда казался Сашке похожим на туннель. Стены до половины выкрашены масляной краской цвета увядшей горчицы, выше — побелка, кое-где пошли трещинами. Окна огромные, почти до потолка, но свет через них пробивался тускло — апрель за окном только учился быть маем, пасмурничал, цеплялся за последнюю прохладу. Сейчас, к концу пары, солнце всё-таки пробилось, и длинная полоса лежала на полу, делая его похожим на натянутую струну. Теплую.

Он постоял, привалившись плечом к косяку, и медленно выдохнул. Вот так. Теперь можно не притворяться. Можно просто думать о ней.

О Людке Лысенко.

Он не помнил того самого первого момента — когда именно его зацепило. Наверное, это случилось как-то само собой, как ток в проводе — щёлк, и всё загорелось. Сначала просто заметил: девчонка в группе, чего ей тут делать? Потом — что ошибок в расчётах у неё меньше, чем у любого из них. Потом — что смеётся она редко, а улыбается как-то по-особенному: уголки губ сначала вздрагивают, будто сомневаются, а потом уже распускаются. И что на её звонок в Nokia (отцовский, старенький, она его красиво разрисовала акрилом) всегда стоит рингтон «Король и Шут» — не дурацкая попса, а «Прыгну со скалы».

А потом он вдруг понял, что ищет её глазами, заходя в аудиторию. Что знает, какой у неё сегодня свитер. Что запоминает фразы, которые она бросает Димонам: «Не умничай, Ковалёв, ты фазу с нулём перепутал бы в жизни».

И что говорить ей ничего не может. Вообще. Ни слова. Потому что, когда она рядом и её карие глаза с этой вечной хитринкой и усталостью — да, усталость, он её видел, он читал это как открытую книгу, — когда они смотрят на него, Сашка теряет даже то, что думал.

«…О фантазии», — горько усмехнулся он собственным мыслям.

Он выпрямился, сунул руки в карманы джинсов и громко, нарочито гулко, зашагал по коридору. Подкованные ботинки — сам набойки прибил из оцинковки, чтобы дольше не стирались, — выстукивали дробь: трах-трах-трах. Раз-два-три. «Тебе пора», — отбивала пятка. «Тебе пора забыть и…».

И о чудо.

Она стояла в конце коридора у окна.

Сашка не поверил сначала. Подумал: мерещится. Это бывает — когда долго думаешь о человеке, он начинает преследовать тебя повсюду, выскакивает из-за угла, сидит в электричке напротив, ждёт на остановке. Но нет. Это была она. Реальная. Живая.

Людка стояла, повернувшись к нему в три четверти, и листала какую-то тетрадь в потёртой чёрной обложке. Наверное, конспекты. Или зарисовки — он знал, что она рисует. Сашка замер. Показалось, что сердце пропустило удар, потом забилось так часто, что заболело под ложечкой.

Вот её волосы. Чёрные, огромной тяжёлой волной падают на плечи, где-то внутри прядей поблёскивает синим и медным. Такого цвета не бывает в природе, наверное, только в рекламе шампуня, но у неё — свои, настоящие, и они пахнут чем-то горьковатым, он знает, потому что однажды на общей практике сидел рядом. Вот плечи. Кругленькие, уютные. На них — белый свитер из мягкого пушистого акрила, такой, в который утыкаешься носом и не хочется выныривать. А на шее — оранжевый шарфик. Удивительный, нелепый, яркий до невозможности, как маяк посреди серости. Он обнимал её шею, один конец спускался на грудь, на нём болтались огромные, с пятак, деревянные бусы.

«Ого», — одними губами прошептал Сашка.

И остановился.

Он вдруг почувствовал себя ужасно нелепым. В этой своей вечно великоватой куртке-косухе (дядя подарил — думал, вырастет, а Сашка так и не вырос). В этих отглаженных (мама постаралась) чёрных джинсах, которые он считал «приличными». С шестерёнкой на цепочке, которая теперь, казалось, глупо поблёскивала.

Он поправил воротник куртки — и тут же стало жарко. Нет, не жарко — душно. Воротник стал тесным, ботинки — слишком громкими. И идти дальше, прямо к ней, было совершенно невозможно. А что сказать? «Привет, конспекты учишь?». Идиот. Или: «Хороший у тебя свитер». Кретин.

Она бы глянула своими глазами — спокойно, чуть насмешливо, — и всё. Он бы просто растаял, как воск, и осталась бы куча одежды и гордость, растоптанная четвёртым размером.

Сашка зачем-то потёр лоб. Потом провёл пятернёй по волосам, отчего они встали ёжиком и стали похожи на птенца. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. И он не пошёл вперёд.

Он попятился. Неловко, бочком, не сводя с неё глаз — боясь, что она обернётся и увидит его вот таким, трусливым и смешным. Он нашарил за спиной дверь ближайшего класса. Кажется, сто тридцать пятая, куда вечно не приходят на дополнительные занятия. Ручка поддалась. Сашка буквально вжался в щель, просочился внутрь и аккуратно, без щелчка, прикрыл за собой дверь.

Класс встретил его запахом мела, сухих тряпок и старых шкафов. Шторы были задёрнуты, лишь тоненькая полоска света просачивалась откуда-то сбоку. Полумрак. Тишина такая, что уши закладывает.

Он на ощупь добрался до первого ряда, плюхнулся на стул, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Так и сидел. Слышал, как гулко, с перебоями стучит сердце. Так громко, что точно в соседнем классе слышно. А уж в коридоре — тем более.

А в коридоре были шаги.

Сначала далеко — у лестницы. Потом ближе. Потом ещё ближе. Цок-цок-цок — это её берцы, тяжёлые, девчачьи, но с характером. Тра-та-та-та. Она шла прямо к его двери.

Сашка замер, не дыша. Закусил губу, до боли, до резкого медного привкуса на языке — но боли не заметил.

Вот она. Вот сейчас. Дверь откроется, она войдёт, спросит: «Ты чего прячешься, Волков?». И он… Он… Что он скажет?

Шаги поравнялись с дверью.

Продолжили.

Цок-цок-цок. Мимо. Дальше. К лестнице. Затихли.

И стало тихо. Совсем.

Сашка низко, до самой парты, опустил голову, уткнулся лбом в сложенные руки. Волосы упали на глаза.

И он сидел так, пока не прозвенел звонок.

А в голове стучало одно слово, бессмысленное и прекрасное:

Любовь.

Глава 2. Нуль и фаза

Раннее утро. Вторник, конец апреля 2002 года. Заводской район Нововятска. Пахнет дешёвым стиральным порошком, жареной картошкой и мазутом с путей — грузовая станция где-то за гаражами, и лёгкий ветер тащит оттуда вонь креозота и железной окалины. Небо серое, но в разрывах облаков уже чувствуется май — слишком светлые, молочные просветы, обещающие скорое тепло. На подоконнике тесной хрущёвской кухни, где не разойтись двоим, сохнут варежки брата. Людка ставит на газ закопчённый чайник и зевает в кулак — во рту горький привкус недосыпа. Где-то за стеной врубили «Русское радио», и Алсу нежно и безнадёжно поёт про зимний сон, который, кажется, никогда не кончится.

— Люд, а Люд?

Голос Витьки — сонный, требовательный — доносится из комнаты, где спят вповалку три сестры и брат на двух раскладушках и старом диване с торчащей пружиной.

— Чего тебе? — она не оборачивается, сыплет заварку в заварочный чайник — заварки жалко, так что щепотку и всё.

— Носки где? У меня носков нет!

— Вчерась сунула в батарею. Не вытащил — сам дурак.

Витька появляется на пороге кухни — вихрастый, в одних семейниках, пятка грязная — трёт глаза кулаками. Ему двенадцать, и он уже полгода как выше Людки ростом, но дурацкая манера просыпаться делает его похожим на первоклашку.

— Ты злая.

— Я уставшая, — отрезает Людка, ставит перед ним кружку с жидким чаем и кидает на стол бутерброд — хлеб, кусочек докторской колбасы, лист капусты. Для красоты. — Ешь и одевайся. Сама отведу в школу, нечего шляться одному.

— Я не маленький…

— Ешь, я сказала.

Витька обиженно надувает губы, но хлеб берёт. Людка смотрит на него и чувствует привычную, уже почти неощутимую тяжесть — в животе, в пояснице, в плечах. «Старшая сестра». Это не роль, это приговор. С тех пор как мать окончательно слегла с этой своей поясницей (заклинание «шуганая, наверное, ветром», но Людка-то знает — больничный, уколы, капельницы), она за всех. За мать — сходить в аптеку, приготовить ужин, проверить у папы зарплату, чтобы хватило на счёт за квартиру. За детей — собрать, накормить, накричать, если дерутся, пожалеть, если плачут.

Людка закурила бы. Но отец курит, и сигареты она не берёт из принципа — и так там бюджет трещит. Вместо этого она просто выдыхает долго и шумно, как паровоз, потом запихивает последний бутерброд в рот, жуёт на ходу и идёт одеваться.

---

Восемь утра. Та же серая хмарь, но уже с обещанием.

У техникума было два здания. Одно новое, красивое, современное, четырехэтажное на Октябрьском проспекте. Другое старое, в старинном здании еще сталинской постройки у центральной гостиницы, что на улице Ленина.

Сегодня занятия в новом корпусе.

Людка идёт по Октябрьскому проспекту от остановки к техникуму. Нововятск остался позади, теперь центр — сталинки, скверы, мокрые скамейки. В руке — объёмистая сумка-планшетка из кожзама, набитая конспектами, формой и сменкой. В другой руке — плеер "Весна", чёрный, квадратный, с помятой наклейкой "Воля и разум". В ушах — "S.P.O.R.T.": "Прощай, оружие!". Гитара, тоска, злой голос про выжженные поля. Никакой Алсу.

Она шагает быстро, широко, не глядя по сторонам. Часть пути — вверх по улице Ленина, потом мимо сквера со Степаном Халтуриным — и вот он, политехнический техникум. Четыре этажа мышиного кирпича, обшарпанное крыльцо, на дверях табличка "Курение запрещено", которую все игнорируют. Перед входом традиционная толпа — парни в тёмных куртках, джинсах-клёш, несколько девчонок с бухгалтерского в коротких юбках и прозрачных капронках — мерзнут, но терпят. Красота требует жертв, да.

Людка — в своём обычном: белый пушистый свитер (тёплый, с большим воротником, из секонд-хенда, но чистый), чёрная юбка-карандаш по колено и тяжёлые ботинки "Camelot" — советские ещё, мамины, но на толстой подошве, с блестящими металлическими вставками. Сама прикрутила. На запястье — самодельный браслет из медной проволоки. Тонкая работа, красивая, на лбу — ни одной чёлки, только гладко зачёсанные назад волосы, собранные в тугой пучок на затылке. Деловой такой пучок. ««Колхозница»», —говорят некоторые. А ей плевать. Волосы не лезут в лицо — и ладно.

— Лысенко! — окликают с крыльца. Димон. Улыбается во весь рот, в руке — чей-то плеер, разматывает кассету пальцем, деловито так. — Ты чё такая хмурая? Опять брат по двоечке не принёс?

— Отвали, Ковалёв, — беззлобно, по-свойски. Она его знает сто лет — с первого курса, когда он пробовал за ней приударить, а она просто посмотрела и сказала: "Ты в зеркало видел своё лицо, боец?" Отстал. Стали друзьями. Такое бывает.

— Серьёзно, ну? — не унимается Димон. — Глаза красные. Не спала?

— Дома дела. — Людка дёргает за ручку двери, та поддаётся с привычным скрипом. Внутри тепло, пахнет хлоркой, дешёвым кофе из автомата и ещё чем-то неуловимо съестным — булочками с повидлом из столовой. Она вдыхает полной грудью. — Витька вчера дневник порвал. Видимо, опять в школу вызывают.

— О-о-о, — степенно кивает Димон, заходя следом. — Зачёт. А ты ему?

— Ремня? — переспрашивает она насмешливо. — Не, физра. Пусть на физре бегает. Без ремня набегается.

Димон ржёт. Людка кривит губы в подобии улыбки — это у неё улыбка такая, чуть ироничная, скупая. Но внутри — ни капли веселья. Внутри всё сжато, как пружина. Экзамены скоро. Домашние заботы. И ещё этот…

Она не додумывает. Не хочет. Потому что, если начнёт думать о нём, о Сашке, с этими его серыми глазами и вечно отросшими светлыми патлами, она растеряет всю свою броню. А броня эта — главное, что у неё есть.

---

Корпус техникума живёт своей шумной, многоголосой жизнью.

Лестницы. Вечные споры у расписания. Кто-то бежит, кто-то стоит, прислонившись к батарее греясь. В углу первого этажа — стенд "Наша гордость": выцветшие грамоты за какие-то олимпиады, фото выпускников, которые закончили вуз. Тут же — объявление рукописное: "ВНИМАНИЕ! Конкурс стенгазет ко Дню Победы! Срок до 5 мая!" — и мелко приписано синей ручкой: "Дедлайн не резиновый".

Людка сворачивает в коридор второго этажа. Здесь — кабинеты спецдисциплин, мастерские, лаборатории. Пахнет железом, кабелем и канифолью. Любимый запах. Она улыбается уже по-настоящему, краем глаза замечая вывеску "Электротехника и основы промышленной электроники". Это её территория. Здесь она не "Людка из Нововятска, старшая из четырёх". Здесь она Лысенко Л. В., будущий техник-электрик, один из лучших на курсе. И пусть только кто-то попробует заикнуться, что женщине не место в этой специальности. Пусть только…

— Волков, ты паяльник в розетку не суй, а то опять пробки вышибем.

Это Мастер Петрович — седой, в засаленном фартуке поверх рубашки с закатанными рукавами. Он стоит у дверей лаборатории и сурово смотрит на Сашку, который, согнувшись над столом, пытается намотать провод на катушку. Сашка поднимает голову — серые глаза, слегка растрёпанный — и улыбается виновато, по-мальчишески.

— Геннадий Петрович, я аккуратно. Просто контакт плохой.

— Контакт у тебя в голове плохой, — ворчит Петрович, но беззлобно. — А паяльник — вещь серьёзная. Электричество не любит фамильярности.

Людка останавливается в дверях. Смотрит. Сашка её пока не видит — занят своим проводом. Воротник рубашки расстёгнут, виднеется ключица, шестерёнка на цепочке слегка поблёскивает. На щеке — развод какой-то смазки. А руки — длинные пальцы, аккуратные, — они двигаются быстро, с каким-то даже изяществом, совсем не грубо.

«Не пацан, — думает Людка. — А какой-то… рисованный. С картинки. Только не поймёшь, с какой. То ли герой из старых книг, то ли битник какой».

— Застыла, Лысенко? — окликает её Петрович. — Проходи, не стесняйся. Садись, сейчас задание новое дам.

Людка отмирает, проходит к своей парте — на втором ряду, рядом с окном. Рюкзак скидывает на пол, достаёт тетрадь и ручку. Краем глаза следит за Сашкой. А он — о чудо! — наконец-то поднял взгляд.

Их глаза встречаются. На секунду. Одну.

В его взгляде — испуг. Настоящий, как у зайца. И тут же — растерянность. И потом — этот жар, который он пытается спрятать, опуская ресницы. Он смотрит в стол, начинает что-то усердно перекладывать на нём — паяльник, катушку, зажигалку (зачем зажигалка?).

Людка усмехается про себя — опять эта насмешливая, чуть горькая усмешка, — и отводит взгляд первой. Смотрит на доску. Ждёт Петровича.

Сердце — предатель, оно колотится в горле. Но она не подаёт виду. Она броня. Она старшая. Она справится.

Петрович тем временем кряхтит, открывает журнал, натягивает очки на нос.

— Так, труженики. Слушайте сюда. Задание повышенной сложности. Районный Дом культуры обратился к нам с просьбой — реконструкция системы освещения в малом зале. Проект — для практики, но пойдёт в зачёт как курсовая. Работаем парами. Я назначаю: Волков — Лысенко.

У Людки внутри всё обрывается. Сердце делает кульбит и замирает.

· А че сразу Лысенко? — возмущается Димон с первой парты. — Я тоже хочу Волкова! Мы с ним соседи!

· А ты, Ковалёв, пойдёшь с Кузьминым. У вас стиль работы одинаковый — авось и сработаетесь, — Петрович непоколебим. — Вопросы? Вопросов нет. Всё. Давай, Волков, Лысенко — ко мне через пару, получите техзадание.

Людка оборачивается на Сашку.

Он сидит, смотрит на неё. Серые глаза — такие серьёзные, словно он сейчас решил все проблемы мира. И губы приоткрыты — хочет что-то сказать, но не решается.

Она первая нарушает молчание:

— Ну, Волков, — голос ровный, без дрожи. — Поработаем. Только ты запомни: я спорить не умею красиво. Я спорить буду громко и с фактами.

Он кивает. Еле заметно. И уголки губ чуть-чуть дрожат в улыбке.

— А я не умею спорить вообще. Я умею делать.

Она смотрит на него секунду — и отворачивается к доске. Чтобы не видеть эту улыбку. Потому что от этой улыбки у неё внутри что-то ломается.

Броня даёт трещину.