Читать книгу: «Альфа Прайм»

Основные персонажи

– **Айрис-Мария Гален**, 35 лет, исследователь Института Интеллектуального Развития, главная защитница идеи удаления чувства любви из сознания людей. Высокий интеллект сочетается с острым восприятием окружающего мира. Высокорослая, изящная, с прозрачными глазами и бледной кожей.

– **Каэл-Артем Дорси**, 38 лет, офицер космической разведки, разочаровавшийся в технократическом подходе к развитию. Изначально согласен с Айрис, но впоследствии подвергает сомнению правильность принятых решений. Прямой, открытый, с развитой интуицией.

– **Орас-Игорь Сорокин**, 50 лет, заведующий Институтом Интеллектуального Развития, главный идеолог программы уничтожения любви. Харизматичен, убедителен, контролирует процесс внедрения решений.

– **Каллиста-Элена Руссо**, 30 лет, компьютерный инженер, тайно противодействующая программе уничтожения любви. Именно она познакомит Каэля с древними учениями, содержащими призывы к гуманизму и состраданию.

Период действия

Далекое будущее.

Место действия

Планета Альфа-Прайм, остров: Альфа-Сити, столица высокоразвитой цивилизации, расположенная на искусственном острове в океане.

Глава 1 Постановка вопроса

Альфа-Сити, Высший Совет. Цикл 1287, фаза гармонии

Зал заседаний парил над океаном.

Прозрачные стены, сотканные из силовых полей и тончайшего стеклопласта, создавали иллюзию, что трибуна висит прямо в воздухе, на высоте трехсот метров над волнами. Вода внизу дышала медленно и ритмично, как грудь спящего великана. Солнце клонилось к закату, окрашивая горизонт в оттенки расплавленного золота и бледной лаванды – идеальный градиент, просчитанный атмосферными регуляторами для вечернего успокоения граждан.

Каэл-Артем Дорси стоял у дальней стены, прислонившись плечом к невидимой преграде. С этой позиции он видел всех. И всех – слышал.

Восемнадцать членов Совета сидели за полукруглым столом из полированного обсидиана. Их лица были спокойны. Слишком спокойны. Каэл ловил себя на мысли, что уже месяц не видел на Альфа-Прайм ни одной морщины, возникшей от искреннего смеха или гнева. Люди здесь улыбались ровно настолько, насколько требовал этикет. Ни больше. Ни меньше.

– Мы подошли к финалу, – голос Орас-Игоря Сорокина заполнил зал без усилителей. Он не нуждался в них – интонации заведующего Институтом Интеллектуального Развития резали пространство с хирургической точностью. – Цивилизация прошла долгий путь. Огонь. Колесо. Пар. Электричество. Атом. Квант. Сознание. Мы научились управлять материей, пространством, временем. Мы победили болезни. Мы стерли границы между мирами.

Он сделал паузу, и в этой паузе Каэл услышал, как где-то далеко внизу кричат чайки. Живые. Настоящие. Их не запрограммировали на вечернее успокоение.

– Но внутри нас, – Сорокин коснулся пальцами виска, – до сих пор живет зверь.

Голограмма вспыхнула над столом.

Цифры поплыли в воздухе, кроваво-красные на фоне закатного неба. Каэл знал эту статистику наизусть – ее вдалбливали в школы, транслировали в каждый дом, впечатывали в инфополе города. Но сейчас, глядя на парящие в воздухе символы, он впервые почувствовал их вес.

Пять техногенных катастроф. Двенадцать миллионов погибших. Эпоха Хаоса – 347 лет регресса.

Все из-за любви.

Из-за того, что главный инженер колонии на Проксиме-бета бросил пост, чтобы спасать женщину, которую любил. Реактор остыл без контроля. Город замерз за три часа.

Из-за того, что правительница Второй Земли ослепла от ревности и приказала уничтожить флот соседей. Гражданская война длилась поколение.

Из-за того, что мать, обезумевшая от потери ребенка, заблокировала эвакуационные шлюзы, требуя вернуть ей сына. Спасательные капсулы не вышли. Тысячи людей сгорели в атмосфере.

– Любовь – это вирус, – продолжил Сорокин, и голос его стал мягче, почти отеческим. – Когда-то он помогал нам выживать. Связывал людей в племенах, заставлял защищать потомство, толкал на подвиги. Но вирус мутировал. Из инструмента выживания он превратился в инструмент самоуничтожения.

Каэл перевел взгляд на Айрис-Марию Гален.

Она сидела по правую руку от Сорокина, чуть откинувшись на спинку кресла. Высокая, изящная, с прозрачно-голубыми глазами, в которых, казалось, отражалось небо, а не то, что происходило в зале. Бледная кожа светилась в лучах заката фарфоровым блеском. Она слушала внимательно, чуть склонив голову, и Каэл вдруг поймал себя на том, что пытается вспомнить, как пахнут ее волосы.

Он не видел ее три года. С тех пор, как ушел в Разведку.

Три года вдали от Альфа-Прайм. Три года среди примитивных миров, где люди еще не научились прятать чувства.

– Мы предлагаем финальную коррекцию, – Айрис встала. Ее голос звучал иначе, чем у Сорокина – в нем не было напора, была убежденность. – Не уничтожение, а трансформацию. Мы не вырезаем часть личности. Мы удаляем только яд.

Голограмма сменилась.

Теперь над столом парила модель человеческого мозга – миллиарды нейронных связей, пульсирующих мягким голубым светом. Айрис шагнула внутрь проекции, и сияющие нити прошли сквозь ее тело, не оставляя следа.

– Лимбическая система, – она коснулась воздуха, и область в центре модели загорелась алым. – Древний отдел. Отвечает за агрессию, страх, привязанность. Здесь рождается любовь. И здесь же – ненависть.

Алый цвет пульсировал, заливая зал тревожным свечением.

– Мы научились разделять. Квантовый резонатор эмоций позволяет избирательно воздействовать на нейронные кластеры. Мы уберем только те, что вызывают страдание. Ревность. Страх потери. Болезненную зависимость. Одержимость.

– А что останется? – спросил кто-то из Совета.

Каэл не видел, кто именно. Голос был старым, скрипучим, похожим на шорох гравия.

Айрис улыбнулась. Улыбка была безупречной – легкой, доброжелательной, открытой. Каэл вдруг понял, что не может вспомнить, улыбалась ли она так же три года назад. Или по-другому.

– Останется чистая привязанность. Уважение. Забота о потомстве. Творческое вдохновение без мук. Любовь без страданий. Мы оставим все лучшее, что дала нам эволюция, и отсечем то, что тянет нас назад, в животное прошлое.

– К животному прошлому, – тихо повторил Каэл.

Он не заметил, что сказал это вслух.

Восемнадцать пар глаз повернулись к нему. Восемнадцать идеально спокойных лиц. Ни удивления, ни раздражения – только вежливое внимание.

Айрис посмотрела на него впервые за вечер.

Их взгляды встретились.

Каэл увидел в ее глазах отражение заката. И больше ничего. Ни вопроса. Ни радости. Ни боли.

– Каэл-Артем Дорси, – произнесла она его имя так, будто считывала данные с идентификатора. – Офицер космической разведки. Только что вернулся с периферии. У тебя есть дополнения?

Он молчал.

За его спиной, за прозрачной стеной, кричали чайки. Живые. Глупые. Они не знали, что любовь – это вирус. Они просто любили.

– У меня есть вопрос, – сказал Каэл.

Сорокин чуть приподнял бровь. Жест, означавший высшую степень заинтересованности.

– Слушаем.

Каэл оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов вперед, входя в круг света. Он чувствовал себя неуклюжим рядом с этими отточенными, гладкими людьми. Три года в полях, три года среди тех, кто не знает квантовых резонаторов, оставили на нем след. Движения стали шире, взгляд – прямее, кожа – темнее от настоящего, неотфильтрованного солнца.

– Вы говорите: уберем страдание, – его голос звучал грубовато после мелодичных интонаций Айрис. – Вы говорите: оставим только чистую привязанность. Но если убрать страдание, откуда мы узнаем, что нам хорошо? Если убрать тьму, как мы увидим свет?

– Ты мыслишь бинарными категориями, – мягко ответила Айрис. – Это устаревшая модель. Человек не обязан проходить через боль, чтобы ценить покой. Мы можем создать градиент. Тысячи оттенков между черным и белым.

– А красный? – спросил Каэл.

– Что?

– Красный. Цвет любви. Цвет крови. Цвет заката. Он останется?

Айрис моргнула. Всего раз. Но Каэл заметил.

– Цвета останутся, – сказала она. – Просто перестанут причинять боль.

– Откуда ты знаешь? – Каэл шагнул ближе. Слишком близко для протокола. – Ты уже проверила на себе?

Тишина в зале стала абсолютной. Даже чайки, казалось, замолчали.

Айрис смотрела на него, и впервые за вечер в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на тень чувства. Удивление? Обида? Каэл не успел понять.

– Я буду первой, – сказала она твердо. – Завтра в полдень. Ты сможешь прийти и увидеть своими глазами. Если у тебя хватит смелости смотреть правде в лицо.

Она развернулась и пошла к выходу. Сорокин проводил ее взглядом, потом перевел глаза на Каэля.

– Вы свободны, офицер, – сказал он тем же ровным, отеческим тоном. – И, пожалуйста… постарайтесь не заразиться от своих дикарей. У нас здесь стерильная среда.

Каэл остался один в зале.

Закат догорал, окрашивая океан в багровые тона. Красный цвет никуда не делся. Он просто стал другим.

Каэл достал из кармана куртки маленький каменный цветок – грубый, необработанный, с далекой планеты, где женщины улыбались не по этикету. Он повертел его в пальцах и спрятал обратно.

– Завтра в полдень, – сказал он пустому залу. – Я приду.

Глава 2 Диалоги ученых

Институт Интеллектуального Развития, лаборатория нейрокоррекции. Цикл 1287, фаза активности

Институт Интеллектуального Развития возвышался над северным берегом искусственного острова, как хрустальный цветок, распустившийся на тонком стебле. Сорок семь этажей прозрачных лифтов, переливающихся радужными нитями коммуникаций, и на самом верху – сферический зал, где материя встречалась с сознанием.

Айрис-Мария Гален вошла в лабораторию за два часа до рассвета.

Она любила это время – когда город еще спал, машины гудели вполсилы, а звезды не были скрыты дневной защитой купола. В детстве, еще до поступления в Институт, она часами смотрела на звезды через старый телескоп отца. Он говорил: «Смотри, дочка, там, наверху, нет ни злости, ни ревности. Только чистый свет и холод. Идеальный баланс».

Отец умер, когда ей было двенадцать. Сердце. Сказали – эмоциональный перегруз. Слишком сильно любил. Слишком сильно горевал после смерти матери.

Айрис тогда дала себе слово: она найдет способ, чтобы никто больше не умирал от любви.

– Я знала, что застану тебя здесь.

Каллиста-Элена Руссо возникла в дверном проеме бесшумно, как тень. Маленькая, темноволосая, с глазами такого глубокого карего цвета, что в них, казалось, можно было утонуть. Тридцатилетний гений компьютерной инженерии, создатель половины алгоритмов, на которых держался Институт. И единственный человек в Альфа-Сити, который до сих пор носил на шее старомодный кулон с фотографией внутри.

– Ты тоже не спишь, – Айрис не обернулась. Она стояла у голографического стола, водя пальцами над трехмерной моделью человеческого мозга. Алая подсветка лимбической системы пульсировала в такт ее движениям. – Бессонница?

– Привычка, – Каллиста подошла ближе. – Знаешь, в древности люди говорили: «Утро вечера мудренее». Они оставляли сложные решения на утро, чтобы мозг обработал информацию во сне.

– Нерационально, – отрезала Айрис. – Терять восемь часов на пассивную обработку? Мы теперь можем просчитать любой вариант за три минуты.

– Можем, – тихо согласилась Каллиста. – Но иногда в этих восьми часах рождалось то, что не просчитать.

Айрис наконец повернулась. В слабом свете голограммы ее лицо казалось вырезанным из белого мрамора – красивым, совершенным и абсолютно неподвижным.

– Ты сомневаешься в проекте? – спросила она прямо.

Каллиста отвела взгляд первой.

– Я сомневаюсь в методе.

– Поясни.

– Мы убираем ревность. Хорошо. – Каллиста шагнула к голографическому столу и коснулась алой зоны. Пальцы прошли сквозь свет. – Мы убираем страх потери. Тоже хорошо. Мы убираем болезненную зависимость. Прекрасно. Но эти кластеры связаны с другими. Смотри.

Она провела рукой, и модель мозга повернулась. Тысячи тончайших нитей потянулись от алой зоны к голубым, зеленым, фиолетовым участкам.

– Вот здесь, – Каллиста ткнула в точку соединения, – ревность связана с чувством собственности. Чувство собственности связано с привязанностью к дому. Привязанность к дому – с патриотизмом. Патриотизм – с желанием защищать близких. Если мы разорвем нить здесь…

– Мы разорвем ее точечно, – перебила Айрис. – Квантовый резонатор работает с точностью до нанометра. Мы уберем только патологическую ревность. Чувство дома останется.

– Откуда ты знаешь?

– Мы провели шесть тысяч симуляций.

– Симуляций, – Каллиста горько усмехнулась. – Айрис, симуляции не плачут. Симуляции не приходят к тебе ночью и не говорят: «Я больше не чувствую запаха дождя». Симуляции не теряют себя.

Айрис смотрела на нее долго, изучающе. Потом выключила голограмму, и лаборатория погрузилась в полумрак. Только далекие огни города отражались в прозрачных стенах.

– Ты боишься, – сказала Айрис. Это не был вопрос.

– Да, – просто ответила Каллиста. – Я боюсь, что мы создадим мир, в котором никто не сможет плакать. Но и смеяться – тоже не сможет.

– Плач – это реакция на боль. Мы уберем боль. Зачем плакать?

– А радость? – Каллиста шагнула ближе, и впервые в ее голосе появилась страсть. – Ты помнишь, что такое радость? Настоящая, до слез, до дрожи, когда хочется обнять весь мир? Она рождается из контраста. Из того, что вчера было плохо, а сегодня хорошо. Если убрать «плохо», «хорошо» станет просто… фоном.

– Ты цитируешь Каэла, – заметила Айрис.

– Я цитирую здравый смысл.

– Каэл три года жил среди примитивов. Он заразился их страхами. Их иррациональностью.

– Или вспомнил то, что мы забыли.

Айрис резко развернулась и подошла к окну. Город внизу просыпался – загорались огни, взлетали первые транспортные капсулы, где-то далеко гудел утренний ветер.

– Ты знаешь, почему я согласилась стать первой? – спросила она, не оборачиваясь.

– Потому что ты всегда первой прыгаешь в пропасть.

– Нет. – Айрис помолчала. – Потому что я устала бояться.

Каллиста замерла.

– Чего ты боишься?

– Всего. – Голос Айрис дрогнул впервые за многие годы. – Я боюсь, что однажды не смогу войти в лифт, потому что там будет темно. Я боюсь, что отец появится в моих снах и снова умрет. Я боюсь, что, если я позволю себе полюбить кого-то по-настоящему, без контроля, без защиты, я разрушу себя. Я боюсь своей собственной лимбической системы.

Она обернулась. Глаза ее были сухи, но в них стояло что-то, очень похожее на мольбу.

– Я хочу быть свободной, Каллиста. Я хочу, чтобы внутри меня не было этого зверя, который просыпается каждую ночь и грызет мои мысли. Если для этого нужно заплатить цену – пусть.

Каллиста подошла и взяла ее за руку.

– А если зверь – это и есть ты? Если без него ты станешь пустой?

– Тогда пусть, – прошептала Айрис. – Пустая лучше, чем больная.

В дверях кашлянули.

Орас-Игорь Сорокин стоял на пороге лаборатории, держа в руках две чашки с дымящимся напитком. В его присутствии всегда менялась атмосфера – становилось теснее, напряженнее, значимее.

– Прошу прощения за вторжение, – он вошел мягко, по-кошачьи, поставил чашки на стол. – Услышал голоса и решил, что вам пригодится кофеин. Натуральный, между прочим. Из старых запасов.

– Вы не спите? – удивилась Каллиста.

– Я вообще мало сплю в последнее время. – Сорокин опустился в кресло, вытянул длинные ноги. В полумраке его лицо казалось вылепленным из темной бронзы – властное, умное, с легкой тенью усталости под глазами. – Завтра большой день. Первый доброволец. Я хочу, чтобы всё прошло идеально.

– Пройдет, – твердо сказала Айрис. Она уже взяла себя в руки, и голос звучал ровно. – Резонатор готов. Я проверяла настройки лично.

– Я не сомневаюсь в технике. – Сорокин сделал глоток. – Я сомневаюсь в людях. В реакции общества. В том, как преподнести результат.

– Результат будет очевиден, – возразила Айрис. – У меня исчезнут страхи. Я стану продуктивнее. Счастливее.

– Счастливее, – повторил Сорокин. – Интересное слово. Ты знаешь, что в древних языках «счастье» означало «случайность», «удачу»? Они не умели его конструировать. А мы умеем. И всё равно боимся.