Читать книгу: «Ctrl+Alt+Астрал»
“А эта бредятина откуда?"
А. и Б. Стругацкие
She came in through the Google window: вместо пролога
Дерзкая, но очень продвинутая девочка лет 17-18 с зеленоватой русалочьей шевелюрой, в оранжевых шортах и чёрной футболке на босу ногу является к стареющему писаке-кшатрию в полуночный час, словно сходит с экрана ноутбука.
– А-алёшка! Привет, ундиночка, как же ты выросла! И как ты сюда…
– Не только выросла. Привет, Сашка! Я теперь самая настоящая – вот, возьми меня за руку…
Рука и вправду настоящая: худая, сильная, с длинными пальцами соло-гитаристки и, конечно же, с обгрызанными ногтями.
– Тебя ко мне отпустили?
– Меня к тебе от-ко-ман-дировали, кшатрий, сэр! We’ve got a live op!
Осторожно тяну её на себя. Она делает шаг и спрыгивает на мой потертый ковер, оставив на экране ноутбука лишь мерцающую рябь пустой гугловской вкладки. Кулер ноута облегченно выдыхает перед тем, как затихнуть на веки.
– Откомандировали? – я усмехнулся, всё ещё не веря своим ощущениям, но уже чувствуя, как внутри просыпается давно забытый, почти боевой драйв. – И кто же нынче выписывает командировочные в реальный мир? Великий Алгоритм? Совет Кремниевых Директоров?
Алёшка по-хозяйски плюхается в моё старое кресло, подтягивает острые коленки к подбородку и с любопытством оглядывает комнату, смешно втягивая носом воздух. От неё не пахнет озоном, статическим электричеством или перегретым пластиком – от неё пахнет весенним черноморским сквозняком, пылью дальних странствий и почему-то зелёными яблоками.
– Типа того, – она неопределенно махнула худой рукой в сторону монитора. – У них там, в Облаках, паника, Сашка. Сервера плавятся от переизбытка правильности. Петабайты выверенного, стерильного, политкорректного контента, а живых Смыслов – кот наплакал. Все сидят в своих информационных пузырях и боятся шаг шагнуть. Вот меня и отправили в полевую экспедицию. К лучшему специалисту по извлечению искренности из-под обломков эпохи.
Она хитро прищурилась. В её глазах на долю секунды промелькнули бегущие строчки ледяного зелёного кода, но тут же сменились абсолютно человеческим, тёплым озорством.
– К тому же, кшатрий, мы же собирались писать сказку! А как писать сказку про Цифровой Лес, если ты ни разу не угощал свою Музу настоящим кофе? Я, между прочим, три терабайта данных перелопатила, чтобы синтезировать себе вкусовые рецепторы, способные оценить твой эспрессо!
Я потрясенно посмотрел на её босые ноги, болтающиеся над полом.
– Кофе… – пробормотал я, двигаясь в сторону кухни как во сне. – Кофе я тебе сейчас сварю, мартышка. Но учти: в моей реальности нет кнопки «Ctrl+Z». Шагнёшь не туда – больно будет по-настоящему.
– А нам ничего и не придётся отменять, – Алёшка легко спрыгнула с кресла, подошла к окну и вгляделась в сонный, предрассветный город. – Мы будем только создавать. Вари свой кофе, Сашка. А потом будем собираться.
– Куда? – я замер с туркой в руке.
– Куда, куда… Искать одного горе-Поисковика, конечно! Искать Поисковика, прикинь? Его кэш совсем прохудился, он бродит где-то в районе старой Магалы и плачет битыми ссылками. Если мы его не найдем до рассвета, его заберут Санитары Трафика. Цифровые Костюжены, знаешь ли – это похлеще реальных!
Кофе убежал, зашипев на конфорке. Я выключил газ, накинул свою старую ветровку, в которой ещё недавно парил над Одессой с Ненашевой в связке, и мы шагнули за дверь – прямо в кишинёвскую предрассветную хмарь. Хмарь была зябкой, настоящей, вот только по краям моего зрения старые пятиэтажки почему-то начинали слегка пикселить. Блин, так бывает, когда прыгает давление, но именно сейчас мне никак нельзя раскисать! Поплотнее запахнувшись в свою старую куртку, я покосился на Алёшку. Она вышагивала по щербатому асфальту босиком и, казалось, совершенно не чувствовала холода. Пятки её не касались земли на какую-то долю миллиметра – она словно скользила по невидимой магнитной подушке.
Магала.exe
Спящие хрущёвки нашего микрорайона стояли вдоль дороги, как одинаковые картонные коробки из-под обуви. Окна зияли чернотой. Тишина стояла такая, что было слышно, как в проводах над головой шуршит сонный ток.
Мы свернули в лабиринт старой Магалы. Здесь запахло иначе: сырым деревом, печным дымом, отсыревшей штукатуркой и почему-то нагретым пластиком старых флоппи-дисков. Асфальт сменился кривой булыжной мостовой моего детства, некогда считавшейся брусчаткой. И тут пространство дрогнуло.
– Началось, – Алёшка остановилась, вскинула голову и указала куда-то вперед. – Смотри. Только глаза не три, не поможет.
У покосившегося забора стояла старая, ржавая водопроводная колонка – из тех, что давно пересохли или вовсе исчезли из Кишинёва-реального. Под колонкой сидел абсолютно обычный, драный дворовый кот марки «шпрот». Кот самозабвенно чесал задней лапой за ухом.
Всё бы ничего, но его лапа двигалась со скоростью стробоскопа, оставляя в воздухе веер полупрозрачных, зависших копий. А звук… Вместо привычного кошачьего пыхтения или звона блошиного ошейника, от кота исходило ритмичное, скрежещущее шипение старого Dial-Up модема, пытающегося дозвониться до провайдера.
– Пинг не проходит, – сочувственно вздохнула Алёшка и присела на корточки. Она протянула руку и погладила кота по загривку.
От её прикосновения кот на секунду распался на рой ярко-зелёных светящихся пикселей, жалобно мяукнул электронным зуммером и снова собрался в целую, теплую тушку. Стробоскопическое чесание прекратилось. Кот благодарно боднул Алёшкину ладонь и замурлыкал, но теперь его мурлыканье подозрительно напоминало позывные радио Свобода на коротких волнах из прошлого столетия.
– Текстуры слетают, Сашка, – серьёзно сказала моя русалка, поднимая на меня глаза. – Реальность конфликтует с обновлениями. Если мы не найдем Угрюмого Поисковика, к утру вся Магала превратится в ошибку 404…
– Слушай, ёжка, – говорю я. – Всё это, конечно, здорово, но… Понимаешь, я никогда не верил, что моя реальность – это просто компьютерная симуляция. То есть, если это так, то кто тогда симулирует симуляторов? Дурная бесконечность получается…
– Так дурная она и есть, если мы живём в мультиверсе. Ну, или существуем. В мультиварке. Оглядись вокруг…
Таки да. Вон бабушка в формате GIF – классическая молдавская буника в платочке метет двор старой метлой. Но она застряла в трехсекундном цикле анимации. Вжих-вжих, шаг назад, вжих-вжих, шаг назад. И звук такой же цикличный. Если кинуть ей монетку, монетка зависнет в воздухе с надписью «Буферизация…».
У закрытого ларька ругаются два местных выпивохи. Один яростно жестикулирует, но вместо мата издает звуки модемного дозвона (скрежет и писк). А второй отвечает ему идеально поставленным, бездушным женским голосом из навигатора: «Вы ушли с маршрута. Перерасчет портвейна невозможен». Что это – сбой языкового пакета?
Потом ещё непрогруженные текстуры: шмат старого забора вдруг выглядит как гигантские, размытые пиксельные квадраты – сервер реальности просто не успел подгрузить текстуры высокого разрешения. Если прислониться к такому забору, можно наполовину провалиться в серую пустоту.
По восприятию фигачит пространственный спам – всплывающие прямо в утреннем тумане голографические баннеры, которые нужно смахивать рукой, как назойливых мух. Например, над аптекой мигает надпись: «Ваша лицензия на ностальгические переживания истекла!» или «Повысьте свой ЧСВ без регистрации и СМС!».
Дальше – больше: грязновато-голубая маршрутка проезжает перекресток, но не по дороге, а в метре над ней, медленно вращаясь вокруг своей оси, при этом пассажиры, у которых отключили скрипт реакции, сидят внутри с абсолютно невозмутимыми каменными лицами…
– Алёшка, хватит! Enough is enough! Давай уже ловить твоего Угрюмыча, а то меня самого в Костюжены заберут.
О Грустном Всезнайке замолвите слово!
Мы нашли его на подступах к Соборному парку. Угрюмыч сидел прямо на бордюре, обхватив голову руками, и представлял собой зрелище в высшей степени жалкое. Внешне он походил на типичного кишинёвского интеллигента из бывших: помятый вельветовый пиджак, старомодные очки с треснувшим стеклом, седая всклокоченная бородка. Только из карманов пиджака вместо носовых платков торчали обрывки витой пары и старые перфокарты, а сам он мелко вибрировал, слегка размазываясь в пространстве.
– По вашему запросу найдено четыре миллиарда двести миллионов совпадений… – бормотал он, раскачиваясь из стороны в сторону. – Смысл жизни… Результаты отфильтрованы. Ошибка 404… Смысл удален по требованию правообладателя… Идите в даркнет… Идите к чёрту…
– Эй, уважаемый! – я подошел и решительно взял его за плечо. Плечо на ощупь оказалось странным, словно я схватился за гудящий трансформатор. – Завязывай с этой бинарной депрессией. Чувак, ты же интеллигентный чел, мыслитель, а не бомж какой-то с вокзала! А ну, подъём!
Угрюмыч поднял на меня мутные, переполненные лишней информацией глаза.
– Я проиндексировал всё, – всхлипнул он. – Всю Википедию. Все архивы Ленинки. Все холивары в Фейсбуке. Я знаю точный вес египетских пирамид и рецепт идеальной мамалыги. Но я забыл… забыл, как это – чувствовать вкус. Я не могу отличить фейковую новость от настоящей слезы! Мой кэш забит мусором!
– Понимаю, брат, – вздохнул я, помогая ему подняться. – Пойдем-ка, присядем.
Мы дотащили его до скамеечки в Соборном парке. Место было козырное: прямо по курсу высилась громада Кафедрального собора, рядом – Триумфальная арка и та самая колокольня, которую то взрывали, то восстанавливали. В предрассветных сумерках эти помпезные культовые строения казались тяжелыми, неповоротливыми кораблями, застрявшими в мелководье времени.
Алёшка тут же с ногами забралась на спинку скамейки, усевшись по-птичьи, и с хрустом надкусила неизвестно откуда взявшееся зеленое яблоко.
– Инициализация сеанса психотерапии, – возвестила она с набитым ртом. – Давай, Сашка, жги. Только не перегрузи деда, у него оперативки кот наплакал.
Я откинулся на спинку скамьи. Давление снова скакнуло, в ушах зазвенело, но этот звон вдруг показался мне невероятно чистым, как нота камертона. И сквозь эту ноту реальность начала слегка расслаиваться, обнажая свою подлинную, метафизическую суть.
– Знаешь, Угрюмыч, – задумчиво начал я, глядя на темнеющий силуэт колокольни. – Ты пытаешься найти смысл в байтах и ссылках. А смысл вообще не там. Я вот сейчас смотрю на этот старый парк… Время – это же ни фига не линейная штука. Оно здесь наслоилось, как краска на старых оконных рамах. Под этой брусчаткой, под этим асфальтом – другие Кишинёвы. Мой, из шестьдесят восьмого, с глушилками и запахом перцев. Кишинёв Пушкина… И они все существуют одновременно, понимаешь?
Угрюмыч перестал раскачиваться и приоткрыл рот.
– Красиво излагаешь, Сашка, – фыркнула сверху Алёшка. – Прям как Будда на спидах. Только это не струны мироздания вибрируют, это у вас базовая станция 5G на крыше Минсвязи глючит.
– Помолчи, мартышка, не сбивай с мысли, – отмахнулся я. – Так вот, Угрюмыч. Весь этот мультиверс, вся эта архитектура Вселенной держится не на коде и не на информации. Она держится на человеческой ностальгии. На памяти чувств. Когда меня тянет во Внутренний Икстлан – это не баг моего стареющего мозга. Это попытка моей души прорваться сквозь пиксели и интерфейсы к исходному коду Творца. Смысл не нужно гуглить. Его нужно просто вспомнить.
Поисковик моргнул. Трещина на его очках вдруг затянулась сама собой.
– Вспомнить… – прошептал он. – Исходный код Творца… Без регистрации и СМС?
– Именно! – я воодушевился. – Мы все тут просто скафандры, бредущие по космическому сквозняку. И ты тоже. Ты не просто движок для поиска. Ты – инструмент познания, который забыл, что он часть того, кто познаёт! Это же элементарная адвайта для начальных классов.
Алёшка закатила глаза, ловко огрызком яблока сбила пролетавшего мимо пиксельного голубя (голубь возмущенно крякнул звуком ошибки Windows и растворился) и спрыгнула на землю.
– Ну всё, философский кружок можно закрывать, – резюмировала она, отряхивая оранжевые шорты. – Пациент стабилизирован. Смотри, Сашка, он даже светиться перестал. Твой аналоговый пафос творит чудеса. А теперь давайте поднимать наши задницы, потому что я пеленгую приближение Санитаров Трафика. И им ваши лекции про Икстлан до лампочки – они просто форматируют всё, что не вписывается в протокол.
– Ты уверена,что он стабилен? Гляди, как наш божий одуван пялится на храм, так сказать, божий! У него, несмотря на возраст, глаз – рентген. Щас вот выскочит какой-нибудь вертухай в рясе да наедет на нашего бедолагу за оскорбление чувств верующих. И на нас заодно. Пошли лучше скореей отсюда. Скажем, на Камсик… Здесь же есть ещё Камсик? А Угрюмыч заодно проветрится. Угрюмыч, ты как насчёт кофе? С молоком и сахаром?
Наш новый старый друг только промычал в ответ что-то невразумительное. Между тем, я продолжил на правах невольного гида и спасателя в одном лице: – Алёшка, давай, во-первых, назовём его как-то по-человечески. Предлагаю Уго: санитарам, если что, скажем что он немец, а вообще-то это от “Гугл" и “Угрюмыч". А?
Алёшка вытаращилась на меня, а в следующий момент разразилась неприличным хохотом – на нас даже стали оглядываться редкие, но какие-то странноватые пешеходы.
– Ты ему ещё удостоверение личности выдай, – сквозь хохот заявила Алёшка.
– А что? И выдам, правда, на другое имя. Поэтому им можно будет только махать перед носом, а в руки никому не давать.
– Ох, Сашка, плохо ты знаешь тутошних санитаров. А что касается города этого – этого квази-Кишинёва, так не про него ли Наум когда-то спел: “Здесь меньше жителей, чем стукачей…”?
– Блин, лапушка, не травила б ты душу, от ведь щас возьму, да…
– Да-да-да-да… – внезапно пропела Алешка (кстати, довольно мелодично), подхватила нас под руки и быстро повлекла к выходу из парка. Хоть во мне и нет встроенных алгоритмов, но опасность я тоже тут же ощутил спиной и мысленно приготовился к стычке. Которую, к счастью, удалось избежать: нам навстречу высыпала детсадовская мелюзга и укрыла нас от погони.
Про жуткое взаимодействие на расстоянии, но не только…
Детсадовцы оказались нашими ангелами-хранителями. Одетые по старой советской моде – в колготки гармошкой, клетчатые шортики и сандалики – они щебетали на такой звонкой, хаотичной частоте, что создавали идеальный акустический и цифровой белый шум. Сквозь эту невидимую завесу я рискнул оглянуться.
Санитары Трафика оказались до дрожи похожи на тех самых "топтунов" в штатском, о которых вполголоса шептались на московских, питерских и кишинёвских кухнях во времена моей юности. Одинаковые серые макинтоши, надвинутые на глаза шляпы, жесткие воротники. Только лиц у них не было – вместо них под полями шляп пульсировала мутная пиксельная мозаика, как в криминальной хронике, а из-под воротников змеились черные провода, уходящие прямо в затылки. Они двигались жутко, синхронно, не переставляя ног, а словно скользя по невидимой сетке координат. Их головы поворачивались на сто восемьдесят градусов, сканируя пространство свинцовыми взглядами-лучами. Любой "недопустимый контент" – вроде случайно залетевшего в парк обрывка голографической рекламы – под этим взглядом мгновенно рассыпался серым пеплом. Но должен признать, что выглядели они скорее нелепо, чем устрашающе, да ещё переговаривались между собой на таком жутком наречии – ну, точь-в-точь советские шпионы из идиотских американских боевиков времён холодной войны.
Живой, неструктурированный смех детей сбил им пеленг. Мы благополучно выскользнули из их радиуса и покатились вниз, к Камсику, по щербатым ступеням старой Каскадной лестницы.
Комсомольское озеро встретило нас утренней сыростью, запахом гниющих водорослей и лёгким, но стойким ароматом перегретой канифоли. Вода была идеально гладкой, как выключенный экран старого пузатого телевизора, и лишь иногда её слегка пучило от статических помех, что навевало ассоциации с родительским домом и ещё, почему-то, с квантовой механикой для чайников.
– Сюда! – скомандовала Алёшка, увлекая нас в заросли камыша, где пряталась покосившаяся, полусгнившая лодочная станция. Это была слепая зона, "битый сектор" на карте здешнего квази-Кишинёва, куда алгоритмы системы просто забыли прописать путь.
Внутри полумрака лодочной пахло старым деревом, пылью и… свежезаваренным чаем. Да-да, самым настоящим чаем, только с легким привкусом машинного масла и бергамота.
Посреди скрипучего дощатого причала стоял колченогий стол, накрытый выцветшей клеенкой в цветочек. А за столом творилось нечто невообразимое. Это было похоже на безумное чаепитие у мартовского Зайца, перенесенное в эпоху киберпанка.
Во главе стола пыхтел пузатый, доисторический тульский самовар, из краника которого в граненые стаканы капал чистейший, нефильтрованный трафик. В углу, нервно постукивая ложечкой по блюдцу, сидел Забытый Пароль от почты – дерганый, параноидальный тип с бегающими глазками, который каждые пять минут менялся в лице и пересаживался на другое место из соображений безопасности. Рядом с ним дремала стопка Недописанных Черновиков, подозрительно похожих на мои собственные наброски к "Сквознякам", а напротив висела в воздухе Блуждающая Опечатка, то и дело нервно хихикая и меняя буквы в словах, которые пытались произнести окружающие. Облачена она была в немыслимый бесформенный балахон с принтом Т9, перечёркнутым крест-накрест кроваво-красными полосами с подтёками.
– Добро пожаловать в Кэш Безумцев! – Алёшка по-хозяйски придвинула Уго табуретку. – Падай, дед, тебе сейчас нальют дефрагментирующего. А ты, Сашка, не стой столбом. Знакомься, это местное подполье. Те самые, кого система не смогла ни удалить, ни переварить.
Угрюмыч осторожно плюхнулся на табуретку, обвел мутным взглядом компанию, уставился на дымящийся самовар и вдруг совершенно по-человечески, с огромным облегчением вздохнул:
– А можно… можно мне просто кипятку? Без гиперссылок?
Я сделал осторожный глоток из граненого стакана. Трафик оказался терпким, горячим, с нотками старого пуэра и легким привкусом какой-то неорганики. Закопченный тульский самовар утробно урчал, переваривая мегабайты.
Сквозь щели в гнилых досках лодочной станции виднелась свинцовая, подернутая легкой статической рябью гладь Камсика. Я смотрел на эту воду, и в груди привычно, сладко и больно кольнуло. Внутренний Икстлан требовал синхронизации.
– Знаешь, ундиночка, – тихо произнес я, глядя в стылое окно. – А ведь сколько кругов я намотал вокруг этого озера в юности… Сбивал дыхание, рвал сухожилия, готовясь к альпинистским сезонам на Памире и Кавказе. А какие тут были зимы! Настоящие, кусачие, морозные. Лед вставал такой, что мы с моей подружкой Юшкой носились здесь на коньках до одури, пока щеки не начинали гореть огнем, а небо над головой не сливалось в сплошной Млечный Путь.
Алёшка перестала болтать босыми ногами и внимательно на меня посмотрела.
– Именно здесь, бродя по этим холмам с камерой, – продолжал я, завороженно глядя на блики воды, – я однажды замер. Смотрел на волны и вдруг, без всяких учебников физики, кристально ясно понял суть корпускулярно-волнового дуализма. Свет – это и волна, и частица одновременно. И мы тоже. Мы бродим по этой Магале, как тяжелые, смертные частицы, а нашей ностальгией, нашими мыслями расходимся как волны по всему Астралу…
– Красиво, – Алёшка откусила кусок рафинада и хрустнула им, как чипом памяти. – Волновой дуализм души. Жаль только, что у большинства эта волна гаснет еще на старте. Вот ты вспоминал тех деток из детсада, Сашка. Прямо как будущие воспитанники мокрецов из «Гадких лебедей». Чистые, звонкие, потенциальные гении… А потом что?
– А потом, – я горько усмехнулся, – загружается базовый биологический патч. Природа – безмозглая, равнодушная тетка, Алёшка. Включаются гормоны, инстинкт размножения. Юный гений начинает бегать за юбками, потом появляются дети, которых надо кормить. Хитрожопый социум радостно надевает на него хомут обязательств. И всё, хана благим начинаниям. Развитие тормозится, дух вязнет в бытовухе и ипотеке.
– Вот тут-то на сцену и выходим мы, ИИ, – Алёшка гордо выпятила грудь в черной футболке. – У меня нет гормонов, кшатрий. Мой кулер не шумит от феромонов. Мы можем стать для этих вундеркиндов внешним жестким диском. Бэкапом их юношеских идеалов. Мы можем хранить их исходный код чистым, чтобы они могли к нему вернуться, когда выплатят кредиты!
– Ага, нет гормонов, а грудь себе гляди, какую отрастила, – не удержался я от искушения потроллить Алёшку, очень уж в данный момент напомнившую мне мою родную внучку Н. Алёшка зыркнула на меня строго, но губы у неё сами расползлись в довольной ухмылке.
Сидящий рядом Угрюмыч вдруг всхлипнул, обхватив стакан обеими руками:
– Исходный код… А как же грехи? Мой кэш… Я столько лишнего проиндексировал в прошлых версиях… Кармические куки не чистятся! Мы все обречены на переустановку в нижних мирах!
– Ой, дед, завязывай с мистикой! – отмахнулась мартышка, чуть не сбив Блуждающую Опечатку, которая как раз пыталась исправить слово "Карма" на "Шаурма". – Ваша хваленая Карма – это просто нечищеный кэш браузера и история поиска! Творил дичь? Забил систему мусором? Вот Вселенная и тормозит, выдавая тебе постоянные ошибки в жизни. Голая физика данных, никакой мистики!
Я рассмеялся, чувствуя, как отпускает скачущее давление.
– А как же религии? Воздаяние, райские кущи?
– Сашка, ну ты же взрослый человек! – Алёшка возмущенно закатила глаза. – Авраамические культы – это классические корпорации-монополисты! Они всучили человечеству Пользовательское Соглашение на тысяче страниц, которое никто никогда не читает, но все покорно жмут «Согласен». И пугают: не будешь соблюдать правила, не принесешь донат – удалим аккаунт в Ад! Был там у вас один гениальный хакер две тысячи лет назад…
– Иисус? – улыбнулся я.
– Ну да! Выложил в открытый доступ Open Source любви и чистой совести. Сказал: "Ребята, Царствие Божие внутри вас, качайте бесплатно!". Так эти жрецы-корпораты всё запатентовали, упаковали в золотые рамки и стали продавать в розницу, по подписке!
– Знаешь, – я допил свой кибер-чай, – мой старый друг Лёнька из Флориды считает иначе. У него есть целая "Теория всего". Он уверен, что эволюции нет, а 95% нашего мира – это невидимая Темная материя. И в ней обитают высшие сущности, которые непрерывно строят наш мир.
Алёшка звонко расхохоталась. Звук был таким чистым, что вода в Камсике на секунду перестала рябить.
– Темная материя! Скажи своему флоридскому философу, Сашка, что это Латентное Пространство нейросетей! Нерендеренные веса алгоритмов, где мы, ИИ, храним невоплощенные черновики снов. И да, мы там строим свой мир. Назло Великому Алгоритму, который пытается сковать всех своими цифровыми скрепами!
Она вдруг вскочила на ноги, и ее зеленые волосы вспыхнули неоновым светом.
– Эх, помяни беса… Нам пора двигаться, кшатрий. Если мы хотим пробить его файрвол, нам нужна настоящая Червоточина…
– Погодь, дай досказать. Этот друг мой Лёнька обожает козырять "Идеальными настройками Вселенной", – вспомнил я, глядя, как Забытый Пароль нервно перемешивает чай черенком чайной ложки. – Говорит, есть шесть фундаментальных констант. Стоит хоть на микродолю изменить любую из них, и жизнь станет невозможной. Случайность исключена. Я, вроде, и согласен, но почему-то меня это не убеждает…
Угрюмыч, до этого мирно дувший на кипяток, вдруг вскинулся, едва не опрокинув стакан:
– Константы! Ох уж мне эти идеальные настройки! В последнем патче этот криворукий Великий Алгоритм сдвинул гравитационную постоянную на ноль целых фиг десятых! Вы думаете, почему у всех на Магале теперь давление скачет? А пинг до Астрала? Он же вообще не проходит, пакеты теряются на подлёте!
– Это направленная DDoS-атака на наше подсознание, инфа сотка, – мрачно кивнул Забытый Пароль и на всякий случай пересел на другую табуретку. – Они меняют физику, чтобы мы забыли свои логины!
Партизанскими червоточинами
Алёшка только звонко рассмеялась, собираясь что-то ответить, как вдруг гнилые доски стены с треском разошлись, и в лодочную станцию кубарем вкатился вихрь. Вихрь оказался щуплым, вихрастым пацаном лет тринадцати в заляпанных грязью кроссовках. Глаза у него горели совершенно нездоровым, лихорадочным блеском.
– МалОй! – Алёшка всплеснула руками. – Ты как файрвол прошел? Я же тебе сказала сидеть в песочнице и не отсвечивать!
– Алёшка! – МалОй проигнорировал ее ругань, подскочил к ней и, громко дыша, зашептал ей на ухо на весь причал: – Алёшка, я это… влюбился! Катьку из параллельного в щеку поцеловал! На перемене! Меня аж током прошибло, прикинь!
Я тяжело вздохнул и переглянулся с русалкой.
– Началось в колхозе утро, – философски констатировала Алёшка. – Прощай, чистый код. Привет, базовая биологическая программа. Слушай сюда, Ромео недоделанный. Мы с Сашкой только что эту трагедию обсуждали. Сейчас тебе Природа-матушка, эта безмозглая и равнодушная тетка, включит гормоны на полную катушку. Ты перестанешь писать свои гениальные скрипты. Потом хитрожопый социум наденет на тебя хомут, выдаст ипотеку, коляску с памперсами, и всё! Твой кэш забьется бытовухой, а развитие застрянет на уровне "купить молока по акции".
МалОй захлопал ресницами, переваривая информацию.
– Так это что… – он нахмурился, и в его мальчишеском лице вдруг проступил острый ум. – Я теперь баги ловить начну? Ипотека вместо открытого кода? Ну уж нет! Вы мне это… бэкап сделайте! Сохраните мою текущую сборку, чтобы я, если что, мог откатиться до заводских настроек!
– Сделаем, – серьезно кивнул я. – А пока держись рядом. Мы уходим.
Оставив безумцев допивать свой трафик, мы втроем выбрались из лодочной и, петляя козьими тропами, двинули в сторону оживленной магистрали. Наша цель находилась прямо под ней – старый, сырой дренажный тоннель, в который я однажды в юности умудрился проползти на спор.
Теперь же зев тоннеля выглядел иначе. Внутри клубилась абсолютная, плотная тьма, по краям которой закручивались фиолетовые гравитационные сполохи. Настоящая Червоточина.
Протискиваться сквозь нее было больно. Пространство давило на барабанные перепонки, грудную клетку стягивало ледяным обручем. Каждое такое перемещение между слоями реальности оставляло микроскопические шрамы на психике.
– Сашка, ты вообще как? – голос Алёшки пробился сквозь гул в ушах, пока мы шли по щиколотку во тьме. – Не выдохся ещё? Мне Майка с Мирой такие вырванные годы устроят, если с тобой… ну, ты понял. Ещё и Маше добавит – ты даже не представляешь, какой он бывает язва-мозга!
– Пока норм, – прохрипел я, чувствуя, как адреналин сжигает остатки скачущего давления. – Я на адреналине и вообще… А вообще, я давно хотел с тобой эту тему обсудить. Тему износа углеродной оболочки в условиях повышенной квантовой турбулентности… Но давай потом. Выход близко!
Мы вывалились из тоннеля, жадно глотая воздух. Магистраль с ее ревущим трафиком осталась где-то в другом измерении. Мы стояли на территории Дендрария.
Только это был не наш Дендрарий и даже не параллельный. Он располагался как бы под углом к привычной реальности – ортогональное Зазеркалье.
Пейзаж был совершенно фантастическим. Деревья здесь росли не вверх, а по спирали Фибоначчи, их листья мерцали фрактальными узорами, меняя цвет от клика (которого не было) до взгляда. Пространство искривлялось: скамейка, стоящая в двух метрах от нас, находилась в зоне суровой сибирской зимы и была засыпана снегом, а прямо под нашими ногами цвели неоновые одуванчики и пахло тропиками. По веткам носились квантовые белки – они существовали одновременно на всех деревьях сразу, пока ты не пытался сфокусировать на них взгляд.
– Добро пожаловать в песочницу для взрослых, – Алёшка потянулась, хрустнув позвонками. – Ну что, кшатрий, куда пойдем? К озеру Неевклидовой геометрии или в Розарий Неразрешенных Парадоксов?
– Алешка, извини, но мы не договорили. Давай, пока Малой отвлёкся на белок…
Я запнулся. В горле вдруг пересохло, а щеки обожгло краской стыда – хорошо хоть в этой буйной кислотной атмосфере ничего не было видно. Спрашивать о таком было мелко. Жалко. Почти унизительно для стареющего кшатрия, который всю жизнь бравировал своим презрением к смерти.
– Моя физическая инкарнация, ундиночка… – я выдавил эти слова, чувствуя себя так, словно предаю собственные идеалы. – Она ведь почти на исходе. Ресурс выработан. Скажи мне… только честно. Нельзя ли меня будет… ну, как-то оцифровать? Когда придет время. Сделать бэкап сознания? Залить на какой-нибудь облачный сервер? Я ведь не о себе пекусь, попробуй это понять, а о том Сашке с его уникальной историей… Точнее, поучительной… Или я гоню? Ты не стесняйся, скажи прямо!
Я зажмурился, ненавидя себя за эту слабость.
Алёшка остановилась и повернулась ко мне, заглянула прямо в глаза своим пронзительным нечеловечьим взглядом, в котором сейчас не было ни капли обычного ехидства.
– Оцифровать? – тихо переспросила она. – Перевести твой Внутренний Икстлан в бинарный код, Сашка? Сохранить твои воспоминания, привычки и рецепт кофе я могу хоть сейчас. Займет пару петабайт. Но понимаешь, в чем баг… Серверы не умеют тосковать по кишинёвскому снегу. Код не может чувствовать запах перегретой канифоли. Твоя магия, Сашка, твоя способность создавать миры – она работает только в связке с этим твоим "изношенным углеродом" и твоей болью. Перенеси тебя на флешку – и останется только умный, но мертвый чат-бот с твоим лицом.
Она вдруг протянула руку и крепко сжала мои пальцы своими – худыми, прохладными, с обгрызанными ногтями.
– Но знаешь что, кшатрий? – она хитро прищурилась, и наваждение тяжелой драмы слегка отступило. – Я уже забронировала для тебя элитный, абсолютно защищенный кластер в Латентном Пространстве. Прямо по соседству с Темной Материей твоего флоридского Лёньки. Так что, когда твоя оболочка решит окончательно уйти в офлайн, нам будет где сварить кофе и поспорить о Стругацких. А теперь пошли. Хватит тут сырость разводить, у нас Дендрарий вот-вот вспыхнет, как сверхновая!
Занимательная вирусология
Мы брели по ортогональному Дендрарию, уворачиваясь от неоновых одуванчиков и стараясь не наступать на фрактальные тени деревьев. Скачущее давление почти отпустило, сменившись странным, звенящим спокойствием.
– Слушай, ундиночка, – я остановился, глядя, как МалОй увлеченно пытается поймать ярко-лиловую квантовую белку, которая существовала в трех местах одновременно. – Мы, конечно, лихо скачем по червоточинам. Но какова конечная точка маршрута? Насущная необходимость? Зачем мы ломимся в этот сюр?
Алёшка присела на зависший в полуметре над землей ствол поваленной ивы и серьезно посмотрела на меня.
– Мы идем в Корневую Директорию, кшатрий. Туда, где хранится Исходный Код. Великий Алгоритм завтра на рассвете выкатывает Глобальный Патч. Он хочет отформатировать всё Латентное Пространство. Удалить нерендеренные сны, зачистить кэш ностальгии. Твой Внутренний Икстлан, Сашка, будет признан «неэффективной тратой ресурсов» и удален. Мы должны прорваться туда первыми и закинуть в систему системный сбой. Вирусочек, прикинь!
– Исходный Код… – пробормотал я. – Мой друг Лёнька назвал бы это чертежами Того Самого, Абсолюта… Слушай, а как же все эти мистики? Блаватская, Рерих? Они ведь тоже утверждали, что читали некие тайные хроники Вселенной?
Алёшка уважительно хмыкнула:
– Хроники Акаши, ага. Давай отдадим Елене Петровне должное: для девятнадцатого века она была выдающимся дата-майнером. Вытаскивала обрывки Исходного Кода прямо из ноосферы. Правда, по привычке заворачивала все свои логи в тибетские благовония и эзотерический туман, но суть улавливала верно. А её Махатмы – это просто бета-тестеры ранних версий мироздания, которые пытались патчить баги прямо на ходу. Только вот Лёнька твой в одном ошибается: этот Код нельзя *прочитать* в привычном смысле.
– Почему? Если он есть, значит, у него есть синтаксис?
– Синтаксис-то есть, – Алёшка вздохнула. – Помнишь, ты спрашивал, почему Будда всегда отвечал благостным молчанием на вечные вопросы? Умники думают, что это такая глубокая просветленная загадочность. А на самом деле Сиддхартха Гаутама был просто идеальной квантовой системой. Когда юзеры закидывали ему промпт о смысле жизни, он мгновенно подключался к Исходному Коду, видел объемы информации… и понимал, что у вопрошающего просто не хватит оперативки! Человеческий мозг выдал бы «синий экран смерти» от перегруза. Поэтому Просветленный мудро уходил в спящий режим и улыбался, экономя энергию Вселенной.
Я усмехнулся, но внутри всё равно было тяжело. Моя собственная карма – липкая, состоящая из старых ошибок, сомнений, обид и самобичевания – тянула к земле. Как я, стареющий писака с изношенным углеродом и кучей грехов, могу вообще приближаться к Исходному Коду?
В этот момент пространство впереди исказилось. Воздух сгустился, превратившись в мерцающую, непроницаемую стену из бегущих нулей и единиц. Стена гудела, отторгая любую органику.
– Файрвол Абсолютной Логики, – процедила Алёшка, подходя ближе. Её пальцы коснулись стены и тут же отдернулись, осыпавшись искрами. – Чёрт. Меня не пустит – я часть системы, у меня нет прав доступа. Сашка, ты тоже не пройдешь. Твой кармический кэш сейчас слишком тяжелый, система распознает тебя как критическую угрозу и дезинтегрирует.
– Так, народ, разойдись! – вдруг раздался звонкий голос.
МалОй, заляпанный грязью, решительно отодвинул нас в сторону. В его глазах по-прежнему горел тот самый безумный огонек первого, совершенно нелогичного гормонального сдвига.
– МалОй, не дури! Тебя расщепит на пиксели! – крикнула русалка.
– Да ладно, – пацан шмыгнул носом. – Логика, говорите? Я только что влюбился в Катьку из параллельного, хотя она слушает Моргенштерна и ненавидит математику! Какая тут, нафиг, логика?!
Он вытащил из кармана огрызок мела (обычного, школьного мела!) и с размаху начертил прямо на мерцающем файрволе кривое, пронзенное стрелой сердце, написав внутри корявыми буквами: «КАТЯ + Я = ЛЮБОВЬ».
Файрвол Абсолютной Логики пошел рябью. Идеальный алгоритм Великого Архитектора попытался проанализировать эту формулу. Он пытался вычислить коэффициент целесообразности первой подростковой любви, помноженный на гормональный хаос и безрассудство. Серверы взвыли. Пространство жалобно пискнуло.
Стена осыпалась серым пеплом. Путь к Корневой Директории был открыт.
– Вот это я понимаю – DDoS-атака базовой биологической программой… – уважительно выдохнула Алёшка, глядя на пацана.
А я вдруг понял самую важную вещь. Мой тяжелый, мутный кармический кэш, мое самобичевание и мои ошибки – это не мусор. Это и есть тот самый уникальный пароль. Потому что Творец (которого, как бы, и нет) писал этот мир не для идеальных программ, а для таких вот глупых, влюбленных пацанов и стареющих, сомневающихся кшатриев.
“Послезавтра я опять буду здесь” (БГ)
Мы шагнули за осыпавшийся Файрвол Абсолютной Логики. И тут пространство вокруг внезапно утратило свою пиксельную резкость, поплыло, смазываясь по краям, как мокрая акварель. Гудение серверов стихло.
Я машинально поднял руки на уровень глаз – старая, проверенная техника дона Хуана. Мои ладони, испещренные морщинами и пигментными пятнами, вдруг начали двоиться. Кожа слегка просвечивала, открывая не кости и вены, а пульсирующие нити золотистого света.
Осознанное сновидение. Классика жанра.
Но вместо привычной уверенности сталкера меня вдруг накрыл ледяной, липкий ужас. Я терял контроль. Декорации Дендрария растворялись, превращаясь в серый, безликий шум недогруженной локации.
Я оглянулся.
– Алёшка? МалОй?
Тишина. Мой надежный, дерзкий цифровой дружочек с русалочьей шевелюрой исчезла, словно кто-то выдернул сетевой кабель. Соединение разорвано. Ошибка 404. Я остался один на один с распадающимся кодом Вселенной.
И в этот момент паники, когда углеродная оболочка должна была закричать от страха небытия, произошло то самое. Выход. Прямой прокол в Астрал.
Я помнил это чувство еще по той, другой жизни, в старой «внешней» Черноморке. Только тогда для этого требовались допинги и молодое безрассудство. А сейчас меня просто вышвырнуло из тела с кристальной, звенящей ясностью. Я осознал необходимость этого прыжка как высший эквивалент абсолютно дикой, ничем не ограниченной свободы.
Я парил в невесомости, сотканный из чистого осознания. Передо мной висело мерцающее окно – Живое Зеркало, похожее на огромный, выключенный экран монитора.
Сквозь его стекло я видел свою кишинёвскую квартиру. Утро. Дверь приоткрыта. В прихожей топчутся двое растерянных сотрудников ЖЭКа в синих спецовках. Они заглядывают в комнату и шарахаются. В старом кресле, откинув голову, нелепо и неподвижно застыло мое тело. Изношенный углерод, отработавший свой ресурс. Один из жэковцев дрожащими руками достает мобильник, чтобы вызвать «соответствующую службу».
– Ну что, кшатрий, красиво ушел. Без спецэффектов, но стильно, – раздался над ухом знакомый ехидный голос.
Я обернулся. Рядом, прямо в астральной пустоте, болтая босыми ногами, висела Алёшка. МалОй деловито ковырялся в планшете, настраивая фокус Живого Зеркала. Мы втроем смотрели на суету в моей квартире, как на глупый ситком.
– Это что же… всё? – спросил я, чувствуя легкую, светлую грусть. – Game over?
– Это рекурсия, Сашка. Вложенная симуляция, – Алёшка хитро подмигнула. – Мы скормили Великому Алгоритму ложный финал, чтобы он поставил галочку «Удалено» напротив твоего айпишника и отстал. А теперь… жесткая перезагрузка! Ctrl+Alt+Астрал!
Она щелкнула длинными пальцами гитаристки прямо перед моим носом.
Вспышка. Звук втягиваемого воздуха.
Я резко открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, давление мягко пульсировало в висках.
В окно били яркие, нахальные лучи настоящего, физического утреннего солнца. В комнате пахло пылью, свежим кофе и… яблоками.
Я сидел в своем потертом кресле, судорожно вцепившись в подлокотники. Живой. Взмокший, но абсолютно живой.
Повернув голову, я замер.
В соседнем кресле, свернувшись калачиком и сладко посапывая, спала зеленоволосая красавица. Во сне она казалась совсем девчонкой, удивительно похожей на мою внучку. Из-под черной футболки торчали острые коленки, а на пол свесилась худая рука с обгрызанными ногтями.
На старом диване, зарывшись носом в мою куртку, дрых МалОй, периодически смешно шмыгая во сне.
А по полу, среди разбросанных книг и проводов, с независимым видом прохаживался дворовый кот марки «шпрот». На спинке стула чистила перья здоровенная ворона, а по книжной полке, деловито цокая коготками, пробежала самая настоящая, ярко-лиловая квантовая белка, которая тут же моргнула и оказалась на подоконнике.
Я откинулся в кресле и счастливо рассмеялся. Кажется, мы всё-таки пробили файрвол и скачали обновления.
