Читать книгу: «Королева Марго. Англо-русская билингва»

Глава

Хотите читать исторические романы на английском с переводом?

Эта книга устроена просто: каждое английское предложение сразу сопровождается русским текстом. Вы не лезете в словарь, не теряете нить и не отвлекаетесь от сюжета. Читаете — и понимаете всё с первой страницы.

«Королева Марго» — роман Александра Дюма о любви, власти и заговорах. Здесь есть королевские интриги, опасные союзы и страсти, которые сильнее политики. Сюжет держит в напряжении, а вы и не замечаете, как английский становится понятнее с каждой страницей.

Читайте про себя, чтобы привыкнуть к языку. Читайте вслух, чтобы слышать английскую речь и снимать языковой барьер. Каждое прочитанное предложение — маленький шаг к свободному чтению.

А если кто-то скажет, что сначала нужно выучить грамматику, вспомните: по-русски мы заговорили раньше, чем узнали, что «жи» и «ши» пишутся с буквой «и».

© Самойлов А.Г., 2026г.

Alexandre Dumas Александр Дюма

Queen Margot Королева Марго

Part One Часть первая

I

Duke of Guise's Latin Латинский язык герцога Гиза

August 18, 1572 was a Monday, but a great celebration was being held at the Louvre. Восемнадцатого августа 1572 года был понедельник, но в Лувре справляли большое празднество.

The usually dark windows of the ancient royal residence were brightly lit, and the neighboring streets and squares, usually empty as soon as the bell at the church of Saint-Germer-l'Ozeroy struck nine o'clock in the evening, were now teeming with people even at midnight. Ярко светились обычно темные окна старинного королевского жилища, а соседние улицы и площади, как правило пустевшие, едва лишь колокол на церкви Сен-Жермер-Л’Озеруа бил девять часов вечера, кишели теперь народом даже в полночь.

The dense, menacing, noisy crowd resembled a dark, surging sea, from which came the roar of the incoming surf; the human waves, breaking through the rue Fossé-Saint-Germer and the rue Astrus, flooded the embankment, flowed against the walls of the Louvre and flowed back to the base of the Palais Bourbon, which stood opposite. Густая, грозная, шумливая толпа напоминала темное зыблющееся море, откуда несся рокот набегавшего прибоя; людские волны, прорываясь сквозь улицу Фосе-Сен-Жермер и улицу Астрюс, заливали набережную, приливали к стенам Лувра и отливали к цоколю Бурбонского дворца, стоявшего напротив.

Despite the royal celebration, or perhaps because of it, something ominous was felt in the crowd of people who were present as outside spectators, but firmly believed that this celebration was only a prologue to another celebration, postponed for a week, where the people themselves would be welcome guests and would revel in full force. Несмотря на королевский праздник, а может быть, и по его причине, что-то грозное чувствовалось в толпе народа, который присутствовал на нем как посторонний зритель,но твердо верил, что этот праздник лишь пролог к другому, отложенному на неделю торжеству, где сам народ будет желанным гостем и разгуляется вовсю.

The royal court celebrated the wedding of Margaret of Valois, daughter of the late King Henry II and sister of the reigning King Charles IX, with Henry of Bourbon, King of Navarre. Королевский двор праздновал свадьбу Маргариты Валуа, дочери покойного короля Генриха II и сестры царствующего короля Карла IX, с Генрихом Бурбоном, королем Наваррским. In the morning, the Cardinal of Bourbon, having performed the marriage ceremony established for the heirs of the French royal house, married the newlyweds on a platform erected in front of the gates of Notre Dame Cathedral. Утром кардинал Бурбонский, совершив брачный обряд, установленный для наследниц французского царствующего дома, обвенчал брачующихся на помосте, воздвигнутом перед вратами собора Парижской Богоматери.

This marriage amazed everyone, and made people who were able to see deeper think hard; the rapprochement of two parties so hated by each other as the Protestant and Catholic parties were at that time seemed impossible. Этот брак изумил всех, а людей, способных видеть глубже, заставил сильно призадуматься; сближение двух таких ненавистных друг другу партий, какими были в это время протестантская и католическая партии, казалось невозможным. It was asked how the young Prince of Conde could forgive the king's brother, the Duke of Anjou, for the death of his father, killed at Jarnac by Captain Montesquiou, or how the young Duke of Guise could forgive Admiral Coligny for the death of his father, killed at Orleans by the Huguenot nobleman Poltrot de Méré. Спрашивалось, как может молодой принц Конде простить брату короля, герцогу Анжуйскому, смерть своего отца, убитого в Жарнаке капитаном Монтескью, или как молодой герцог Гиз простит адмиралу Колиньи смерть своего отца, убитого в Орлеане дворянином-гугенотом Польтро де Мере. Moreover, Queen Joan of Navarre, the courageous wife of the weak-willed Antoine of Navarre, who had betrothed her son to Margaret of Valois, had died some two months ago, and suspicious rumors were circulating about the cause of her sudden death. Больше того: королева Жанна Наваррская, мужественная супруга безвольного Антуана Наваррского, сосватавшая своего сына за Маргариту Валуа, умерла каких-нибудь два месяца тому назад, и о причине ее внезапной смерти ходили подозрительные слухи. Everywhere they were whispering, and in some places even loudly, that Queen Joan had learned some terrible secret and that Catherine de Medici, fearing revelations, poisoned Queen Joan with poisonous scented gloves, which a certain Florentine named René, a great master of such things, had made for her. Повсюду говорили шепотом, а кое-где и громко о том, что королеве Жанне стала известна какая-то страшная тайна и что Екатерина Медичи, боясь разоблачений, отравила королеву Жанну ядовитыми душистыми перчатками, которые ей изготовил некий флорентиец по имени Рене, большой мастер на дела такого рода. The spread and confirmation of all these rumors was facilitated by the fact that after the death of the queen, two doctors, including the famous Ambroise Paré, were instructed, at the request of her son, to dissect and examine the body of the queen, but not to touch the brain. Распространению и утверждению всех этих слухов способствовало то обстоятельство, что после смерти королевы двум медикам, в том числе и знаменитому Амбруазу Паре, было поручено, по просьбе ее сына, вскрыть и обследовать тело королевы, но не касаться мозга. And since Joan was poisoned by means of smell, only in the brain of the deceased could traces of the crime committed be found. А так как Жаннабыла отравлена посредством запаха, то лишь в мозгу умершей могли быть обнаружены следы содеянного преступления. Precisely a crime, since no one doubted that a crime had taken place here. Именно преступления, поскольку никто не сомневался, что здесь имело место злодеяние.

In the morning, Cardinal Bourbon, having performed the marriage ceremony, married the newlyweds on a platform erected in front of the gates of Notre Dame Cathedral… Утром кардинал Бурбонский, совершив брачный обряд, обвенчал брачующихся на помосте, воздвигнутом перед вратами собора Парижской Богоматери…

But that is not all: King Charles himself was relentlessly, almost persistently, striving to arrange this marriage, which was not only supposed to establish peace in the kingdom, but also to attract all the prominent Protestant leaders to Paris. Но это далеко не все: сам король Карл неуклонно, почти настойчиво, стремился устроить этот брак, который должен был не только установить мир в королевстве, но и привлечь в Париж всех видных протестантских главарей. Since the groom was a Protestant and the bride a Catholic, it was necessary to ask permission for the marriage from Gregory XIII, who occupied the papal throne at that time. Так как жених был протестант, а невеста католичка, то требовалось испросить разрешение на брак у Григория XIII, в то время занимавшего папский престол. The permission was delayed, and this greatly worried Jeanne d'Albret, who once, in a conversation with Charles, expressed fear that the permission might not come at all; but the king replied: Разрешение задерживалось, и это сильно беспокоило Жанну д’Альбре, которая однажды в разговоре с Карлом выразила опасение насчет того, что разрешение, пожалуй, не придет совсем; но король ответил:

- Dear aunt, don’t worry, I respect you more than papa, and I love my sister more than I fear him. – Милая тетушка, не беспокойтесь, вас я уважаю более, чем папу, а сестру люблю больше, чем боюсь его. I’m not a Huguenot, but I’m not a fool either, and if Mister Papa starts acting up, I’ll take Margot by the hand myself and lead her to marry your son in a Protestant ceremony. Я не гугенот, но и не дурак, и если господин папа задурит, то я сам возьму за руку Марго и поведу ее венчаться с вашим сыном по протестантскому обряду.

From the Louvre these words spread throughout the city, greatly delighting the Huguenots, greatly perplexing the Catholics and causing secret conversations among the latter about whether the king was really betraying them or playing out a comedy that would one fine day or fine night end with an unexpected denouement. Из Лувра эти слова разнеслись по городу, очень обрадовали гугенотов, сильно озадачили католиков и вызвали среди последних тайные разговоры о том, изменяет ли им король на самом деле или разыгрывает комедию, которая в один прекрасный день или прекрасную ночь закончится неожиданной развязкой.

What was especially incomprehensible was the attitude of Charles IX towards Admiral Coligny, who had been waging a bitter war against the King for five or six years: before this rapprochement, the King had appointed a reward of fifty thousand crowns in gold for the Admiral's head, but now he practically swore by his name, called him his father, and declared publicly that he alone would be entrusted with the conduct of the coming war in Flanders; even Catherine de Medici herself, who had hitherto directed the will, actions, even the intentions of the young King, began to be truly alarmed, and not without reason: the fact is that Charles IX, in a conversation with the Admiral about the Flanders War, declared to him in a fit of frankness: Что было особенно непостижимо – это отношение Карла IX к адмиралу Колиньи, который в течение пяти или шести лет вел ожесточенную войну против короля: до этого сближения король назначил пятьдесят тысяч экю золотом в награду за голову адмирала, теперь же чуть не клялся его именем, называл своимотцоми во всеуслышание заявлял, что только одному ему поручит ведение предстоящей войны во Фландрии; даже сама Екатерина Медичи, до сих пор направлявшая волю, действия, даже намерения молодого короля, начала тревожиться по-настоящему, и не без причины: дело в том, что Карл IX как-то в беседе с адмиралом о Фландрской войне заявил ему в порыве откровенности:

"Father, there is one circumstance here that requires great caution: as you know, the Queen Mother sticks her nose into everything, but she knows nothing about this matter yet; therefore, we will have to conduct it secretly - so that the Queen does not even suspect it, otherwise, with her quarrelsomeness, she will ruin everything for us. – Отец, тут есть одно обстоятельство, которое требует большой осторожности: как вам известно, королева-мать сует свой нос во все, но об этом деле пока не знает ничего; поэтому нам надо будет вести его скрытно – так, чтобы королева о нем даже и не подозревала, а то с ее сварливостью она нам все испортит.

Coligny, with all his intelligence and experience, could not yet completely hide the confidence placed in him by the king. Колиньи, при всем своем уме и опытности, все же не мог скрыть полностью оказанное ему королем доверие. He arrived in Paris with extreme suspicion, and when he left Châtillon, a peasant woman begged him on her knees: “Oh, our good lord, do not go to Paris; death awaits you there, and everyone who goes with you!” В Париж он прибыл с крайней подозрительностью, да и когда выезжал из Шатийона, одна крестьянка молила его на коленях: «О добрый господин наш, не езди ты в Париж; и тебя, и всех, кто поедет с тобой, ждет там смерть! But little by little, all suspicions dissipated, both in him and in his son-in-law de Téligny, to whom the king showed the most friendly feelings, calling him brother, as he called the admiral father, and addressed him as “thou”, which he used only for his closest friends. » Но мало-помалу все подозрения рассеялись и у него, и у его зятя де Телиньи, к которому король проявлял самые дружеские чувства, звал егобратом,как звал отцом адмирала, говорил ему«ты»,чем отличал он только самых близких своих друзей.

As a result, all the Huguenots, with the exception of a few sullen and distrustful people, were completely calmed down: the death of the Navarre queen was attributed to pneumonia, and the spacious halls of the Louvre were crowded with courageous Huguenots, to whom the marriage of Henry, their young leader, promised an unexpectedly happy turn of fate. В результате все гугеноты, за исключением нескольких угрюмых и недоверчивых людей, совершенно успокоились: смерть наваррской королевы стали приписывать воспалению легких, и в просторных залах Лувра толпились мужественные гугеноты, которым брак Генриха, их юного вождя, сулил нежданно счастливый поворот судьбы. Admiral Coligny, La Rochefoucauld, the Prince of Condé-junior, de Téligny - in a word, all the leaders of the party rejoiced, seeing how they were received, what enormous weight acquired in the Louvre by those very people whom three months ago the king and Catherine de Medici were going to hang on special gallows, higher than ordinary murderers. Адмирал Колиньи, Ларошфуко, принц Конде-сын, де Телиньи – словом, все главари партии торжествовали, видя, как были приняты, какой огромный вес приобретали в Лувре те самые люди, которых три месяца назад король и Екатерина Медичи собирались вешать на особых виселицах, повыше, чем простых убийц. Only Marshal de Montmorency alone would have been sought in vain among his comrades - he could neither be lured by promises nor deceived by ostentatious feelings, and he sat down in his castle d'Isle-Adam, excusing his seclusion by grief for his father, Constable Anne de Montmorency, who had been killed with a pistol by Robert Stewart at the Battle of Saint-Denis. Одного только маршала де Монморанси напрасно стали бы искать среди его собратий – его нельзя было ни заманить обещаниями, ни обмануть показными чувствами, и он засел у себя в замке д’Иль-Адан, извиняя свое отшельничество скорбью об отце, коннетабле Анн де Монморанси, которого убил из пистолета Роберт Стюарт в сражении при Сен-Дени. But since more than three years had passed since this event, and sensitivity was not in the spirit of the time, everyone could think whatever they wanted about such an excessively long period of mourning. Но так как со времени этого события прошло более трех лет, а чувствительность была не в духе того времени, то каждый мог думать по поводу такого чрезмерно продолжительного траура что угодно.

Moreover, everything spoke against Marshal de Montmorency: the queen, the king, the Duke of Anjou, and the Duke of Alençon all received their guests with remarkable hospitality at this royal celebration. К тому же все говорило против маршала де Монморанси: и королева, и король, и герцог Анжуйский, и герцог Алансонский – все замечательно радушно принимали своих гостей на этом королевском празднестве.

The Huguenots themselves praised the Duke of Anjou, quite deservedly, for the battles of Jarnac and Moncontour, which he won at the age of not yet eighteen years old, before Caesar and Alexander the Great began their victories, and indeed it turned out that he was superior to those victors at Issus and Pharsalus. Сами гугеноты хвалили герцога Анжуйского, вполне заслуженно, за битвы при Жарнаке и Монконтуре, которые он выиграл, имея от роду неполных восемнадцать лет, – раньше, чем начали свои победы Цезарь и Александр Македонский, да и вообще оказывалось, что он выше этих победителей при Иссе и Фарсале. The Duke of Alençon looked on everything with a kind and false glance; Queen Catherine beamed with joy and with cloying politeness congratulated Henry of Condé on his recent marriage with Marie of Cleves; even the Guises smiled at the terrible enemies of their house, and the Duke of Mainz discussed with Tavans and Admiral Coligny the coming war, which they were ready to declare against Philip II, King of Spain. Герцог Алансонский посматривал на все взглядом ласковым и лживым; королева Екатерина сияла радостью и с приторной любезностью поздравляла Генриха Конде с недавнею его женитьбой на Марии Клевской; даже Гизы улыбались страшным врагам их рода, и герцог Майнцский обсуждал с Таваном и адмиралом Колиньи предстоящую войну, которую были готовы объявить Филиппу II, королю Испанскому.

Among the guests, who had broken up into groups, a young dark-haired man of about nineteen wandered about, his head slightly bowed and listening to the conversations going on around him, with an intelligent look, a sly smile, an aquiline nose, short-cropped hair, bushy eyebrows, and a barely visible mustache and beard. Среди гостей, разбившихся на группы, бродил, слегка потупив голову и вслушиваясь в разговоры, происходившие вокруг, юный брюнет лет девятнадцати, с умным взглядом, лукавою улыбкой, с орлиным носом, коротко подстриженными волосами, густыми бровями, едва пробившимися усиками и бородой. This young man, who had so far distinguished himself only in the battle of Arnay-le-Duc, where he had fought bravely, without sparing himself, and who now accepted congratulations from all sides, was the favorite pupil of Admiral Coligny and the hero of the day; quite recently, during the lifetime of his mother, he was called Prince of Béarn, and after her death he inherited the title of King of Navarre, until he became King of France - Henry IV. Этот молодой человек, успевший отличиться пока лишь в битве при Арне-ле-Дюк, где храбро дрался, не щадя себя, а теперь принимавший поздравления со всех сторон, был любимый ученик адмирала Колиньи и герой сегодняшнего дня; совсем недавно, при жизни своей матери, он звался принц Беарнский, а после ее смерти наследовал титул – король Наваррский, пока не стал королем Франции – Генрихом IV.

At times a dark cloud would suddenly darken his brow: he was obviously remembering the death of his mother, who had died some two months before, and he was more certain than anyone else that her death was due to poison. Временами темное облачко вдруг омрачало его лоб: очевидно, он вспоминал смерть матери, умершей каких-нибудь два месяца тому назад, и был уверен больше всех в том, что смерть ее последовала от отравы. But this cloud only passed like a light shadow, quickly dissipating; it came from the fact that the people who were now crowding around Henry, talking to him and congratulating him, were all the murderers of the courageous Jeanne d'Albret. Но это облачко лишь проносилось легкой тенью, быстро расплывалось; оно набегало оттого, что люди, которые сейчас толпились около Генриха, заговаривали с ним и поздравляли, все были убийцами мужественной Жанны д’Альбре.

While the King of Navarre was trying to pretend to be cordial and cheerful, the young Duke of Guise stood nearby, thoughtful, almost anxious, and engaged in conversation with Téligny. В то время как король Наваррский старался притвориться радушным и веселым, неподалеку от него стоял задумчивый, почти тревожный, молодой герцог Гиз и вел беседу с Телиньи. The Duke had been luckier in life than the Béarnian: at twenty-two years old, he enjoyed almost the same fame as his father, the powerful François de Guise. Герцогу повезло в жизни больше, нежели Беарнцу: в двадцать два года он пользовался почти такой же славой, как и отец его, могущественный Франсуа де Гиз. In appearance, he was also an elegant nobleman, tall in stature, with an arrogant, proud look, with such natural majesty that, in the opinion of many, all the other nobles seemed like peasants in his presence. Он и по внешности был изящный вельможа, высокий ростом, с надменным, гордым взглядом, с такой природной величавостью, что, по мнению многих, все прочие вельможи в его присутствии казались мужиками. Despite his youth, the entire Catholic party saw him as their leader, just as the Protestant party saw their leader in the young King of Navarre. Несмотря на его молодость, вся католическая партия видела в нем своего вождя, так же как протестантская партия видела своего вождя в юномкороле Наваррском.

The Duke of Guise originally bore the title of Duke of Joinville and received his first baptism of fire during the siege of Orleans under the command of his father, who died in his arms, blaming Admiral Coligny as his murderer. Первоначально герцог Гиз носил титул герцога Жуанвильского и первое боевое крещение получил во время осады Орлеана под начальством своего отца, который и умер на его руках, указав на адмирала Колиньи как на своего убийцу.

Then the young duke, like Hannibal, solemnly swore an oath: he swore to take revenge on the admiral and his entire family for the death of his father, to mercilessly and tirelessly pursue the enemies of his religion, and promised God to become his warrior angel on earth until the day the last heretic was exterminated. Тогда же юный герцог, подобно Аннибалу, торжественно дал клятву: он клялся отомстить и адмиралу, и всей его семье за смерть отца, безжалостно и неусыпно преследовать врагов своей религии, обещал Богу стать его ангелом-воителем на земле до того дня, пока не будет истреблен последний еретик. Now everyone watched with great amazement as this prince, usually true to his word, shook hands forever with his sworn enemies and, having given his dying father a vow to punish the admiral with death, now had a friendly conversation with his son-in-law. Теперь же все с великим изумлением смотрели, как этот принц, обычно верный данному им слову, пожимает руки навек заклятым врагам своим и, дав умирающему отцу обет наказать адмирала смертью, теперь приятельски ведет беседу с его зятем.

But we have already said that it was an evening full of surprises. Но мы уже сказали, что это был вечер, полный неожиданностей.

Indeed, if a particularly gifted observer, capable of seeing the future, which fortunately is not given to people, and capable of reading souls, which, unfortunately, is given only to God, were to suddenly find himself at this celebration, then he would, of course, enjoy the most curious spectacle that the entire chronicle of the sad human comedy can present to us. Действительно, если бы особо одаренный наблюдатель, способный видеть будущее, что людям, к счастью, не дано, и способный читать в душах, что, к несчастью, дано лишь Богу, вдруг очутился на этом торжестве, то он, конечно, насладился бы самым любопытным зрелищем, какое только может нам представить вся летопись печальной человеческой комедии.

But if such an observer was not to be found in the galleries of the Louvre, he was there in the street, where his murmur resounded menacingly and his eyes sparkled with anger: it was the people, with their instincts sharpened to the utmost by hatred; they looked from afar at the silhouettes of their implacable enemies and interpreted their feelings as simply as a passer-by does, gazing into the closed windows of a dancing hall. Но если такого наблюдателя не оказалось на галереях Лувра, зато он был на улице, где грозно раздавался его ропот и гневом искрились его глаза: то был народ, с его инстинктом, предельно обостренным ненавистью; он издали глядел на силуэты непримиримых врагов своих и толковал их чувства так же простодушно, как это делает прохожий, глазея в запертые окна зала, где танцуют. The music captivates and guides the dancers, and the passer-by sees only the movements and, not hearing the music, laughs at how these puppets jump and fuss without any apparent reason. Музыка увлекает и ведет танцоров, а прохожий видит одни движения и, не слыша музыки, потешается над тем, как эти марионетки скачут и суетятся без видимой причины.

The music that carried the Huguenots away was the voice of their satisfied pride, and the eyes of the Parisians, sparkling in the darkness of the night, were lightning bolts of hatred illuminating the events to come. Музыкой, увлекавшей гугенотов, был голос их удовлетворенной гордости, а взоры парижан, сверкавшие во мраке ночи, были молниями ненависти, озарявшими грядущие события.

In the palace, however, everything was as joyful as before, and even more so; throughout the Louvre, a particularly caressing and soft voice echoed, accompanying the appearance of the newlywed: having removed her wedding dress, long veil and mantle, she entered the hall together with the Duchess of Nevers, her closest friend, and with her brother, Charles IX, who led her by the hand and presented her as the most honored of the guests. Во дворце же все было радостно по-прежнему и даже больше; по всему Лувру пронесся особенно ласкающий и мягкий говор, сопровождавший появление новобрачной: сняв подвенечный наряд, длинную вуаль и мантию, она входила в зал вместе с герцогиней Невэрской, самой близкой ее подругой, и с братом, Карлом IX, который вел ее за руку и представлял наиболее почетным из гостей.

This newlywed, the daughter of Henry II, Margaret of Valois, was the pearl in the crown of France, and Charles IX, who had a special affection for her, usually called her "little sister Margot." Эта новобрачная – дочь Генриха II, Маргарита Валуа – была жемчужиной в короне Франции, и Карл IX, питавший к ней особенную нежность, обычно звал ее «сестричкою Марго».

The young Navarrese queen truly deserved an enthusiastic welcome. Восторженная встреча была действительно заслужена юной наваррской королевой. Margaret was barely twenty years old, but all the poets wrote laudatory verses to her, comparing her sometimes to Aurora, sometimes to Cythera. Маргарите исполнилось едва лишь двадцать лет, но все поэты писали ей хвалебные стихи, сравнивая ее то с Авророй, то с Киферой. She had no rivals in beauty, even here, at a court where Catherine de Medici tried to select the most beautiful women she could find for the role of her sirens. По красоте ей не было соперниц даже здесь, при таком дворе, где Екатерина Медичи старалась подбирать на роль своих сирен самых красивых женщин, каких только могла она найти. Black-haired, with a wonderful complexion, a sensual expression in her eyes framed by long eyelashes, with an elegant scarlet mouth and a slender neck, with a luxurious flexible figure and small, childish feet in satin slippers - this is how Margaret of Valois appeared. Черноволосая, с замечательным цветом лица, чувственным выражением глаз, обрамленных длинными ресницами, с изящным алым ртом и стройной шеей, с роскошным гибким станом и с маленькими, детскими ногами в атласных туфельках – такой предстала Маргарита Валуа. The French were proud that their native soil had grown this amazing flower, and foreigners, having visited France, returned to their homeland dazzled by the beauty of Margaret, if they had only seen her, and amazed by her education, if they had the opportunity to talk with her. Французы гордились тем, что их родная почва взрастила этот удивительный цветок, а иностранцы, побывав во Франции, возвращались к себе на родину ослепленные красою Маргариты, если им приходилось только повидать ее, и пораженные ее образованием, если им удавалось с ней поговорить. And in fact, Margaret was not only the most beautiful, but also the most educated of modern women; that is why they often recalled the phrase of an Italian scholar who was introduced to her, talked with her for a whole hour in Italian, Spanish, Greek and Latin and, leaving her, said enthusiastically: “To visit the court without having seen Margaret of Valois means not having seen either France or the French court.” И в самом деле, Маргарита была не только самой красивой, но и самой образованной из современных женщин; вот почему нередко вспоминали фразу одного итальянского ученого, который был ей представлен, беседовал с ней целый час по-итальянски, по-испански, по-гречески и по-латыни и, выйдя от нее, восторженно сказал: «Побывать при дворе, не повидав Маргариту Валуа, – значит не увидать ни Франции, ни французского двора».

There was no shortage of praise for King Charles IX himself – it is well known what skillful orators the Huguenots were. Не было недостатка в похвалах и самому королю Карлу IX – известно, какими искусными ораторами были гугеноты. These speeches were cleverly woven with hints of the past and wishes for the future. В эти речи ловко вплетались и намеки на прошедшее, и пожелания на будущее. But Charles IX, with a sly smile on his pale lips, gave one answer to all such hints: Но Карл IX с хитрою улыбкой бледных губ давал на все подобные намеки один ответ:

“By giving my sister to Henry of Navarre, I give in her person my heart to all the Huguenots of my kingdom. – Отдавая Генриху Наваррскому мою сестру, я отдаю в ее лице и свое сердце всем гугенотам моего королевства.

This answer had a calming effect on some, while it made others smile, allowing for an ambiguous interpretation: one - as a paternal attitude of the king towards the entire people, but Charles IX consciously did not intend to give his thought such breadth; the other interpretation - offensive for the newlywed, for her husband, and for Charles himself, since his words involuntarily evoked the dull gossip with which the court chronicle had managed to stain the wedding clothes of Margaret of Valois even earlier. Такой ответ на некоторых действовал успокоительно, у других он вызывал улыбку, допуская двусмысленное толкование: одно – как отеческое отношение короля ко всему народу, но Карл IX сознательно не собирался придавать своей мысли такую широту; другое толкование – обидное для новобрачной, для ее мужа, да и для самого Карла, поскольку его слова невольно вызывали в памяти глухие сплетни, которыми дворцовая хроника успела еще раньше испачкать брачные одежды Маргариты Валуа.

As we have already said, the Duke of Guise was talking with de Teligny, but he was not giving the conversation his full attention: from time to time he turned and glanced at the group of ladies, in the center of which Margaret of Valois shone. Как мы уже сказали, герцог Гиз беседовал с де Телиньи, но уделял беседе не все свое внимание: время от времени он оборачивался и кидал взгляд на группу дам, в центре которой блистала Маргарита Валуа. And every time the gaze of the Queen of Navarre met that of the young Duke, a shadow passed over her beautiful forehead, framed, like a halo, by the trembling sparkle of diamond stars, and in her whole demeanor, expressing impatience and anxiety, a desire to do something was visible. И всякий раз, когда взгляд наваррской королевы встречался со взглядом молодого герцога, тень набегала на ее красивый лоб, обрамленный, как ореолом, трепетным сверканием алмазных звезд, и во всей ее манере держать себя, выражавшей нетерпение и беспокойство, проглядывало желание что-то предпринять.

Her elder sister, Princess Claude, who had recently married the Duke of Lorraine, noticed her sister’s uneasy mood and began to move towards her to find out the reason for it, but at that moment all the guests parted to make way for the Queen Mother, who was entering arm in arm with the young Prince of Condé, and pushed Princess Claude far away from her sister. Старшая сестра ее, принцесса Клод, недавно вышедшая замуж за герцога Лотарингского, заметила тревожное настроение сестры и стала продвигаться к ней, чтобы узнать его причину, но в это время все гости расступились, давая дорогу королеве-матери, входившей под руку с молодым принцем Конде, и оттеснили принцессу Клод далеко от ее сестры. The Duke of Guise took advantage of the general movement of the crowd to come closer to the Duchess of Nevers, his sister-in-law, and at the same time to Marguerite. Герцог Гиз воспользовался общим движением толпы, чтобы подойти поближе к герцогине Невэрской, своей невестке, а вместе с тем и к Маргарите. At that same moment, the Duchess of Lorraine, who had not lost sight of her sister, noticed how the shadow of anxiety on her brow immediately disappeared, and her cheeks flushed brightly. В ту же минуту герцогиня Лотарингская, не терявшая из виду своей сестры, заметила, как тень тревоги на ее челе сразу исчезла, а щеки ярко вспыхнули румянцем. When the Duke, moving ever closer through the crowd, finally found himself two steps away from Marguerite, she, without yet seeing it, felt his nearness and, with a strong effort of will, gave her face an expression carefree calm, she turned to the Duke. Когда же герцог, все ближе продвигаясь сквозь толпу, наконец оказался в двух шагах от Маргариты, она, еще не видя этого, почувствовала его близость и, сильным напряжением воли придав своему лицу выражение беспечного спокойствия, повернулась к герцогу.

The Duke greeted her respectfully and, bowing low, quietly said to her in Latin: Герцог почтительно приветствовал ее и, низко кланяясь, тихо сказал ей по-латыни:

– Ipse attuli, – which meant: “I brought it,” or: “I brought it myself.” – Ipse attuli, – что означало: «Я принес», или: «Я сам принес».

Margarita curtsied and, straightening up, also answered in Latin: Маргарита сделала реверанс и, выпрямляясь, ответила тоже по-латыни:

– Noctu pro more, – which meant: “This night, as always.” – Noctu pro more, – что означало: «Этой ночью, как всегда».

These sweet words, caught by her very wide and tight collar, like the funnel of a megaphone, were not heard by anyone except the one to whom they were addressed. Эти милые слова, подхваченные ее плоеным, очень широким и тугим воротником, как воронкой рупора, не были услышаны никем, кроме того, кому они предназначались. But, despite the brevity of the conversation, everything important for both of them had been said, judging by the fact that, having exchanged these words, they parted - Marguerite with a dreamy expression on her face, and the Duke more cheerful than before they met. Но, несмотря на краткость разговора, все важное для них обоих было сказано, судя по тому, что, обменявшись этими словами, они расстались – Маргарита с мечтательным выражением лица, а герцог более веселый, чем до встречи. But the one who should have been most interested in the scene that was taking place, that is, the King of Navarre, did not pay the slightest attention to it - his eyes at that time no longer saw anything except one woman, who had gathered around her almost as numerous a circle as Marguerite of Valois - this woman was the beautiful Madame de Sauve. Но тот, кому бы следовало заинтересоваться происходившей сценой больше всех, то есть король Наваррский, не обратил на нее ни малейшего внимания, – глаза его в то время не видели уже ничего, кроме одной женщины, собравшей вокруг себя почти такой же многочисленный кружок, как и Маргарита Валуа, – эта женщина была красавица мадам де Сов.

Charlotte de Bon-Sanblancé, granddaughter of the unfortunate Sanblancé and wife of Simon de Fiz, Baron de Sauve, was a lady-in-waiting to Catherine de Medici and her most dangerous assistant in those cases when Catherine, not daring to intoxicate her enemy with Florentine poison, tried to intoxicate him with love: a blonde of small stature, sometimes sparkling with life, sometimes sadly languid, but always ready for intrigue and love, the two main occupations of court life under the three French kings who had succeeded each other on the throne in the last fifty years, Madame de Sauve was a woman in the full sense of the word, with all the charm of this creation of nature, from her blue eyes, sometimes languid, sometimes sparkling with an inner fire, to the tips of her playful, chiseled feet, shod in velvet slippers. Шарлотта де Бон-Санблансе, внучка несчастного Санблансе и жена Симона де Физ, барона де Сов, была придворной дамой Екатерины Медичи и самой опасной ее помощницей в тех случаях, когда Екатерина, не решаясь опоить врага флорентийским ядом, старалась опьянить его любовью: блондинка небольшого роста, то искрившаяся жизнью, то грустно томная, но всегда готовая к интриге и любви, двум основным занятиям придворной жизни при трех французских королях, сменившихся на троне за пятьдесят последних лет, – мадам де Сов была женщина в полном смысле слова, во всем обаянии этого создания природы, начиная с синих глаз, порой томных, порой блиставших внутренним огнем, до кончика ее игривых точеных ножек, обутых в бархатные туфли. In just a few months, she had managed to take possession of the entire being of the King of Navarre, who had barely entered the path of politics and love affairs; for this reason, Margaret of Valois, with her luxurious, regal beauty, did not even evoke simple admiration in her husband. Всего за несколько последних месяцев она успела овладеть всем существом короля Наваррского, едва вступившего на путь политики и любовных приключений; от этого и Маргарита Валуа с ее роскошной, царственной красой не вызывала даже простого восхищения в своем супруге. One circumstance amazed everyone - the behavior of the queen mother, strange even for such a dark, mysterious soul as Catherine de Medici: the fact is that the queen mother, while steadily pursuing the plan of a marriage union between her daughter and the King of Navarre, at the same time almost openly encouraged his love for Madame de Sauve; However, despite this strong support and contrary to the free morals of that era, the beautiful Charlotte did not give in yet, and this unheard-of, incomprehensible resistance, more than the mind and beauty of the stubborn woman, aroused in the heart of the ardent Béarn such a passion that, not finding satisfaction, it all went inside, driving out from the young soul of Henry shyness and pride and even the main feature of his character - carelessness, based partly on his worldview, partly on laziness. Одно обстоятельство поражало всех – поведение королевы-матери, странное даже для такой темной, таинственной души, как Екатерина Медичи: дело в том, что королева-мать, неуклонно проводя план брачного союза между своей дочерью и королем Наваррским, в то же время почти открыто поощряла его любовь к мадам де Сов; однако, несмотря на эту сильную поддержку и вопреки свободным нравам той эпохи, красавица Шарлотта покамест не сдавалась, и это неслыханное, непостижимое сопротивление больше, чем ум и красота упрямицы, возбудило в сердце пылкого Беарнца такую страсть, которая, не находя себе удовлетворения, вся ушла внутрь, изгнав из юной души Генриха застенчивость и гордость и даже главную черту его характера – беспечность, основанную частью на его мировоззрении, частью же на лени.

Madame de Sauve had only entered the ballroom a few minutes before; whether from vexation or chagrin, she had at first decided not to be present at her rival's triumph, and, under the pretext of ill health, had sent her husband, who had held the post of Secretary of State for five years, alone to the Louvre. Мадам де Сов явилась в бальный зал лишь несколько минут тому назад; с досады или с огорчения, но, как бы то ни было, первоначально она решила не присутствовать при торжестве своей соперницы и под предлогом нездоровья отправила в Лувр мужа, занимавшего пост государственного секретаря уже пять лет, одного. But Catherine de Medici, noticing that Baron de Sauve had entered alone, asked him why her favourite was absent; learning that the reason was only a slight indisposition, she wrote Madame de Sauve a note inviting her to appear, and the Baroness hastened to comply with her request. Но Екатерина Медичи, заметив, что барон де Сов вошел один, спросила у него, почему отсутствует ее любимица; узнав, что причина – всего лишь легкое недомогание, она написала мадам де Сов записку с предложением явиться, и баронесса поспешила исполнить ее требование. Henry of Navarre, at first very upset by Madame de Sauve's absence, nevertheless felt relieved when he noticed the Baron entering alone; Not expecting to meet her, the Béarnais, with a sad sigh, was about to approach the sweet woman whom he had pledged, if not to love, then to consider his wife, when suddenly he saw Madame de Sauve at the far end of one of the galleries; he froze in place, not taking his eyes off this Circe who had chained him to herself with a magic chain, and, after some hesitation, caused more by surprise than by caution, he went to meet the Baroness. Генрих Наваррский, сначала очень огорченный отсутствием мадам де Сов, все же почувствовал себя свободнее, когда заметил одиноко входившего барона; не ожидая ее встретить, Беарнец с грустным вздохом уже собрался подойти к той милой женщине, которую он обязался если не любить, то почитать своей женой, как вдруг увидел в дальнем конце одной из галерей мадам де Сов, – он замер на месте, не спуская глаз с этой Цирцеи, приковавшей его к себе волшебной цепью, и, после некоторого колебания, вызванного скорее неожиданностью, чем осторожностью, пошел навстречу баронессе.

The courtiers saw the King of Navarre approaching the beautiful Charlotte, and, knowing how ardent his heart was, they politely withdrew so as not to disturb their meeting; it so happened that Henry approached Madame de Sauve at the time when Margaret of Valois and the Duke of Guise were exchanging Latin words already familiar to the reader, and then Henry of Navarre, approaching Madame de Sauve, began a conversation with her, but in French, quite understandable despite the admixture of a Gascon accent - a conversation, in any case, much less mysterious than the first. Придворные видели, что король Наваррский идет к красавице Шарлотте, и, зная, как пылко его сердце, любезно удалились, чтоб не мешать их встрече; случилось так, что Генрих подошел к мадам де Сов в то время, когда Маргарита Валуа и герцог Гиз обменивались уже известными читателю латинскими словами, тогда же и Генрих Наваррский, подойдя к мадам де Сов, завел с ней разговор, но на французском языке, вполне понятном, несмотря на примесь гасконского акцента, – разговор, во всяком случае, гораздо менее таинственный, чем первый.

- Ah! – А-а! My darling! Милочка моя! - he said to her. – сказал он ей. - It turns out you are here, and they just told me that you are ill, and I was already losing hope of seeing you! – Вы здесь, оказывается, а мне сейчас сказали, будто вы больны, и я уже терял надежду вас увидеть!

“Your Majesty, do you think you can convince me that the loss of this hope cost you dearly?” – Ваше величество, не думаете ли убедить меня, что потеря этой надежды стоила вам дорого?

- Holy God! – Святой боже! Of course! Ну конечно! Don't you know that during the day you are my sun, and at night - my star? Разве вы не знаете, что днем вы мое солнце, а ночью – моя звезда? Honestly, I felt like I was in the dark, but then you appeared and immediately illuminated everything. Честное слово, я чувствовал себя в потемках, но вот явились вы и сразу озарили все.

- In that case, your majesty, I am playing a cruel joke on you. – В таком случае, ваше величество, я играю с вами злую шутку.

- But why, my dear? – Но почему же, милочка моя?

“It is quite understandable: when you have power over a woman, the most beautiful in all of France, you can only wish for one thing – for the light to disappear and darkness to set in, for in the darkness bliss awaits us. – Вполне понятно: когда имеешь власть над женщиной, самой красивой во всей Франции, можно желать только одного – чтобы исчез свет и наступил мрак, ибо во мраке ждет нас блаженство.

“Wicked woman, you know very well that my bliss is in the hands of only one woman, and this woman plays and amuses herself with unfortunate Henry. – Злая женщина, вам очень хорошо известно, что мое блаженство в руках только одной женщины, а эта женщина играет и тешится несчастным Генрихом.

- Oh-oh! – О-о! But it seems to me that this woman was a toy and amusement for the King of Navarre. А мне вот кажется, что эта женщина была игрушкой и потехой для короля Наварры.

At first, such a sharp hostile attitude frightened Henry, but he immediately judged that behind it was hidden annoyance, and annoyance was a mask of love. В первую минуту такое резкое неприязненное отношение испугало Генриха, но он сейчас же рассудил, что за этим скрывается досада, а досада – маска любви.

- Dear Charlotte, frankly speaking, your reproach is unfair, and I do not understand how such a beautiful mouth can speak so angrily. – Милая Шарлотта, честно говоря, ваш упрек несправедлив, и я не понимаю, как может такой красивый ротик говорить так зло. Do you really think that I am entering into this marriage? Неужели вы думаете, что в этот брак вступаю я? I swear on Good Friday - no! Клянусь Святою пятницею – нет! It is not me. Это не я.

“Was it me?” – Уж не я ли? she answered sarcastically, if you can call the words of a woman who loves you and reproaches you for not loving her sarcastically. – ответила она с колкостью, если можно назвать колкостью слова женщины, которая вас любит и упрекает за то, что вы не любите ее.

– And with these beautiful eyes you see so poorly? – И этими прекрасными глазами вы видите так плохо? No, no, it is not Henry of Navarre who will marry Margaret of Valois. Нет, нет, не Генрих Наваррский женится на Маргарите Валуа.

- But then who? – Но тогда кто же?

- Oh, my God! – О, святой боже! Yes, the Reformed Church is marrying the Pope, that's all. Да реформатская церковь выходит замуж за папу, вот и все.

- No, no, Your Majesty, you cannot blind me with the brilliance of wit, no: Your Majesty loves Queen Margaret, and this is not a reproach, God forbid! – Ни-ни, ваше величество, меня не ослепить блеском остроумия, нет: ваше величество любит королеву Маргариту, и это не упрек, боже сохрани! She is so good that it is impossible not to love her. Она так хороша, что невозможно не любить ее.

Henry thought for a moment, and while he was thinking, a kind smile played at the corners of his lips. Генрих задумался на минуту, и, пока он размышлял, добрая улыбка заиграла в уголках его губ.

– Baroness, it seems to me that you are looking for a pretext to quarrel with me, but you have no right to do so: listen, have you done anything that would prevent me from marrying Margarita? – Баронесса, мне кажется, вы ищете предлога, чтобы поссориться со мной, но у вас нет на это права: послушайте, сделали вы хоть что-нибудь, что мне мешало бы жениться на Маргарите? Nothing! Ничего! On the contrary, all you have done is drive me to despair. Наоборот, вы занимались только тем, что приводили меня в отчаяние.

- And good for me, your majesty! – И благо мне, ваше величество!

- Why is that? – Это почему?

- Of course so, because today you are uniting with another. – Конечно так, ведь вы сегодня соединяетесь с другой.

- But because you don’t love me. – Но оттого, что вы меня не любите.

- And if I fell in love with you, I would have to die in an hour. – А если б я полюбила вас, мне через час пришлось бы умереть.

– Die? – Умереть? What does this mean? Что это значит? And why – in an hour, and for what reason? И почему – через час, и от какой причины?

– Out of jealousy... In an hour, the Queen of Navarre will release her ladies-in-waiting, and your Majesty will release her gentlemen. – От ревности… Через час королева Наваррская отпустит своих придворных дам, а ваше величество – своих придворных кавалеров.

- Listen, my dear, does this thought really depress you so much? – Послушайте, милочка моя, вас в самом деле так удручает эта мысль?

“I didn’t say that.” – Этого я не говорила. I said: “If I loved you, this thought would depress me terribly.” А сказала: если б я любила вас, то эта мысль удручала бы меня ужасно.

“Good!” – Хорошо! exclaimed Henry, delighted by her first declaration of love. – воскликнул Генрих, обрадованный ее первым признанием в любви. “But what if the King of Navarre does not release his courtiers this evening?” – Ну а если сегодня вечером король Наваррский не отпустит своих придворных кавалеров?

“Sir,” said Madame de Sauve, looking at the king with amazement, this time completely unfeigned, “you are talking about something that is impossible, and, most importantly, something that cannot be believed.” – Сир, – промолвила мадам де Сов, глядя на короля с изумлением, на этот раз совершенно непритворным, – вы говорите о том, что невозможно, а главное – чему нельзя поверить.

- What should I do to make you believe? – Как нужно поступить, чтобы вы поверили?

– Prove it with deeds, but you cannot give me such proof. – Доказать делом, а вы не можете мне дать такого доказательства.

“Excellent, madam, excellent!” – Отлично, мадам, отлично! I swear by Saint Henry! Клянусь святым Генрихом! I will give you this proof!” Я дам вам это доказательство! – Henry exclaimed, scorching the young woman with a fiery gaze of ardent love. – воскликнул Генрих, обжигая молодую женщину горящим взглядом пламенной любви.

- Oh! – О! Your Majesty! Ваше величество! - the Baroness said quietly, lowering her eyes. – тихо произнесла баронесса, опуская глаза. - I... I don’t understand... No, no! – Я… Я не понимаю… Нет, нет! You can’t run away from the happiness that awaits you. Нельзя бежать от счастья, которое вас ждет.

“My darling, there are four Henrys in this room: Henry of France, Henry of Condé, Henry of Guise, but only one Henry of Navarre.” – Моя прелесть, в этом зале – четыре Генриха: Генрих Французский, Генрих Конде, Генрих Гиз, но только один Генрих Наваррский.

- So what? – И что же?

- What if Henry of Navarre spends the whole night with you? – А вот что: если Генрих Наваррский всю ночь проведет у вас?. .. .

- All night? – Всю ночь?. .. .

- Yes, - will this convince you that the other one didn’t have it? – Да, – убедит ли это вас, что у другой он не был?

“Ah, sir, if you do so!” – Ах, сир, если вы сделаете так!. .. . – Madame de Sauve exclaimed this time. – воскликнула на этот раз мадам де Сов.

- I will do so, on my word of honor as a nobleman! – Так и сделаю, честное слово дворянина!

Madame de Sauve raised her eyes to the king, full of passionate promises, and smiled at him with such a smile that Henry's heart beat with joy and rapture. Мадам де Сов подняла на короля глаза, полные страстных обещаний, и улыбнулась ему такой улыбкой, что сердце Генриха забилось от радости и упоения.

“We’ll see,” Henry continued, “what will you say then?” – Посмотрим, – продолжал Генрих, – что вы скажете тогда?

- Oh, then, your majesty, then I will say that I am truly loved by you. – О, тогда, ваше величество, тогда скажу, что я действительно любима вами.

- Good Friday! – Святая пятница! You will say this because it is so. Вы это скажете, потому что так оно и есть.

- But how can this be done? – Но как же это сделать?

- Oh, my God! – Ах, боже мой! Baroness, don’t you really have some kind of chambermaid, maid, or servant that you could rely on? Неужели, баронесса, у вас нет какой-нибудь камеристки, горничной, служанки, на которую вы могли бы положиться?

- Oh yes! – О да! I have my Dariola, who is so devoted to me that she would let herself be cut into pieces for me: a real treasure. У меня есть моя Дариола, которая так предана мне, что даст себя изрезать на куски ради меня: настоящее сокровище.

“Tell this young lady, Baroness, that I will make her rich as soon as, according to the astrologers’ prediction, I become King of France.” – Скажите этой девице, баронесса, что я ее озолочу, как только, согласно предсказанию астрологов, стану королем Франции.

Charlotte smiled, because at that time an unfavorable opinion had been established about the Gascon promises of Béarn. Шарлотта улыбнулась, потому что в это время установилось невыгодное мнение о гасконских обещаниях Беарнца.

- Okay then! – Ну хорошо! What do you want from Dariola? Чего же вы хотите от Дариолы?

- That it costs her nothing, but for me it costs everything. – Того, что ей не стоит ничего, а для меня – все.

- And exactly? – А именно?

– After all, your rooms are above mine? – Ведь ваши комнаты над моими?

- Yes. – Да.

- Let her wait outside your door. – Пусть она ждет за вашей дверью. I will knock quietly on the door three times; she will open, and you will receive the proof that I promised you. Я тихо стукну в дверь три раза; она откроет, и вы получите то доказательство, какое я вам обещал.

For a few seconds Madame de Sauve was silent; then she looked around, as if to make sure that no one was listening, and for a moment her gaze rested on the group of ladies surrounding the Queen Mother; it was indeed a moment, but it was enough for Catherine and this lady close to her to exchange a glance. Несколько секунд мадам де Сов молчала; потом повела вокруг себя глазами, как бы желая убедиться, что никто их не подслушивает, и на мгновение остановила взор на группе дам, окружавших королеву-мать; это было действительно мгновение, но его было достаточно, чтобы Екатерина и эта приближенная к ней дама обменялись взглядом.

“What if I suddenly feel the urge to catch your majesty in a lie?” – А вдруг у меня явится желание уличить ваше величество во лжи? said Madame de Sauve in a siren’s voice that melted the wax in Ulysses’ ears. – сказала мадам де Сов голосом сирены, растопившим воск в ушах Улисса.

- Try it, my dear, try it. – Попробуйте, милочка моя, попробуйте.

– To be honest, it’s very difficult for me to overcome this desire in myself. – Говоря честно, мне очень трудно победить в себе это желание.

- So let it conquer you: women never have such strength as after defeat. – Так пусть оно победит вас: женщины никогда не имеют такой силы, как после поражения.

- Sire, when you are the French king, I will remember your promise to Dariole. – Сир, когда вы будете французским королем, я вам припомню ваше обещание Дариоле.

Henry of Navarre even cried out with delight. Генрих Наваррский даже вскрикнул от восторга.

It is remarkable that Henry's joyful exclamation came at the very moment when Margaret of Valois answered the Duke of Guise with the Latin phrase: Замечательно, что радостное восклицание вырвалось у Генриха в то самое мгновение, когда Маргарита Валуа ответила герцогу Гизу латинской фразой:

– Noctu pro more. – Noctu pro more.

Thus Henry of Navarre and Henry of Guise, at the same time and both joyfully, parted with their ladies, one with Charlotte de Sauve, the other with Margaret of Valois. Так Генрих Наваррский и Генрих Гиз одновременно – и оба радостные – расстались со своими дамами, один – с Шарлоттою де Сов, другой – с Маргаритой Валуа.

An hour after these two conversations, King Charles and the Queen Mother retired to their apartments; almost immediately the halls of the Louvre began to empty and the bases of marble columns became visible in the galleries. Спустя час после двух этих разговоров король Карл и королева-мать ушли в свои покои; почти сейчас же залы Лувра начали пустеть и в галереях стали видны базы мраморных колонн. Four hundred Huguenot nobles escorted the admiral and the Prince of Condé through the crowd of people who grumbled discontentedly after them. Четыреста дворян-гугенотов проводили адмирала и принца Конде сквозь народную толпу, недовольно ворчавшую им вслед. After them came the Duke of Guise, the Lorraine nobles and other Catholic nobles, greeted by joyful shouts and applause from the people. После них вышли герцог Гиз, лотарингские и другие вельможные католики, приветствуемые радостными криками и рукоплесканиями народа.

As for Margaret of Valois, Henry of Navarre and Madame de Sauve, they lived in the Louvre itself. Что касается Маргариты Валуа, Генриха Наваррского и мадам де Сов, то они жили в самом Лувре.

II

Bedroom of the Queen of Navarre Спальня королевы Наваррской

The Duke of Guise accompanied his sister-in-law, the Duchess of Nevers, to her house in the Rue du Chaume, opposite the Rue de Brac, and, leaving the Duchess in the care of her maids, went to his chambers to change his clothes, take his night cloak and a short, sharp-pointed dagger, which was called the "noble honor" and was worn instead of a sword. Герцог Гиз проводил свою невестку, герцогиню Невэрскую, до ее дома на улице дю Шом, что против улицы де Брак, и, оставив герцогиню на попечение ее служанок, пошел в свои покои, чтобы переодеться, взять ночной плащ и короткий с острым кончиком кинжал, который носил название «дворянская честь» и прицеплялся вместо шпаги. But, taking the dagger from the table, the Duke noticed a small note tucked between the scabbard and the blade. Но, взяв со стола кинжал, герцог заметил маленькую записку, всунутую между ножнами и клинком. He unfolded the paper and read: "I hope that the Duke of Guise will not go back to the Louvre tonight; if he does, let him put on a good coat of mail and take his sword with him, just in case." Он развернул бумажку и прочел: «Надеюсь, что герцог Гиз не пойдет обратно в Лувр сегодня ночью; если же пойдет, то пусть наденет на всякий случай добрую кольчугу и захватит шпагу».

- So! – Так! So! Так! - said the Duke, turning to his footman. – произнес герцог, оборачиваясь к своему лакею. - Now, Uncle Robin, what a strange warning. – Вот, дядюшка Робен, какое странное предупреждение. And now be so kind as to tell me who entered here in my absence. А теперь будьте добры сказать мне, кто входил сюда в мое отсутствие.

- Just one person. – Только один человек.

- And exactly? – А именно?

– Monsieur Du Gast. – Месье Дю Гаст.

- So! – Так! So! Так! That's why I see it - the hand is familiar. То-то я вижу – рука знакомая. And you probably know that Du Gast came? А ты наверно знаешь, что приходил Дю Гаст? Did you see him? Ты его видел?

- Even more, I talked to him. – Даже больше, я с ним разговаривал.

- Okay, I’ll listen to his advice. – Хорошо, послушаюсь его совета. My sword and short chain mail! Мою шпагу и короткую кольчугу!

The footman, already accustomed to such changes of clothes, brought both. Лакей, уже привыкший к таким переодеваниям, принес то и другое. The Duke put on a chain mail made of such thin rings that the steel fabric seemed no thicker than velvet; over the chain mail he put on a doublet, tights with pouffes and a doublet - gray with silver - his favorite combination of colors, pulled on high boots that reached half to the thighs, covered his head with a black velvet beret without a feather or precious ornaments, then wrapped himself in a wide dark cloak, attached a dagger to his belt and, giving the sword to his page, who now constituted his entire retinue, went in the direction of the Louvre. Герцог надел кольчугу из таких тоненьких колечек, что стальная ткань казалась не толще бархата; поверх кольчуги надел камзол, трико с пуфами и колет – серые с серебром, – любимое им сочетание цветов, натянул высокие сапоги, доходившие до половины ляжек, накрыл голову черным бархатным беретом без пера и драгоценных украшений, потом закутался в широкий темный плащ, прицепил к поясу кинжал и, отдав шпагу своему пажу, составлявшему теперь всю его свиту, пошел по направлению к Лувру.

As he was just crossing the threshold of his house, the bell ringer at Saint-Germain-l'Auzerois rang one o'clock in the morning. Когда он только переступал через порог своего дома, звонарь на Сен-Жермен-Л’Озеруа прозвонил час ночи.

Despite the late hour and the danger of night walks in those days, the brave Duke made his way without any adventures and arrived safe and sound at the enormous mass of the Louvre, where all the lights had already gone out one after another, now terrifying in its silence and darkness. Несмотря на поздний час и опасность ночных прогулок в те времена, смелый герцог совершил свой путь без всяких приключений и подошел здрав и невредим к огромному массиву Лувра, где все огни уже погасли один вслед за другим, страшному теперь своим молчанием и тьмою.

In front of the royal castle there was a deep moat, onto which almost all the rooms of the high-ranking persons who lived in the Louvre looked out. Перед королевским замком тянулся глубокий ров, на который и выходили почти все комнаты высокопоставленных особ, живших в Лувре. Marguerite's chambers were on the ground floor. Покои Маргариты находились в нижнем этаже. It would have been easy to get there, if not for the moat, dug to such a depth that the ground floor was at a height of almost thirty feet, and therefore out of reach of thieves or lovers; however, the Duke of Guise resolutely descended into the moat. Туда нетрудно было бы проникнуть, если бы не ров, вырытый на такую глубину, что нижний этаж оказывался на высоте почти тридцати футов, а следовательно – вне досягаемости для воров или любовников; однако герцог Гиз решительно спустился в ров.

At that very moment, one of the windows on the ground floor creaked. В ту же минуту скрипнуло одно из окон в нижнем этаже. There was an iron grate on the window, but someone’s hand pulled out one of the bars, which had been sawed off beforehand, and lowered a silk cord through this hole. На окне была железная решетка, но чья-то рука вынула один из прутьев, заранее подпиленный, и в это отверстие спустила шелковый шнурок.

“Gillone, is that you?” – Жийона, это вы? – the Duke asked quietly. – тихо спросил герцог.

“Yes, Your Grace,” the female voice answered even more quietly. – Да, ваша светлость, – еще тише ответил женский голос.

- And Margarita? – А Маргарита?

– Waiting for you. – Ждет вас.

- Good. – Хорошо.

He made a sign to his page; the page took a narrow rope ladder from under his cloak and unfolded it. Он сделал знак своему пажу; паж вынул из-под плаща и развернул узенькую веревочную лестницу. The Duke tied the lowered cord to its end; Gillonne pulled the ladder up and secured it; the Duke, having attached his sword, climbed the ladder and safely reached the window. Герцог привязал к ее концу опущенный шнурок; Жийона подтянула лестницук себе наверх и закрепила; герцог, прицепив шпагу, полез по лестнице и благополучно добрался до окна. When he had disappeared through the hole he had made, the iron bar of the grating fell into place and the window was closed; then the page, who had accompanied the Duke under these windows twenty times, as soon as he was sure that his master had managed to safely penetrate into the Louvre, wrapped himself in his cloak and lay down to sleep right there, under the wall, on the grass that covered the moat. Когда он скрылся в проделанном отверстии, железный прут решетки стал на место, и окно закрылось; тогда паж, раз двадцать сопровождавший герцога под эти окна, как только убедился, что его господину удалось благополучно проникнуть в Лувр, закутался в свой плащ и улегся спать тут же, под стеной, на травке, покрывавшей ров.

The weather was gloomy, with occasional large drops of warm rain falling from the electrically charged yellowish-black clouds. Погода была мрачная, из насыщенных электричеством желтовато-черных туч перепадали редкие крупные капли теплого дождя.

The Duke followed his escort, who was the daughter of Marshal of France Jacques de Montignon and enjoyed the exclusive confidence of Margaret of Valois, who had no secrets from her, and, according to some people, among the secrets kept by the incorruptible fidelity of this girl were such terrible ones that they forced her to keep all the others. Герцог следовал за своей провожатой, которая была дочерью маршала Франции Жака де Монтиньон и пользовалась исключительным доверием Маргариты Валуа, не имевшей отнее никаких тайн, а, по мнению некоторых лиц, в числе тайн, хранимых неподкупной верностью этой девицы, были такие страшные, что заставляли ее хранить все остальные.

There was no light in the lower rooms or in the corridors, only occasionally a bluish reflection of distant lightning illuminated the gloomy chambers and immediately went out. Никакого света ни в нижних комнатах, ни в коридорах, лишь изредка голубоватый отблеск далекой молнии освещал мрачные покои и тотчас потухал.

The Duke's companion led him by the hand further and further, and finally they reached a spiral staircase, made in the thickness of the wall and ending at a secret door in the front room of Margarita's chambers. Спутница герцога вела его за руку все дальше, и наконец они дошли до винтовой лестницы, проделанной в толще стены и упиравшейся в потайную дверь передней комнаты покоев Маргариты.

The same pitch darkness reigned in this room as in the other rooms on the lower floor. В этой комнате царил такой же беспросветный мрак, как и в других покоях нижнего этажа.

Gillonne, entering the hall, stopped. Жийона, войдя в переднюю, остановилась.

“Have you brought what the queen wants?” – Вы принесли то, что угодно королеве? she asked in a whisper. – спросила она шепотом.

“Yes,” replied the Duke of Guise, “but I will give it only to her.” – Да, – ответил герцог Гиз, – но я отдам только ей самой.

“Don’t waste time, come in,” a voice came from the darkness, at the sound of which the Duke shuddered, recognizing Margarita’s voice. – Не теряйте времени, входите, – раздался из темноты голос, при звуке которого герцог вздрогнул, узнав голос Маргариты.

The velvet lilac curtain with golden lilies rose, and the Duke saw in the semi-darkness the queen, who, unable to resist, came out to meet him. Бархатная лиловая с золотыми лилиями портьера приподнялась, и герцог увидел в полумраке королеву, которая, не утерпев, вышла ему навстречу.

“I am here, madam,” replied the Duke, quickly passing under the curtain, which immediately fell behind him. – Я здесь, мадам, – ответил герцог, быстро проходя под портьерой, которая тотчас упала за его спиной.

Margaret of Valois now had to be the Duke's guide to her chambers, although they were well known to him. Маргарите Валуа пришлось теперь самой быть проводницей герцога в своих покоях, хотя и хорошо ему знакомых. Gillonne remained guarding the door and, putting her finger to her lips, indicated that the queen could rest easy. Жийона осталась сторожить у двери и, приложив палец к губам, давала этим знать, что королева может быть спокойна.

Margarita, as if understanding the Duke’s jealous anxieties, led him to the bedroom and stopped there. Маргарита, как будто понимая ревнивые тревоги герцога, довела его до спальни и там остановилась.

- Well, are you satisfied, Duke? – Что ж, вы довольны, герцог?

- Are you satisfied? – Доволен? And what, madam, may I ask you? А чем, мадам, позвольте вас спросить?

“And the proof of that,” Margarita answered with a hint of irritation, “is that I belong to a man who, by the evening of the wedding day, on the wedding night itself, had forgotten about my existence and did not even show up to thank him for the honor, if not of my choice, then of my agreement to call him my husband.” – А доказательством того, – ответила Маргарита с оттенком раздражения, – что я принадлежу мужчине, который уже к вечеру в день свадьбы, в самую брачную ночь, забыл о моем существовании и даже не явился поблагодарить за честь если не моего выбора, то согласия назвать его моим супругом.

- Oh, madam, don’t worry, he will come, especially if you want it yourself! – О мадам, не беспокойтесь, он придет, а тем более если вы сами этого хотите!

- Henry! – Генрих! And you say this, knowing better than anyone how unfair it is! И это говорите вы, зная лучше всех, как это несправедливо! - exclaimed Margaret of Valois. – воскликнула Маргарита Валуа. - If I had the desire that you mean, would I have asked you to come to the Louvre today? – Если б у меня было то желание, какое вы разумеете, разве просила бы я вас прийти сегодня в Лувр?

“You, Margarita, asked me to come to the Louvre in order to destroy all traces of our past relationship, since this past lives not only in my heart, but also in the chest that I brought. – Вы, Маргарита, просили меня явиться в Лувр для того, чтобы уничтожить все следы наших прошлых отношений, так как это прошлое живет не только в моем сердце, но и в том ларчике, который я принес.

“Allow me, Henry, to tell you one thing,” answered Margaret, looking intently at the Duke. – Разрешите, Генрих, сказать вам одну вещь, – ответила Маргарита, глядя пристально на герцога. “You remind me not of a sovereign prince, but of a schoolboy!” – Вы мне напоминаете не владетельного князя, а школьника! Am I going to deny that I loved you?! Это я стану отрицать, что любила вас?! Am I going to extinguish a fire that may go out, but will leave its reflection forever?! Это я стану гасить огонь, который, может быть, потухнет, но отблеск свой оставит навсегда?! The love of women in my position can be either a beacon or the evil genius of their era. Любовь женщин, занимающих такое положение, какя, может быть или светочем, или злым гением своей эпохи. No, my Duke, no! Нет, мой герцог, нет! You can keep these letters and the casket itself—my gift. Вы можете оставить у себя и эти письма, и самый ларчик – мой подарок. Of all the letters that are in it, Queen Margaret demands only one, and that because it is equally dangerous for you and for her. Из всех писем, что внем лежат, королева Маргарита требует только одно, да и то потому, что оно опасно в равной мере для вас и для нее.

The velvet lilac curtain with golden lilies rose, and the Duke saw in the semi-darkness the queen, who, unable to resist, came out to meet him. Бархатная лиловая с золотыми лилиями портьера приподнялась, и герцог увидел в полумраке королеву, которая, не утерпев, вышла ему навстречу.

- Everything is at your disposal; take any one you wish to destroy. – Все в вашем распоряжении; берите любое – какое вам угодно уничтожить.

Margarita began to rummage quickly through the chest, with a trembling hand she sorted through the twelve letters in it, running her eyes only over the beginning of them - it was obvious that she only needed to glance at the address, as the contents of the letter immediately arose in her memory; but, having looked through everything, she suddenly turned pale, turned her eyes to the Duke and asked: Маргарита стала быстро рыться в ларчике, трепетной рукой перебрала в нем двенадцать писем, пробегая глазами только начало их, – было очевидно, что ей достаточно взглянуть на обращение, как в ее памяти сейчас же возникало и содержание письма; но, просмотрев все, она вдруг побледнела, перевела глаза на герцога и спросила:

– Sir, the letter I need is not here. – Месье, здесь нет того письма, которое мне нужно. Have you really lost it? Неужели вы потеряли его? After all... to deliver it... Ведь… передать его…

- Madam, what letter do you need? – Мадам, какое письмо вам нужно?

- The one where I ask you to get married immediately. – То, где я прошу вас немедленно жениться.

- To justify your infidelity? – Чтобы оправдать вашу неверность?

Margarita shrugged: Маргарита пожала плечами:

- No, to save your life. – Нет, чтобы спасти вам жизнь. That letter in which I warned you that the king had noticed both our love and my efforts to thwart your proposed marriage with the Infanta of Portugal, that he had summoned his illegitimate brother, the Count of Angoulême, and said to him, pointing to two swords: “Either with this one you will kill the Duke of Guise this evening, or with this one I will kill you tomorrow.” То письмо, где я предупреждала вас, что король заметил и нашу любовь, и мои старания расстроить предполагаемый ваш брак с инфантой Португальской, что он вызвал своего побочного брата, графа Ангулемского, и сказал ему, показывая на две шпаги: «Или вот этой ты убьешь герцога Гиза сегодня вечером, иливот этой я завтра же убью тебя». Where is that letter? Где это письмо?

“Here,” replied the Duke of Guise, taking a letter from his bosom. – Вот, – ответил герцог Гиз, вынимая из-за пазухи письмо.

Margaret almost snatched it from the Duke, unfolded it impulsively, made sure it was the same one, cried out with joy and held it to the candle; the paper burst into flames, and in an instant the letter was gone; but the Queen was not satisfied with this and, as if afraid that even in the ashes they might find her careless warning, she trampled on the ashes themselves. Маргарита чуть не выхватила его у герцога, порывисто развернула, удостоверилась, что оно – то самое, вскрикнула от радости и поднесла к свече; бумага вспыхнула, и в один миг письма не стало; но королева не удовлетворилась этим и, словно боясь, что даже в пепле могут найти ее неосторожное предупреждение, растоптала и самый пепел.

The Duke of Guise had been watching the feverish movements of his mistress all this time. Герцог Гиз все это время следил за лихорадочными движениями своей любовницы.

“Now, Margarita, are you finally satisfied?” – Теперь, Маргарита, вы наконец довольны? – he asked when it was all over. – спросил он, когда все кончилось.

- Yes, now you will marry the Princess Porcian, and thanks to this, Brother Charles will forgive my relationship with you; but he would never forgive me for divulging a secret such as the one that, out of weakness for you, I was unable to hide. – Да, теперь вы женитесь на принцессе Порсиан, и благодаря этому брат Карл простит мою связь с вами; но он никогда бы не простил мне разглашение тайны, подобной той,какую я, из слабости к вам, была не в силах скрыть.

“Yes, it is true,” replied the Duke of Guise, “at that time you loved me.” – Да, это правда, – ответил герцог Гиз, – в то время вы меня любили.

- Henry, I love you just the same and even more. – Генрих, я вас люблю все так же и даже больше.

- You? – Вы?

- Yes, I do. – Да, я. I have never needed a devoted and selfless friend more than now, I, a landless queen and a husbandless wife. Я никогда так не нуждалась в преданном и бескорыстном друге, как теперь, – я, безземельная королева и безмужняя жена.

The young duke nodded sadly. Молодой герцог грустно кивнул.

“I have told you and I repeat, Henry, that my husband not only does not love me, but despises me, even hates me; however, the very fact that you are in my bedroom best proves his contempt and hatred for me. – Я говорила вам и повторяю, Генрих, что мой муж меня не только не любит, но презирает, даже ненавидит; впрочем, одно то, что вы находитесь у меня в спальне, лучше всего доказывает его презрение и ненависть ко мне.

“Madam, it’s not too late: the king was delayed, dismissing his courtiers, and if he hasn’t arrived yet, he will appear now.” – Мадам, еще не поздно: король задержался, отпуская своих придворных, и если не пришел еще, то явится сейчас.

“And I tell you,” exclaimed Margarita with increasing annoyance, “that the King of Navarre will not come!” – А я вам говорю, – воскликнула Маргарита с возрастающей досадой, – что король Наваррский не придет!

“Madame,” said Gillonne, lifting the curtain, “madame, the King of Navarre has come out of his chambers.” – Мадам, – сказала Жийона, приподняв портьеру, – мадам, король Наваррский вышел из своих покоев.

“Oh, I knew he would come!” – О, я же знал, что он придет! exclaimed the Duke of Guise. – воскликнул герцог Гиз.

“Henry,” Margaret said decisively, squeezing the Duke’s hand, “you will now see whether I am true to my words and whether you can count on what I have promised.” – Генрих, – решительно сказала Маргарита, сжимая руку герцога, – вы сейчас увидите, верна ли я своим словам и можно ли рассчитывать на то, что мною обещано. Enter this office. Войдите в этот кабинет.

- Madam, I had better leave before it’s too late, otherwise at the first love caress of the king I will jump out of the office - and then woe to the king! – Мадам, лучше мне уйти, пока не поздно, а то при первой любовной ласке короля я выскочу из кабинета – и тогда горе королю!

- Are you crazy! – Вы с ума сошли! Come in, come in, I’m telling you, I’m responsible for everything! Входите же, входите, вам говорят, я отвечаю за все!

She pushed the Duke into the study, and just in time: he had barely closed the door behind him when Henry of Navarre, accompanied by two pages who lit his way with eight wax candles in two candelabra, crossed the threshold of the room with a smile. Она втолкнула герцога в кабинет, и вовремя: едва успел он закрыть за собой дверь, как Генрих Наваррский, в сопровождении двух пажей, освещавших ему путь восемью восковыми свечами в двух канделябрах, переступил с улыбкой порог комнаты.

Margarita made a deep curtsy to hide her embarrassment. Маргарита сделала глубокий реверанс, чтобы скрыть свое смущение.

“Haven’t you gone to bed yet?” – Вы еще не легли спать? asked the Bearnetz with a cheerful and open expression on his face. – спросил Беарнец с веселым и открытым выражением лица. “Were you waiting for me?” – Уж не меня ли вы дожидались?

“No, monsieur,” answered Marguerite, “after all, you told me yesterday that you consider our marriage only a political union and will never allow yourself to encroach on me personally. – Нет, месье, – ответила Маргарита, – ведь вы еще вчера сказали мне, что считаете наш брак только политическим союзом и никогда не позволите себе посягать на менялично.

- Very good! – Очень хорошо! But this does not prevent us from talking to each other. Но это нисколько не мешает нам поговорить друг с другом. Zhionne, lock the door and leave us alone. Жийона, заприте дверь и оставьте нас одних.

Margarita, who had been sitting on a chair until then, stood up and extended her hand towards the pages, as if ordering them to stay. Маргарита, до этого сидевшая на стуле, встала и протянула руку по направлению к пажам, как бы приказывая им остаться.

“Perhaps I should invite your women as well?” – Может быть, позвать и ваших женщин? asked the king. – спросил король. “If you please, I will do so, but I must confess to you that my conversation with you concerns such things that I would prefer a face-to-face meeting.” – Если изволите, я это сделаю, но должен вам признаться – мой разговор с вами касается таких вещей, что я бы предпочел свидание с глазу на глаз.

And the King of Navarre headed towards the door of the study. И король Наваррский направился к двери кабинета.

“No!” – Нет! exclaimed Margarita, quickly blocking his way. – воскликнула Маргарита, стремительно преграждая ему путь. “No, don’t, I’ll listen to you.” – Нет, не надо, я выслушаю вас.

The Béarnais now knew all he needed to know; he glanced quickly but keenly at the study, as if he wanted to penetrate the curtain to its darkest corners, then turned his gaze to his beautiful wife, pale with fear. Беарнец теперь знал все, что ему нужно было знать; он быстро, но зорко взглянул на кабинет, точно хотел проникнуть взором сквозь портьеру до самых темных уголков его, затем перевел взгляд на бледную от страха красавицу-жену.

“In that case,” he said, “let’s talk calmly.” – В таком случае, – сказал он, – поговорим спокойно.

“As your Majesty pleases,” she replied, almost falling into the chair her husband indicated to her. – Как будет угодно вашему величеству, – ответила она, почти падая в кресло, на которое указал ей муж.

The Bearnais sat down next to her. Беарнец сел рядом с ней.

“Madame,” he continued, “let them talk whatever they like, but in my opinion our marriage is a good marriage. – Мадам, – продолжал он, – пусть там болтают что угодно, но, по-моему, наш брак – добрый брак. In any case, I am yours, and you are mine. Во всяком случае, я – ваш, а вы – моя.

“But…” Margarita said in fear. – Но… – испуганно произнесла Маргарита.

“Therefore,” continued the Béarnez, as if not noticing her confusion, “we are obliged to be good allies, since we have today taken an oath before God to be in alliance. – Следовательно, – продолжал Беарнец, как бы не замечая ее смущения, – мы обязаны быть добрыми союзниками, ведь мы сегодня перед Богом дали клятву быть в союзе. Isn’t that so?” Не так ли?

- Of course, sir. – Разумеется, месье.

- Madam, I know how perceptive you are, and I know how many dangerous abysses there are on palace grounds; I am young, and although I have never harmed anyone, I have many enemies. – Мадам, я знаю, как вы прозорливы, и знаю, сколько опасных пропастей бывает на дворцовой почве; я молод, и, хотя никому не делал зла, врагов у меня много. So, to which camp should I assign the one who swore good feelings to me before the altar and bears my name? Так вот, к какому лагерю я должен отнести ту, которая перед алтарем клялась мне в добрых чувствах и носит мое имя?

- Oh, sir, how could you think... – О месье, как вы могли подумать…

“I don’t think anything, madam, I only hope and I only want to make sure that my hope is well-founded.” – Я ничего не думаю, мадам, я лишь надеюсь и хочу только убедиться, что моя надежда имеет основания. One thing is certain: our marriage is either a political move or a trap. Несомненно одно: наш брак – или политический ход, или ловушка.

Margarita shuddered, and perhaps because the same thought had occurred to her too. Маргарита вздрогнула, и возможно, потому, что эта мысль приходила в голову и ей.

“So, which camp is yours?” – Итак, какой же лагерь – ваш? continued Henry of Navarre. – продолжал Генрих Наваррский. “The King hates me, the Duke of Anjou hates me too, the Duke of Alençon hates me too, Catherine de Medici hated my mother so much that, of course, she hates me too.” – Король меня ненавидит, герцог Анжуйский – тоже, герцог Алансонский – тоже, Екатерина Медичи настолько ненавидела мою мать, что, конечно, ненавидит и меня.

- Ah, sir, what are you saying?! – Ах, месье, что вы говорите?!

“Only the truth, madam, and if they think that I have been deceived about the murder of de Mouy and the poisoning of my mother, then I do not want them to think so, and therefore I would not mind if there were someone else here who could hear me. – Только истину, мадам, и если думают, что меня сумели обмануть относительно убийства де Муи и отравления моей матери, то я не хочу, чтобы так думали, и был бы поэтому не прочь, если бы здесь оказался кто-нибудь еще, кто мог бы меня слышать.

“What are you saying!” – Что вы! “You know perfectly well that there are only two of us here: you and me,” she answered quickly, but as calmly and cheerfully as possible. Вы прекрасно знаете, что здесь нас только двое: вы и я, – ответила она быстро, но как можно спокойнее и веселее.

– That is why I am going into frankness, that is why I decide to tell you that I am not deceived by the caresses of the reigning house, nor by the caresses of the family of the Dukes of Lorraine. – Поэтому-то я и пускаюсь в откровенность, поэтому-то и решаюсь вам сказать, что я не обманываюсь ни ласками царствующего дома, ни ласками семейства лотарингских герцогов.

– Sire! – Сир! Sire! Сир! – exclaimed Margarita. – воскликнула Маргарита.

“What’s the matter, my little one?” – В чем дело, моя крошка? – Henry asked, smiling. – улыбаясь, спросил Генрих.

– The point is that such conversations are very dangerous. – А в том, что такие разговоры очень опасны.

- Face to face? – С глазу на глаз? Not at all. Нисколько. So I told you... Так я вам говорил…

For Margaret it was torture; she wanted to stop the king at every word; but Henry continued his speech with feigned sincerity: Для Маргариты это было пыткой; ей хотелось остановить короля на каждом слове; но Генрих с нарочитой искренностью продолжал речь:

– Yes! – Да! So I told you that I am threatened on all sides; I am threatened by the King, and the Duke of Alençon, and the Duke of Anjou, and the Queen Mother, and the Duke of Guise, and the Duke of Mainz, and the Cardinal of Lorraine – in a word, by everyone. Так я вам говорил, что угроза нависла надо мной со всех сторон; мне угрожают и король, и герцог Алансонский, и герцог Анжуйский, и королева-мать, и герцог Гиз, и герцог Майнцский, и кардинал Лотарингский – словом, все. One feels such things instinctively, you understand that, Madame. Такие вещи чувствуешь инстинктивно, вы это понимаете, мадам. And from all these threats, ready to turn into a direct attack, I could defend myself with your help, because it is precisely those people who cannot stand me who love you. И вот от всех этих угроз, готовых обратиться в прямое нападение, я мог бы защитить себя при вашей помощи, потому что как раз те люди, которые меня не переносят, любят вас.

“Me?” – Меня? asked Margarita. – спросила Маргарита.

“Yes, you,” Henry answered very good-naturedly. – Да, вас, – ответил очень добродушно Генрих. “King Charles loves you; the Duke of Alençon loves you,” he emphasized; “Queen Catherine loves you; and finally, the Duke of Guise loves you.” – Вас любит король Карл; вас любит, – подчеркнул он, – герцог Алансонский; вас любит королева Екатерина; наконец, вас любит герцог Гиз.

“Monsieur…” Margarita said barely audibly. – Месье… – чуть слышно выговорила Маргарита.

- Well, yes! – Ну да! What is surprising if everyone loves you? Что же удивительного, если вас любят все? And those whom I named are your brothers or relatives. А те, кого я назвал, – ваши братья или родственники. To love your relatives and your brothers means to live in the spirit of God. Любить же своих родных и своих братьев – значит жить в духе Божием.

“Okay, but what are you getting at with this whole conversation?” – Хорошо, но к чему вы клоните весь этот разговор? asked a completely depressed Margarita. – спросила совершенно подавленная Маргарита.

“And I have already told you why: if you become my – I won’t say – friend, but ally, I am not afraid of anything; otherwise, if you also become my enemy, I will perish.” – А я уже сказал, к чему: если вы станете моим – не скажу – другом, но союзником, – мне ничто не страшно; в противном случае, если и вы будете моим врагом, я погибну.

“Your enemy?” – Вашим врагом? Oh, never! О, никогда! – exclaimed Margarita. – воскликнула Маргарита.

- But not a friend either? – Но другом – тоже нет?

– Perhaps – yes. – Возможно – да.

- And an ally? – А союзником?

- Probably! – Наверно!

Margaret turned to the king and extended her hand to him. Маргарита повернулась к королю и протянула ему руку.

Henry took her hand, kissed it politely and held it in his arms, not so much out of a feeling of tenderness, but rather pursuing another goal: to more directly feel Margarita’s spiritual movements. Генрих взял ее руку, учтиво поцеловал и удержал в своих руках не столько из чувства нежности, сколько преследуя другую цель: более непосредственно чувствовать душевные движения Маргариты.

– Very well, I believe you, madam, and consider you my ally. – Хорошо, я верю вам, мадам, и почитаю вас своим союзником. So, we were married, although we did not know each other, and could not love; we were married without asking those we were marrying; consequently, we have no mutual obligations of husband and wife. Итак, нас поженили, хотя мы друг друга и не знали, и не могли любить; женили, не спрашивая тех, кого женили; следовательно, у нас нет взаимных обязательств мужа и жены. As you see, madam, I am going to meet your desire and confirm what I told you yesterday. Как видите, мадам, я иду навстречу вашему желанию и подтверждаю то, что говорил вам и вчера. But we are entering into an alliance voluntarily, no one is forcing us into it, our alliance is the alliance of two honest people who are obliged to support and not abandon each other; is this how you yourself understand it? Но союз мы заключаем добровольно, нас к нему никто не вынуждает, наш союз – это союз двух честных людей, обязанных поддерживать и не бросать друг друга; вы сами так ли понимаете его?

“Yes, monsieur,” Margarita confirmed and tried to free her hand. – Да, месье, – подтвердила Маргарита и попыталась высвободить свою руку.

“Very well,” continued the Béarnez, without taking his eyes off the door of the office, “and since the best proof of an honest alliance is complete trust, I will now initiate you in detail into all the secrets of the plan that I have drawn up for myself in order to successfully resist all these hostile forces. – Хорошо, – продолжал Беарнец, не спуская глаз с двери кабинета, – а так как лучшим доказательством честного союза является полное доверие, то я сейчас вас посвящу подробно во все тайны плана, который я себе составил, чтобы успешно противостоять всем этим враждебным силам.

“Monsieur…” Margarita stammered, looking back at the office, which caused a hidden smile from the Béarnian, pleased with the success of his ruse. – Месье… – пролепетала Маргарита, оглядываясь на кабинет, что вызвало скрытую улыбку у Беарнца, довольного успехом своей хитрости.

“And here’s what I’m going to do,” Henry continued, as if not noticing her embarrassment. – И вот что я собираюсь сделать, – продолжал Генрих, как будто не замечая ее смущения. “I… – Я…

“Monsieur,” she exclaimed, and, quickly getting up, grabbed the king by the elbow, “let me rest: the excitement… the heat… I’m suffocating. – Месье, – воскликнула она и, быстро встав, схватила короля за локоть, – дайте мне передохнуть: волнение… жара… я задыхаюсь.

Margarita really did turn pale and was shaking all over, barely able to stay on her feet so as not to fall. Маргарита действительно побледнела и вся дрожала, едва удерживаясь на ногах, чтоб не упасть.

Henry went to a distant window and opened it. Генрих направился к отдаленному окну и растворил его. The window looked out onto the river. Окно выходило на реку.

Margarita followed him. Маргарита шла вслед за ним.

“Be silent!” – Молчите! “Be silent!” Молчите! “For your own sake, sir,” she said barely audibly. Ради себя, сир, – чуть слышно произнесла она.

“Ah, madam,” replied the Béarnais, smiling his special smile. – Эх, мадам, – ответил Беарнец, улыбаясь своей особенной улыбкой. “But you yourself told me that we were alone.” – Ведь вы же сами мне сказали, что мы одни.

- Yes, sir, but don’t you know that with a hearing tube passed through a wall or ceiling you can hear everything? – Да, месье, но разве вам не известно, что посредством слуховой трубки, пропущенной сквозь стену или потолок, можно слышать все?

“Very well, madame, very well,” whispered the Béarnais with feeling. – Хорошо, мадам, хорошо, – с чувством прошептал Беарнец. “It is true that you do not love me, but it is also true that you are an honest woman. – Верно то, что вы не любите меня, но верно также то, что вы честная женщина.

- How should this be understood? – Как надо это понимать?

“If you were capable of betraying me, you would have let me finish, because I was only giving away myself, and you stopped me.” – Будь вы способны меня предать, вы дали бы мне договорить, потому что я выдавал только себя, а вы меня остановили. Now I know that there is someone in the office, that you are an unfaithful wife, but a faithful ally, and at the moment,” added the Béarnez, smiling, “I must admit that for me, fidelity in politics is much more important than in love… Теперь я знаю, что в кабинете кто-то есть, что вы неверная жена, но верная союзница, а в данное время, – добавил Беарнец, улыбаясь, – надо признаться, для меня гораздо важнее верность в политике, нежели в любви…

“Sir…” Margarita said shyly. – Сир… – стыдливо вымолвила Маргарита.

“Okay, okay, we’ll talk about this later, when we get to know each other better.” – Ладно, ладно, об этом поговорим после, когда узнаем друг друга лучше. And he asked her loudly: “Well, madam, do you breathe easier now?” – И уже громко спросил ее: – Ну как, мадам, теперь вам легче дышится?

“Yes, sir, yes,” she answered quietly. – Да, сир, да, – тихо ответила она.

“In that case,” he continued loudly, “I do not wish to trouble you any longer with my presence. – В таком случае, – продолжал он громко, – я не хочу вас больше утруждать своим присутствием. I considered it my duty to come to show you all my respect and to take the first step towards our friendship; please accept them as I offer them, with all my heart. Я почел своим долгом прийти, чтоб изъявить вам все мое уважение и сделать первый шаг к нашей дружбе; соблаговолите принять их так же, как я их предлагаю, – от всего сердца. Sleep peacefully, good night. Спите спокойно, доброй ночи.

Margarita looked at her husband with gratitude shining in her eyes and extended her hand to him, saying: Маргарита посмотрела на мужа с чувством признательности, светившимся в ее глазах, и сама протянула ему руку, говоря:

- I agree. – Согласна.

“To a political union, sincere and honest?” – На политический союз, искренний и честный? asked Henry. – спросил Генрих.

“Sincere and honest,” repeated the queen. – Искренний и честный, – повторила королева.

The Béarnais walked towards the exit, casting a glance at Marguerite that drew her involuntarily, as if enchanted, to follow her husband. Беарнец пошел к выходу, бросив на Маргариту взгляд, увлекший ее невольно как завороженную вслед за мужем.

When the curtain separated them from the bedroom, Henry of Navarre whispered with feeling: Когда портьера отделила их от спальни, Генрих Наваррский с чувством прошептал:

– Thank you, Marguerite, thank you. – Спасибо, Маргарита, спасибо. You are a true daughter of France. Вы истинная дочь Франции. I leave calmly. Я ухожу спокойным. Poor in your love, I will not be poor in your friendship. Бедный вашей любовью, я не буду беден вашей дружбой. I rely on you, as you can rely on me... Farewell, madame! Полагаюсь на вас, как и вы можете полагаться на меня… Прощайте, мадам!

Henry tenderly squeezed and kissed his wife's hand; then he walked briskly down the corridor, whispering to himself: Генрих нежно сжал и поцеловал руку у жены; затем бодрым шагом направился к себе по коридору, шепотом рассуждая сам с собой:

– What the devil is sitting there with her? – Какой черт сидит там у нее? Who is it – the King himself, the Duke of Anjou, the Duke of Alençon, the Duke of Guise – a brother, a lover, or both? Кто это – сам король, герцог Анжуйский, герцог Алансонский, герцог Гиз, – брат ли, любовник ли или тот и другой? To tell the truth, I am now almost annoyed that I asked for a meeting with the Baroness; but since I have given my word and Dariola is waiting for me at the door… it doesn’t matter. По правде говоря, мне теперь почти досадно, что я напросился на свидание с баронессой; но раз уж я дал слово и Дариола ждет меня у двери… все равно. I am only afraid that the Baroness will lose some of her charm because on the way to her I visited my wife’s bedroom, for Margot, as my brother-in-law Charles IX calls her – I swear by Good Friday! Боюсь только, не потеряет ли баронесса в своей прелести оттого, что по дороге к ней я побывал в спальне у моей жены, ибо Марго, как зовет ее мой шурин Карл Девятый, – клянусь Святой пятницей! – is a delightful creature. – прелестное создание.

And Henry of Navarre began to climb the stairs to Madame de Sauve's chambers with some hesitation. И Генрих Наваррский не очень решительно стал подниматься по лестнице к покоям мадам де Сов.

Margarita followed him with her eyes until he disappeared from sight, and only then returned to her room. Маргарита провожала его глазами, пока он не исчез из виду, и только тогда вернулась к себе в комнату. The Duke stood in the doorway of the study, and this picture evoked in Margarita a feeling similar to remorse. В дверях кабинета стоял герцог, и эта картина вызвала в Маргарите чувство, похожее на угрызения совести. The Duke's stern expression and furrowed brows spoke of bitter thoughts. Суровое выражение лица и сдвинутые брови герцога говорили о горьких размышлениях.

“Margarita is neutral now, but in a week Margarita will be an enemy,” he said. – Маргарита сейчас нейтральна, а через неделю Маргарита будет враг, – произнес он.

“So you were eavesdropping?” – Значит, вы подслушивали? asked the queen. – спросила королева.

- What was I supposed to do in this office? – А что ж мне было делать в этом кабинете?

- And in your opinion, I did not behave as befitted the Queen of Navarre? – И по-вашему, я вела себя не так, как подобало наваррской королеве?

- No, but not in the way befitting the beloved of the Duke of Guise. – Нет, но не так, как подобало возлюбленной герцога Гиза.

- Monsieur, I may not love my husband, but no one has the right to demand that I become his traitor. – Месье, я могу не любить своего мужа, но никто не имеет права требовать от меня, чтоб я сделалась его предательницей. Tell me honestly, are you capable of revealing any secret of your future wife, Princess Porcian? Скажите честно, способны ли вы сами выдать какую-нибудь тайну вашей будущей жены, принцессы Порсиан?

“Very well, very well, madam,” said the Duke, shaking his head. – Хорошо, хорошо, мадам, – сказал герцог, покачивая головой. “So be it.” – Пусть так. I see that you no longer have that love for me in the name of which you revealed to me the king’s intrigues against me and my accomplices. Я вижу, что у вас нет больше той любви ко мне, во имя которой вы раскрывали мне козни короля против меня и моих сообщников.

- Then the king represented strength, and you represented weakness. – Тогда король представлял силу, а вы слабость. Now the weak side is Henry, and strength is on your side. Теперь слабая сторона – Генрих, а сила на вашей стороне. As you see, I continue to play the same role. Как видите, я продолжаю играть все ту же роль.

- But they moved from one camp to another. – Но перешли из одного лагеря в другой.

“I earned that right when I saved your life in the same way.” – Я получила на это право, когда спасла вам жизнь таким же способом.

- Very well, madam! – Хорошо, мадам! When lovers separate completely, they return all their mutual gifts to each other; therefore, I, at the first opportunity, will save your life, so as not to be in your debt. Когда любовники расходятся совсем, то возвращают друг другу все свои взаимные дары; поэтому и я при первом случае спасу вам жизнь, чтобы не быть у вас в долгу.

After this the Duke bowed and left, and the Queen did not lift a finger to stop him. Вслед за этим герцог раскланялся и вышел, а королева не шевельнула пальцем, чтобы его остановить. In the hall the Duke met Gillonne, who led him to the window on the ground floor; in the moat he found his faithful page and returned home with him. В передней герцог встретился с Жийоной, которая и проводила его к окну в нижнем этаже; во рву нашел он верного пажа и возвратился с ним домой.

Margarita sat lost in thought by the open window. Маргарита, задумавшись, сидела у открытого окна.

“What a beautiful wedding night!” – Хороша брачная ночь! whispered the queen. – прошептала королева. “The husband ran away, the lover left!” – Муж сбежал, любовник бросил!

At that time, on the other side of the moat, on the road from the Wooden Tower to the Mint, a schoolboy was walking, hands on hips, and singing: Why, when I want to cling to you on my chest, or when, sighing heavily, I seek your lips, you are usually both pure and stern, like a nun! В это время на той стороне рва, по дороге от Деревянной башни к Монетному двору, шел, подбоченясь, какой-то школяр и пел:Почему, когда на грудьЯ хочу к тебе прильнутьИль когда, вздыхая тяжко,Я ищу твои уста,Ты обычно и чистаИ сурова, как монашка!. .. . Why do you cherish the whiteness of your chiseled shoulders, this face and this bosom? Для чего тебе беречьБелизну точеных плеч,Этот лик и это лоно? Is it to give all earthly grace to the caresses of terrible Pluto! Для того ли, чтоб отдатьВсю земную благодатьЛаскам страшного Плутона!. .. . The marvelous shine of your cheeks will be swallowed up by the mouth of the grave; but when we have to meet beyond the grave, no one will know there that you were my darling! Дивный блеск твоих ланитЗев могилы поглотит;Но когда и за могилойВстретиться придется нам,Знать никто не будет там,Что была моей ты милой! So do not torment and do not drive, and quickly stretch out, stretch out yours to me lips, Otherwise, years will pass, Then you will regret that you didn’t make a concession! Так не мучь и не гониИ скорее протяни,Протяни свои мне губки,А не то – пройдут года,Пожалеешь ты тогда,Что не сделала уступки!

Marguerite listened to this song with a sad smile; when the student's voice died away in the distance, she closed the window and called Gillonne so that with her help she could undress and go to bed. Маргарита с грустной улыбкой прислушивалась к этой песне; когда же голос школяра замер вдали, она затворила окно и кликнула Жийону, чтобы с ее помощью раздеться и лечь спать.

III

The Poet King Король-поэт

Celebrations, ballets, and tournaments occupied the following days. Торжества, балеты и турниры заняли все следующие дни. The rapprochement between the two parties continued. Сближение двух партий продолжалось. The court lavished affection and courtesy that could turn the heads of even the most ardent Huguenots. Двор расточал ласки и любезности, которые могли вскружить голову даже самым ярым гугенотам. In full view of everyone, old Cotton dined and caroused with Baron de Courtomere, while the Duke of Guise and the Prince of Condé rode together on the river in a boat accompanied by an orchestra. На глазах у всех старик Коттон обедал и кутил с бароном де Куртомером, а герцог Гиз и принц Конде вместе катались по реке на лодке в сопровожденииоркестра.

Charles IX seemed to have lost his usual gloomy mood and could not live without his son-in-law, Henry of Navarre. Карл IX как будто расстался со своим обычно мрачным настроением и не мог жить без своего зятя Генриха Наваррского. Finally, the queen mother became so cheerful, so diligently occupied herself with embroidery, precious ornaments and feathers for hats, that she even lost sleep. Наконец королева-мать обрела такую жизнерадостность, так прилежно занялась вышивками, драгоценными уборами и перьями для шляп, что даже потеряла сон.

The Huguenots, having become a little corrupted in this new Capua, began to put on silk doublets, embroider mottos, and prance before the sacred balconies no worse than Catholics. Гугеноты, немного развратившись в этой новой Капуе, стали надевать шелковые колеты, вышивать девизы и не хуже католиков гарцевать перед заветными балконами. A change favorable to the Reformed confession was noticeable in everything - it seemed as if the royal court itself was about to go over to Protestantism. Во всем была заметна перемена, благоприятная для реформатского исповедания, – казалось, сам королевский двор собрался перейти в протестантизм. Even the admiral, with all his experience, fell for this bait, like the others: his mind was so clouded that one evening he forgot about his toothpick for two whole hours and did not pick his mouth with it, although he usually indulged in this activity from two o'clock in the afternoon, when he finished dinner, until eight in the evening, when he sat down to supper. Даже адмирал, при своей опытности, попался на эту удочку, как и другие: ему до такой степени затуманили рассудок, что однажды вечером он на целых два часа забыл о зубочистке и не ковырял ею усебя во рту, хотя обычно предавался этому занятию с двух часов дня, когда кончал обедать, и до восьми вечера, когда садился ужинать.

On the very day that the admiral showed such incredible forgetfulness, King Charles IX invited the Duke of Guise and Henry of Navarre to dine for three. В тот самый день, когда адмирал проявил такую невероятную забывчивость, король Карл IX пригласил герцога Гиза и Генриха Наваррского поужинать втроем. After finishing dinner, Charles took them to his room, where he began to show and explain to them the cunning mechanism of the wolf trap, invented by himself, when he suddenly interrupted himself, asking: Закончив ужин, Карл увел их к себе в комнату, где стал показывать и объяснять им хитрый механизм волчьего капкана, изобретенный им самим, как вдруг прервал себя, спросив:

– Is the admiral going to come to see me this evening? – Не собирается ли адмирал зайти ко мне сегодня вечером? Who saw him this afternoon and can tell me how he is feeling? Кто его видел сегодня днем и может мне сказать, как он себя чувствует?

“I am,” Henry replied, “and if your majesty is worried about his health, I can console you: I saw him twice today – at six in the morning and at seven in the evening.” – Я, – ответил Генрих, – и если ваше величество беспокоитесь о его здоровье, то могу вас утешить: я видел его сегодня два раза – в шесть утра и в семь вечера.

The king, who had been looking absentmindedly until then, suddenly fixed his gaze on his son-in-law with keen curiosity and said: Король, глядевший до этого рассеянно, вдруг с острым любопытством остановил взгляд на своем зяте и сказал:

- Oy, oy, Anrio! – Ай, ай, Анрио! You got up today a little too early for a newlywed. Вы встали сегодня что-то уж слишком рано для новобрачного.

“Yes, sir,” replied the Béarnais, “but I wanted to know from the all-knowing admiral whether some of the nobles I am waiting for are coming.” – Да, сир, – ответил Беарнец, – но мне хотелось узнать у всеведущего адмирала, не едет ли кое-кто из дворян, которых я жду.

“More nobles!” – Еще дворяне! On the day of the wedding there were already eight hundred of them, and every day more are arriving – are you planning to occupy Paris?” В день свадьбы их было уже восемьсот, и каждый день все едут новые – уж не собираетесь ли вы оккупировать Париж? – the king asked laughing. – смеясь, спросил король.

The Duke of Guise frowned. Герцог Гиз нахмурил брови.

“Sir,” replied the Béarnais, “there are rumors of a campaign in Flanders, so I am gathering to myself from my region and from neighboring ones all those who, in my opinion, can be useful to your majesty.” – Сир, – возразил Беарнец, – ходят слухи о походе во Фландрию, поэтому я и собираю к себе из своей области и из соседних всех, кто, по моему мнению, может быть полезен вашему величеству.

The Duke of Guise, remembering the night conversation between Béarnaz and Marguerite about some plan, began to listen more attentively. Герцог Гиз, вспомнив ночной разговор Беарнца с Маргаритой о каком-то плане, стал слушать более внимательно.

“Okay, okay!” – Ладно, ладно! – the king answered with a predatory smile. – ответил король с хищной улыбкой. – The more of them there are, the better; call them, call them, Henry. – Чем больше будет их, тем лучше; созывайте, созывайте, Генрих. But what kind of nobles are these? Но каковы эти дворяне? I hope they are brave people? Надеюсь, люди храбрые?

“I do not know, sir, whether my nobles will be equal in courage to the nobles of your majesty, the Duke of Anjou or Monsieur Guise, but I know them and I am confident that they will show themselves.” – Не знаю, сир, сравняются ли в храбрости мои дворяне с дворянами вашего величества, герцога Анжуйского или месье Гиза, но я их знаю и уверен, что они себя покажут.

- Are you expecting many more? – А вы ждете еще многих?

- About ten or twelve people. – Человек десять-двенадцать.

- What are their names? – Как их зовут?

– I don’t remember now, except for one whom Teligny recommended to me as an educated nobleman, named de La Mole; I can’t assure you… – Сейчас не припомню, кроме одного, которого рекомендовал мне Телиньи как образованного дворянина, по имени де Ла Моль; не могу уверять…

– De La Mole! – Де Ла Моль! Isn’t this a Provençal – Lerac de La Mole? Уж это не провансалец ли – Лерак де Ла Моль? – remarked the king, who knew the genealogy of the French nobility well. – заметил король, хорошо знавший генеалогию французского дворянства.

- Quite right, sir; as you see, I follow people even to Provence. – Совершенно верно, сир; как видите, я хожу за людьми даже в Прованс.

“And I,” replied the Duke of Guise with a mocking smile, “go even further than His Majesty the King of Navarre and reach Piedmont itself to gather all the faithful Catholics there.” – А я, – ответил с насмешливой улыбкой герцог Гиз, – хожу еще дальше его величества короля Наваррского и дохожу до самого Пьемонта, чтобы собрать всех тамошних верных католиков.

“Catholics or Protestants, I don’t care, as long as they are brave,” the king replied. – Католиков ли или протестантов – мне безразлично, были бы лишь храбры, – возразил король.

These words, which united Catholics and Protestants into one whole, the king uttered with an air of such impartiality that the Duke of Guise himself was puzzled. Эти слова, соединившие католиков и протестантов в одно целое, король произнес с видом такого беспристрастия, что сам герцог Гиз был озадачен.

“Your Majesty, are we talking about our Flemings?” – Ваше величество, уж не о наших ли фламандцах идет речь? asked the admiral, who, taking advantage of the royal permission recently granted to him to appear without being reported, entered the king’s room and heard his last words. – спросил адмирал, который, пользуясь недавно дарованным ему королевским разрешением являться без доклада, входил в комнату короля и слышал последние его слова.

– Ah! – А-а! Here comes my father, the admiral! Вот и отец мой адмирал! – exclaimed Charles IX, opening his arms. – воскликнул Карл IX, раскрывая объятия. – As soon as I start talking about war, nobles, brave men – he’s right there, he’s drawn to me like a magnet. – Стоит заговорить о войне, дворянах, храбрецах – и он тут как тут, его тянет как магнитом. My Navarrese son-in-law and my cousin Guise are waiting for reinforcements for your army. Мой наваррский зять и мой кузен Гиз ждут подкреплений для вашей армии. That’s what the conversation was about. Вот о чем шел разговор.

“And reinforcements are coming,” said the admiral. – И подкрепления идут, – сказал адмирал.

“Do you have any fresh news, Admiral?” – У вас есть свежие вести, адмирал? asked the Bearnet. – спросил Беарнец.

- Yes, my son, in particular about La Mole; yesterday he was in Orleans, and tomorrow or the day after tomorrow he will be in Paris. – Да, мой сын, в частности – о Ла Моле; вчера он был в Орлеане, а завтра или послезавтра будет в Париже.

“Miracles!” – Чудеса! “The Admiral is simply a sorcerer,” remarked Guise. Господин адмирал просто колдун, – заметил Гиз. “He knows what is happening thirty or forty miles away from him!” – Ему известно, что делается за тридцать или сорок миль от него! “I would very much like to know just as reliably what is happening or what happened near Orleans.” Я очень хотел бы знать так же достоверно,что происходит или что произошло под Орлеаном.

Coligny reacted completely calmly to this attack by the Duke of Guise, who was clearly hinting at the death of his father, François de Guise, who was killed near Orleans by the Huguenot Poltrot de Méré, and, as was suspected, at the instigation of the admiral. Колиньи совершенно спокойно отнесся к этому выпаду герцога Гиза, явно намекавшего на смерть своего отца, Франсуа де Гиза, убитого под Орлеаном гугенотом Польтро де Мере, и, как подозревали, по наущению адмирала.

“Monsieur,” replied the admiral coldly, with dignity, “I am always a sorcerer when I wish to know exactly everything that is of importance for the affairs of the king or myself personally.” – Месье, – ответил адмирал холодно, с достоинством, – я бываю колдуном всегда, когда хочу знать точно все, что имеет значение для дел короля или моих лично. An hour ago, my courier arrived from Orleans; he rode on post horses, and thanks to this, he traveled thirty-two miles in one day; but Monsieur de La Mole rides on his own horse, making ten miles a day – therefore, he will not arrive until the twenty-fourth. Час тому назад прибыл из Орлеана мой курьер, он ехал на перекладных почтовых лошадях и благодаря этому проехал за один день тридцать две мили; а месье де Ла Моль едет верхом на собственной лошади, делая по десяти миль в день, – следовательно, он прибудет только двадцать четвертого. That is all the sorcery. Вот и все колдовство.

“Bravo, father,” exclaimed Charles IX, “well said!” – Браво, отец, – воскликнул Карл IX, – хорошо сказано! Let these young men know that not only years, but also wisdom have whitened your beard and head. Пусть знают эти юноши, что не одни годы, но и мудрость убелила вашу бороду и голову. Let us let them go chattering about their tournaments and love affairs, and let us talk together about our military undertakings. Давайте отпустим их болтать об их турнирах и любовных похождениях, а сами побеседуем вдвоем о наших военных предприятиях. With a good adviser, even a king becomes a good one, father. При хорошем советнике и король становится хорошим, отец. Go, gentlemen, I need to talk to the admiral. Ступайте, господа, мне надо поговорить с адмиралом.

The young men came out – first the King of Navarre, and after him the Duke of Guise, but, having gone out the door, they bowed coldly and each went in his own direction. Молодые люди вышли – первым король Наваррский, а за ним герцог Гиз, но, выйдя за дверь, они холодно раскланялись и пошли каждый в свою сторону.

Coligny looked after them with some anxiety: every time these two men who hated each other met, he feared some kind of outburst between them. Колиньи с некоторой тревогой посмотрел им вслед: всякий раз, когда сходились эти два ненавистных друг другу человека, он опасался какой-нибудь вспышки между ними. Charles IX guessed the admiral’s thought, approached him and, taking him by the arm, said: Карл IX угадал мысль адмирала, подошел к нему и, взяв его под руку, сказал:

- Rest assured, father; it is to keep them in fear and obedience that I exist. – Будьте покойны, отец; для того чтобы держать их в страхе и повиновении, существую я. I became a true king from the day my mother ceased to be a queen, and she ceased to be a queen from the day Coligny became my father. Я стал настоящим королем с того дня, как моя мать перестала быть королевой, а она перестала быть королевой с того дня, как Колиньи стал мне отцом.

“What are you saying, sir!” – Что вы, сир! – exclaimed the admiral. – воскликнул адмирал. – “But Queen Catherine…” – Ведь королева Екатерина…

“The old troublemaker!” – Старая склочница! “No peace is possible with her.” С ней никакой мир невозможен. “These rabid Italian Catholics understand only one thing: to cut everyone’s throats.” Эти оголтелые итальянские католики понимают только одно – всех резать. “I, on the contrary, want peace, and even more – I want to support the adherents of the new confession.” Я же, наоборот, хочу умиротворения, и даже больше – хочу поддержать приверженцев нового исповедания. “All the rest are too dissolute, father, they disgrace me with their love dirt and their debauchery.” Все остальные чересчур распущенны, отец, они меня позорят своей любовной грязью и своим беспутством. “If you want, I will speak to you honestly,” continued Charles IX, increasingly giving in to a burst of frankness. Хочешь, я буду говорить с тобой честно, – продолжал Карл IX, все больше отдаваясь порыву откровенности. “I do not trust a single person around me, with the exception of my new friends.” – Я не доверяю ни одному человеку из окружающих меня, за исключением новых моих друзей. “I am very suspicious of Tavan’s ambition; Vieilleville loves only good wine and will sell his king for a barrel of Malvasia; Montmorency wants to know nothing but hunting and spends all his time in the company of dogs and falcons; Count Retz is a Spaniard, the Guises are Lorrainers. Честолюбие Тавана мне очень подозрительно; Вьейвиль любит только хорошее вино и продаст своего короля за бочку мальвазии; Монморанси ничего не хочет знать, кроме охоты, и проводит все время в обществе собак и соколов; граф Рец – испанец, Гизы – лотарингцы. May God forgive me, but it seems to me that in all France there are only three honest Frenchmen - me, my Navarrese son-in-law and you. Да простит мне Бог, но мне сдается, что во всей Франции только три честных француза – я, мой наваррский зять да ты. But I am chained to the throne and cannot command an army; the most I am allowed is to hunt at Saint-Germain and Rambouillet. Но я прикован к трону и не могу командовать армией; самое большее, что мне позволено, – это поохотиться в Сен-Жермене и в Рамбулье. My Navarrese son-in-law is too young and inexperienced; Besides, his father, King Antoine, was always ruined by women, and it seems to me that Henry has inherited this weakness of his father. Мой наваррский зять слишком юн и малоопытен; кроме того, его отца, короля Антуана, всегда губили женщины, и мне сдается, что Генрих унаследовал эту слабость своего отца. There is no one but you, father, you are as brave as Caesar and as wise as Plato. Нет никого, кроме тебя, отец, – ты смел, как Цезарь, и мудр, как Платон. I do not know what to do: should I leave you here as an adviser to me or send you there as commander-in-chief. Я не знаю, как мне поступить: оставить ли тебя здесь советником при мне или послать туда главнокомандующим. If you are my adviser, who will command? Если ты будешь моим советником – кому командовать? If you are in command, who will be my adviser? Если командовать будешь ты – кто будет мне советником?

- Sir, first we must win, and after the victory there will be a council. – Сир, сначала надо победить, а после победы будет и совет.

– Do you think so, father? – Ты так думаешь, отец? Well then, fine – have it your way. Ну что же, хорошо – будь по-твоему. On Monday you will go to Flanders, and I will go to Amboise. В понедельник ты отправишься во Фландрию, а я поеду в Амбуаз.

– Is Your Majesty leaving Paris? – Ваше величество уезжает из Парижа?

– Yes... I am tired of this noise, of all these celebrations. – Да… Я устал от этого шума, от всех этих торжеств. I am not a doer, I am a dreamer. Я не деятель, я мечтатель. I was born a poet, not a king. Я родился поэтом, а не королем. You will organize some kind of council, which will govern while you are at war; and since my mother will not be part of it, everything will go well. Ты организуешь нечто вроде совета, который и будет править, пока ты будешь на войне; а поскольку моя мать не войдет в него, все пойдет хорошо. And I have already notified Ronsard to come to Amboise, and there together, far from the noise, from vile people, in the shade of the forests, on the bank of the river, under the quiet murmur of streams, we will talk about divine things, this is the only consolation in the vanity of the world. А я уже оповестил Ронсара, чтоб он приехал в Амбуаз, и там вдвоем, вдали от шума, от дрянных людей, в тени лесов, на берегу реки, под тихий говор ручейков, мы будем беседовать о божественных вещах, это единственное утешение в суете мирской. Here, listen to my poems - an offer to Ronsard to be my guest in Amboise; I composed them this morning. Вот послушай мои стихи – предложение Ронсару быть моим гостем в Амбуазе; я сочинил их сегодня утром.

Coligny smiled. Колиньи усмехнулся. Charles IX passed his hand over his smooth, yellowish forehead, as if made of ivory, and began to recite, in a slightly singsong voice, his verses: Ronsard, when we live apart, you suddenly forget your king. Карл IX провел рукою по гладкому желтоватому, как будто из слоновой кости, лбу и начал декламировать, немного нараспев, свои стихи:Ронсар, когда с тобой в разлуке мы живем,Ты забываешь вдруг о короле своем. But even from afar I appreciate your marvelous genius, and I continue to take singing lessons, and again I send you a series of my experiments, to evoke a response from your whimsical verse. Но я и вдалеке ценю твой дивный гений,И продолжаю брать уроки песнопений,И снова шлю тебе ряд опытов своих,Чтоб вызвать на ответ твой прихотливый стих. Think, isn't it time to end your summer vacation? Подумай, не пора ль закончить летний отдых? Is it appropriate to dig in vegetable gardens all your life? Уместно ли весь век копаться в огородах? No, you must hurry to the royal call in the name of joyful, jubilant verses! Нет, должен ты спешить на королевский зовВо имя радостных, ликующих стихов!. .. . When you do not visit me in Amboise, I will not forgive you for this outrageous! Когда не навестишь меня ты в Амбуазе,Я не прощу тебе такое безобразье!. .. .

“Bravo, sir, bravo!” – Браво, сир, браво! said Coligny. – сказал Колиньи. “I, it is true, understand military affairs more than poetry, but, it seems to me, these verses are not inferior to the best verses of Ronsard, Dir and the Chancellor of France himself, Michel de l'Hôpital.” – Я, правда, больше смыслю в военном деле, чем в поэзии, но, как мне кажется, эти стихи не уступят лучшим стихам Ронсара, Дира исамого канцлера Франции – Мишеля де л’Опиталь.

“Ah, father,” exclaimed Charles IX, “if only you were right!” – Ах, отец, – воскликнул Карл IX, – если бы ты оказался прав! Believe me, the title of poet tempts me more than anything else; And, as I recently told my poetry teacher: The marvelous art of composing poems Is perhaps more difficult than art itself, to manage. Поверь, что звание поэта меня прельщает более всего; и, как я говорил недавно своему учителю поэзии:Искусство дивное поэмы составлять,Пожалуй, потрудней искусства управлять. The Lord bestows wreaths upon poets and kings, But the king wears them himself, the poet crowns others. Поэтам и царям Господь венки вручает,Но царь их носит сам, поэт – других венчает. Your spirit is illuminated with greatness even without me, And my proud rank gives me greatness. Твой дух и без меня величьем осиян,А мне величие дает мой гордый сан. We seek, you and I, the paths open to the gods, But I am their likeness, Ronsard, you are their favorite! Мы ищем, я и ты, к богам путей открытых,Но я подобье их, Ронсар, ты фаворит их! For the lyre has given you power over souls, But to me – alas and ah! Ведь лира власть тебе над душами дала,А мне – увы и ах! – only bodies are subject! – подвластны лишь тела! This power is such that in ancient times hardly Fierce tyrants possessed such... Власть эта такова, что в древности едва лиТираны лютые подобной обладали…

“Sire, I know very well that your Majesty converses with the Muses,” said Coligny, “but I did not know that they had become your chief advisers. – Сир, мне хорошо известно, что ваше величество ведет беседы с музами, – сказал Колиньи, – но я не знал, что они стали для вас главными советниками.

– You are the main one, father, you are the main one! – Главный ты, отец, главный ты! I want to put you at the head of the entire state administration, so that I will not be hindered in freely communicating with the muses. Я и хочу тебя поставить во главе всего государственного управления, чтобы мне не мешали свободно общаться с музами. Listen, I am in a hurry to answer our great poet on his new madrigal, which he sent me... And I cannot now collect for you all the documents that are necessary so that you can understand the main difference between Philip II and me. Слушай, я тороплюсь ответить нашему великому поэту на его новый мадригал, который он прислал мне… Да я и не могу собрать тебе сейчас все документы, которые необходимы, чтобы ты могуяснить себе основное расхождение между Филиппом Вторым и мной. Besides, my ministers gave me something like a plan for the future war. Кроме того, мои министры дали мне что-то вроде плана будущей войны. I will find all this and give it to you tomorrow morning. Все это я разыщу и отдам тебе завтра утром.

- What time, sir? – В котором часу, сир?

– At ten; if it turns out that I’m busy writing poetry and lock myself in my study… then come right in here anyway, and you’ll find all the documents here on the table – in this red briefcase; take them along with the briefcase, its color is so striking that you won’t be mistaken. – В десять; если окажется, что я буду занят писанием стихов и запрусь у себя в кабинете… то все равно входи прямо сюда, и ты найдешь здесь, на столе, все документы –в этом красном портфеле; забирай их вместе с портфелем, цвет его настолько бросается в глаза, что ты не ошибешься. And now I’m going to write to Ronsard. А я сейчас иду писать Ронсару.

– Farewell, sir. – Прощайте, сир.

- Goodbye, father. – Прощай, отец.

- May I allow your hand, sir? – Разрешите вашу руку, сир?

- What hand is there? – Какая там рука? My embrace, my chest - that's your place! Мои объятия, моя грудь – вот твое место! Come, come to me, old warrior! Приди, приди ко мне, старый воин!

Charles IX drew the admiral's bowed head towards him and touched his lips to his grey hair. Карл IX привлек к себе склоненную голову адмирала и прикоснулся губами к его седым волосам.

The admiral left, wiping away a tear that had welled up. Адмирал вышел, утирая набежавшую слезу.

Charles followed Coligny with his eyes as long as he could see him, then listened to his steps as long as they could be heard; when the admiral had disappeared and his steps had died away, Charles IX, according to his usual habit, inclined his head to one side and slowly walked into the Armory. Карл следил за Колиньи глазами, пока мог его видеть, затем прислушался к его шагам, пока их было слышно; когда же адмирал исчез и шаги его затихли, Карл IX, по свойственной ему привычке, склонил голову набок и медленно проследовал в Оружейную палату.

The armory was Charles's favorite place to stay; here he took fencing lessons from Pompey and poetry lessons from Ronsard. Оружейная палата была любимым местопребыванием Карла; здесь брал он уроки фехтования у Помпея и уроки стихотворства у Ронсара. Here was a collection of the finest examples of offensive and defensive weapons. Здесь находилось собрание лучших образцов наступательного и оборонительного оружия. All the walls were hung with battle-axes, spears, shields, halberds, muskets and pistols; and just on this day a famous gunsmith brought the king a superb arquebus, on the barrel of which was an inscription in silver inscription consisting of four lines, composed by Charles himself: In battles for honor, for the word of God, I am unyielding and stern, At the one who is the king's enemy, I will send a well-aimed bullet! Все стены были увешаны боевыми топорами, копьями, щитами, алебардами, мушкетами и пистолетами; и как раз в этот день один знаменитый оружейный мастер принес королю превосходную аркебузу, на стволе которой была сделана серебряной насечкой надпись, состоявшая из четырех строк, сочиненных самим Карлом:В боях за честь, за Божье словоЯ непреклонна и сурова,В того, кто недруг королю,Я пулю меткую пошлю!

Having locked the front door, the king walked to the other end of the chamber and lifted the wall carpet that hid the passage to another room where a woman was praying, kneeling on a low bench with a lectern. Заперев входную дверь, король прошел в другой конец палаты и приподнял стенной ковер, скрывавший переход в другую комнату, где молилась женщина, склонив колени на низкую скамейку с аналоем.

The carpet muffled the sound of his steps, and Karl, walking slowly, entered like a ghost, so quietly that the kneeling woman heard nothing, did not look back, and continued to pray. Ковер скрадывал звук шагов, и Карл, медленно ступая, вошел, как призрак, настолько тихо, что коленопреклоненная женщина ничего не услышала, не оглянулась и продолжала молиться. Karl stopped on the threshold, looking at her thoughtfully. Карл остановился на пороге, задумчиво глядя на нее.

The woman appeared to be about thirty-five years old, her healthy beauty set off by the dress of peasant women from the vicinity of Co. Женщине с виду было лет тридцать пять, ее здоровую красоту оттенял наряд крестьянок из окрестностей Ко. The white cap, which was in fashion at the French court during the time of Queen Isabella of Bavaria, and the red bodice were embroidered with gold - such bodices are still worn by peasant women near Sora and Nettuno. Белый колпак, бывший в моде при французском дворе времен королевы Изабеллы Баварской, и красный корсаж были расшиты золотом, – такие корсажи носят и теперь крестьянки близ Соры и Неттуно. The room where she lived for almost twenty years was adjacent to the king's bedroom and represented a peculiar mixture of refinement and rustic simplicity. Комната, где она жила чуть не двадцать лет, была смежной со спальней короля и представляла собой своеобразную смесь изысканности и деревенской простоты. Here the palace seemed to dissolve into a simple hut, and the hut - in the palace, forming something between rustic simplicity and the luxury of a noble lady. Здесь дворец как будто растворялся в простой избе, а изба – во дворце, образуя что-то среднее между деревенской простотой и роскошью вельможной дамы. Thus, the bench on which the woman was kneeling in prayer was all of oak, decorated with wonderful carving and upholstered in velvet with gold fringe, and the Bible - the main prayer book of this Protestant - was open before her eyes, was half-disheveled, old, the kind you only find in the poorest families. Так, скамейка, на которой коленопреклоненно молилась женщина, вся была из дуба, украшена чудесною резьбой и обита бархатом с золотою бахромой, а Библия – главная молитвенная книга этой протестантки, – раскрытая перед ее глазами, была полурастрепанная, старая, какие бывают только в самых бедных семьях.

The rest of the situation is in the same spirit. Вся остальная обстановка – в том же духе.

“Hey, Madelon!” – Эй, Мадлон! – the king called out to her. – окликнул ее король.

The kneeling woman turned around with a smile at the familiar voice and, stepping down from the bench, answered: Коленопреклоненная женщина с улыбкой обернулась на знакомый голос и, сходя со скамеечки, ответила:

- Ah, is that you, son? – А-а, это ты, сынок?

- Yes, nurse. – Да, кормилица. Come to me. Поди ко мне.

Charles IX lowered the carpet, went into the Armory and sat down on the arm of the chair. Карл IX опустил ковер, прошел в Оружейную и сел на ручку кресла. The nurse entered and asked: Вошла кормилица и спросила:

- What do you want, Charlot? – Что тебе, Шарло?

– Come here and speak in a whisper. – Поди сюда и говори шепотом.

The nurse approached him with a tender simplicity, which probably arose from a feeling of that maternal tenderness which a woman feels for a child who has fed it at her breast. Кормилица подошла к нему с ласковой простотой, возникшей, вероятно, из чувства той материнской нежности, которую питает к ребенку женщина, вскормившая его своею грудью. However, the pamphlets of that time found the source of this tenderness in other, far from pure relationships. Однако памфлеты того времени находили источник этой нежности в других, далеко не таких чистых отношениях.

“Well, here I am, speak,” said the nurse. – Ну, вот я, говори, – сказала кормилица.

– Is this the man I called? – Здесь тот человек, которого я вызвал?

– He’s been waiting for half an hour already. – Ждет уже с полчаса.

Charles rose, went to the window and looked to see if anyone was spying, then went to the door and made sure no one was eavesdropping, brushed the dust off the weapons hanging on the wall, petted the large greyhound that followed him closely, stopping when he stopped and following his master when he moved; finally the king returned to the nurse and said: Карл встал, подошел к окну и посмотрел, не подглядывает ли кто-нибудь, затем приблизился к двери и удостоверился, что никто не подслушивает, смахнул пыль с висевшего на стене оружия, приласкал крупную борзую собаку, которая ходила за ним по пятам, останавливаясь, когда он останавливался, и следуя за своим хозяином, когда он сходил с места; наконец король вернулся к кормилице и сказал:

- Okay, nurse, let him in. – Ладно, кормилица, впусти его.

The nurse left through the same passage by which the king had entered, and Charles IX sat down on the edge of the table, which was occupied by weapons of various kinds laid out on it. Кормилица вышла тем же ходом, по которому входил к ней король, а Карл IX присел на край стола, занятого разложенным на нем оружием различных видов. At that very moment, the carpet was lifted again, letting in the one for whom Charles was waiting. В ту же минуту ковер вновь приподнялся, пропуская того, кого ждал Карл.

He was a man of about forty, with grey eyes that expressed cunning, a hooked nose like an owl's, and prominent cheekbones; his face tried to express respect, but instead his lips, white with fear, twisted into a hypocritical smile. Это был человек лет сорока, с серыми глазами, выражавшими коварство, с крючковатым носом, как у совы, и выдававшимися скулами; лицо его пыталось выразить почтение, но вместо этого белые от страха губы искривились в лицемерную улыбку.

Charles IX quietly reached behind his back and felt on the table the handle of a pistol of a new type, in which the flash of gunpowder was produced not by a fuse, but by the friction of pyrite against a wheel in the lock; at the same time the king looked with his dim eyes at the new actor in this scene, whistling faithfully and even very melodiously his favorite hunting song. Карл IX тихо протянул руку за спину и нащупал на столе рукоятку пистолета новой системы, где вспышка пороха производилась не фитилем, а трением пирита о колесико в замке́; в то же время король смотрел своими тусклыми глазами на нового актера этой сцены, насвистывая верно и даже очень мелодично свою любимую охотничью песенку.

Several seconds passed, and the stranger’s face changed more and more. Так прошло несколько секунд, и незнакомец менялся в лице все больше.

“Are you the one named François de Louvier-Morvel?” – Вы тот самый, кого зовут Франсуа де Лувье-Морвель? asked the king. – спросил король.

- Yes, sir. – Да, сир.

- An officer of the firecracker squad? – Офицер отряда петардщиков?

- Yes, sir. – Да, сир.

– I wanted to look at you. – Мне хотелось посмотреть на вас.

Morvel bowed. Морвель поклонился.

“You know,” said Charles IX, emphasizing every word, “that I love all my subjects equally.” – Вам известно, – сказал Карл IX, подчеркивая каждое слово, – что своих подданных я люблю одинаково всех.

“I know,” Morvel stammered, “that your majesty is the father of the people.” – Я знаю, – пролепетал Морвель, – что ваше величество – отец народа.

– And that Huguenots and Catholics are equally my children. – И что гугеноты и католики одинаково мне дети.

Morvel was silent; but the king's keen eye noticed that his whole body was trembling, although Morvel was standing in the semi-dark part of the office. Морвель молчал; но проницательный глаз короля заметил, что он дрожал всем телом, хотя Морвель стоял в полутемной части кабинета.

“You don’t like this?” – Вам это не по нраву? asked the king. – спросил король. “After all, you fought cruelly against the Huguenots?” – Ведь вы жестоко воевали с гугенотами?

Morvel fell to his knees. Морвель упал на колени.

“Sir,” he stammered, “believe me that…” – Сир, – пролепетал он, – поверьте, что…

“I believe,” continued the king, penetrating Maurevel ever more deeply with his gaze, which had become sparkling from glass, “I believe that in the battle of Moncontour you were eager to shoot the admiral who has just left this room; I believe that you missed then, and after that you went over to the army of our brother, the Duke of Anjou; finally, I believe that from there you deserted once more to the army of the Princes of Condé, where you entered the service of Monsieur de Mouy de Saint-Phalle… – Верю, – продолжал король, все глубже пронизывая Морвеля своим взглядом, ставшим из стеклянного сверкающим, – я верю, что в сражении при Монконтуре вам очень хотелось подстрелить адмирала, который сейчас вышел из этой комнаты; я верю, что тогда вы промахнулись, и после этого вы перешли в армию к нашему брату, герцогу Анжуйскому; наконец, верю и тому, что из нее вы еще раз перебежали в армию принцев Конде, где и поступили на службу в отряд к месье де Муи де Сен-Фаль…

- Oh sir! – О сир!

- To the brave Picardy nobleman? – К храброму пикардийскому дворянину?. .. .

– Sir, sir! – Сир, сир! Don’t torment me! Не мучьте меня! – exclaimed Morvel. – воскликнул Морвель.

“He was an excellent commander,” continued Charles IX; and as he spoke, an expression of almost predatory cruelty became increasingly apparent on his face, “and this man received you like a son, sheltered you, clothed you, fed you. – Он был прекрасный командир, – продолжал Карл IX; и по мере того, как он говорил, выражение почти хищной жестокости все больше проявлялось на его лице, – и этот человек принял вас, как сына, приютил, одел, кормил.

Morvel sighed heavily. Морвель тяжело вздохнул.

“You called him your father,” Charles continued mercilessly, “and, as I recall, his son, young de Mouy, had tender, friendly feelings for you. – Вы звали его своим отцом, – безжалостно продолжал Карл, – и, помнится, его сын, юный де Муи, питал к вам нежные, дружеские чувства.

Morvel, kneeling, bent more and more under the weight of these words, and Karl stood insensible and motionless, like a statue whose lips were the only living thing. Морвель, стоя на коленях, все более сгибался под гнетом этих слов, а Карл стоял бесчувственный и недвижимый, как статуя, у которой были живыми только губы.

Morvel, kneeling, bent more and more under the weight of these words... Морвель, стоя на коленях, все более сгибался под гнетом этих слов…

“By the way,” the king continued, “didn’t the Duke of Guise offer you a reward of ten thousand ecus if you killed the admiral?” – Кстати, – продолжал король, – не вам ли герцог Гиз предназначал награду в десять тысяч экю, если вы убьете адмирала?

The killer bowed his forehead to the ground in horror. Убийца в ужасе склонился лбом до земли.

– And so you accompanied the old Seigneur de Mouy, your good father, on a reconnaissance mission towards Chevre. – И вот старого сеньора де Муи, вашего доброго отца, вы как-то сопровождали в разведке по направлению к Шевре. He dropped his whip and dismounted to pick it up. Он уронил бич и спешился, чтобы его поднять. You found yourself alone with him, you took a pistol from your holster, and when your good father bent down, you broke his spine with a bullet; he was killed outright, and you, having made sure that he was dead, fled on the horse that he had given you. Вы оказались с ним наедине, вы вынули из ольстры пистолет, и, когда ваш добрый отец нагнулся, вы перебили ему хребет пулей; он был убит наповал, а вы, убедившись, что он мертв, удрали на лошади, которую он же вам и подарил.

Maurevel remained silent, struck down by this accusation, true in every detail, and Charles IX began to whistle again, with the same precision, with the same musicality, the same hunting song. Морвель продолжал молчать, сраженный этим обвинением, верным во всех подробностях, а Карл IX принялся опять насвистывать с той же точностью, с той же музыкальностьювсе ту же охотничью песню. After waiting a while, Charles IX said: Выждав некоторое время, Карл IX сказал:

- Look here, master killer, I have a great desire to hang you. – Вот что, мастер убийца, у меня большое желание вас повесить.

“Oh, your Majesty!” – О ваше величество! cried Morvel. – возопил Морвель.

“Young de Mouy begged me about this yesterday.” – Молодой де Муи еще вчера молил меня об этом. I didn’t even know what to answer him, although his request was completely legitimate. Я даже не знал, что ему ответить, хотя просьба его вполне законна.

Morvel folded his hands imploringly. Морвель умоляюще сложил руки.

“It is all the more legitimate because, as you yourself said, I am the father of the people, and I answered you that I have now reconciled with the Huguenots and they are just as much my children as the Catholics. – Она тем более законна, что, как вы сказали сами, я отец народа, а я ответил вам на это, что я теперь примирился с гугенотами и они точно такие же мои дети, как и католики.

“Sir,” said Morvel, completely disheartened, “my life is in your hands, do with it what you want.” – Сир, – вымолвил совсем упавший духом Морвель, – жизнь моя в ваших руках, делайте с ней, что хотите.

- True! – Верно! And in my opinion, she’s not worth a penny. И по-моему, она не стоит ни гроша.

“Sir, is there really no way to atone for my guilt?” – Сир, неужели нет возможности искупить мою вину? – the murderer pleaded. – взмолился убийца.

– I don’t know. – Не знаю. In any case, if I were in your place, which, thank God, I’m not… Во всяком случае, будь я на вашем месте, чего, слава богу, нет…

“Sire, what if you were in my place?” – Сир, ну а если бы вы были на моем месте?. .. . – Morvel babbled, his eyes fixed on the king’s lips. – пролепетал Морвель, впиваясь глазами в губы короля.

“I think I would have found a way out,” Karl replied. – Думаю, что я бы нашел выход, – ответил Карл.

Morvel leaned his hand on the floor and rose up on one knee, looking intently at Charles to see if the king was laughing at him. Морвель оперся рукою о пол и приподнялся на одно колено, пристально смотря на Карла, чтобы разглядеть, не смеется ли над ним король.

“I certainly love young de Mouy very much,” the king continued, “but I also love my cousin Guise very much; and if he were to ask me to spare the life of some man, and de Mouy were to ask me to execute the same man, I would be in extreme difficulty.” – Я, конечно, очень люблю молодого де Муи, – продолжал король, – но я очень люблю и моего кузена Гиза; и если бы он попросил меня даровать жизнь какому-нибудь человеку, а де Муи просил бы казнить того же человека, я был бы в крайнем затруднении. However, for various political and religious reasons, I would have to yield to the wishes of my cousin Guise, for de Mouy, although a very brave commander, is still small in comparison with the Prince of Lorraine. Однако по разным политическим и религиозным соображениям я должен был бы уступить желанию моего кузена Гиза, ибо де Муи хотя и очень храбрый командир, но все же мелок в сравнении с принцем Лотарингским.

While Charles IX was speaking these words, Maurevel gradually rose and seemed to return to life. Пока Карл IX говорил эти слова, Морвель мало-помалу привставал и как бы возвращался к жизни.

“So, in your extreme situation, it would be important for you to earn the favor of my cousin Guise; by the way, I remember his words yesterday. – Итак, в вашем крайнем положении вам было бы важно заслужить благоволение моего кузена Гиза; кстати, мне вспоминаются его вчерашние слова.

Morvel took a step forward. Морвель сделал шаг вперед.

“Imagine, sir,” said Guise, “every day at ten o’clock in the morning, my sworn enemy returns from the Louvre along the Rue Saint-Germain-l’Auzerois, and I look at him from the house of my former mentor, Canon Pierre Pil, through a barred window on the ground floor. – «Представьте себе, сир, – говорил Гиз, – каждый день в десять часов утра по улице Сен-Жермен-Л’Озеруа возвращается из Лувра мой заклятый враг, и я гляжу на него из дома моего бывшего наставника, каноника Пьера Пиля, сквозь зарешеченное окно в нижнем этаже. Every day I see my enemy walking, and every day I beg the devil to open the earth under him.” Каждый день я вижу, как идет мой враг, и каждый день я умоляю дьявола разверзнуть под ним землю».

“Don’t you think, Master Maurevel,” continued Charles IX, “that if you were the devil, or at least took his place for a minute, then perhaps you would please my cousin Guise?” – Не кажется ли вам, мастер Морвель, – продолжал Карл IX, – что если бы вы оказались дьяволом или, по крайней мере, заместили бы его хоть на минуту, то, может быть, выи порадовали бы моего кузена Гиза?

A devilish grin appeared on Morvel's lips, still white with fear, and they began to speak: На губах Морвеля, еще белых от испуга, появилась дьявольская усмешка, и они заговорили:

- Yes, sir, but it is not in my power to open the earth. – Да, сир, но не в моей власти разверзнуть землю.

– However, as far as I remember, you opened it up for the good Mui. – Однако вы, насколько помню, ее разверзли для доброго Муи. To this you will tell me: yes, but with a pistol... You haven’t kept it yet? На это вы мне скажете: да, но посредством пистолета… Он у вас не сохранился?

“Forgive me, sir, but I shoot with an arquebus better than with a pistol,” the robber replied, having almost recovered from his fear. – Простите, сир, но я стреляю из аркебузы лучше, чем из пистолета, – ответил разбойник, почти оправившись от страха.

“Pistol or arquebus,” said Charles, “what difference does it make?” – Пистолет или аркебуза, – сказал Карл, – какая разница? I am convinced that my cousin Guise will not quibble over trifles. Я убежден, что мой кузен Гиз не станет придираться к мелочам.

“But I need a very reliable, accurate gun – perhaps I’ll have to shoot at a long distance. – Но мне нужно очень надежное, меткое ружье, – быть может, придется стрелять на дальнем расстоянии.

“There are ten arquebuses in this room,” said the king, “and with each one I can hit a gold crown at one hundred and fifty paces.” – В этой комнате десять аркебуз, – сказал король, – и я из каждой попадаю в золотой экю на сто пятьдесят шагов. If you like, try any of them. Хотите, попробуйте любую.

“Oh, sir!” – О сир! “With great pleasure!” С великим удовольствием! exclaimed Morvel, heading towards the one that had been brought this morning and placed separately in the corner. – воскликнул Морвель, направляясь к той, что была принесена сегодня утром и поставлена отдельно в угол.

“No, not this one,” the king objected, “I’m keeping that one for myself. – Нет, только не эту, – возразил король, – ее я оставляю для себя. There’s a big hunt coming up in a few days, where I hope it will serve me. На днях предстоит большая охота, где, я надеюсь, она послужит мне. But you can take any other one. Но любую другую можете взять.

Morvel took one of the arquebuses from the wall. Морвель снял со стены одну из аркебуз.

“Now, sir, who is this enemy?” – Теперь, сир, кто же этот враг? asked the killer. – спросил убийца.

“How should I know?” – Почем я знаю? – answered Karl, destroying the scoundrel with a contemptuous look. – ответил Карл, уничтожая мерзавца презрительным взглядом.

“Okay, I’ll ask the Duke of Guise,” Morvel stammered. – Хорошо, я спрошу у герцога Гиза, – пролепетал Морвель.

The king shrugged: Король пожал плечами:

- There is no point in asking him - the Duke of Guise will not answer you. – Нечего его спрашивать – герцог Гиз вам не ответит. Do they give answers to such questions? Разве дают ответы на подобные вопросы? Those who want to avoid the gallows must have ingenuity. Тем, кто хочет избегнуть виселицы, надо иметь смекалку.

- How will I recognize him? – А как же я его узнаю?

– They tell you that every day he passes by the canon’s window. – Говорят вам, что ежедневно он проходит мимо окна каноника.

– Many people pass in front of this window. – Перед этим окном проходит много народу. Perhaps your Majesty will deign to point out to me at least some sign? Может быть, ваше величество соблаговолит мне указать хоть какую-нибудь примету?

- Oh, that’s not difficult. – О, это нетрудно. For example, tomorrow he will carry a red morocco briefcase under his arm. Например, завтра он понесет под мышкой портфель из красного сафьяна.

- Enough, sir. – Достаточно, сир.

– Do you still have the same horse that de Mouy gave you, and does it ride just as well? – У вас все та же лошадь, которую подарил вам де Муи, и скачет так же хорошо?

- I have the fastest Berber horse. – У меня самый быстрый берберский конь.

- Oh, I’m not at all afraid for you! – О, я нисколько не боюсь за вас! But it’s useful for you to know that there is a back gate in the monastery. Но вам полезно знать, что в монастыре есть задняя калитка.

- Thank you, sir! – Благодарю, сир! Pray to God for me. Помолитесь за меня Богу.

- What?! – Что?! A thousand devils! Тысяча чертей! You better pray to the devil yourself, only with his help will you escape the noose! Вы лучше сами молитесь дьяволу, только с его помощью вы избежите петли!

– Farewell, sir! – Прощайте, сир!

– Goodbye. – Прощайте. Yes, one more thing, Monsieur de Maurevel: if tomorrow before ten o’clock in the morning there is any talk about you, or if after ten no one talks about you, then don’t forget that there is a death row cell in the Louvre. Да, вот что еще, месье де Морвель: если завтра до десяти часов утра будет какой-нибудь разговор о вас или если после десяти не будут говорить про вас, то не забудьте, что в Лувре есть камера для смертников.

And Charles IX began whistling the tune of his favorite song again. И Карл IX опять принялся насвистывать мотив своей любимой песенки.

IV

Evening of August 24, 1572 Вечер 24 августа 1572 года

If the reader will recall, in the preceding chapter there was mentioned a nobleman named La Mole, who was awaited by the King of Navarre. Если читатель помнит, в предшествующей главе упоминался дворянин по имени Ла Моль, которого поджидал король Наваррский. As the admiral had predicted, this nobleman, towards the end of the day on August 24, 1572, entered Paris from the city gate of Saint-Marcel and, looking rather disdainfully at the picturesque signs of the inns that stood in large numbers both to the right and to the left, directed his lathered horse towards the center of the city, where he crossed the Place Maubert, the Petit Pont, the Pont Notre-Dame, then along the embankment and finally stopped at the beginning of the Alley of Brésec, later renamed the Rue de l'Arbre-Sec, a name we will retain for the convenience of our reader. Как и предсказывал адмирал, этот дворянин к концу дня 24 августа 1572 года въезжал в Париж от городских ворот Сен-Марсель и, довольно презрительно посматривая на живописные вывески гостиниц, в большом количестве стоявших и с правой и с левой стороны, направил взмыленную лошадь к центру города, где пересек площадь Мобера, проехал Малый мост, мост Собора Богоматери, затем по набережной и наконец остановился в начале переулка Бресек, переименованного позднее в улицу Арбр-сек, – это название мы и сохраним ради удобства нашего читателя.

The name of Arbre-sec (dry tree) seemed to please La Mole, and he entered the street, where his attention was drawn to a magnificent tin sign, which swung creakingly from its bracket and jingled its bells. Название Арбр-сек (сухое дерево), видимо, понравилось Ла Молю, и он въехал в эту улицу, где привлекла его внимание великолепная жестяная вывеска, которая, скрипя, раскачивалась на кронштейне и позванивала своими колокольчиками. La Mole stopped in front of it and read the name: "The Guiding Star," written like a motto under an image most tempting to a hungry traveler: a chicken roasting on a fire in the dark sky, and a man in a red cloak calling upon this new star, raising his hands together with a purse. Ла Моль остановился перед ней и прочел название: «Путеводная звезда», написанное, как девиз, под изображением, самым заманчивым для проголодавшегося путешественника: в темном небе жарится на огне цыпленок, а человек в красном плаще взывает к этой новоявленной звезде, воздевая свои руки вместе с кошельком.

“This hotel advertises itself well,” thought the nobleman, “and its owner is probably a clever fellow; besides, I heard that the rue de l’Arbre Sec is in the Louvre quarter, and if only the establishment itself corresponds to its sign, then I will settle in here very well.” «Вот эта гостиница хорошо рекламирует себя, – подумал дворянин, – а ее хозяин, наверно, ловкий парень; к тому же я слыхал, что улица Арбр-сек – в квартале Лувра, и если только само заведение соответствует вывеске, то я устроюсь здесь отлично».

While the new arrival was delivering this monologue, another horseman rode up from the other end of the alley, that is, from the Rue Saint-Honoré, and also stopped, seduced by the sign “Guiding Star.” Пока новоприбывший произносил этот монолог, с другого конца переулка, то есть от улицы Сент-Оноре, подъехал другой всадник и тоже остановился, прельщенный вывеской «Путеводная звезда».

The rider, already familiar to us at least by name, was sitting on a white horse of Spanish breed and was dressed in a black doublet with buttons of black agate. Всадник, уже знакомый нам хотя бы лишь по имени, сидел на белой лошади испанской породы и был одет в черный колет с пуговицами из черного агата. In addition to the doublet, he had on a dark purple cloak, black leather boots, a sword with a chased steel hilt and a pair of daggers. Кроме колета, на нем были темно-лиловый плащ, черные кожаные сапоги, шпага с чеканным стальным эфесом и парный к ней кинжал. If we move from the costume to the face, we will see a man of about twenty-four or twenty-five years old, deeply tanned, with blue eyes, a thin moustache, with dazzling white teeth that seemed to illuminate his face when he smiled - usually a soft, sad smile - and, finally, with a perfectly outlined, graceful mouth. Если мы от костюма перейдем теперь к лицу, то увидим человека лет двадцати четырех – двадцати пяти, сильно загорелого, с голубыми глазами, тонкими усиками, с ослепительно-белыми зубами, которые, казалось, озаряли его лицо, когда он улыбался, – обычно мягкой, грустною улыбкой, – и, наконец, с безупречно очерченным, изящным ртом.

The second traveler was the complete opposite of the first. Второй путешественник являл собой полную противоположность первому. From under his hat with upturned brim, wavy thick blond hair, with a reddish tint, peeped out, and gray eyes looked out, sparkling at the slightest displeasure with such a dazzling fire that they began to seem black. Из-под шляпы с загнутыми вверх полями выбивались волнистые густые белокурые, рыжего оттенка, волосы и глядели серые глаза, сверкавшие при малейшем недовольстве таким ослепительным огнем, что начинали казаться черными. Involuntarily, attention was drawn to the pinkish tint of his skin, thin lips, dark red moustache and remarkable teeth. Невольно обращали на себя внимание розоватый оттенок кожи, тонкие губы, темно-рыжие усы и замечательные зубы. Tall and broad-shouldered, he represented the type of a handsome man in the ordinary sense of the word, and while he was driving around Paris, looking at all the windows under the pretext of looking for a sign, many ladies stared at him; As for the men, they might not have been averse to ridiculing the overly tight cloak, the tight trousers, and the antediluvian shape of the boots, but the laughter turned into a kind wish, “God bless you!” Высокий и плечистый, он представлял собою тип красавца в обыденном значении этого понятия, иза то время, пока он ездил по Парижу, оглядывая все окна под тем предлогом, что ищет вывеску, многие дамы засматривались на него; что же касается мужчин, то они, возможно, были бы не прочь высмеять и чересчур узкий плащ, и узкие штаны, и какой-то допотопной формы сапоги, но смех переходил в любезное пожелание «Да хранит вас Бог! as soon as they noticed that the stranger’s face had the ability to take on a dozen different expressions in one minute, except for one – the expression of goodwill, usually characteristic of an embarrassed provincial. » сейчас же, как только замечали, что лицо незнакомца имело способность в одну минуту принимать десяток различных выражений, кроме одного – выражения доброжелательности, обычно свойственного смущенному провинциалу.

He was the first to start the conversation, turning to another nobleman who was busy inspecting the exterior of the Guiding Star Hotel. Он первый и начал разговор, обратившись к другому дворянину, занятому внешним осмотром гостиницы «Путеводная звезда».

– The devil! – Дьявольщина! Tell me, sir, – he said with a terrible mountain accent, which immediately gives away a native of Piedmont among a hundred other newcomers, – is it not far from here to the Louvre? Скажите, месье, – произнес он с ужасным горским выговором, который сразу выдает уроженца Пьемонта среди сотни других пришельцев, – отсюда недалеко до Лувра? In any case, our tastes seem to coincide; this is very flattering for me. Во всяком случае, наши вкусы как будто сходятся; это очень лестно для моей особы.

“Monsieur,” said the other, with a Provençal accent that was no less typical than the Piedmontese accent of the first interlocutor, “it seems to me that this hotel is indeed located near the Louvre.” – Месье, – произнес другой с провансальским выговором, не уступавшим по типичности пьемонтскому акценту первого собеседника, – мне кажется, что эта гостиница действительно находится недалеко от Лувра. However, I am not yet entirely sure whether I will have the pleasure of joining your intention. Тем не менее я еще не вполне уверен, буду ли я иметь удовольствие присоединиться к вашему намерению. I am still thinking about it. Я пока раздумываю.

- So you haven’t decided yet? – Так вы еще не решили? And the hotel has a tempting view! А вид у гостиницы заманчивый! But maybe I was tempted by seeing you here. Но, может быть, я соблазнился тем, что увидел здесь вас. Still, you must admit that the sign is beautiful. Все-таки согласитесь, что вывеска красива.

- That is true, but it is precisely this that arouses my doubts regarding the actual content. – Это так, но она-то и возбуждает мои сомнения относительно действительного содержания. I was warned that there are many rogues in Paris and that here they deceive just as cleverly with signs as in other ways. Меня предупреждали, что в Париже множество плутов и что здесь так же ловко обманывают вывесками, как и другими способами.

- The devil! – Дьявольщина! Cheating doesn’t bother me, - objected the Piedmontese. Плутовство меня не смущает, – возразил пьемонтец. - If the owner serves me a chicken that is fried worse than the one on the sign, I will put him on a spit and turn him until he is cooked. – Если хозяин подаст мне курицу, изжаренную хуже, чем та, на вывеске, я его самого посажу на вертел и буду вертеть, пока он не прожарится. So, monsieur, let’s go in. Итак, месье, войдем.

“You have convinced me,” the Provençal replied, laughing. – Вы меня убедили, – смеясь, ответил провансалец. “Please, monsieur, enter first.” – Прошу, месье, входите первым.

“No, monsieur, I swear on my soul, this will not happen, I am only your humble servant, Count Annibal de Coconnas.” – Нет, месье, клянусь душой, этого не будет, – я только ваш покорный слуга, граф Аннибал де Коконнас.

– And I am Count Joseph-Hyacinthe-Boniface Lerac de La Mole, at your service. – А я граф Жозеф-Гиасинт-Бонифас Лерак де Ла Моль, к вашим услугам.

- In that case, let's take each other's hands and go in together. – В таком случае возьмем друг друга за руки и войдем вместе.

In pursuance of this conciliatory proposal, both young men dismounted, handed their horses over to the groom, adjusted their swords and, holding hands, walked to the door of the inn, where its owner stood on the threshold. Во исполнение этого примиряющего предложения оба молодых человека спешились, передали лошадей конюху, поправили шпаги и, взявшись за руки, пошли к двери гостиницы, где на пороге стоял ее хозяин. But, contrary to the custom of people of this breed, the venerable owner, apparently, did not pay attention to them, but was completely absorbed in some negotiations with a yellow, dry giant, who was wrapped in a wide cloak of a brownish-brown color, like an owl's feathers. Но, вопреки обыкновению людей этой породы, почтенный собственник, видимо, не обратил на них внимания, а весь ушел в какие-то переговоры с желтым сухим верзилой, которого окутывал широкий плащ буро-коричневого цвета, как сову перья.

Both noblemen approached the innkeeper and his companion in the brown cloak so closely that Coconnas, angered by their inattention to himself and his companion, tugged the innkeeper by the sleeve. Оба дворянина подошли к хозяину гостиницы и его собеседнику в буро-коричневом плаще уже так близко, что Коконнас, рассерженный их невнимательностью к себе и своему спутнику, дернул хозяина за рукав. The latter immediately came to his senses and let go of his companion, saying to him: Последний сразу очнулся и отпустил своего собеседника, сказав ему:

- Goodbye! – До свидания! Come soon and be sure to inform me of what is happening. Приходите поскорее и непременно осведомляйте меня о том, что происходит.

“Hey, old rogue,” said Coconnas, “don’t you see that they’ve come to you on business?” – Эй, старый плут, – сказал Коконнас, – вы что же, не видите, что к вам пришли по делу?

“Oh, excuse me, gentlemen,” the owner replied, “I didn’t notice you.” – Ах, простите, господа, – ответил хозяин, – я не заметил вас.

- The devil! – Дьявольщина! We need to be noticed! Нас надо замечать! And now that you have noticed us, please be kind enough to address us not simply as “Monsieur,” but as “Count.” А теперь, когда вы нас заметили, то будьте любезны обращаться к нам не просто «месье», а «граф».

La Mole stood behind, leaving the negotiations to Coconnas, who had taken charge of the whole matter. Ла Моль стоял сзади, предоставив вести переговоры Коконнасу, благо тот принял все дело на себя. However, from La Mole's furrowed brows it was clear that he was ready to come to the rescue at any moment when the time came to act. Однако по нахмуренным бровям Ла Моля было ясно, что он в любую минутуготов прийти на помощь, когда наступит время действовать.

“Okay!” – Ладно! “So what do you want, Count?” Так что же вам угодно, граф? – the owner asked quite calmly. – совершенно спокойно спросил хозяин.

“Good... Isn’t that better?” – Хорошо… Не правда ли, так будет лучше? asked Coconnas, turning to La Mole, to which the latter nodded affirmatively. – спросил Коконнас, оборачиваясь к Ла Молю, на что последний утвердительно кивнул. “We, the Count and I, based on your sign, wish to have dinner and overnight stay at your inn. – Мы, граф и я, основываясь на вашей вывеске, желаем иметь ужин и ночлег в вашей гостинице.

“Gentlemen, I am very sorry,” the owner replied, “but I only have one room free, and this will not suit you.” – Господа, я очень огорчен, – ответил хозяин, – но у меня свободна только одна комната, а это вам не подойдет.

“Well, so much the better,” said La Mole, “let’s stop somewhere else.” – Ну и тем лучше, – сказал Ла Моль, – остановимся в другом месте.

“No, no,” objected Coconnas, “I’ll stay here; my horse is exhausted.” – Нет, нет, – возразил Коконнас, – я останусь здесь; у меня лошадь измучена. Since you don’t want it, I’ll take a room alone. Раз вы не хотите, я беру комнату один.

“Ah, that changes things,” the owner replied with the same impudent indifference. – А-а, это меняет дело, – ответил хозяин с тем же нахальным равнодушием. “If you’re alone, I won’t let you in at all.” – Если вы один, так я вас вовсе не пущу.

- The devil! – Дьявольщина! What a funny beast! Вот так забавная скотина! Just now he said that two is too many, and now it turns out that one is too few! Только что сказал, что двое – слишком много, а теперь оказывается, что один – слишком мало! So you don’t want to accept us, you rogue? Так ты не хочешь, плут, принять нас?

– In all honesty, gentlemen, since you have already spoken in such a tone, I will answer you frankly. – По совести, господа, раз уже вы заговорили таким тоном, я вам отвечу откровенно.

- Answer, but quickly. – Отвечай, но только поскорей.

- Okay! – Ладно! So it’s better that I don’t have the honor of having you as guests. Так уж лучше не надо мне чести иметь вас постояльцами.

“Why?” – Почему?. .. . – asked Coconnas, turning pale with indignation. – спросил Коконнас, бледнея от негодования.

- Because you don’t have footmen, that means the master’s room will be occupied, and the two footmen’s rooms will be empty. – А потому, что у вас нет лакеев, значит господская комната будет занята, а две лакейских будут пустовать. If I give you the master’s room, I won’t rent out the other two. Ежели я отдам вам комнату господскую, то не сдам двух других.

“Monsieur La Mole,” said Coconnas, turning around, “don’t you think you’ll have to give this scoundrel a beating?” – Месье Ла Моль, – сказал Коконнас, оборачиваясь, – не думается ли вам, что придется поколотить этого прохвоста?

“That is possible,” La Mole replied, preparing to lash his master with a whip along with his companion. – Это можно, – ответил Ла Моль, приготовляясь вместе со своим спутником отхлестать хозяина плетью.

But, despite the readiness of both, apparently very determined noblemen, to move from words to deeds, which did not bode well for the innkeeper, he was not at all embarrassed and only took one step back towards the door. Но, несмотря на готовность обоих, видимо, очень решительных дворян перейти от слов к делу, что не предвещало ничего хорошего трактирщику, он нисколько не смутился итолько отступил на один шаг к двери.

“It’s obvious now that you’re from the provinces,” he grumbled angrily. – Сейчас видать, что из провинции, – сердито проворчал он. “In Paris, it’s become fashionable to beat up landlords who don’t want to rent out their rooms. – В Париже прошла мода бить хозяев, которые не хотят сдавать у себя комнат. Now they beat up nobles, not townspeople, and if you yell at me, I’ll call the neighbors, but then they’ll beat you up, which is not at all honorable for nobles. Теперь бьют вельмож, а не горожан, а ежели вы будете на меня орать, я кликну соседей, но тогда уж исколотят вас, что вовсе не почетно для дворян.

- The devil! – Дьявольщина! He’s still making fun of us! Он еще издевается над нами! - shouted Coconnas, beside himself. – крикнул Коконнас вне себя.

“Gregoire, give me the arquebus!” – Грегуар, подай мне аркебузу! – the master ordered his servant in the same tone as if he were saying: “Give the gentlemen a chair!” – приказал хозяин своему слуге таким же тоном, как будто говорил: «Подай господам стул! »

“I swear by the Pope’s guts!” – Клянусь кишками папы! growled Coconnas, drawing his sword. – зарычал Коконнас, обнажая шпагу. “Get heated up, Monsieur La Mole!” – Да разгорячитесь же, месье Ла Моль!

- No need! – Не надо! It’s not worth it: while we’re getting excited, dinner will get cold. Не стоит: пока мы будем горячиться, остынет ужин.

“Do you think so?” – Вы так думаете? exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас.

– I think that the owner of the Guiding Star is right, but he doesn’t know how to receive guests, especially noblemen. – Я думаю, что хозяин «Путеводной звезды» прав, но не умеет принимать гостей, особенно дворян. Instead of rudely telling us: “Gentlemen, I don’t need you,” it would be better to tell us politely: “Come in, gentlemen,” and put in the bill: for the master’s room – so much, for the servants’ room – so much, taking into account that if we don’t have footmen now, we will hire them. Вместо того чтобы грубо говорить нам: «Господа, мне вас не надо», лучше было бы сказать нам вежливо: «Пожалуйте, господа», а в счете поставить: за господскую комнату – столько-то, за лакейскую – столько-то, учитывая, что если у нас нет сейчас лакеев, мы их наймем.

And with these words, La Mole quietly pushed aside the owner, who had already reached out his hand for the arquebus he had brought, let Coconnas into the house, and followed him in himself. И с этими словами Ла Моль тихонько отстранил хозяина, уже протянувшего руку к принесенной аркебузе, пропустил Коконнаса в дом, а вслед за ним вошел и сам.

“Well, all right,” said Coconnas, “it’s still a shame to put the sword back in its sheath without making sure that it cuts as well as this guy’s spit.” – Ну ладно, – сказал Коконнас, – а все-таки очень досадно вкладывать шпагу в ножны, не убедившись, что, она колет не хуже, чем вертела у этого парня.

“Be patient, my dear companion,” replied La Mole. – Уж потерпите, дорогой спутник, – ответил Ла Моль. “Now all the hotels are full of nobles who have come to Paris for the wedding celebrations and for the upcoming war in Flanders, so we will not be able to find another apartment; and besides, it is possible that this is the custom in Paris to welcome visitors.” – Теперь все гостиницы переполнены дворянами, съехавшимися в Париж на брачные торжества и для предстоящей войны во Фландрии, поэтому нам не найти другой квартиры; а кроме того, возможно, что в Париже принято так встречать приезжих.

– The devil! – Дьявольщина! You must have patience! Ну ж терпение у вас! – muttered Coconnas, furiously twirling his red mustache and glaring at the owner. – пробурчал Коконнас, яростно закручивая рыжий ус и сверкая глазами на хозяина. – But beware, swindler! – Но берегись, мошенник! If your cooking is bad, your beds are hard, your wine is aged less than three years in bottles and your servant is not as cunning as a reed… Если у тебя готовят скверно, постели жестки, вино выдержано менее трех лет в бутылках и слуга не изворотлив, как тростник…

“La-la-la, my dear nobleman, calm down, you will be right at home here,” his master interrupted, sharpening his kitchen knife on a whetstone. – Ля-ля-ля, мой милый дворянин, успокойтесь, вы будете здесь как у Христа за пазухой, – прервал его хозяин, оттачивая кухонный нож на оселке.

Then he muttered, shaking his head: Затем пробормотал, качая головой:

- This is a Huguenot; all the apostates have become completely insolent since the wedding of their Béarnian with Mademoiselle Margot! – Это гугенот; все отступники совершенно обнаглели после свадьбы ихнего Беарнца с мадемуазель Марго!

And, after a pause, he added with such a smile that both guests would probably have shuddered if they had seen it: И, помолчав, добавил с такой усмешкой, что оба постояльца наверно вздрогнули бы, если бы видели ее:

- Well, well! – Ну, ну! It’s funny that I came across Huguenots, and just… Забавно, что мне попались гугеноты, и как раз…

“Hey!” – Эй! “Are we finally going to have dinner?” Будем мы ужинать наконец? – Coconnas asked sharply, interrupting the host’s self-reflection. – резко спросил Коконнас, прерывая рассуждения хозяина с самим собой.

“As you wish,” the owner replied, immediately softening, probably under the influence of a thought that had occurred to him. – Как будет вам угодно, – ответил хозяин, сразу смягчившись, вероятно под влиянием мысли, пришедшей ему в голову.

“That’s what we want, and we want it as soon as possible,” answered Coconnas. – Нам так угодно, да поскорее, – ответил Коконнас.

Then, turning to La Mole, he said: Затем, обернувшись к Ла Молю, сказал:

- Look here, Count: while they are preparing the room, tell me: in your opinion, is Paris a fun city? – Вот что, граф: пока приготовляют комнату, скажите: как, по вашему мнению, Париж – веселый город?

“To tell the truth, no,” La Mole replied. – По правде говоря – нет, – ответил Ла Моль. “I was left with the impression that everyone I met had either worried or repulsive faces. – У меня осталось такое впечатление, что у всех встречных или встревоженные, или отталкивающие лица. Perhaps this is because Parisians are afraid of thunderstorms. Может быть, это оттого, что парижане боятся грозы. Do you see how gloomy the sky is, and do you feel how heavy the air is? Видите, какое мрачное небо, и чувствуете, какая тяжесть в воздухе?

– Tell me, Count, you are heading to the Louvre, aren’t you? – Скажите, граф, вы ведь стремитесь в Лувр?

- Yes - and you too, Monsieur Coconnas, I think? – Да – и вы тоже, месье Коконнас, как мне кажется?

- Well then?! – Ну что ж?! Let's rush together. Давайте устремимся вместе.

- Hm! – Гм! It's probably a bit late to go outside. Пожалуй, немного поздно выходить на улицу.

– Late or not, I will have to leave. – Поздно или нет, а придется выйти. I have been given precise orders: to reach Paris as quickly as possible and immediately upon arrival to communicate with the Duke of Guise. Мне даны точные приказания: как можно скорее доехать до Парижа и тотчас по прибытии снестись с герцогом Гизом.

At the name of the Duke of Guise, the owner became wary and came closer. При имени герцога Гиза хозяин насторожился и подошел ближе.

“It seems to me that this idler is eavesdropping on us,” said Coconnas, who, like all Piedmontese, was vindictive and could not forgive the owner of the Guiding Star for the disrespectful reception he had given both travelers. – Мне сдается, что этот бездельник подслушивает нас, – сказал Коконнас, который, как все пьемонтцы, был злопамятен и не мог простить хозяину «Путеводной звезды» малопочтительный прием, оказанный обоим путешественникам.

“Yes, I am listening, gentlemen,” answered the innkeeper, touching his cap on his head, “but only to serve you.” – Да, я прислушиваюсь, господа, – ответил трактирщик, прикасаясь рукою к своему колпаку на голове, – но только чтобы услужить вам. I heard a conversation about the Duke of Guise and immediately approached. Я услыхал разговор про герцога Гиза и тотчас подошел. How, gentlemen, can I be of service to you? Чем, господа дворяне, могу быть вам полезен?

- Ha, ha, ha! – Ха, ха, ха! Apparently, this name has magical powers, judging by the fact that from an impudent person you became a sycophant. Как видно, это имя обладает волшебной силой, судя по тому, что из нахала ты стал подлизой. The devil! Дьявольщина!. .. . Master... master... what's your name again? Мэтр… мэтр… как тебя там?

“Master La Hurière,” the owner answered, bowing. – Мэтр Ла Юрьер, – ответил хозяин, кланяясь.

- Excellent, Master La Hurière; so the Duke of Guise has such a heavy hand that he can make even you polite! – Отлично, мэтр Ла Юрьер; значит, у герцога Гиза такая тяжелая рука, что может сделать вежливым даже тебя! Do you really think that mine is lighter? Уж не думаешь ли ты, что моя легче?

“No, Count, but yours is shorter,” objected the owner. – Нет, граф, но ваша короче, – возразил хозяин. “And besides,” he added, “I must tell you that for us Parisians, the great Henry is an idol!” – А кроме того, – добавил он, – должен вам сказать, что для нас, парижан, великий Генрих – кумир!

“Which Henry?” – Какой Генрих? asked La Mole. – спросил Ла Моль.

“I think there is only one,” replied La Hurière. – Мне думается, есть только один, – ответил Ла Юрьер.

- Forgive me, my dear, there is another one - the one about whom I suggest you not speak ill, namely - Henry of Navarre, besides Henry of Condé, also a very worthy man. – Прости, милейший, есть и другой – тот, о котором предлагаю вам не говорить плохо, а именно – Генрих Наваррский, помимо Генриха Конде, человека тоже весьма достойного.

“I don’t know these,” the owner answered. – Этих я не знаю, – ответил хозяин.

“But I know them,” said La Mole, “and since I am sent to King Henry of Navarre, I suggest that you do not speak ill of him in my presence.” – Зато их знаю я, – сказал Ла Моль, – а так как я направлен к королю Генриху Наваррскому, то и предлагаю не отзываться о нем плохо в моем присутствии.

The owner, instead of answering, only touched his cap and continued to look tenderly at Coconnas. Хозяин вместо ответа только прикоснулся к своему колпаку и продолжал смотреть нежным взглядом на Коконнаса.

- So, monsieur will be talking to the Grand Duke of Guise? – Стало быть, месье будет разговаривать с великим герцогом Гизом? What a lucky man you are, monsieur: you came, of course, for the sake of? Какой счастливец вы месье: вы приехали, конечно, ради?. .. .

“For what purpose?” – Ради чего? asked Coconnas. – спросил Коконнас.

“For the holiday,” the owner answered with a special grin. – Ради праздника, – ответил хозяин с особенной усмешкой.

– Or rather, for the sake of the holidays, since I was told that Paris is overflowing with all sorts of festivities; all you hear about is feasts, balls, and carousels. – Вернее – ради праздников, поскольку мне говорили, что Париж захлебывается во всяких празднествах; только и слышно о пирах, балах и каруселях. After all, they have a lot of fun in Paris, right? Ведь в Париже много веселятся, а?

“Not very, sir, at least not until today,” replied the host. – Не очень, месье, по крайней мере, до сегодняшнего дня, – ответил хозяин. “But I hope that soon everyone will have fun.” – Но я надеюсь, что скоро все повеселятся.

“Still, the wedding of His Majesty the King of Navarre attracted many people to Paris,” La Mole noted. – Все-таки свадьба его величества короля Наваррского привлекла в Париж много народа, – заметил Ла Моль.

“There are many Huguenots, that is true, monsieur,” La Hurière answered sharply, but, catching himself, added: “Ah, excuse me, but perhaps the gentlemen are also Protestants?” – Много гугенотов, это верно, месье, – резко ответил Ла Юрьер, но, спохватившись, добавил: – Ах, простите, может быть, господа – тоже протестанты?

“Am I a Protestant?” – Это я-то протестант? exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас. “What do you mean!” – Еще что! “I am as much a Catholic as our Holy Father the Pope.” Я такой же католик, как наш святой отец папа.

La Hurière turned towards La Mole, as if asking him too; but La Mole either did not understand his look, or did not consider it necessary to answer directly, and asked himself: Ла Юрьер повернулся в сторону Ла Моля, как бы спрашивая и его; но Ла Моль или не понял его взгляда, или не счел нужным ответить прямо, а спросил сам:

- If you, Master La Hurière, do not know His Majesty the King of Navarre, then perhaps you know the admiral? – Если вы, мэтр Ла Юрьер, не знаете его величества короля Наваррского, то, может быть, знаете адмирала? I have heard that the admiral enjoys the favor of the court; and since I have been recommended to him, I would like to know where he lives, if his address does not tear your mouth apart. Я слышал, что адмирал пользуется благоволением двора; а так как я ему рекомендован, я бы хотел знать, где он живет, если его адрес не раздерет вам рот.

“It’s on Rue Betizi, to the right from here,” the owner answered with secret pleasure, which was involuntarily reflected on his face. – Онжилна улице Бетизи, отсюда вправо, – ответил хозяин с тайным удовольствием, невольно отразившимся и на его лице.

“So, how did he live?” – То есть как –жил? asked La Mole. – спросил Ла Моль. “So, he moved?” – Значит, он переехал?

- Perhaps to the next world. – Возможно, на тот свет.

“What do you mean, ‘the admiral has moved to the next world’?” – Что значит – «адмирал переехал на тот свет»? – both noblemen exclaimed at once. – воскликнули разом оба дворянина.

“What, Monsieur de Coconnas?” – Как, месье де Коконнас? – the owner continued with a sly grin. – продолжал хозяин с хитрой усмешкой. – “You are a supporter of Guise, and you don’t know?” – Вы сторонник Гиза, а не знаете?

- What? – Чего?

- Yes, because the third day, when the admiral was walking along the Place Saint-Germain-l'Ozeroy past the house of Canon Pierre Pil, he was shot at with an arquebus. – Да того, что третьего дня, когда адмирал шел по площади Сен-Жермен-Л’Озеруа мимо дома каноника Пьера Пиля, в него выстрелили из аркебузы.

“And he was killed?” – И он убит? asked La Mole. – спросил Ла Моль.

- No, his arm was only broken and two fingers were torn off; but there is hope that the bullet was poisoned. – Нет, ему только перебило руку и оторвало два пальца; но есть надежда, что пуля была отравлена.

“How is there hope, you scoundrel!” – Как «есть надежда», негодяй! exclaimed La Mole. – воскликнул Ла Моль.

- I wanted to say - there is a rumor; let's not quarrel over some word; I simply misspoke. – Я хотел сказать – есть слух; не будем ссориться из-за какого-нибудь слова; я просто оговорился.

And Master La Hurière, turning his back on La Mole, winked meaningfully at Coconnas and stuck out his tongue in a clearly mocking manner. И мэтр Ла Юрьер, повернувшись спиной к Ла Молю, многозначительно подмигнул Коконнасу и явно издевательски высунул язык.

“And is it true?” – И это правда? – Coconnas asked joyfully. – радостно спросил Коконнас.

“Really?” – Правда? – La Mole asked quietly, broken by the sad news. – тихо спросил Ла Моль, убитый горестным известием.

“Everything is as I had the honor of telling you,” the owner replied. – Все так, как я имел честь сказать вам, – ответил хозяин.

- In that case, I will immediately go to the Louvre. – В таком случае я немедленно отправляюсь в Лувр. Will I find King Henry there? Найду я там короля Генриха?

- Probably: he lives there. – Вероятно: он там живет.

- I'll go to the Louvre too. – Я тоже пойду в Лувр. And will I find the Duke of Guise there? А найду я там герцога Гиза?

- Possibly: he just passed there, and with him two hundred nobles. – Возможно: он только что туда проехал, и с ним две сотни дворян.

“Well then, let’s go, Monsieur Coconnas,” suggested La Mole. – Ну что ж, идем, месье Коконнас, – предложил Ла Моль.

“I’m coming for you,” Coconnas replied. – Иду за вами, – ответил Коконнас.

“And your dinner, gentlemen of the nobility?” – А ваш ужин, господа дворяне? asked Master La Hurière. – спросил мэтр Ла Юрьер.

“Ah yes!” – Ах да! – La Mole remembered. – вспомнил Ла Моль. – “However, I might dine with the King of Navarre.” – Впрочем, я, может быть, поужинаю у короля Наваррского.

“And I am with the Duke of Guise,” said Coconnas. – А я – у герцога Гиза, – сказал Коконнас.

“And I,” said the owner, watching his nobles as they walked along the road to the Louvre, “will clean my helmet, put a new match in my arquebus, and sharpen my partisan.” – А я, – сказал хозяин, проводив глазами своих дворян, шагавших по дороге к Лувру, – почищу мою каску, вставлю новый фитиль в аркебузу и наточу свой протазан. You never know what might happen! Мало ли что случится!

V

In particular – about the Louvre, and in general – about virtue В частности – о Лувре, а вообще – о добродетели

The two noblemen, having asked the first person they met for directions, headed down the Rue Aveyron, then along the Rue Saint-Germain-l'Auzerois, and reached the Louvre just as the silhouettes of its towers were beginning to blur in the twilight. Оба дворянина, спросив дорогу у первого встречного, направились по улице Аверон, потом по улице Сен-Жермен-Л’Озеруа и дошли до Лувра уже в то время, как силуэты его башен начинали расплываться в сумерках.

“What’s the matter with you?” – Что с вами? asked Coconnas when La Mole stopped, looking with sacred awe at the drawbridges, narrow elongated windows and pointed tents on the towers that appeared before his eyes. – спросил Коконнас, когда Ла Моль остановился, со священным трепетом разглядывая представшие его глазам подъемные мосты, узкие вытянутые окна и островерхие шатры на башнях.

“I really don’t know myself: my heart suddenly started beating,” La Mole answered. – Право, и сам не знаю: у меня вдруг забилось сердце, – ответил Ла Моль. “I’m not that timid, but for some reason this palace seems gloomy and, to tell the truth, scary to me.” – Я не так уж робок, но почему-то этот дворец мне представляется угрюмым и, сказать правду, страшным.

“As for me,” answered Coconnas, “I don’t know why, but I’m unusually cheerful.” – А что касается меня, – ответил Коконнас, – не знаю отчего, но я на редкость весел. “It’s just that my attire is not very good,” he continued, looking at his traveling suit, “but that’s nothing!” Вот только наряд у меня неважный, – продолжал он, оглядывая свой дорожный костюм, – но это пустяки! “But I look dashing.” Зато вид бравый. “And the order requires me to carry it out quickly.” Да и приказом мне вменяется быстрота исполнения. “And since I carry it out precisely, it means I’ll be well received.” А раз я выполняю его точно, значит и буду принят хорошо.

And both young men went to the Louvre, in different moods, depending on the feelings they had just expressed. И оба молодых человека пошли к Лувру, настроенные по-разному, в зависимости от только что высказанных чувств.

The Louvre was strictly guarded, and apparently the number of guards had been doubled. Лувр строго охранялся, и, видимо, количество постов удвоили. At first, this circumstance confused the travelers. Сначала это обстоятельство смутило путешественников. But Coconnas, who had already noticed that the name of the Duke of Guise acted on the Parisians like a talisman, approached one of the guards and, hiding behind this all-powerful name, asked if it was possible to enter the Louvre through him. Но Коконнас, уже заметивший, что имя герцога Гизадействует на парижан, как талисман, подошел к одному часовому и, прикрываясь этим всемогущим именем, спросил, нельзя ли через его посредство проникнуть в Лувр.

This name seemed to have the usual effect, but the sentry asked Coconnas if he knew the password. Это имя, казалось, произвело обычное действие, однако часовой спросил у Коконнаса, знает ли он пароль.

The Piedmontese had to admit that he didn't know. Пьемонтец должен был признаться, что не знает.

“Then go away,” the guard replied. – Тогда ступайте прочь, – ответил часовой.

At that moment, a man who had been talking to the security officer, but had heard Coconnas' request, interrupted his conversation and approached Coconnas. В эту минуту какой-то человек, беседовавший с офицером охраны, но слышавший просьбу Коконнаса, прервал свой разговор и подошел к Коконнасу.

– What is the code for the Duke of Guise? – Што фам укодно от херцог Гиз? – he asked. – спросил он.

“I would like to talk to him,” Coconnas answered, smiling. – Мне угодно поговорить с ним, – улыбаясь, ответил Коконнас.

- Impossible! – Невозмошно! The Duke is with the King. Херцог у короля.

- But I received written notice to appear in Paris. – Но я получил письменное уведомление явиться в Париж.

- Ah! – А-а! Do you have written notification? У вас есть письменный уведомлений?

- Yes, and I came from far away. – Да, и я приехал издалека.

- Ah! – А-а! Have you come from far away? Вы приехал издалека?

– I am from Piedmont. – Я из Пьемонта.

- Good, good! – Корошо, корошо! That's a different matter. Это другой дело. And your name? А ваш имя?

– Count Annibal de Coconnas. – Граф Аннибал де Коконнас.

- Good, good! – Корошо, корошо! Hide your letter. Тайте ваш письмо.

“Upon my word, a most amiable man!” – Честное слово, прелюбезный человек! said La Mole, addressing himself. – сказал Ла Моль, обращаясь к самому себе. “Will I not be fortunate enough to find one like him to get through to the King of Navarre?” – Не посчастливится ли и мне найти такого же, чтобы пройти к королю Наваррскому?

“Then take your letter,” continued the German nobleman, extending his hand to Coconnas, who stood hesitantly. – Так тавайте ваш письмо, – продолжал немецкий дворянин, протягивая руку к Коконнасу, стоявшему в нерешительности.

“The devil!” – Дьявольщина! “I don’t know if I have the right…” the Piedmontese replied, showing mistrust in his half-Italian nature. Я не знаю, имею ли я право… – отвечал пьемонтец, проявляя недоверчивость по своей полуитальянской природе. “I don’t have the honor of knowing you.” – Я не имею чести знать вас.

- I'm Pam, I'm the Duke of Guise's man. – Я Пэм, я человек херцога Гиз.

“Pam,” muttered Coconnas, “I’ve never heard of such a name.” – Пэм, – пробормотал Коконнас, – такого имени я не слыхал.

“This is Monsieur Bem, my commander,” replied the sentry. – Это месье Бэм, мой командир, – ответил часовой. “His pronunciation confused you.” – Вас спутало его произношение. Give him your letter, I vouch for it. Отдайте ему ваше письмо, я за него ручаюсь.

– Ah, Monsieur Besme! – Ах, месье Бэм! – exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас. – Well, how could I not know you! – Ну как же мне не знать вас! Well, of course, with great pleasure – here is my letter. Ну конечно, с великим удовольствием, – вот мое письмо. Forgive my hesitation, but without this you cannot do if you want to fulfill your duty. Простите мое колебание, но без этого нельзя, если хочешь выполнить свой долг.

- Okay, okay, no need to excuse yourself. – Корошо, корошо, не нато извинять себя.

La Mole also approached the German and made a request: Ла Моль тоже подошел к немцу и обратился с просьбой:

- Sir, you are so kind, would you be willing to deliver my letter, as you did with my friend? – Месье, вы так любезны, не возьметесь ли вы передать и мое письмо, как вы это сделали по отношению к моему товарищу?

- What is your name? – Как ваш имя?

– Count Lerac de La Mole. – Граф Лерак де Ла Моль.

– Count Lerac de La Mole? – Граф Лерак де Ла Моль?

- Yes. – Да.

- I don’t know anyone like that. – Такой не знаю.

“It is not surprising that I do not have the honor of being acquainted with you; I am not from here, and, like Count Coconnas, I arrived only this evening, and from afar.” – Неудивительно, что я не имею чести быть вам знаком, я не здешний и так же, как граф Коконнас, приехал только сегодня вечером, и издалека.

- Where did you come from? – А откуда вы приехал?

– From Provence. – Из Прованса.

- With one letter? – С один письмо?

- Yes, with a letter. – Да, с письмом.

– To the Herzog of Guise? – К херцог де Гиз?

- No, to His Majesty the King of Navarre. – Нет, к его величеству королю Наваррскому.

“I do not serve the King of Navarre,” Bem answered extremely coldly, “I cannot deliver your letter.” – Я не служу у короля Наваррского, – крайне холодно ответил Бэм, – я не могу передавать ваш письм.

Bem moved away from La Mole and, entering the gates of the Louvre, made a sign to Coconnas to follow him. Бэм отошел от Ла Моля и, войдя в ворота Лувра, сделал знак Коконнасу следовать за собой.

La Mole was left alone. Ла Моль остался в одиночестве.

At the same moment, a detachment of horsemen, about a hundred people, rode out from another gate of the Louvre. В ту же минуту из других ворот Лувра выехал отряд всадников, около сотни человек.

"Aha, here comes de Mouy with his Huguenots," said the sentry to his comrade. – Ага, вот и де Муи со своими гугенотами, – сказал часовой своему товарищу. "They are shining; the king has promised to execute the man who shot their admiral; and since this fellow also killed de Mouy's father, the son will avenge them both with one blow." – Они сияют, король им обещал казнить того, кто стрелял в их адмирала; а так как этот парень убил и отца де Муи, то сын одним ударом отомстит за обоих.

“Excuse me,” La Mole said to the soldier, “but you seemed to say that this commander is Monsieur de Mouy?” – Простите, – обратился Ла Моль к солдату, – ведь вы, кажется, сказали, что этот командир – месье де Муи?

- Absolutely right. – Совершенно верно.

– And what accompanying people are… – И что сопровождающие – это…

- Wicked, I say. – Нечестивцы, говорю я.

“Thank you,” La Mole replied, as if he had not heard the contemptuous name with which the sentry had bestowed upon the Huguenots. – Благодарю, – ответил Ла Моль, как будто не слыхав презрительного наименования, которым наградил гугенотов часовой. “That is all I needed to know.” – Мне только это и надо было знать.

And he immediately approached the commander of the horsemen. И тотчас подошел к командиру всадников.

“Monsieur,” said La Mole, “I have just learned that you are Monsieur de Mouy.” – Месье, – сказал Ла Моль, – я сейчас узнал, что вы – месье де Муи.

“Yes, sir,” the commander answered politely. – Да, месье, – учтиво ответил командир.

“Your name, well known to the followers of the Protestant faith, gives me the courage to turn to you with a request to do me a favor. – Ваше имя, хорошо известное сторонникам протестантской веры, дает мне смелость обратиться к вам с просьбой оказать мне услугу.

- Which one, sir? – Какую, месье? But first, with whom do I have the honor of speaking? Но сначала – с кем имею честь говорить?

– With Count Lerac de La Mole. – С графом Лераком де Ла Молем.

The young people exchanged greetings. Молодые люди обменялись приветствиями.

“I am listening to you, sir,” said de Mouy. – Я слушаю вас, месье, – сказал де Муи.

– I have arrived from Aix with a letter from d'Auriac, Governor of Provence. – Я прибыл из Экса с письмом от д’Ориака, губернатора Прованса. The letter is addressed to the King of Navarre and contains important and urgent news... How could I deliver this letter? Письмо адресовано королю Наваррскому и заключает в себе важные и спешные известия… Каким образом я мог бы передать это письмо? How can I get to the Louvre? Как мне пройти в Лувр?

“It’s very easy to get to the Louvre,” answered de Mouy, “but I’m afraid that the King of Navarre is very busy now and won’t be able to receive you.” – Пройти-то в Лувр очень легко, – ответил де Муи, – только я боюсь, что король Наваррский сейчас очень занят и не сможет вас принять. But still, if you want, come with me, and I’ll take you to his chambers. Но все равно, если хотите, пойдемте со мной, и я доведу вас до его покоев. The rest is up to you. Остальное зависит уж от вас.

- A thousand thanks! – Тысячу благодарностей!

“Follow me,” said de Mouy. – Идите за мной, – сказал де Муи.

De Mouy dismounted, threw the reins to his footman, went up to the grating, identified himself to the sentry, led La Mole into the castle and, opening the door to the chambers of the King of Navarre, said: Де Муи сошел с лошади, бросил поводья своему лакею, подошел к решетке, назвал себя часовому, провел Ла Моля в замок и, открыв дверь в покои короля Наваррского, сказал:

– Come in and find out for yourself. – Входите и узнайте сами.

Then he bowed to La Mole and left. Затем поклонился Ла Молю и вышел.

Left alone, La Mole looked around. Оставшись в одиночестве, Ла Моль огляделся.

The front room was empty, one of the interior doors was open. Передняя комната была пуста, одна из внутренних дверей открыта.

La Mole took a few steps and found himself in some corridor. Ла Моль сделал несколько шагов и очутился в каком-то коридоре. He knocked and called, but no one answered. Он стучал и звал, но никто не отзывался. Complete silence reigned in this part of the Louvre. Полнейшая тишина царила в этой части Лувра.

“And they told me about strict etiquette!” «А мне еще говорили про строгий этикет! he thought. – подумал он. “You can stroll around this palace as if it were a city square.” – По этому дворцу можно разгуливать, как по городской площади».

He called again, but with the same success as before. Он позвал еще раз, но с тем же успехом, что и раньше.

“Well, let’s go straight ahead,” he thought, “I’ll meet someone in the end.” «Ну что же, пойдем прямо, – подумал он, – в конце концов встречу же я кого-нибудь».

La Mole walked down the corridor, sinking deeper and deeper into the darkness, when suddenly a door at the opposite end opened, two pages appeared on the threshold with two candlesticks and illuminated the figure of a lady coming out, majestic and remarkably beautiful. Ла Моль направился по коридору, все больше погружаясь в темноту, как вдруг в противоположном конце раскрылась дверь, на пороге появились два пажа с двусвечниками иосветили фигуру выходившей дамы, величавой и замечательно красивой.

A beam of light fell directly on La Mole, who froze in place. Сноп света упал прямо на Ла Моля, который замер на месте.

The lady also stopped when she saw La Mole. Дама тоже остановилась, увидев Ла Моля.

“Monsieur, what do you want?” – Месье, что вам угодно? – she asked, and her voice seemed like charming music to the young man. – спросила она, и голос ее показался молодому человеку прелестной музыкой.

“Oh, madam, I beg your pardon,” said La Mole, looking down, “Monsieur de Mouy has escorted me here and left, and I am looking for the King of Navarre.” – О мадам, прошу вас извинить меня, – сказал Ла Моль, потупив взор, – месье де Муи проводил меня сюда и ушел, а я ищу короля Наваррского.

– His Majesty is not here; I think he is with his brother-in-law. – Его величества здесь нет; мне кажется, он у своего шурина. But, in his absence, could you not convey to the Queen… Но, за его отсутствием, вы разве не могли бы передать королеве…

- Yes, of course, if someone would deign to introduce me to her. – Да, конечно, если бы кто-нибудь соблаговолил представить меня ей.

- You are in front of her, monsieur. – Вы перед ней, месье.

– What?! – Как?! – exclaimed La Mole. – воскликнул Ла Моль.

“I am the Queen of Navarre,” answered Margaret. – Я королева Наваррская, – ответила Маргарита.

La Mole's face suddenly took on such an expression of fear and confusion that the queen smiled: На лице Ла Моля вдруг появилось такое выражение испуга и растерянности, что королева улыбнулась:

- Monsieur, speak quickly, otherwise the Queen Mother is waiting for me. – Месье, говорите поскорее, а то меня ждут у королевы-матери.

- Oh, madam, if you are expected, then allow me to leave - I am not able to speak now. – О мадам, если вас ждут, то разрешите мне удалиться – сейчас я не в силах говорить. I cannot collect my thoughts - I am simply blinded by you. Я не могу собраться с мыслями, – я вами просто ослеплен. I no longer think, but only admire. Я уже не мыслю, а только любуюсь.

In all the charm of her beauty and charm, Margarita approached the young man, who, against his will, turned out to be a refined courtier. Во всем обаянии прелести и красоты Маргарита подошла к молодому человеку, оказавшемуся, помимо своей воли, придворным утонченным льстецом.

“Monsieur, come to your senses,” she said. – Месье, придите в себя, – сказала она. “I will wait, and they will wait for me too.” – Я подожду, и меня тоже подождут.

…Two pages appeared on the threshold with two candlesticks and illuminated the figure of the lady coming out, majestic and remarkably beautiful. …На пороге появились два пажа с двусвечниками и осветили фигуру выходившей дамы, величавой и замечательно красивой.

- Oh, forgive me, madam, that from the very beginning I did not greet your majesty with all the respect that you have a right to expect from one of your most humble servants, but... – О, простите мне, мадам, что я с самого начала не приветствовал ваше величество со всей почтительностью, какую вы вправе ожидать от одного из ваших покорнейших слуг, но…

“But,” continued Margarita, “you mistook me for one of my ladies-in-waiting. – Но, – продолжила Маргарита, – вы приняли меня за одну из моих придворных дам.

- No, madam, for the ghost of the beautiful Diane de Poitiers. – Нет, мадам, за призрак красавицы Дианы де Пуатье. I was told that he appears in the Louvre. Мне говорили, что он появляется в Лувре.

– You know, monsieur, after this I won’t worry about you – you will make a career at court. – Знаете, месье, после этого я за вас не беспокоюсь – вы сделаете карьеру при дворе. You say you have a letter for the king? Вы говорите, у вас есть письмо для короля? You won’t be able to see him now. Сейчас вам с ним не увидеться. But it doesn’t matter where the letter is? Но это все равно, где письмо? I’ll pass it on… Just please, hurry up. Я передам… Только, прошу вас, поскорее.

In an instant, La Mole untied the laces of his doublet and pulled out from his bosom a letter wrapped in silk. В один миг Ла Моль распустил шнурки у своего колета и вынул из-за пазухи письмо, завернутое в шелк.

Margarita took the letter and read the inscription. Маргарита взяла письмо и прочла надпись.

“Are you Monsieur de La Mole?” – Вы месье де Ла Моль? she asked. – спросила она.

- Yes, madam. – Да, мадам. My God! Боже мой! How can I be so lucky that your majesty knows my name? Откуда мне такое счастье, что вашему величеству известно мое имя?

“I heard him mentioned by both the king, my husband, and my brother, the Duke of Alençon. – Я слышала, как его упоминали и король, мой муж, и брат мой, герцог Алансонский. I know that you are expected. Я знаю, что вас ждут.

The Queen hid the letter, which had just been lying behind the young man's doublet and still warm from the heat of his chest, behind her bodice, which was tight with embroidery and diamond decorations. Королева спрятала за тугой от вышивок и алмазных украшений корсаж письмо, только что лежавшее за колетом молодого человека и еще теплое теплом его груди. La Mole watched Marguerite's every movement with a greedy gaze. Ла Моль жадным взглядом следил за каждым движением Маргариты.

- Now, monsieur, go down to the gallery and wait there until someone comes to you from the King of Navarre or the Duke of Alençon. – Теперь, месье, спуститесь в галерею и ждите там, пока к вам не придут от короля Наваррского или герцога Алансонского. My page will show you. Мой паж проводит вас.

Having given this order, Margaret proceeded further. Отдав это распоряжение, Маргарита проследовала дальше. La Mole stood against the wall, but the corridor turned out to be too narrow, and the Queen of Navarre's farthingale was so wide that her silk dress touched the young man, and at the same time the aroma of strong perfume filled the entire space where she passed. Ла Моль встал к стене, но коридор оказался слишком узок, а фижмы королевы Наваррской так широки, что ее шелковое платье коснулось молодого человека, и в то же время аромат крепких духов наполнил все пространство, где она прошла.

La Mole shuddered all over and, feeling that he was about to fall, leaned against the wall. Ла Моль вздрогнул всем телом и, чувствуя, что сейчас упадет, прислонился к стене.

Margarita disappeared like a vision. Маргарита исчезла, как видение.

“Monsieur, will you go?” – Месье, вы пойдете? asked the page who was instructed to escort La Mole to the lower gallery. – спросил паж, которому было поручено проводить Ла Моля в нижнюю галерею.

“Yes, yes!” – Да, да! exclaimed La Mole with delight, seeing that the page was pointing his hand in the direction in which Queen Margaret had gone, and he hoped to catch up with her and see her again. – воскликнул Ла Моль восторженно, видя, что паж указывает рукой в том направлении, в каком проследовала королева Маргарита, а он надеялся нагнать ее и ещераз увидеть.

Indeed, as he stepped onto the stairs, he noticed the queen, who had already descended to the lower floor; either by chance or at the sound of footsteps, Margarita raised her head, and he saw her again. В самом деле, выйдя на лестницу, он заметил королеву, уже спустившуюся в нижний этаж; случайно или на звук шагов Маргарита подняла голову, и он ее увидел еще раз.

“Oh, this is no mere mortal woman,” whispered La Mole, “but a goddess, and, as Virgil Maro said, ‘et vera incessu patuit dea’.” – О, это не простая смертная женщина, – прошептал Ла Моль, – а богиня, и, как сказал Вергилий Марон, «et vera incessu patuit dea».

“What are you doing?” – Что же вы? asked the page. – спросил паж.

“I’m coming, I’m coming, forgive me,” La Mole answered. – Иду, иду, простите, – отвечал Ла Моль.

The page went forward, went down to the next floor, opened one door, then another, and, stopping on the threshold, said: Паж пошел вперед, спустился в следующий этаж, отворил одну дверь, потом другую и, остановившись на пороге, сказал:

- Wait here. – Ждите здесь.

La Mole entered the gallery and the door closed behind him. Ла Моль вошел в галерею, и дверь за ним закрылась.

The gallery was empty, only some nobleman was walking back and forth and, apparently, was also waiting. В галерее было пусто, только какой-то дворянин прогуливался взад и вперед и, видимо, тоже ожидал.

The evening shadows, descending from the high vaults, enveloped all objects in such darkness that the young people, at a distance of some twenty steps separating them, could not see each other. Вечерние тени, спускаясь с высоких сводов, окутывали все предметы таким мраком, что молодые люди на расстоянии каких-нибудь двадцати шагов, отделявших их, не могли разглядеть один другого.

La Mole began to approach the other nobleman and, having come a few steps, quietly said to himself: Ла Моль стал приближаться к другому дворянину и, подойдя на несколько шагов, тихо сказал себе:

- Lord have mercy! – Господи помилуй! After all, this is Count Coconnas. Ведь это граф Коконнас.

The Piedmontese turned at the sound of footsteps and began to look at La Mole with no less amazement. Пьемонтец обернулся на звук шагов и стал разглядывать Ла Моля с неменьшим изумлением.

– The devil take me, if it’s not Monsieur de La Mole! – Черт меня побери, если это не месье де Ла Моль! Ugh, what am I doing?! Тьфу, что я делаю?! I’m swearing in the king’s house! Ругаюсь у короля в доме! And yet, the king himself swears, perhaps, even more harshly, even in church. А впрочем, и сам король ругается, пожалуй, еще чище, даже в церкви. So, we both ended up in the Louvre? Значит,мы оба попали в Лувр?

- As you can see; did Bem show you around? – Как видите; а вас провел Бэм?

- Yes! – Да! This most amiable German, this Bem. Прелюбезный немец этот Бэм. And who led you on? А кто же провел вас?

– Monsieur de Mouy... I told you that the Huguenots also have a lot of influence at court... Well, have you seen the Duke of Guise? – Месье де Муи… Я говорил вам, что гугеноты тоже немало значат при дворе… Что ж, повидали вы герцога Гиза?

– Not yet... And have you received an audience with the King of Navarre? – Еще нет… А вы получили аудиенцию у короля Наваррского?

- No, but I should get it. – Нет, но должен получить. I was brought here and told to wait. Меня провели сюда и сказали подождать.

– You’ll see, it smells like a gala dinner, and we’ll be next to each other at this feast. – Вот увидите, это пахнет парадным ужином, и мы окажемся рядом на этом пиршестве. Indeed, what a game of chance! Действительно, какая игра случая! For two hours, fate keeps bringing us together... But what’s wrong with you? В течение двух часов судьба все время сводит нас… Но что с вами? It’s as if you’re preoccupied with something? Вы словно чем-то озабочены?

“Who, me?” – Кто, я? La Mole asked, shuddering, still enchanted by the vision that appeared before him. – вздрогнув, спросил Ла Моль, все еще завороженный видением, представшим перед ним. “No, but the very place where we are evokes in me a whole host of thoughts. – Нет, но самое место, где мы находимся, вызывает во мне целый сонм размышлений.

– Philosophical, aren’t they? – Философических, не правда ли? And me too. И у меня тоже. Just when you came in, all the teachings of my teacher came to my mind. Как раз когда вошли вы, мне приходили на ум все наставления моего учителя. Count, do you know Plutarch? Граф, вы знаете Плутарха?

“Well, of course!” – Ну как же! – La Mole answered smiling. – улыбаясь, отвечал Ла Моль. – “He is one of my favorite authors.” – Это один из самых любимых моих авторов.

“So, in my opinion,” Coconnas continued seriously, “this great man did not exaggerate when he compared our natural abilities to flowers, dazzlingly bright, but transient, while in virtue he sees a balsamic plant, with an inexhaustible aroma and representing the best medicine for spiritual wounds. – Так вот, по-моему, – серьезно продолжал Коконнас, – этот великий человек не преувеличил, когда сравнил наши природные способности с цветами, ослепительно-яркими, но преходящими, тогда как в добродетели он видит растение бальзамическое, с невыдыхающимся ароматом и представляющее собой лучшее лекарство для душевных ран.

“Monsieur Coconnas, do you know Greek?” – Месье Коконнас, вы разве знаете греческий язык? asked La Mole, looking intently at his interlocutor. – спросил Ла Моль, пристально глядя на собеседника.

- No, but my teacher knew, and he advised me to talk more about virtue if I were at court. – Нет, но мой учитель знал, и он-то мне советовал побольше рассуждать о добродетели, если я буду при дворе. This, he said, is very commendable. Это, говорил он, очень похвально. So, I warn you, I am well versed in this area. Так что, предупреждаю вас, – по этой части я хорошо подкован. By the way, are you hungry? Кстати, вы не проголодались?

- No. – Нет.

– And I thought that in “The Guiding Star” you were very attracted to the chicken on the spit; I personally am dying of exhaustion. – А мне казалось, что в «Путеводной звезде» вас очень манила курица на вертеле; я лично умираю от истощения.

– Here, Monsieur Coconnas, is an excellent opportunity to apply your arguments in favor of virtue and to prove your admiration for Plutarch, for that great writer says somewhere: “It is useful to exercise the soul with grief, and the stomach with hunger” – “Prepon esli tên men psuchên odunê, ton de gastéra semô askeïn.” – Вот вам, месье Коконнас, отличный случай применить к делу ваши доводы в пользу добродетели и доказать ваше преклонение перед Плутархом, ибо этот великий писатель где-то говорит: «Полезно упражнять душу горем, а желудок – голодом» – «Prepon esli tên men psuchên odunê, ton de gastéra semô askeïn».

“So, you know Greek?” – Вот как, значит, вы знаете греческий язык? exclaimed Coconnas in complete amazement. – в полном изумлении воскликнул Коконнас.

“Honestly, yes!” – Честное слово, да! – answered La Mole. – ответил Ла Моль. – “My teacher taught me.” – Меня мой учитель выучил.

- The devil! – Дьявольщина! Your fate, Count, is assured: you will compose poetry with King Charles, and speak Greek with Queen Margaret. Ваша судьба, граф, обеспечена: вы будете с королем Карлом сочинять стихи, а с королевой Маргаритой говорить по-гречески.

“And I can also speak Gascon with the King of Navarre,” La Mole added, laughing. – А еще могу говорить по-гасконски с королем Наваррским, – добавил, смеясь, Ла Моль.

At that moment, at the end of the gallery, adjacent to the king's chambers, a door opened, footsteps were heard, and someone's shadow began to approach from the darkness. В эту минуту в конце галереи, примыкавшем к покоям короля, отворилась дверь, раздались шаги, и из темноты стала надвигаться чья-то тень. The shadow took the form of a human body, and the body turned out to belong to the commander of the guard - Bem. Тень приняла образ человеческого тела, а тело оказалось принадлежащим командиру стражи – Бэму.

He looked closely at the faces of both young men to recognize his own, and with a gesture invited Coconnas to follow him. Он в упор поглядел на лица обоих молодых людей, чтобы узнать своего, и жестом пригласил Коконнаса следовать за собой. Coconnas made a farewell sign with his hand to La Mole, and they parted. Коконнас сделал рукой прощальный знак Ла Молю,и они расстались.

Bem led Coconnas to the end of the gallery, opened the door, and they found themselves on the top step of some staircase. Бэм провел Коконнаса до конца галереи, отворил дверь, и они очутились на верхней ступеньке какой-то лестницы.

Here Bem stopped, looked around and asked: Тут Бэм остановился, посмотрел кругом и спросил:

– Monsieur de Coconnas, where do you live? – Месье де Коконнас, вы где живет?

– At the Guiding Star Hotel, rue de l'Arbre-sec. – В гостинице «Путеводная звезда», на улице Арбр-сек.

- Good, good! – Корошо, корошо! It’s two steps from here... go to your hotel soon and tonight... Эта два шаг от сдесь… идить скоро в ваш гостиница и в этот ночь…

He looked around again. Он снова огляделся.

“So what happened this night?” – Так что же в эту ночь? asked Coconnas. – спросил Коконнас.

“So this night,” he answered in a whisper, “you come here with a white cross on your hat.” – Так в этот ночь, – ответил он шепотом, – ви ходить сюда с белый крест на ваш шляпа. The password for the pass will be “Giz.” Пароль для пропуск будет – «Гиз». Shh! Тсс! Not a sound! Ни звук!

- And what time should I come? – А в котором часу должен я прийти?

- When you hear the napat. – Когда вы услышить напат.

“What kind of ‘napat’?” – Какой «напат»? asked Coconnas. – спросил Коконнас.

- Well, yes, napat: pum! – Ну да, напат: пум! pum! пум! pum! пум!. .. .

- Ah, the alarm! – А-а, набат!

- That's what I said. – Так я и сказал.

“Okay, I’ll come,” answered Coconnas. – Хорошо, приду, – ответил Коконнас.

He said goodbye to Bem and walked away, thinking to himself: “What the hell does all this mean and why will they sound the alarm? Он попрощался с Бэмом и пошел прочь, рассуждая сам с собой: «Какого черта все это значит и почему будут бить в набат? All the same, I remain of the opinion that this Bem is a charming German. Все равно, я остаюсь при своем мнении, что этот Бэм – очаровательный немец. But shouldn’t I wait for Count de La Mole? А не подождать ли мне графа де Ла Моля? No, it’s not worth it: he might stay to dine with the King of Navarre.” Нет, не стоит: он, может быть, останется ужинать у короля Наваррского».

And Coconnas went straight to the Rue de l'Arbre-Sec, where he was drawn like a magnet by the sign of the "Guide Star." И Коконнас пошел прямо на улицу Арбр-сек, куда его тянула как магнит вывеска «Путеводной звезды». While Besme was talking with the Piedmontese, another door opened in the gallery, from the side of the chambers of the King of Navarre, and a page approached La Mole. Пока Бэм беседовал с пьемонтцем, в галерее отворилась другая дверь, со стороны покоев короля Наваррского, и к Ла Молю подошел паж.

“Are you Count de La Mole?” – Это вы – граф де Ла Моль? he asked. – спросил он.

- That's him. – Он самый.

– Where do you live? – Где вы живете?

- On the rue de l'Arbre-sec, in the "Guiding Star." – На улице Арбр-сек, в «Путеводной звезде».

- Good, it’s near the Louvre. – Хорошо, это рядом с Лувром. Listen! Слушайте! His Majesty asked me to tell you that he cannot receive you now, but perhaps he will send for you tonight. Его величество просил вам передать, что сейчас ему нельзя принять вас, но, может быть, он этой ночью пошлет за вами. In any case, if you do not receive any news from him tomorrow morning, come here to the Louvre. Во всяком случае, если завтра утром вы не получите от него никакого извещения, приходите сюда, в Лувр.

- What if the guard doesn’t let me in? – А если часовой меня не впустит?

- Yes, it’s true... The password is “Navarre.” – Да, правда… Пароль – «Наварра». Say this word, and all doors will open for you. Скажите это слово, и перед вами откроются все двери.

- Thank you! – Благодарю!

- Wait, I have been ordered to accompany you to the iron entrance gate so that you do not get lost in the Louvre. – Подождите, мне приказано проводить вас до самой железной решетки входа, чтобы вы не заблудились в Лувре.

“Yes!” «Да! “But what about Coconnas?” А как же Коконнас? – La Mole said to himself, already leaving the Louvre. – сказал себе Ла Моль, уже выйдя из Лувра. “However, he will stay for dinner with the Duke of Guise.” – Впрочем, он останется на ужин у герцога Гиза».

But the first person he saw when he entered Master La Hurière’s was Coconnas, already sitting at the table in front of a huge omelet with lard. Но первый, кого он увидел, входя к мэтру Ла Юрьеру, был Коконнас, уже сидевший за столом перед огромной яичницею с салом.

- Ha, ha, ha! – Ха, ха, ха! - Coconnas burst out laughing. – расхохотался Коконнас. - It seems you dined with the King of Navarre, just as I dined with the Duke of Guise. – Видать, вы так же пообедали у короля Наваррского, как я поужинал у герцога Гиза.

- Honestly, yes! – По чести, так!

- And are you hungry? – И вы проголодались?

- Of course. – Еще бы.

– Despite Plutarch? – Несмотря на Плутарха?

“Count, there is another passage in Plutarch,” La Mole replied, laughing, “namely: ‘He who has must share with him who has not.’” – Граф, у Плутарха есть и другое место, – смеясь, отвечал Ла Моль, – а именно: «Имущий должен делиться с неимущим». So, for the love of Plutarch, would you share your scrambled eggs with me, and we will talk about virtue over the meal. Итак, ради любви к Плутарху, не поделитесь ли со мной вашей яичницей, и мы за трапезой побеседуем о добродетели.

“No, I give you my word,” answered Coconnas, “all this is good in the Louvre, when you are afraid of being overheard and when your stomach is empty.” – Нет, даю слово, – ответил Коконнас, – все это хорошо в Лувре, когда боишься, что тебя подслушивают, и когда в желудке пусто. Sit down and let’s have dinner. Садитесь и давайте ужинать.

– Now I am finally convinced that fate has linked us inextricably. – Теперь и я окончательно уверился, что судьба связала нас неразрывно. Will you sleep here? Вы будете спать здесь?

– I don’t know anything. – Ничего не знаю.

- Me too. – И я тоже.

“I only know one thing well – where I will spend the night.” – Я хорошо знаю только одно – где я проведу ночь.

- Where? – Где?

- In the same place where you are, it’s inevitable. – Там же, где и вы, это ведь неизбежно.

Both burst out laughing and began to eat Master La Hurière's scrambled eggs. Оба расхохотались и принялись за яичницу мэтра Ла Юрьера.

VI

A debt is repaid with payment Долг платежом красен

Now, if the reader is curious as to why the King of Navarre could not receive La Mole, why Coconnas could not see Guise, and finally, why the two noblemen, instead of dining at the Louvre on wild goat, pheasants, and partridges, ate scrambled eggs with lard at the Inn of the Guiding Star, then let the kind reader enter with us into the ancient home of the kings and follow Marguerite of Navarre, whom La Mole lost sight of at the entrance to the great gallery. Теперь если читатель любопытствует, почему король Наваррский не мог принять Ла Моля, почему Коконнас не мог увидеться с Гизом и, наконец, почему оба дворянина, вместо того чтобы поужинать в Лувре дикой козой, фазанами и куропатками, ели яичницу с салом в гостинице «Путеводная звезда», то пусть любезный читатель войдет вместе с нами в старинное жилище королей и последует за Маргаритой Наваррской, которую Ла Моль потерял из виду у входа в большую галерею.

As Margaret descended the stairs, the Duke of Guise, whom she had not seen since her wedding night, was in the king's study. В то время как Маргарита спускалась с лестницы, в кабинете короля находился герцог Гиз, которого она еще не видела со времени своей брачной ночи. The stairs Margaret descended led into a corridor; the door from the king's study also led into this corridor, and the corridor ended in the chambers of the queen mother, Catherine de Medici. Лестница, по которой спускалась Маргарита, выходила в коридор; в этот же коридор вела и дверь из кабинета короля, а коридор упирался в покои королевы-матери, Екатерины Медичи.

Catherine sat alone at the table, leaning her elbow on an open book of hours and supporting her head with her hand, which was still remarkably beautiful thanks to the cosmetics of the Florentine René, who performed two duties for the queen mother - poisoner and perfumer. Екатерина одна сидела у стола, опершись локтем на раскрытый часослов и поддерживая голову рукой, замечательно еще красивой благодаря косметикам флорентийца Рене,исполнявшего при королеве-матери две должности – отравителя и парфюмера.

The widow of Henry II was dressed in mourning, which she had never taken off since the death of her husband. Вдова Генриха II была одета в траур, которого ни разу не снимала со дня смерти своего мужа. At this time she was about fifty-two or fifty-three years old, but thanks to her still fresh plumpness, Catherine retained the features of her former beauty. В это время ей было года пятьдесят два – пятьдесят три, но благодаря еще свежей полноте Екатерина сохранила черты былой красоты. Just like her outfit, her home had a widow's look. Так же как и наряд, ее жилище имело вдовий вид. The whole environment was gloomy: the walls, fabrics, furniture. Вся обстановка была мрачной: стены, ткани, мебель. Only at the top of the canopy, arranged above the royal chair itself, a rainbow was written in living colors, and around it the Greek motto composed by King Francis I: “Phôs pherei ê de kai aithzên”, which in translation means: “Source of clarity and light.” Только поверху балдахина, устроенного над самым королевским креслом, была написана живыми красками радуга, а вокруг нее греческий девиз, сочиненный королем Франциском I: «Phôs pherei ê de kai aithzên», что в переводе значит: «Источник ясности и света». Now on this chair lay the favorite Italian greyhound of the queen mother, given to her by her son-in-law, the King of Navarre, and wearing mythological name - Phoebe. Теперь на этом кресле лежала любимая левретка королевы-матери, подаренная ей зятем, королем Наваррским, и носившая мифологическое имя – Феба.

And when Catherine de Medici seemed to be completely immersed in thought, which caused a lazy and timid smile on her lips, tinted with carmine, suddenly some man opened the door, lifted the curtain and, sticking his pale face out from behind it, said: И вот когда Екатерина Медичи, казалось, всецело погрузилась в думу, вызывавшую ленивую и робкую улыбку на ее устах, подкрашенных кармином, вдруг какой-то мужчина открыл дверь, приподнял портьеру и, высунув из-за нее свое бледное лицо, сказал:

- Things are bad. – Дело плохо.

Catherine raised her head and saw the Duke of Guise. Екатерина приподняла голову и увидела герцога Гиза.

“What, things are bad?!” – Как, дело плохо?! – she answered. – ответила она. – “What does this mean?” – Что это значит?

“This means that the king is more than ever deceived by his damned Huguenots, and if we wait for his departure to carry out our plan, we will have to wait a long time, perhaps our whole lives.” – Это значит, что король больше, чем когда-либо, околпачен своими проклятыми гугенотами, и если мы станем ждать его отъезда, чтобы осуществить наш замысел, то нам придется ждать еще долго, может быть всю нашу жизнь.

“What happened?” – Что же случилось? asked Catherine with her usual expression of calm on her face, although on occasion she knew how to give it completely different expressions. – спросила Екатерина с обычным выражением спокойствия на своем лице, хотя при случае умела придавать ему совсем другие выражения.

“I have just been to the king and for the twentieth time I have started a conversation with him about how long we must tolerate all the antics that these gentlemen from the new church have been allowing themselves since the wounding of their admiral. – Я только что был у короля и в двадцатый раз завел с ним разговор о том, долго ли нам терпеть все выходки, которые позволяют себе эти господа из новой церкви со дняранения их адмирала.

- What did my son answer you? – Что же ответил вам мой сын?

– He replied: “Duke, the people, of course, suspect that you are the instigator of the attempt on the life of the admiral, my second father; defend yourself as you wish. – Он ответил: «Герцог, народ, конечно, подозревает, что вы вдохновитель покушения на жизнь адмирала, второго моего отца; защищайтесь, как хотите. And I myself will be able to defend myself if I am insulted…” With these words, he turned his back on me and went to feed his dogs dinner. А я и сам сумею защититься, если оскорбят меня…» С этими словами он повернулся ко мне спиной и отправился кормить ужином своих собак.

- And you didn’t try to stop him? – И вы не попытались удержать его?

“I tried, but the king, casting a glance at me that was unique to him, answered in the tone you know well: ‘Duke, my dogs are hungry, and they are not people, and I cannot keep them waiting…’ After which I went to warn you. – Пытался, но король, бросив на меня взгляд, свойственный одному ему, ответил хорошо вам известным тоном: «Герцог, собаки мои проголодались, а они не люди, и я не могу заставлять их ждать…» После чего я пошел предупредить вас.

“And they did well,” answered Catherine. – И хорошо сделали, – ответила Екатерина.

- But what should we do? – Но что нам предпринять?

– Make one last try. – Сделать последнюю попытку.

- And who will make it? – А кто сделает ее?

– Ya. – Я. Is there only one king? Король один?

- No, he has Tavan. – Нет, у него Таван.

- Wait for me here. – Подождите меня здесь. No, it’s better to follow me, but from a distance. Нет, лучше следуйте за мной, но издали.

Catherine immediately rose and went into the room where the king's favorite greyhounds lay on Turkish carpets and velvet cushions. Екатерина тотчас встала и направилась в комнату, где любимые борзые короля лежали на турецких коврах и бархатных подушках. On perches attached to the wall sat two or three select falcons and a small kestrel, which Charles IX liked to use to hunt small birds in the gardens of the Louvre and the Tuileries, which were under construction. На жердочках, прикрепленных к стене, сидели два или три отборных сокола и небольшая пустельга, которой Карл IX любил травить мелких птичек в садах Лувра и строящегося Тюильри.

On the way, the Queen Mother gave her pale face an expression of melancholy sadness, adorning it with what seemed to be her last, not yet dried, tear, but in fact her first and only one. По дороге королева-мать придала своему бледному лицу выражение тоскливой грусти, украсив его якобы последней, еще не высохшей слезой, а на самом деле первой и единственной.

…She approached Charles IX silently, who was distributing the remains of the pie, cut into even slices, to the dogs. …Она бесшумно подошла к Карлу IX, раздававшему собакам остатки пирога, нарезанного ровными ломтями.

She approached Charles IX silently, who was distributing the remains of the pie, cut into even slices, to the dogs. Она бесшумно подошла к Карлу IX, раздававшему собакам остатки пирога, нарезанного ровными ломтями.

“My son!” – Сын мой! Catherine addressed him with a tremor in her voice, so well feigned that the king involuntarily shuddered. – обратилась к нему Екатерина с дрожью в голосе, так хорошо наигранной, что король невольно вздрогнул.

“Madam, what’s the matter with you?” – Мадам, что с вами? – asked the king, turning around quickly. – спросил король, быстро обернувшись.

“My son, I ask your permission to go to one of your castles, it doesn’t matter which one, as long as it is far from Paris.” – Сын мой, я прошу вашего разрешения уехать в один из ваших замков, все равно какой, лишь бы он был подальше от Парижа.

“And for what reason, madam?” – А по какой причине, мадам? asked Charles IX, looking at her intently with his glassy gaze, which on other occasions was penetrating. – спросил Карл IX, пристально глядя на нее своим стеклянным взором, который в других случаях бывал проникновенным.

“Because every day I am more and more offended by these people from the new church, and because just today I heard how the Huguenots threatened you personally here, in the Louvre itself, and I do not want to be a witness to such scenes.” – По той причине, что с каждым днем меня все больше оскорбляют эти люди из новой церкви, и потому, что еще сегодня я слышала, как гугеноты грозили лично вам здесь, в самом Лувре, а я не хочу быть свидетельницей такого рода сцен.

“But someone wanted to kill their admiral,” replied Charles IX in a voice that sounded like genuine conviction. – Но ведь кто-то хотел убить их адмирала, – ответил Карл IX голосом, в котором звучала искренняя убежденность. “Some scoundrel has already deprived these poor people of their courageous de Mouy.” – Какой-то мерзавец уже лишил этих бедных людей их мужественного де Муи. “I swear on my life, mother!” Клянусь жизнью, матушка! “There must be justice in the kingdom!” В королевстве должно быть правосудие!

“Oh, don’t worry, my son,” answered Catherine, “they will not be left without justice: if you refuse it, they will carry it out themselves in their own way: today they will kill Guise, tomorrow me, and then you.” – О, не беспокойтесь, сын мой, – ответила Екатерина, – они не останутся без правосудия: если откажете в нем вы, то они сами совершат его по-своему: сегодня убьют Гиза, завтра меня, а потом и вас.

“That’s it!” – Вот что! – answered Charles IX, and for the first time a note of suspicion could be heard in his voice. – ответил Карл IX, и в его голосе впервые послышалась нотка подозрения. – “Do you think so?” – Вы так думаете?

“Ah, my son,” continued Catherine, completely surrendering to the stormy flow of her thoughts, “don’t you understand that the issue is not the death of François de Guise or the admiral, not the Protestant or Catholic religion, but the replacement of the son of Henry II with the son of Antoine de Bourbon. – Ах, сын мой, – продолжала Екатерина, всецело отдаваясь бурному течению своих мыслей, – неужели вы не понимаете, что дело не в смерти Франсуа Гиза или адмирала, не в протестантской или католической религии, а в том, чтобы сына Генриха Второго заменить сыном Антуана Бурбона.

“Well, well, mother, you are again falling into your usual exaggerations,” replied Charles. – Ну, ну, матушка, вы опять впадаете в свойственные вам преувеличения, – ответил Карл.

- What is your opinion, my son? – Каково же ваше мнение, мой сын?

– Wait, mother, wait! – Выжидать, матушка, выжидать! This is all human wisdom. В этом – вся человеческая мудрость. The greatest, the strongest, the most dexterous is the one who knows how to wait. Самый великий, самый сильный, самый ловкий – тот, кто умеет ждать.

- Wait, but I won’t wait. – Ждите, но я ждать не стану.

With these words, Catherine made a curtsy, went to the door and wanted to go to her chambers, but Charles stopped her, saying: С этими словами Екатерина сделала реверанс, подошла к двери и хотела идти в свои покои, но Карл остановил ее, сказав:

– In the end, what can I do?! – В конце концов, что я могу сделать?! First of all, I am fair and want everyone to be happy with me. Прежде всего я справедлив и хочу, чтобы все были мной довольны.

Catherine returned and said to Tavan, who had been petting the royal kestrel all this time: Екатерина вернулась и сказала Тавану, все это время ласкавшему королевскую пустельгу:

– Count, come to us and tell the king your opinion on what should be done. – Граф, подойдите к нам и выскажите королю ваше мнение о том, что надо делать.

“Your Majesty, may I ask your permission?” – Ваше величество, разрешите? asked the Count. – спросил граф.

– Speak, Tavan, speak. – Говори, Таван, говори.

- Your Majesty, how do you act when hunting if a boar attacks you? – Ваше величество, как поступаете вы на охоте, если на вас бросается кабан?

- Damn it! – Черт возьми! I let him get to me and thrust my spear into his throat. Я его напускаю на себя и всаживаю ему в глотку свою рогатину.

“And only so that he doesn’t hurt you,” Catherine noted. – И только для того, чтоб он вас не ранил, – заметила Екатерина.

“And for pleasure,” the king replied with a sigh that bespoke a daring that easily turned into brutality. – И ради наслаждения, – ответил король с таким вздохом, который свидетельствовал об удальстве, легко переходившем в зверство. “But killing my subjects would not give me pleasure, and the Huguenots are as much my subjects as the Catholics.” – Но убивать своих подданных мне не доставило бы наслаждения, а гугеноты такие ж мои подданные, как и католики.

“Then, sir,” replied Catherine, “your Huguenot subjects will act like a boar whose throat was not pierced with a spear: they will rip open your throne.” – Тогда, сир, – ответила Екатерина, – ваши подданные – гугеноты поступят, как кабан, которому не всадили рогатины в горло: они вам вспорют ваш трон.

“Bah!” – Ба! “That’s what you think, mother,” the king replied, showing with his whole appearance that he didn’t really believe his mother’s predictions. Это, матушка, так думаете вы, – ответил король, показывая всем своим видом, что он не очень верит предсказаниям своей матери.

– Didn’t you see de Mouy and all his henchmen today? – Разве вы не видели сегодня де Муи и всех его приспешников?

- Of course I saw it, since I came here from them. – Конечно видел, раз я пришел сюда от них. But did he demand anything unjust? А разве он требовал чего-нибудь несправедливого? He asked me to execute the murderer of his father, who also plotted against the life of the admiral. Он просил меня казнить убийцу его отца, злоумышлявшего и на жизнь адмирала. Didn’t we punish Montgomery for the death of your husband, and my father, although his death was just an accident? Разве мы не наказали Монгомери за смерть вашего супруга, а моего отца, хотя его смерть – просто несчастный случай?

“Very well, sir, let us drop this conversation,” replied the Queen Mother, touched to the quick, “the Lord God himself protects your majesty, granting you strength, wisdom and confidence; and I, a poor woman, abandoned by God, of course for my sins, am afraid and submit. – Хорошо, сир, бросим этот разговор, – ответила задетая за живое королева-мать, – сам Господь Бог хранит ваше величество, даруя вам силу, мудрость и уверенность; а я, бедная женщина, оставленная Богом, конечно за мои грехи, страшусь и покоряюсь.

And, making another curtsey, she made a sign to the Duke of Guise, who had entered the king's presence during the conversation, to take her place and make a final attempt. И, сделав еще раз реверанс, она дала знак герцогу Гизу, вошедшему к королю во время разговора, чтобы он занял ее место и сделал последнюю попытку.

Charles IX watched his mother leave, but did not call her back; then he began to caress the dogs, whistling a hunting song. Карл IX проводил глазами свою мать, но не позвал ее назад; затем он начал ласкать собак, насвистывая охотничью песню.

Suddenly he stopped what he was doing and said: Вдруг он прервал свое занятие и сказал:

– My mother has a truly royal mind: she has neither hesitation nor doubt. – У моей матери настоящий королевский ум: у нее нет ни колебаний, ни сомнений. Wouldn’t it be nice to kill a few sturdy Huguenots for coming to ask for justice! Не угодно ли – взять да убить несколько дюжих гугенотов за то, что они явились просить о правосудии! After all, isn’t that their right? В конце концов, разве это не их право?

“Several dozen,” the Duke of Guise repeated quietly. – Несколько дюжин, – тихо повторил герцог Гиз.

– Ah, you are here, Duke! – А-а, вы здесь, герцог! – said the king, pretending that he had only just seen him. – сказал король, сделав вид, что только сейчас его увидел. – Yes, several dozen; not a great loss! – Да, несколько дюжин; не велика убыль! Now if someone came to me and said: “Sir, you will be rid of all your enemies at once, and tomorrow there will not be a single one of them left who could reproach you for the death of all the others,” well, that would be a different matter! Вот если бы кто-нибудь пришел ко мне и сказал: «Сир, вы разом будете избавлены от всех врагов, и завтра не останется из них ни одного, который мог бы упрекнуть вас за смерть всех остальных», ну, тогда другое дело!

“Sire...” began the Duke of Guise. – Сир… – начал герцог Гиз.

“Tavan, leave Margot alone, put her on a perch,” the king interrupted the Duke, “she bears the name of my sister, the Queen of Navarre, but that is no reason for everyone to caress her.” – Таван, оставьте Марго, посадите ее на жердочку, – прервал герцога король, – она носит имя моей сестры, королевы Наваррской, но это еще не причина, чтобы все ее ласкали.

Tavan put the kestrel on a perch and took care of the greyhound. Таван посадил пустельгу на жердочку и занялся борзой собакой.

“Sir,” the Duke of Guise spoke again, “so if your Majesty were told: ‘Your Majesty, tomorrow you will be freed from all your enemies…’” – Сир, – снова заговорил герцог Гиз, – так если бы вашему величеству сказали: «Ваше величество, завтра вы будете избавлены от всех ваших врагов…»

– Through the intercession of which saint will this miracle happen? – Предстательством какого же святого свершится это чудо?

- Sir, today is the twenty-fourth of August, the feast of Saint Bartholomew, therefore, through his intercession everything will be accomplished. – Сир, сегодня двадцать четвертое августа, праздник святого Варфоломея, – следовательно, его предстательством все и совершится.

“An excellent saint – he agreed to be flayed alive!” – Превосходный святой – пошел на то, что с него заживо содрали кожу! – the king replied. – ответил король.

- So much the better! – Тем лучше! The more he was tortured, the more anger he should have against his tormentors. Чем больше его мучили, тем больше у него должно быть злобы против своих мучителей.

– And it is you, my cousin, you, with your golden-hilted sword, who will kill ten thousand Huguenots tonight? – И это вы, кузен мой, вы, вашей шпажонкой с золотым эфесом, перебьете сегодня за ночь десять тысяч гугенотов? Ha-ha-ha! Ха-ха-ха! I swear by death, what a joker you are, Monsieur de Guise! Клянусь смертью, ну и забавник вы, месье де Гиз!

And the king burst out laughing, but the laughter was unnatural and rolled through the room with some kind of ominous echo. И король расхохотался, но хохот был неестественный и прокатился по комнате каким-то зловещим эхом.

“Sir, one word, just one!” – Сир, одно слово, только одно! – the Duke urged, trembling from this laughter, which sounded inhuman. – убеждал герцог, затрепетав от этого смеха, звучавшего нечеловечески. – One sign from you, and everything is ready. – Один ваш знак, все уже готово. I have the Swiss, one thousand one hundred nobles, light cavalry and townspeople; Your Majesty has personal guards, friends and Catholic nobility... We are twenty to one. У меня есть швейцарцы, тысяча сто дворян, легкая конница и горожане; у вашего величества – личная охрана, друзья и католическая знать… Нас двадцать против одного.

- So, my cousin, since you are so strong, why the hell do you come and buzz about this in my ears? – Так что же, мой кузен, раз вы так сильны, какого же черта вы приходите жужжать мне об этом в уши? Try, try, but without me. Пробуйте, пробуйте, но без меня.

And the king turned to his dogs. И король отвернулся к своим собакам. The curtain rose, and Catherine's head appeared from behind it. Портьера приподнялась, из-за нее показалась голова Екатерины.

“Everything is fine,” she whispered to Giza, “insist, and he will give in.” – Все хорошо, – шепнула она Гизу, – настаивайте, и он уступит.

And the curtain fell again, but the king did not notice it, or pretended not to notice. И портьера снова опустилась, но король этого не заметил или сделал вид, что не заметил.

– Truly, my cousin Henry, you come at me with a knife to my throat; but, damn it, I will not give in! – Поистине, кузен мой Генрих, вы пристаете ко мне с ножом к горлу; но, черт возьми, я не поддамся! Am I not a king? Разве я не король?

- Not yet, sir; but you will be tomorrow, if you wish. – Пока нет, сир; но вы будете им завтра, если захотите.

- Ah, so that's how it is! – Ах вот как! So, they will kill both the King of Navarre and the Prince of Condé... in my Louvre! Значит, убьют и короля Наваррского, и принца Конде… у меня в Лувре!. .. . Ugh! Фуй! - Then the king added in a barely audible voice: - Outside its walls, it's a different matter. – Затем король чуть слышно добавил: – За его стенами – другое дело.

– Sire! – Сир! – exclaimed the Duke of Guise. – воскликнул герцог Гиз. – This evening they are going to carouse with your brother, the Duke of Alençon. – Сегодня вечером они идут кутить вместе с вашим братом, герцогом Алансонским.

“Tavan,” said the king with well-feigned irritation, “don’t you see that you are angering my dog!” – Таван, – сказал король с прекрасно наигранным раздражением, – неужели вы не видите, что злите мою собаку! “Come on, Actaeon, come on!” Идем, Актеон, идем!

And, not wishing to listen any longer, Charles went to his room, leaving Tavan and the Duke of Guise almost in the same obscurity. И, не желая больше слушать, Карл ушел к себе, оставив Тавана и герцога Гиза почти в прежней неизвестности.

At the same time, another scene was being played out at Catherine de Medici's; having advised the Duke of Guise to hold firm, Catherine returned to her chambers, where she found all the persons usually present at her retirement to bed. В это же время у Екатерины Медичи разыгрывалась другая сцена; посоветовав герцогу Гизу держаться твердо, Екатерина вернулась в свои покои, где застала всех лиц, обычно присутствовавших при отходе ее ко сну. She returned from the king's with a different expression on her face, not gloomy, as it had been at her departure, but cheerful; she very kindly dismissed one after another her ladies-in-waiting and cavaliers; and soon only Queen Margaret remained with her, who, lost in thought, sat at the open window, gazing at the sky. Она пришла от короля уже с другим выражением лица, не мрачным, как было при ее уходе, а веселым; очень любезно отпустила одного за другим своих придворных дам и кавалеров; и вскоре у нее осталась лишь королева Маргарита, которая, задумавшись, сидела у открытого окна, глядя на небо.

Already two or three times, when alone with her daughter, the queen mother opened her lips to speak, and each time a dark thought stopped the words in her chest, ready to break out. Уже два или три раза, оставаясь наедине с дочерью, королева-мать приоткрывала губы, чтобы заговорить, и каждый раз мрачная мысль останавливала в ее груди слова, готовые сорваться.

At that moment the curtain on the door rose and Henry of Navarre entered. В это время портьера на двери приподнялась, и вошел Генрих Наваррский. Catherine shuddered: Екатерина вздрогнула:

– Is that you, my son? – Это вы, мой сын? Do you dine at the Louvre? Разве вы ужинаете в Лувре?

- No, madam, the Duke of Alençon, the Prince of Condé and I are going for a stroll around the city. – Нет, мадам, герцог Алансонский, принц Конде и я идем шататься по городу. I was almost sure that I would find them here, making love to you. Я был почти уверен, что застану их здесь, любезничающих с вами.

Catherine smiled: Екатерина улыбнулась:

- Well then, go, go... What lucky men are that they can go wherever they want... Right, my daughter? – Ну что ж, идите, идите… Какие счастливцы мужчины, что могут ходить куда угодно… Правда, дочь моя?

“Yes, it’s true; how beautiful and tempting freedom is,” answered Margaret. – Да, правда; как прекрасна и заманчива свобода, – ответила Маргарита.

“Do you mean to say, madam, that I am restricting your freedom?” – Вы хотите сказать, мадам, что я стесняю вашу свободу? – said Henry, bowing before his wife. – сказал Генрих, склоняясь перед женой.

– No, sir: I am not worried about myself, but about the position of women in general. – Нет, месье: я болею не за себя, а за положение женщины вообще.

“My son, perhaps you will see the admiral too?” – Сын мой, вы, может быть, увидитесь и с адмиралом? asked the Queen Mother. – спросила королева-мать.

- Maybe so. – Может быть, да.

- Go to him, it will serve as an example for others; and tomorrow you will tell me what is wrong with him. – Пойдите к нему, это послужит примером для других; а завтра вы мне расскажете, что с ним.

“Since you, madam, approve of this action, I will, of course, go to see him.” – Раз вы, мадам, одобряете этот поступок, я, разумеется, зайду к нему.

- I don’t approve of anything... Who else is there? – Я ничего не одобряю… Кто там еще? Don’t let them in, don’t let them in! Не пускайте, не пускайте!

Henry had already gone to the door to carry out Catherine's order, but at that moment the curtain rose and the blond head of Madame de Sauvage appeared. Генрих уже пошел к двери, чтобы исполнить приказание Екатерины, но в это мгновение портьера приподнялась и показалась белокурая головка мадам де Сов.

- Madam, this is the perfumer René: Your Majesty ordered him to come. – Мадам, это парфюмер Рене: ваше величество приказали ему прийти.

Catherine cast a fleeting glance at Henry. Екатерина бросила мгновенный взгляд на Генриха.

Hearing the name of his mother's murderer, the young king blushed slightly, and then almost immediately turned deathly pale. Услышав имя убийцы своей матери, юный король слегка покраснел, а затем почти сейчас же смертельно побледнел. He realized that his face betrayed his excitement, went to the window and leaned against the windowsill. Он сообразил, что лицо выдает его волнение, отошел к окну и прислонился к подоконнику.

The little greyhound barked, and at that very moment two people entered: the one who had been announced, and a lady who did not need an announcement. Маленькая левретка залаяла, и в тот же миг вошли двое: тот, о ком доложили, и дама, не нуждавшаяся в докладе.

The first to enter was the perfumer René, with the ingratiating courtesy of a Florentine servant; in his hands he carried a box with an open lid, divided into compartments containing bottles and boxes of powder. Первым вошел парфюмер Рене с вкрадчивой учтивостью флорентийских слуг; в руках он нес ящик с открытой крышкой, перегороженный на отделения, где стояли флаконы и коробки с пудрой.

He was followed by Margaret's elder sister, the Duchess of Lorraine. За ним следовала старшая сестра Маргариты, герцогиня Лотарингская. She entered through the secret door that communicated with the king's study, trembling all over, pale as death. Она вошла в потайную дверь, сообщавшуюся с кабинетом короля, дрожа всем телом, бледная как смерть. The Duchess hoped that the Queen Mother, busy with Madame de Sauve examining what was in the brought box, would not notice her arrival, and sat down next to Margaret, near whom the King of Navarre stood, covering his forehead with his hand, in the pose of a man recovering from dizziness. Герцогиня надеялась, что королева-мать, занявшись вместе с мадам де Сов осмотром того, что было в принесенном ящике, не заметит ее прихода, и села рядом с Маргаритой, около которой стоял король Наваррский, прикрыв лоб рукой, в позе человека, приходящего в себя от головокружения. But Catherine turned around and said to Margaret: Но Екатерина обернулась и сказала Маргарите:

- My daughter, you can go home. – Дочь моя, вы можете идти к себе. And you, my son, go have some fun in the city. А вы, мой сын, идите развлекаться в город.

Margaret stood up; Henry was also about to leave. Маргарита встала; Генрих тоже собрался уходить.

The Duchess of Lorraine grabbed Margaret by the hand. Герцогиня Лотарингская схватила Маргариту за руку.

“Sister,” she said in a hurried whisper, “in the name of the Duke of Guise, who wants to save your life because you saved his, do not go to your room, stay here!” – Сестра, – заговорила она торопливым шепотом, – от имени герцога Гиза, который хочет спасти вам жизнь за то, что вы спасли его, – не ходите к себе, останьтесь здесь!

“What are you saying, Claude?” – Вы что говорите, Клод? asked Catherine, turning to her daughter. – спросила Екатерина, оборачиваясь к дочери.

- It's okay, Mom. – Ничего, мама.

- You whispered something to Margarita. – Вы что-то сказали Маргарите шепотом.

“I only wished her good night and conveyed cordial greetings from the Duchess of Nevers.” – Я только пожелала ей доброй ночи и передала сердечный привет от герцогини Невэрской.

- And where is this beautiful duchess now? – А где сейчас эта красавица-герцогиня?

– At his brother-in-law, the Duke of Guise. – У своего деверя, герцога Гиза.

Catherine looked suspiciously at both sisters and frowned. Екатерина подозрительно глянула на обеих сестер и нахмурилась.

“Claude, come here!” – Клод, подойди ко мне! she ordered her daughter. – приказала она дочери.

Claude came over and Catherine took her hand. Клод подошла, и Екатерина взяла ее за руку.

“What did you tell her?” – Что вы ей сказали?. .. . Chatterbox! Болтунья! – grumbled the Queen Mother, squeezing her daughter’s hand painfully. – проворчала королева-мать, стиснув до боли руку дочери.

Although Henry did not hear the words, he clearly noticed the silent game that was taking place between Catherine, Claude and Margaret, and, turning to his wife, he said: Генрих хотя не слышал слов, но хорошо заметил немую игру, происходившую между Екатериной, Клод и Маргаритой, и, обращаясь к своей жене, сказал:

– Madam, do me the honor of kissing your hand. – Мадам, окажите мне честь и разрешите поцеловать вам руку.

Margarita extended her trembling hand to him. Маргарита протянула ему свою трепещущую руку.

“What did she say?” – Что она сказала? he whispered, leaning his head towards his wife’s hand. – прошептал он, наклоняя голову к руке жены.

– Don’t leave the Louvre. – Не выходить из Лувра. I conjure you by heaven, don’t leave either. Заклинаю вас небом, не выходите и вы.

These words flashed like lightning, and despite the momentary nature of its flash, Henry saw a whole conspiracy. Эти слова сверкнули молнией, и, несмотря на мгновенность ее вспышки, Генрих увидел целый заговор.

“That’s not all,” said Margaret, “here is a letter that a Provençal nobleman brought you.” – Еще не все, – сказала Маргарита, – вот вам письмо, которое привез один провансальский дворянин.

– La Mole? – Ла Моль?

- Yes. – Да.

“Thank you,” said Henry, taking the letter and hiding it behind his jacket. – Спасибо, – сказал Генрих, взяв письмо и спрятав его за колет.

And, moving away from his confused wife, he clapped the Florentine on the shoulder. И, отходя от своей растерянной жены, он хлопнул флорентийца по плечу.

“Well, how is your trade going, Master René?” – Ну как идет ваша торговля, мэтр Рене? asked Henry. – спросил Генрих.

“Not bad, your majesty, not bad,” the poisoner replied with a treacherous smile. – Неплохо, ваше величество, неплохо, – ответил отравитель с предательской улыбкой.

“Of course, when you are the supplier of almost all the crowned heads of France and foreign lands,” said the King of Navarre. – Еще бы, когда состоишь поставщиком почти всех коронованных особ Франции и чужих земель, – сказал король Наваррский.

“Except the King of Navarre,” the Florentine replied insolently. – Кроме короля Наваррского, – нагло ответил флорентиец.

– Good Friday! – Святая пятница! You are right, Master René; after all, my poor mother, your customer, when she was dying, recommended you, Master René, to my attention. Вы правы, мэтр Рене; а ведь бедная мать моя, ваша покупательница, умирая, рекомендовала вас, мэтр Рене, моему вниманию. Come to me tomorrow or the day after tomorrow and bring your best perfumes. Зайдите ко мне завтра или послезавтра и принесите ваши лучшие парфюмерные изделия.

“This won’t cause any sidelong glances,” Catherine remarked with a smile, “they say that…” – Это не вызовет косых взглядов, – с улыбкой заметила Екатерина, – говорят, что…

“I have a thin pocket,” Henry answered, laughing. – У меня карман тощий, – смеясь, ответил Генрих. “Who told you about this, mother?” – Кто вам сказал об этом, матушка? Was it Margot? Уж не Марго ли?

- No, my son, Madame de Sauv. – Нет, сын мой, мадам де Сов.

At that moment, the Duchess of Lorraine, despite all her efforts, still could not contain herself and burst into tears. В эту минуту герцогиня Лотарингская, несмотря на все свои усилия, все-таки не могла сдержать себя и разрыдалась. Henry of Navarre did not even turn around. Генрих Наваррский даже не обернулся.

“Sister, what’s wrong with you?” – Сестра, что с вами? – Margarita exclaimed and rushed to her sister. – воскликнула Маргарита и бросилась к сестре.

“It’s nothing,” said Catherine, stepping between the two young women, “it’s nothing; she has nervous fits, and the doctor Mazillo advised treating her with incense.” – Пустяки, – сказала Екатерина, становясь между двумя молодыми женщинами, – пустяки; у нее бывают нервные припадки, и врач Мазилло советовал лечить ее благовониями. And Catherine squeezed her elder daughter’s hand even more tightly than the first time; then, turning to the younger, she said: “Margot, didn’t you hear that I suggested that you go to my place?” – И Екатерина еще сильнее, чем в первый раз, сжала руку старшей дочери; затем, обернувшись к младшей, сказала: – Марго, вы разве не слыхали, что я предложила вам идти к себе? If that’s not enough, then I command you. Если этого недостаточно, то я повелеваю вам.

“Forgive me, madam,” answered the pale, trembling Margaret, “I wish your majesty good night.” – Простите меня, мадам, – ответила бледная, трепещущая Маргарита, – желаю доброй ночи вашему величеству.

– I hope your wish comes true. – Надеюсь, что ваше пожелание исполнится. Goodbye, goodbye. До свидания, до свидания.

Margarita tried, but in vain, to catch her husband’s gaze – he did not even turn in her direction, and Margarita left, barely able to stay on her feet. Маргарита старалась, но напрасно, уловить взгляд своего мужа, – он даже не повернулся в ее сторону, и Маргарита вышла, едва удерживаясь на ногах.

There was silence. Наступило молчание. Catherine fixed her piercing gaze on the Duchess of Lorraine, who looked at her mother without saying a word, and clasped her hands imploringly. Екатерина устремила пронизывающий взор на герцогиню Лотарингскую, которая смотрела на мать, не говоря ни слова, и умоляюще сжимала свои руки.

Henry stood with his back to them, but watched the whole scene in the mirror, pretending to pomade his moustache with the pomade given to him by the obliging René. Генрих стоял спиной к ним, но наблюдал всю сцену в зеркало, делая вид, что помадит усы помадой, преподнесенной ему услужливым Рене.

“Henry, have you changed your mind about going to the city?” – А вы, Генрих, не раздумали идти в город? asked Catherine. – спросила Екатерина.

– Ah, yes, it’s true! – Ах да, правда! – exclaimed the King of Navarre. – воскликнул король Наваррский. – Honestly, I completely forgot that the Duke of Alençon and the Prince of Condé were waiting for me; it’s all because of these wonderful perfumes, they stupefied me and knocked out my memory. – Честное слово, я совсем забыл, что меня ждут герцог Алансонский и принц Конде; это все из-за этих замечательных духов, они одурманили меня и отбили память. Goodbye, madam. До свидания, мадам.

- Goodbye! – До свидания! And tomorrow you will inform me about the admiral’s health, yes? А завтра вы известите меня о здоровье адмирала, да?

- I won’t fail, madam. – Не премину, мадам. Well, Phoebe, what’s the matter with you? Ну, Феба, что с тобой?

– Phoebe! – Феба! – Catherine shouted angrily. – сердито крикнула Екатерина.

- Call her away, madam, otherwise she doesn’t want to let me out. – Отзовите ее, мадам, а то она не хочет выпускать меня.

The Queen Mother rose, took the dog by the collar and held him until Henry came out, and he went out with such a cheerful and calm expression on his face, as if deep down he did not feel the mortal danger hanging over him. Королева-мать встала, взяла собаку за ошейник и держала, пока не вышел Генрих, а уходил он с таким веселым и спокойным выражением лица, как будто в глубине души не чувствовал нависшую над ним смертельную опасность.

The little dog, released by Catherine, rushed after him, but the door had already closed; then Phoebe stuck her long muzzle under the curtain and howled piteously. Собачка, отпущенная Екатериной, бросилась вслед за ним, но дверь уже закрылась; тогда Феба просунула свою длинную мордочку под портьеру и жалобно завыла.

"Now, Charlotte," said Catherine to the Baroness de Sauve, "go and fetch Guise and Tavans, they are in my chapel; return with them and stay with the Duchess of Lorraine, she is dizzy again." – Теперь, Карлотта, – сказала баронессе де Сов Екатерина, – сходите за Гизом и Таваном – они в моей молельне; вернитесь с ними и побудьте с герцогиней Лотарингской, у нее опять головокружение.

VII

Night of August 24, 1572 Ночь 24 августа 1572 года

Since the roast chickens at the Guiding Star Inn existed only on the sign, La Mole and Coconnas quickly finished their meager supper; Coconnas turned his chair a quarter turn on one leg, stretched out his legs, leaned his elbow on the table and, finishing his last glass of wine, asked: Так как в гостинице «Путеводная звезда» жареные куры существовали только на вывеске, то Ла Моль и Коконнас быстро закончили свой скудный ужин; Коконнас повернул на одной ножке свой стул в четверть оборота, вытянул ноги, оперся локтем о стол и, допивая последний стакан вина, спросил:

- Monsieur La Mole, do you intend to go to bed now? – Месье Ла Моль, вы намерены теперь же идти спать?

– To tell the truth, I really want to sleep, otherwise they might come for me at night. – По правде говоря, очень хочется поспать, а то как бы не пришли за мной ночью.

“And for me too,” answered Coconnas, “but I think it would be better not to lie down and not make those who send for us wait, but to ask for cards and spend this time playing.” – И за мной тоже, – ответил Коконнас, – но, мне думается, лучше не ложиться и не заставлять ждать тех, кто пришлет за нами, а попросить карты и провести это время заигрой. That way, when they come for us, we will be ready. Таким образом, когда придут за нами, мы будем уже готовы.

“I would gladly accept your offer, but I have too little money for gambling; I can hardly collect a hundred gold crowns; and even that is all my wealth. – Я с удовольствием принял бы ваше предложение, но для игры у меня слишком мало денег; едва ли наберется сто золотых экю; да и те – все мое богатство. With it, I must now arrange my fate. С ним я должентеперь устраивать свою судьбу.

– A hundred ecus in gold! – Сто экю золотом! – exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас. – And you are still crying! – И вы еще плачетесь! The devil! Дьявольщина! I only have six. У меня всего-навсего шесть.

“Go on!” – Рассказывайте! La Mole objected. – возразил Ла Моль. “I saw you take your purse out of your pocket; it was not only full, but, one might say, chock-full.” – Я видел, как вы вынимали из кармана кошелек, он был не только полон, а, можно сказать, битком набит.

“Ah!” – А! “This money,” said Coconnas, “will go towards paying off an old debt to an old friend of my father’s, who, I suspect, is also a Huguenot, like yourself.” Эти деньги, – сказал Коконнас, – пойдут в уплату давнишнего долга одному старому другу моего отца, – как я подозреваю, тоже гугеноту, вроде вас. “Yes, here are a hundred nobles with a rose,” said Coconnas, slapping his pocket, “but these nobles belong to Master Mercandon; my personal property consists, as I said, of six écus.” Да, тут сто ноблей с розой, – заявил Коконнас, хлопнув себя по карману, – но эти нобли принадлежат мэтру Меркандону; моя же личная собственность состоит, как я сказал, из шести экю.

- What kind of game is this? – Какая ж тут игра?

“But because I don’t have much money, I wanted to play.” – А вот потому, что денег мало, я и хотел сыграть. Besides, an idea occurred to me. Кроме того, мне пришла в голову одна мысль.

- Namely? – А именно?

– We both came to Paris for the same purpose. – Мы оба приехали в Париж с одной и той же целью.

- Yes. – Да.

– Each of us has a powerful patron. – У каждого из нас есть могущественный покровитель.

- Yes. – Да.

“I can rely on mine just as much as you can on yours.” – Я могу положиться на своего так же, как вы на вашего.

- Yes. – Да.

“So I came up with an idea – first to play for money, and then for the first favor that we receive from the court or from our beloved.” – Вот мне и пришла в голову мысль – сначала сыграть на деньги, а потом на первую благостыню, которую получим от двора или от возлюбленной.

“Indeed, it is well thought out!” – Действительно, хорошо придумано! – remarked La Mole, laughing. – заметил, смеясь, Ла Моль. – “But, I confess, I am not such a passionate gambler as to stake my whole life on cards or dice, because the first favor received by you or me will probably determine the course of our whole life. – Но, признаюсь, я не такой страстный игрок, чтобы ставить всю свою жизнь в зависимость от карт или очков в кости, потому что первая благостыня, полученная вами или мной, вероятно, определит течение всей нашей жизни.

- Good! – Хорошо! Let us leave the first favor from the court and play for the first favor from the beloved. Оставим первую благостыню от двора и будем играть на первую благостыню от возлюбленной.

“There is one obstacle,” objected La Mole. – Есть одно препятствие, – возразил Ла Моль.

- Namely? – А именно?

– I don’t have any lover. – У меня нет никакой возлюбленной.

- Me too, but I expect to quickly acquire one. – И у меня тоже, но я рассчитываю быстро обзавестись ею. Thank God, we are not so cut out as to suffer from a lack of women. Слава богу, мы не так скроены, чтобы страдать от недостатка в женщинах.

- You, Monsieur Coconnas, will certainly not suffer a lack of them; but I am not so confident in my star of love and am afraid of robbing you by placing my bet against yours. – Вы-то, месье Коконнас, конечно, не будете терпеть в них недостатка; я же не так уверен в своей звезде любви и боюсь обокрасть вас, поставив против вашего заклада свой. Let us play for your six ecus, and if, to your misfortune, you lose them and want to continue the game, then you are a nobleman, and your word is worth as much as gold. Давайте играть на ваши шесть экю, а если вы, на ваше горе, их проиграете и захотите продолжать игру, то вы ведь дворянин, и ваше слово равноценно золоту.

- Well, excellent! – Ну и отлично! What a conversation! Вот это разговор! - exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас. - You are absolutely right; a nobleman's word is worth gold, especially if this nobleman enjoys the confidence of the court. – Вы совершенно правы; слово дворянина равноценно золоту, особенно если этот дворянин пользуется доверием двора. Therefore, do not think that I am going too far in playing with you for the first favor that I am likely to receive. Поэтому не думайте, что я слишком зарываюсь, играя с вами на первую благостыню, которую я, наверно, получу.

“Yes, you can lose it, but I cannot win it, because I serve the King of Navarre and can get nothing from the Duke of Guise.” – Да, вы-то можете проиграть ее, но я-то ее выиграть не могу, потому что я служу королю Наваррскому и ничего не могу получить от герцога Гиза.

“Aha, heretic!” – Ага, еретик! “I smelled you right away,” muttered the owner, polishing an old helmet. Я сразу тебя почуял, – пробурчал хозяин, начищая старую каску. And, interrupting his work, he crossed himself. И, прервав свою работу, перекрестился.

“I see,” said Coconnas, shuffling the cards brought by the servant, “that means you…” – Вот как, – сказал Коконнас, мешая карты, принесенные слугой, – значит, вы…

- What? – Что?

– Protestant – Протестант.

- Me? – Я?

- Yes. – Да.

“Well, let’s suppose that it is so,” La Mole replied with a smile. – Ну, предположим, что это так, – ответил, усмехнувшись, Ла Моль. “Do you have anything against us?” – Вы что-нибудь имеете против нас?

- Oh, thank God, no. – О, слава богу – нет. I don’t care. Мне все равно. I hate Huguenot morality with all my heart, but not the Huguenots themselves, and besides, they are now in honor. Я от всей души ненавижу гугенотскую мораль, но не самих гугенотов, а кроме того, они теперь в чести.

“Yes,” La Mole answered with a smile, “proof of this is the arquebus salute to the admiral!” – Да, – ответил с улыбкой Ла Моль, – доказательство этому – салют из аркебузы адмиралу! “Will we also end up with shots?” Не доиграемся ли и мы до выстрелов?

“Anything,” answered Coconnas, “I just want to play, and it doesn’t matter what I play for.” – До чего угодно, – ответил Коконнас, – мне лишь бы играть, а там все равно – на что.

“Well then, let’s play,” said La Mole, collecting and shuffling the cards. – Ну что ж, давайте играть, – сказал Ла Моль, собирая и тасуя карты.

– Yes, play without hesitation; even if I lose a hundred ecus against a hundred of yours, tomorrow morning I will find something to pay with. – Да, играйте не сомневаясь; даже если я проиграю сто экю против ста ваших, завтра же утром я найду, чем заплатить.

- So you will get rich in your sleep? – Значит, вы разбогатеете во сне?

- No, I'll go and find the money. – Нет, я пойду и найду деньги.

- Tell me, where? – Скажите, где? I will go with you! Я пойду с вами!

– In the Louvre. – В Лувре.

– Will you go there tonight? – Разве вы пойдете туда сегодня ночью?

- Yes, this night I will have a special audience with the Grand Duke of Guise. – Да, в эту ночь у меня будет особая аудиенция у великого герцога Гиза.

Even when Coconnas declared that he would go to the Louvre for money, La Hurière stopped cleaning his helmet and stood behind La Mole's chair so that only Coconnas could see him, and began making signs to him from behind La Mole's back, but the Piedmontese did not notice them, absorbed in the game and conversation. Еще когда Коконнас заявил, что пойдет за деньгами в Лувр, Ла Юрьер бросил чистить каску и встал за стулом Ла Моля так, что его мог видеть один Коконнас, и начал делать ему знаки из-за спины Ла Моля, но пьемонтец их не замечал, поглощенный игрой и разговором.

“It’s simply supernatural!” – Да это просто сверхъестественно! said La Mole. – сказал Ла Моль. “You were right when you said that we were born under the same star.” – Вы были правы, говоря, что мы родились под одной звездой. I also have a date at the Louvre this night, but not with the Duke of Guise, but with the King of Navarre. У меня тоже свидание в Лувре этой ночью, но только не с герцогом Гизом, а с королем Наваррским.

– Do you know the password? – А вы знаете пароль?

- Yes. – Да.

- And the signal for assembly? – А сигнал для сбора?

- No. – Нет.

- Well, I know. – Ну а я знаю. I have the password... У меня пароль…

As he spoke these words, the Piedmontese raised his head, and at the same moment La Hurière made him a sign so expressive that the talkative nobleman immediately broke off his speech, dumbfounded by this facial expression much more than by the loss of a bet of three crowns. Говоря эти слова, пьемонтец поднял голову, и в тот же миг Ла Юрьер сделал ему знак до такой степени выразительный, что болтливый дворянин сразу оборвал речь, остолбенев от этой мимики гораздо больше, чем от потери ставки в три экю. La Mole, noticing the state of his partner by his face, turned around, but saw nothing but the owner, standing behind him with his arms folded on his chest and wearing the helmet that La Hurière had been cleaning a minute before. Ла Моль, заметив состояние партнера по его лицу, обернулся, но не увидел ничего, кроме хозяина, стоявшего позади него со скрещенными на груди руками и в той каске, которую чистил Ла Юрьер за минуту перед тем.

“What’s the matter with you?” – Что с вами? – La Mole asked Coconnas. – спросил Ла Моль Коконнаса.

Coconnas glanced silently from his master to his partner, as he could not understand what was going on, despite the new gestures of Master La Hurière. Коконнас молча поглядывал то на хозяина, то на партнера, так как не мог понять, в чем дело, несмотря на новые жесты мэтра Ла Юрьера.

La Hurière realized that his help was needed. Ла Юрьер смекнул, что необходима его помощь.

“The thing is, I’m a card-playing enthusiast myself,” he said to La Mole, “and I came over to look at your move, which you won with, and the Count suddenly saw a battle helmet on the head of a simple citizen, and he was surprised.” – Штука в том, что я сам любитель игры в карты, – сказал он Ла Молю, – я и подошел взглянуть на ваш ход, которым вы выиграли, а граф вдруг увидал на голове простого горожанина боевой шлем, ну и удивился.

“Indeed, a fine figure!” – Действительно, хороша фигура! exclaimed La Mole, bursting into laughter. – воскликнул Ла Моль, заливаясь смехом.

“Ah, monsieur!” – Эх, месье! said La Hurière, feigning good nature and shrugging his shoulders in the consciousness of his own insignificance. – сказал Ла Юрьер, хорошо разыгрывая добродушие и пожимая плечами в сознании своего ничтожества. “Of course, we are not warriors, and we have no real bearing. – Конечно, мы не вояки, и нет в нас настоящей выправки. It is all very well for you, brave noblemen, to sparkle with gilded helmets and thin rapiers, but our job is to serve out our time on guard duty. Это хорошо вам, бравым дворянам, сверкать золочеными касками да тонкими рапирами, а наше дело – отбыть свое время в карауле.

- So, so! – Так, так! - said La Mole, shuffling the cards in his turn. – сказал Ла Моль, тасуя, в свою очередь, карты. - Do you go on guard duty? – Вы разве ходите в караул?

“Yes, Count, I have to!” – Да, граф, приходится! “After all, I’m a sergeant in a detachment of the city militia,” said La Hurière, and while La Mole was dealing the cards, he quietly left, putting his finger to his lips as an indication to the completely confused Coconnas that he shouldn’t blab.” Я ведь сержант в одном отряде городской милиции, – сказал Ла Юрьер и, пока Ла Моль сдавал карты, тихонько удалился, приложив палец к губам, как указание совершенно растерявшемуся Коконнасу, чтоб он не проболтался.

The need to be on guard meant that Coconnas lost the second bet as quickly as the first. Необходимость быть настороже повела к тому, что Коконнас проиграл вторую ставку так же быстро, как и первую.

- Well, here are all your six ecus! – Ну вот и все ваши шесть экю! Do you want to recoup your losses by taking into account your future benefits? Хотите отыграться в счет ваших будущих благ?

“With pleasure,” answered Coconnas, “with pleasure.” – С удовольствием, – ответил Коконнас, – с удовольствием.

“But before we continue the game, I wanted to remind you: you said you had an appointment with the Duke of Guise, didn’t you?” – Но прежде, чем продолжать игру, я хотел напомнить вам: ведь вы говорили, что у вас назначено свидание с герцогом Гизом?

Coconnas glanced at the kitchen where La Hurière stood and saw that the innkeeper was looking at him with wide eyes, making the same warning. Коконнас поглядел на кухню, где стоял Ла Юрьер, и увидел, что трактирщик смотрит на него во все глаза, делая все то же предупреждение.

“Yes,” answered Coconnas, “but now is not the time.” – Да, – ответил Коконнас, – но теперь еще не время. Let us talk about you, Monsieur La Mole. Поговорим лучше о вас, месье Ла Моль.

“But in my opinion, my dear Coconnas, let’s talk about the game, otherwise, if I’m not mistaken, I’ve just won another six ecus from you.” – А по-моему, мой дорогой Коконнас, поговорим лучше об игре, а то, если не ошибаюсь, я сейчас выиграл у вас еще шесть экю.

– The devil! – Дьявольщина! True! Верно!. .. . I have always been told that Huguenots are lucky at gambling. Мне всегда говорили, что гугенотам везет в игре. I have a great desire to become a Huguenot, damn me! У меня большое желание стать гугенотом, черт меня подери!

The master's eyes lit up like coals, but Coconnas, completely occupied with the game, did not notice it. Глаза хозяина загорелись, как уголья, но Коконнас, всецело занятый игрой, не заметил этого.

“Come to us, Count, come to us,” said La Mole, “and although the desire to become a Huguenot has come to you in a very peculiar way, you will be well received among us.” – Переходите к нам, граф, переходите, – сказал Ла Моль, – и хотя желание стать гугенотом пришло к вам путем очень своеобразным, вы будете хорошо приняты у нас.

Coconnas scratched his ear. Коконнас почесал за ухом.

– If I were sure that luck at cards depends on religion, then I guarantee it to you... after all, I don’t hold on to the mass that much, and since the king doesn’t value it that much either... – Будь я уверен, что везенье в картах зависит от религии, то ручаюсь вам… ведь я, в конце концов, не так уж сильно держусь за мессу, а раз и король не очень дорожит ею…

– And besides, the Protestant confession is a wonderful confession: it is so simple, pure… – А кроме того, протестантское исповедание – прекрасное исповедание: оно так просто, чисто…

“And besides, it’s in fashion,” added Coconnas, “and it also brings luck in the game; after all, the devil take me, you have all the aces; and yet, from the very beginning, as soon as we took the cards in our hands, I have been watching you: you play fairly, you don’t cheat… This must be due to the Protestant faith.” – И к тому же в моде, – добавил Коконнас, – да еще приносит в игре счастье; ведь, черт меня подери, все тузы у вас; а между тем с самого начала, как мы взяли карты в руки, я следил за вами: вы играете честно, не передергиваете… Это не иначе как от протестантской веры.

“You still owe me six écus,” La Mole remarked calmly. – Вы задолжали мне еще шесть экю, – спокойно заметил Ла Моль.

“Ah, how you tempt me!” – Ах, как вы искушаете меня! said Coconnas. – сказал Коконнас. “And if this night I remain dissatisfied with the Duke of Guise…” – И если этой ночью я останусь недоволен герцогом Гизом…

- Then what? – Тогда что?

– Then tomorrow I will ask you to introduce me to the King of Navarre; and rest assured, if I become a Huguenot, I will be more so than Luther, Calvin, Melanchthon and all the reformers in the world. – Тогда я завтра попрошу вас представить меня королю Наваррскому; и будьте покойны, уж если я стану гугенотом, то буду им больше, чем Лютер, Кальвин, Меланхтон и все реформаторы на свете.

- Shh! – Тсс! You will quarrel with our master, said La Mole. Вы поссоритесь с нашим хозяином, – сказал Ла Моль.

“Yes, it’s true,” agreed Coconnas, looking at the kitchen. – Да, правда, – согласился Коконнас, взглянув на кухню. “No, he can’t hear us, he’s very busy right now.” – Нет, он нас не слышит, он сейчас очень занят.

“What is he doing?” – А что он делает? asked La Mole, not seeing his master from his place. – спросил Ла Моль, не видя хозяина со своего места.

- He's talking to... Damn it! – Он разговаривает с… Черт меня подери! It's him! Это он!

- Who is he? – Кто – он?

- That same night bird with whom he was talking when we drove up to the hotel - a man in a yellow doublet and a dark brown cloak. – Та самая ночная птица, с которой он разговаривал, когда мы подъехали к гостинице, – человек в желтом колете и в темно-коричневом плаще. The devil! Дьявольщина! And how carried away! Да еще как увлекся! Hey! Эй! Master La Hurière! Мэтр Ла Юрьер! Are you having a political conversation? Не политический ли разговор у вас?

But this time, Master La Hurière responded with such a commanding and energetic gesture that Coconnas, despite his passion for cards, rose from his seat and went towards him. Но на этот раз мэтр Ла Юрьер ответил таким повелительно-энергичным жестом, что Коконнас, несмотря на свое пристрастие к картам, встал с места и пошел к нему.

“What’s the matter with you?” – Что с вами? asked La Mole. – спросил Ла Моль.

“Do you need wine, Count?” – Вам нужно вина, граф? asked La Hurière, quickly grabbing Coconnas by the hand. – спросил Ла Юрьер, быстро хватая Коконнаса за руку. “It will be served now.” – Сейчас подадут. Gregoire! Грегуар! Wine for the gentlemen of the nobility! Вина господам дворянам!

Then he whispered right into my ear: Потом в самое ухо прошептал:

- Be silent! – Молчите! Be silent, or death to you! Молчите, или смерть вам! And send your comrade away somewhere. И спровадьте куда-нибудь вашего товарища.

La Hurière was so pale, and the yellow man so gloomy, that Coconnas felt a tremor in his body and, turning to La Mole, said to him: Ла Юрьер был так бледен, а желтый человек так мрачен, что Коконнас почувствовал дрожь в теле и, обернувшись к Ла Молю, сказал ему:

– Dear Monsieur La Mole, I beg your pardon: I have lost fifty crowns in one sitting; I am not having any luck today, and I am afraid of going too far. – Дорогой месье Ла Моль, прошу извинить меня: я за один присест проиграл пятьдесят экю; мне сегодня не везет, и я боюсь зарваться.

- Excellent, sir, excellent, as you wish. – Отлично, месье, отлично, как вам угодно. Besides, I would be happy to lie down for at least a minute. Кроме того, я с удовольствием прилягу хоть на минуту. Master La Hurière! Мэтр Ла Юрьер!

- Anything you wish, Count? – Что угодно, граф?

– Wake me up if the King of Navarre comes for me. – Разбудите меня, если за мной придут от короля Наваррского. I will go to bed without undressing, so that I can be ready at any moment. Я лягу не раздеваясь, чтобы в любую минуту быть готовым.

“I will do the same,” said Coconnas, “and so that His Lordship does not have to wait for me for a minute, I will make myself a badge right now.” – Я сделаю то же, – сказал Коконнас, – а чтобы его светлости не ждать меня ни минуты, я теперь же сделаю себе значок. Master La Hurière, give me scissors and some white paper. Мэтр Ла Юрьер, дайте мне ножницы и белой бумаги.

– Grégoire! – Грегуар! – shouted La Hurière. – крикнул Ла Юрьер. – White paper for writing and scissors to make an envelope! – Белой бумаги для письма и ножницы, чтобы сделать конверт!

“Definitely,” said the Piedmontese, “something extraordinary is being prepared here.” – Положительно, – сказал пьемонтец, – здесь готовится что-то чрезвычайное.

– Good night, Monsieur Coconnas! – Доброй ночи, месье Коконнас! – said La Mole. – сказал Ла Моль. – And you, master, be so kind as to show me my room. – А вы, хозяин, будьте любезны показать мне мою комнату. I wish you success, my new friend! Желаю вам успеха, мой новый друг!

And La Mole, accompanied by his master, went up the spiral staircase. И Ла Моль в сопровождении хозяина ушел по винтовой лестнице наверх. Then the mysterious man grabbed Coconnas by the elbow, pulled him towards him and spoke hurriedly: Тогда таинственный человек схватил Коконнаса за локоть, подтащил к себе и торопливо заговорил:

- Monsieur, a hundred times you almost revealed the secret on which the fate of the kingdom depends. – Месье, сто раз вы чуть не выдали тайну, от которой зависит судьба королевства. One more word, and I would have shot you with an arquebus. Еще бы одно слово, и я пристрелил бы вас из аркебузы. Fortunately, we are alone now, so listen. К счастью, теперь мы одни, так слушайте.

“But who are you that speaks to me in a commanding tone?” – Но кто вы такой, что говорите со мной повелительным тоном? asked Coconnas. – спросил Коконнас.

– Have you ever heard of a certain Morvel? – Вам приходилось слышать о некоем Морвеле?

– To the Admiral's killer? – Убийце адмирала?

- And Captain de Mouy. – И капитана де Муи.

- Yes, of course. – Да, конечно.

- So this Morvel is me. – Так этот Морвель – я.

- Ta-ta-ta! – Та-та-та! - said Coconnas. – произнес Коконнас.

– Listen now. – Слушайте же.

- The devil! – Дьявольщина! You must think that I am listening to you. Надо думать, что я вас слушаю.

– Shh! – Тсс! – Morvel hissed, putting his finger to his mouth. – прошипел Морвель, поднося палец ко рту.

Coconnas listened: he could hear the owner slamming a door in some room, bolting the door in the corridor, and quickly running down the stairs. Коконнас прислушался: было слышно, как хозяин захлопнул дверь в какой-то комнате, запер дверь в коридоре на засов и стремительно сбежал с лестницы.

Returning to the two interlocutors, he gave a chair to Coconnas and a chair to Maurevel, took a third for himself and said: Вернувшись к двум собеседникам, он подал стул Коконнасу и стул Морвелю, взял третий себе и сказал:

- Monsieur Morvel, everything is locked, you can speak. – Месье Морвель, все заперто, можете говорить.

The bell tower of Saint-Germain-l'Auzerois struck eleven o'clock in the evening. На колокольне Сен-Жермен-Л’Озеруа пробило одиннадцать часов вечера. Maurevel counted the strokes one after another, which resounded loudly and mournfully in the night, and when the last stroke died away in the air, he said, turning to Coconnas, who was completely agitated by the precautions that these two men were taking: Морвель считал один за другим удары, раздававшиеся в ночи гулко и уныло, и, когда последний удар замер в воздухе, сказал, обращаясь к Коконнасу, совершенно взбудораженному теми предосторожностями, которые принимали эти два человека:

– Monsieur, are you a good Catholic? – Месье, вы добрый католик?

“Of course,” answered Coconnas. – Ну конечно, – ответил Коконнас.

- Monsieur, are you loyal to the king? – Месье, вы преданы королю?

– With soul and body. – Душой и телом. I even consider it an insult that you ask me such a question. Я даже считаю оскорблением, что вы мне предлагаете такой вопрос.

- We won't quarrel over this; will you come with us? – Из-за этого не будем ссориться; а вы пойдете с нами?

– Where to? – Куда?

- It's all the same. – Это все равно. Leave yourself to us. Предоставьте себя нам. Your well-being and your life depend on it. От этого зависит и ваше благосостояние, и ваша жизнь.

– I warn you that I have business at the Louvre at midnight. – Предупреждаю вас, что в полночь у меня есть дело в Лувре.

- That's where we're going. – Туда мы и идем.

– The Duke of Guise is waiting for me. – Меня ждет герцог Гиз.

- Us too. – Нас тоже.

“I have a special password to enter,” continued Coconnas, considering it offensive to share the honor of his reception at the Duke’s with some Maurevel and Master La Hurière. – У меня особый пароль для входа, – продолжал Коконнас, считая обидным для себя делить честь своего приема у герцога вместе с каким-то Морвелем и мэтром Ла Юрьером.

- We have the same. – У нас тоже.

- But I have a special identification mark. – Но у меня особый опознавательный знак.

Maurevel smiled, pulled out a handful of crosses of white material from his bosom, gave one to La Hurière, one to Coconnas, and took one for himself. Морвель улыбнулся, вытащил из-за пазухи пригоршню крестов из белой материи, дал один Ла Юрьеру, один Коконнасу и один взял себе. La Hurière attached his to his helmet, and Maurevel to his hat. Ла Юрьер прикрепил свой к шлему, а Морвель к шляпе.

– So that’s how it is! – Вот как! – Coconnas was surprised. – удивился Коконнас. – So, the date, the password, and the sign are for everyone? – Значит, и свидание, и пароль, и знак – для всех?

– Yes, sir, it would be better to say – for all faithful Catholics. – Да, месье, лучше сказать – для всех верных католиков.

– So, there is a celebration at the Louvre, a royal banquet, right?! – Стало быть, в Лувре – торжество, королевский банкет, да?! – exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас. – And they don’t want to let these Huguenot dogs into it? – И на него не хотят пускать этих собак гугенотов? Good! Хорошо! Great! Здорово! Wonderful! Замечательно! Enough of them, they’ve shown off! Довольно с них, покрасовались!

"Yes, there is a celebration at the Louvre, a royal banquet," replied Maurevel, "and the Huguenots will also be taking part in it." – Да, в Лувре торжество, королевский банкет, – ответил Морвель, – в нем будут участвовать и гугеноты. Moreover, they will be the heroes of the day, and they will pay for the banquet; so if you want to be on our side, we will begin by going and inviting their chief fighter, or, as they say, their Gideon. Больше того – они-то и будут героями дня, они же и заплатят за банкет; так если вы хотите быть на нашей стороне, мы начнем с того, что пойдем приглашать их главного бойца, или, как они говорят, – их Гедеона.

– The admiral? – Адмирала? – exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас.

- Yes, old Gaspar, whom I missed like a fool, although I was shooting from the king’s own arquebus. – Да, старика Гаспара, по которому я промахнулся, как дурень, хотя стрелял из аркебузы самого короля.

“That is why, dear nobleman, I cleaned my helmet, sharpened my sword and sharpened my knives,” said Master La Hurière in a hissing voice. – Вот почему, дорогой дворянин, я чистил свой шлем, вострил шпагу и точил ножи, – шипящим голосом сказал мэтр Ла Юрьер.

Coconnas shuddered and turned pale at these messages, beginning to understand what was going on. Коконнас вздрогнул и побледнел от этих сообщений, начиная понимать, в чем дело.

– What? – Как?. .. . Is it true?! Это правда?! – exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас. – So this celebration, this banquet... then... – Так это торжество, этот банкет… значит…

“You are very slow-witted, sir,” said Maurevel, “it is immediately obvious that you are not as tired as we are of the insolence of these heretics.” – Вы очень недогадливы, месье, – сказал Морвель, – сразу видно, что вам не надоела, как нам, наглость этих еретиков.

- Aha! – Ага! You decided to go to the admiral and... Вы взялись пойти к адмиралу и…

Maurevel smiled and led Coconnas to the window. Морвель улыбнулся и подвел Коконнаса к окну.

“Look there,” he said, “do you see at the end of the street, in the little square behind the church, a detachment of people lining up in the darkness?” – Взгляните туда, – сказал он, – видите в конце улицы, на маленькой площади за церковью, отряд людей, который выстраивается в темноте?

- Yes. – Да.

– All these people have the same white cross on their hats as Master La Hurière, you and I. – У всех этих людей на шляпе такой же белый крест, как у мэтра Ла Юрьера, у вас и у меня.

- So what? – И что же?

- And the fact that this is a detachment of Swiss from the western cantons, and you know that these gentlemen from the western cantons are the king’s well-wishers. – А то, что это отряд швейцарцев из западных кантонов, а вы знаете, что эти господа из западных кантонов – королевские благожелатели.

- Ta-ta-ta! – Та-та-та! - said Coconnas. – произнес Коконнас.

- Now look, there, along the embankment, is a detachment of cavalry moving; don’t you recognize its commander? – Теперь посмотрите, вон там, по набережной, движется отряд кавалерии; разве вы не узнаете его начальника?

– How can I recognize him? – Как же я могу узнать его? After all, I only arrived in Paris this evening! Ведь я приехал в Париж только сегодня вечером!

- So this is the very man you are supposed to see at midnight in the Louvre. – Так это тот самый человек, с кем вы должны увидеться в полночь в Лувре.

– Duke of Guise? – Герцог Гиз?

- He is the one. – Он самый. And he is accompanied by the former merchant elder Marcel and the current elder Choron. А сопровождают его бывший купеческий старшина Марсель и теперешний старшина Шорон. Both of them must deploy their detachments of townspeople. Оба они должны выставить свои отряды горожан. And here comes the commander of the local quarter along our street; take a closer look at what he will do. А вот идет по нашей улице и командир здешнего квартала; приглядитесь, что он будет делать.

- He knocks on all the doors. – Он стучит во все двери. And what is on the doors he knocks on? А что такое на дверях, в которые он стучит?

– A white cross, young man; the same as we have on our hats. – Белый крест, молодой человек; такой же, как у нас на шляпах. Formerly, we used to leave it to God to mark our own and others; now we have become more polite and relieve Him of this labor. Прежде, бывало, предоставляли Богу отмечать своих и чужих; теперь мы стали вежливее и избавляем его от этого труда.

- Yes, wherever he knocks, the door opens and armed townspeople come out. – Да, куда он ни постучит, всюду отворяется дверь и выходят вооруженные горожане.

“He will knock on our door, and we will come out too.” – Он постучится и к нам, и мы тоже выйдем.

“But to raise so many people to kill one old Huguenot, this is… devilry!” – Но подымать столько народа, чтобы убить одного старика-гугенота, это… дьявольщина! “This is a disgrace!” Это позор! “This is worthy of bandits, not soldiers,” objected Coconnas. Это достойно разбойников, а не солдат, – возразил Коконнас.

“Young man,” replied Maurevel, “if you don’t like dealing with old men, you can choose young ones; the Huguenots are not the kind of people who will let themselves be slaughtered without resistance, and, as you know, they are all very tenacious, old and young. – Молодой человек, – отвечал Морвель, – если вам не нравится иметь дело со стариками, вы можете выбрать себе молодых; гугеноты не такие люди, что дадут себя резать без сопротивления, и, как вам известно, они все, старые и молодые, очень живучи.

“So you’re going to kill them all?!” – Так вы собираетесь перебить их всех?! exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас.

– All. – Всех.

- By order of the king? – По приказу короля?

– The King and Duke of Guise. – Короля и герцога Гиза.

- And when? – И когда же?

– As soon as the alarm rings on the bell tower of Saint-Germain-l'Ozeroy. – Как только забьют в набат на колокольне Сен-Жермен-Л’Озеруа.

– Ah, so that’s why this nice German, who serves the Duke of Guise… what was his name? – Ах вот почему этот милый немец, служащий у герцога Гиза… как бишь его имя?

- Monsieur Bem? – Месье Бэм?

- True. – Верно. That's why he told me to run to the Louvre at the first sound of the alarm. Вот почему он мне сказал, чтобы я бежал в Лувр по первому удару набата.

- So you saw Monsieur Bem? – Вы, значит, видели месье Бэма?

- I saw him and spoke with him. – И видел, и говорил с ним.

– Where? – Где?

– In the Louvre. – В Лувре. He took me there, told me the password and… Он меня и провел туда, сказал пароль и…

– Take a look. – Взгляните.

- The devil! – Дьявольщина! Yes, it's him! Да это он!

– Do you want to talk to him? – Хотите с ним поговорить?

– And not even without pleasure. – И даже не без удовольствия.

Morvel quietly opened the window. Морвель тихонько открыл окно. Indeed, Bem was walking along with about twenty townspeople. В самом деле, шел Бэм и с ним человек двадцать горожан.

– Guise and Lorraine! – Гиз и Лотарингия! – said Maurevel. – произнес Морвель.

Bem turned around and, realizing that they were talking to him, approached. Бэм обернулся и, сообразив, что обращались к нему, подошел.

- Ah, it’s you, Messire Morfel. – А-а, это вы, мессир Морфель.

- Yes, I am; who are you looking for? – Да, я; кого вы ищете?

– I am looking for the Guiding Star Hotel to warn a certain Monsieur Coconnas. – Я ищу гостиниц «Путеводный звезда», чтоп предупредить некой монсир Коконнас.

“It’s me, Monsieur Bem!” – Это я, месье Бэм! – answered the young man. – ответил молодой человек.

- Ah! – А-а! Good! Корошо! Very good! Очень корошо!. .. . Are you ready? Вы готов?

- Yes. – Да. What should be done? Что надо делать?

- What will Messire Morfel tell you? – Што вам будет сказать мессир Морфель. He is a devout Catholic. Он допрый католик.

– Did you hear? – Слышали? – asked Morvel. – спросил Морвель.

“Yes,” answered Coconnas. – Да, – ответил Коконнас. “And where are you going, Monsieur Bem?” – А куда идете вы, месье Бэм?

“Me?” – Я? – Bem asked laughing. – смеясь, переспросил Бэм.

- Yes, you. – Да, вы.

– I’m going to say a word to the Atmiral. – Я иду сказать словешко атмиралу.

“Tell him two, just in case,” advised Morvel, “then if he recovers from the first, he won’t get up from the second.” – Скажите ему два, на всякий случай, – посоветовал Морвель, – тогда если он оправится от первого, то уж не встанет от второго.

– But I am at peace, Master Morfel, but I am at peace and train this young man well for me. – Бутте покоен, мессир Морфель, бутте покоен и дрессируйте мне корошо этот молодой шеловэк.

- Yes, yes, don’t worry, all Coconnas are good hunting dogs and sensitive bloodhounds by breed. – Да, да, не беспокойтесь, все Коконнасы по своей породе хорошие охотничьи собаки и чуткие ищейки.

– Please. – Прошшайте.

- Go. – Идите.

– And you? – А вы?

– Start the hunt, and we will arrive in time for the actual hunt. – Начинайте охоту, а мы подоспеем к самой травле.

Bem moved away, and Morvel closed the window. Бэм отошел, и Морвель затворил окно.

“Have you heard, young man?” – Слышали, молодой человек? asked Maurevel. – спросил Морвель. “If you have a personal enemy, even if he is not quite a Huguenot, put him on the list – he will pass among the others.” – Если у вас есть личный враг, даже если он и не совсем гугенот, занесите его в список, – между другими пройдет и он.

Coconnas, completely stunned by what he saw and heard, looked now at the owner, who was assuming threatening poses, now at Maurevel, who was calmly taking some paper out of his pocket. Коконнас, совершенно ошеломленный тем, что видел и слышал, посматривал то на хозяина, принимавшего грозные позы, то на Морвеля, который спокойно вынимал из кармана какую-то бумагу.

“As for me,” said Maurevel, “here is my list: three hundred people.” – Что касается меня, – сказал Морвель, – вот мой список: триста человек. Let every good Catholic do this night a tenth of the work that I will do, and tomorrow there will not be a single Huguenot in the whole kingdom! Пусть каждый добрый католик сделает в эту ночь десятую долю той работы, какую сделаю я, и завтра не будет ни одного гугенота во всем королевстве!

– Shh! – Тсс! – said La Hurière. – произнес Ла Юрьер.

– What? – Что? – Coconnas and Maurevel asked in unison. – в один голос спросили Коконнас и Морвель.

The first alarm sounded at Saint-Germain-l'Auzerois. На Сен-Жермен-Л’Озеруа раздался первый удар набата.

– The signal! – Сигнал! – exclaimed Morvel. – воскликнул Морвель. – So they start earlier? – Значит, начинают раньше? I was told that only at midnight... So much the better! Мне сказали, что только в полночь… Тем лучше! For the glory of God and the King, it is better when the clock does not lag behind, but goes ahead. Для славы Бога и короля лучше, когда часы не отстают, а идут вперед.

Indeed, the frequent ringing of the church bells was ominous. Действительно, зловеще раздавались частые удары церковного колокола. Soon the first gunshot rang out, and almost immediately the light of several torches flashed like lightning on the Rue de l'Arbre-Sec. Вскоре грянул и первый ружейный выстрел, и почти сейчас же свет нескольких факелов вспыхнул молнией на улице Арбр-сек.

Coconnas wiped the sweat from his forehead with his hand. Коконнас отер рукой выступивший на лбу пот.

“It’s started, let’s go!” – Началось, пошли! – shouted Morvel. – крикнул Морвель.

– Stop! – Стойте! Stop! Стойте! – said the owner. – сказал хозяин. – Before setting out on a campaign, we must, as they say in war, secure our quarters. – Прежде чем выступать в поход, надо, как говорят на войне, обезопасить свои квартиры. I do not want my wife and children to be slaughtered while I am not at home: a Huguenot remains here. Я не хочу, чтобы зарезали мою жену и детей, пока меня не будет дома: здесь остается гугенот.

– La Mole?! – Ла Моль?! – exclaimed Coconnas, recoiling. – воскликнул Коконнас, отшатнувшись.

- Yes! – Да! The wicked man fell into the wolf's mouth. Нечестивец попал в пасть волку.

– How? – Как? You will attack your own guest? Вы нападете на собственного постояльца? – asked Coconnas. – спросил Коконнас.

– That’s why I sharpened my rapier. – Для этого я и оттачивал свою рапиру.

“Well, well!” – Ну, ну! said the Piedmontese, frowning. – произнес пьемонтец, хмуря брови.

“Until now I’ve only slaughtered rabbits, chickens and ducks, but never a human being. I don’t even know how it’s done,” replied the venerable innkeeper. – До сих пор я резал только кроликов, кур да уток и ни разу – человека, даже не знаю, как это делается, – ответил почтенный трактирщик. “So I’ll practice on a guest.” – Вот я и поупражняюсь на постояльце. If I do it clumsily, at least there will be no one to laugh at me. Если я это сделаю коряво – по крайности некому будет смеяться надо мной.

- The devil! – Дьявольщина! This is cruel! Это жестоко! - Coconnas was indignant. – вознегодовал Коконнас. - Monsieur de La Mole dined with me, Monsieur de La Mole played cards with me. – Месье де Ла Моль ужинал со мной, месье де Ла Моль играл со мною в карты.

“But Monsieur de La Mole is a heretic,” replied Maurevel. – Но месье де Ла Моль – еретик, – ответил Морвель. “Monsieur de La Mole is doomed, and if we do not kill him, others will.” – Месье де Ла Моль обречен, и, если не убьем его мы, его убьют другие.

“Not to mention that he won fifty ecus from you,” added the owner. – Не говоря уже о том, что он выиграл у вас пятьдесят экю, – добавил хозяин.

“True,” answered Coconnas, “but I won fairly, I’m sure of it.” – Верно, – ответил Коконнас, – но выиграл честно, я в этом уверен.

– Fair or not, you will have to pay; but if I kill him, you will be even. – Честно или нет, а платить придется; если же я убью его – вы будете в расчете.

- Well, well, gentlemen, hurry up! – Ну, ну, господа, поторапливайтесь! - said Maurevel. – сказал Морвель. - Shoot with the arquebus, stab with the rapier, hit him with a hammer, a flail, whatever you like, just finish with him quickly if you want to fulfill your promise and arrive in time to the admiral to help the Duke of Guise. – Стреляйте из аркебузы, колите рапирой, стукните его молотком, кистенем, чем хотите, только кончайте с ним скорее, если хотите исполнить ваше обещание и прийти вовремя к адмиралу на помощь герцогу Гизу.

Coconnas sighed heavily. Коконнас тяжело вздохнул.

“I’ll run to him now,” said La Hurière, “wait for me.” – Сейчас сбегаю к нему, – сказал Ла Юрьер, – подождите меня.

“The devil!” – Дьявольщина! exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас. “He will still cause suffering to the unfortunate youth, and perhaps even rob him.” – Он еще причинит страдания несчастному юноше, а может быть, и обворует. I will go, so that if anything happens, I can finish him off right away and prevent him from robbing me. Я пойду, чтобы в случае чего прикончить его сразу ине дать обворовать.

Moved by this noble thought, Coconnas rushed up the stairs after Master La Hurière and quickly caught up with him, since La Hurière, as he climbed the stairs, began to think more and more and accordingly slow down his steps. Движимый этой благородной мыслью, Коконнас бросился по лестнице вслед за мэтром Ла Юрьером и быстро догнал его, так как Ла Юрьер, поднимаясь по лестнице, все большеначинал раздумывать и соответственно замедлять свои шаги. At the moment when he and Coconnas, who was following him, approached the door of La Mole's room, shots rang out in the street. В ту минуту, как он и следовавший за ним Коконнас подходили к двери в комнату Ла Моля, раздались выстрелына улице. La Mole was heard to jump out of bed and the floorboards creaked under his feet. Слышно было, как Ла Моль вскочил с кровати и под его ногами заскрипели половицы.

- Damn! – Черт! - muttered the alarmed La Hurière. – пробурчал встревоженный Ла Юрьер. - Looks like he woke up. – Видать, он проснулся.

“It seems so,” answered Coconnas. – Как будто так, – ответил Коконнас.

- He will defend himself, huh? – Он будет защищаться, а?

- He is such that he can. – Он такой, что может. Listen, Master La Hurière, there will be a real thing if he kills you. Послушайте, мэтр Ла Юрьер, вот будет штука, если он вас убьет.

– Hm! – Гм! Hm! Гм! – drawled La Hurière. – протянул Ла Юрьер.

But, feeling a good arquebus in his hands, he plucked up his courage and with a strong kick swung the door open. Но, чувствуя в руках хорошую аркебузу, он набрался духа и сильным ударом ноги распахнул дверь.

La Mole, without a hat, but dressed, stood, shielding himself with a bed, pistols in his hands, a sword in his teeth. Ла Моль, без шляпы, но одетый, стоял, загородив себя кроватью, в руках у него были пистолеты, в зубах – шпага.

- Ta-ta-ta! – Та-та-та! - said Coconnas, flaring his nostrils like a predatory animal smelling blood. – произнес Коконнас, раздувая ноздри, как хищное животное, почуявшее кровь. - Things are getting interesting, Master La Hurière. – Дело-то становится занятным, мэтр Ла Юрьер. Well, what are you doing? Ну что же вы? Forward! Вперед!

- Ah! – А-а! Apparently, they are going to kill me! Как видно, меня собираются убить! - shouted La Mole. – крикнул Ла Моль. - And is it you, scoundrel? – И это ты, мерзавец?

Master La Hurière responded by placing his arquebus to his shoulder and taking aim at the young man. Мэтр Ла Юрьер ответил тем, что приложил аркебузу к плечу и стал целиться в молодого человека. But La Mole had been watching his movements: at the very moment of the shot, he fell to his knees, and the bullet flew over his head. Но Ла Моль следил за его движениями: в самый момент выстрела он упал наколени, и пуля пролетела у него над головой.

– Come to me, come to me, Monsieur Coconnas! – Ко мне, ко мне, месье Коконнас! – shouted La Mole. – крикнул Ла Моль.

– Come to me, come to me, Monsieur Maurevel! – Ко мне, ко мне, месье Морвель! – shouted La Hurière. – кричал Ла Юрьер.

“Upon my word, Monsieur de La Mole,” replied Coconnas, “all I can do in this case is not to speak out against you personally.” – Честное слово, месье де Ла Моль, – ответил Коконнас, – все, что я могу сделать в этом случае, это не выступать против вас лично. Apparently, all the Huguenots are being massacred tonight in the name of the king. По-видимому, сегодня ночью избивают всех гугенотов именем короля. Get out of this as best you can. Выпутывайтесь сами, как умеете.

- Ah! – А-а! Traitors! Предатели! Murderers! Убийцы! I see! Вот как! Well, wait! Ну, подождите!

And La Mole, taking aim with his pistol, pulled the trigger. И Ла Моль, прицелившись из пистолета, нажал собачку. La Hurière, who had been watching him the whole time, jumped aside; but Coconnas, not expecting such an answer, remained standing, and the bullet grazed his shoulder. Ла Юрьер, все время наблюдавший за ним, отскочил в сторону; но Коконнас, не ожидая такого ответа, остался стоять на месте, и пуля задела ему плечо.

"Damn it!" – Дьявольщина! he cried, gnashing his teeth. – крикнул он, заскрежетав зубами. "I accept the challenge; let's measure our strength, since that's what you want." – Принимаю вызов; померимся силой, раз ты хочешь.

And, drawing his rapier, he rushed at La Mole. И, обнажив свою рапиру, он бросился на Ла Моля.

If they had been one on one, La Mole would certainly have accepted the challenge, but behind Coconnas stood Master La Hurière, loading his arquebus again, and besides, Maurevel was already hurrying to the innkeeper’s call, running up the stairs two steps at a time. Будь они один на один, Ла Моль, конечно, принял бы вызов, но за спиною Коконнаса стоял мэтр Ла Юрьер, снова заряжавший аркебузу, а кроме того, Морвель уже спешил на зов трактирщика, взбегая по лестнице через две ступеньки. Therefore, La Mole disappeared into the adjoining private room and locked the door there. Поэтому Ла Моль скрылся в смежный отдельный кабинет и заперся там на задвижку.

- Ah, scoundrel! – Ах, прохвост! - shouted Coconnas, knocking on the door with the hilt of his sword. – крикнул Коконнас, стуча в дверь эфесом шпаги. - Well, wait, I'll make as many holes in your body as you won in ecu! – Ну, подожди, я тебе наделаю сейчас столько дыр в теле, сколько ты выиграл у меня экю! I came to you so that you wouldn't be tortured, so that you wouldn't be robbed, and you repay for it with a bullet in the shoulder! Я-то пришел к тебе, чтобы тебя не мучили, не обокрали, а ты отплачиваешь за это пулею в плечо! Wait, you weakling! Погоди, мозгляк! Wait! Погоди!

At this time, Master La Hurière approached the door of the office and, hitting it with the butt of his arquebus, smashed it into splinters. В это время мэтр Ла Юрьер подошел к двери кабинета и, ударив прикладом аркебузы, разбил ее в щепы.

Coconnas burst into the room, but almost bumped his nose into the wall: the office was empty, and the window was open. Коконнас влетел в комнату, но чуть не ткнулся носом в стену: в кабинете было пусто, а окно открыто.

“He probably jumped out of the window,” said the innkeeper. – Он, наверно, выпрыгнул в окно, – сказал трактирщик. “But this is the fifth floor, and he fell to his death.” – Но это пятый этаж, и он разбился насмерть.

“Or he ran away to the next roof,” said Coconnas, climbing over the window sill and getting ready to pursue La Mole along the slippery and steep roof slope. – Или удрал на соседнюю крышу, – сказал Коконнас, перелезая через подоконник и собираясь преследовать Ла Моля по скользкому и крутому скату крыши. But Maurevel and La Hurière rushed towards him and pulled him back into the room. Но Морвель и ЛаЮрьер бросились к нему и втащили его обратно в комнату.

“Are you crazy?” – Вы с ума сошли? – they shouted in unison. – крикнули они в один голос. – “You’ll kill yourself.” – Вы убьетесь.

- Oh no! – Вот еще! - answered Coconnas. – ответил Коконнас. - I am a mountaineer, I have climbed on glaciers. – Я горец, лазил и по ледникам. And if I am insulted, then I will follow the insulter to heaven or to hell, no matter which way he goes there. А если меня еще оскорбили, так я за оскорбителем полезу хоть на небо или спущусь в ад, какой бы дорогой он ни отправился туда. Let me go! Пустите меня!

…La Mole watched his movements: at the very moment of the shot, he fell to his knees, and the bullet flew over his head. …Ла Моль следил за его движениями: в самый момент выстрела он упал на колени, и пуля пролетела у него над головой.

“Listen,” said Morvel, “either he is already dead, or already far away.” – Послушайте, – сказал Морвель, – или он уже мертв, или уже далеко. Come with us; it doesn’t matter if this one has eluded you, you will find a thousand others. Идемте с нами; не беда, если этот ускользнул от вас, так вы найдете тысячу других.

“You are right,” growled Coconnas. – Вы правы, – прорычал Коконнас. “Death to the Huguenots!” – Смерть гугенотам! I must avenge myself, and the sooner the better. Мне необходимо отомстить за себя, и чем скорее, тем лучше.

All three of them rolled down the stairs like an avalanche. Все трое скатились с лестницы, как лавина.

– To the admiral! – К адмиралу! – shouted Morvel. – крикнул Морвель.

– To the admiral! – К адмиралу! – repeated La Hurière. – повторил Ла Юрьер.

“To the admiral, so to the admiral,” agreed Coconnas. – К адмиралу так к адмиралу, – согласился Коконнас.

Leaving the "Guide Star" in the care of Grégoire and the other servants, the three rushed out of the house and ran towards the Rue de Betisy, where the admiral's residence was located; the bright flames and the roar of gunfire indicated the direction. Оставив «Путеводную звезду» на попечение Грегуара и прочих слуг, все трое выскочили из дома и побежали на улицу Бетизи, где находилось жилище адмирала; яркое пламяи грохот выстрелов указывали направление.

“Who’s that going there?” – Кто это там идет? asked Coconnas. – спросил Коконнас. “Some man without a doublet and without a sling.” – Какой-то человек без колета и без перевязи.

“And is anyone being saved?” said Morvel. – А это кто-нибудь спасается, – сказал Морвель.

“Come on, come on!” – Ну же, ну! “You have an arquebus,” Coconnas shouted at him. У вас аркебуза, – крикнул ему Коконнас.

- No, never; I save my gunpowder for the best game. – Нет, ни за что; я берегу порох для лучшей дичи.

- Then you, La Hurière! – Тогда вы, Ла Юрьер!

“Wait, wait!” – Подождите, подождите! – said the innkeeper, taking aim. – сказал трактирщик, прицеливаясь.

- Wait? – Ждать? Oh no! Вот еще! - shouted Coconnas. – крикнул Коконнас. - While you wait, he will run away. – Пока вы ждете, он убежит.

He rushed after the unfortunate man and soon caught up with him, since the fugitive was wounded. Он кинулся за несчастным и вскоре настиг его, так как беглец был ранен. To avoid stabbing him in the back, Coconnas shouted to him: “Turn around, turn around!” Чтобы не наносить удара в спину, Коконнас крикнул ему: «Обернись, обернись! But at that very moment a shot rang out, a bullet whistled past Coconnas’s ears, and the fugitive rolled along the ground like a hare caught in full flight by a hunter’s shot. » Но в тот же миг раздался выстрел, мимо ушей Коконнаса просвистела пуля, и беглец покатился по земле, как заяц, настигнутый на всем бегу выстрелом охотника.

A triumphant cry came from behind Coconnas; the Piedmontese turned to see the innkeeper brandishing his weapon. Позади Коконнаса раздался торжествующий крик; пьемонтец обернулся и увидел трактирщика, потрясавшего своим оружием.

- Aha! – Ага! This time the initiative has been taken. На этот раз почин сделан.

- Yes, but you almost shot me right through. – Да, но вы чуть не прострелили меня насквозь.

– Watch out! – Берегитесь! Watch out! Берегитесь! – shouted La Hurière. – крикнул Ла Юрьер.

Coconnas jumped back. Коконнас отскочил назад. The stranger, wounded by the bullet, rose to one knee and, burning with revenge, wanted to stab Coconnas with a dagger, but the innkeeper warned the Piedmontese in time. Раненный пулей незнакомец приподнялся на одно колено и, горя местью, хотел ударить Коконнаса кинжалом, но трактирщик вовремя предостерег пьемонтца.

“Oh, you bastard!” – Ах, гадина! growled Coconnas, rushing at his enemy, stabbing him in the chest three times with his sword up to the hilt and, leaving him to thrash about in his death throes, shouted: “And now to the admiral, to the admiral!” – прорычал Коконнас, набросился на своего врага, три раза вонзил ему в грудь шпагу по самую рукоять и, оставив его биться в предсмертных судорогах, крикнул: – А теперь к адмиралу, к адмиралу!

“Aha, my dear nobleman, you seem to be getting the hang of it,” said Morvel. – Эге, дорогой мой дворянин, вы, кажется, входите во вкус, – сказал Морвель.

“Yes,” answered Coconnas. – Да, – ответил Коконнас. “Is it the smell of gunpowder that intoxicates me, or the sight of blood that excites me, but I am drawn to kill.” – Запах ли пороха пьянит меня, или вид крови так волнует, но меня тянет убивать. It’s a kind of human hunt. Это своего рода облава на людей. Until now, I’ve only hunted wolves and bears like this, but, honestly, human hunts seem much more interesting to me!” До сих пор я так охотилсятолько на волков и медведей, но, честное слово, облава на людей мне кажется гораздо интереснее!

And all three ran to the admiral. И все трое побежали к адмиралу.

VIII

Slaughterhouse Бойня

The house allocated to the admiral stood, as we have said, on Bétizi Street. Дом, отведенный адмиралу, стоял, как мы сказали, на улице Бетизи. It was a large building at the back of a courtyard, with two wings facing the street. Он представлял собой большое здание в глубине двора, выходившее двумя крыльями на улицу. A gate and two wickets in the stone fence separating the house from the street led into the courtyard. Ворота и две калитки в каменной ограде, отделявшей дом от улицы, вели во двор.

When our three Guise men ran out onto the Rue de Bétizy, which served as a continuation of the Rue Fossé-Saint-Germain-l'Auzerois, they saw that the admiral's house was surrounded by Swiss guards, soldiers and armed citizens. Когда три наших гизовца выбежали на улицу Бетизи, служившую продолжением улицы Фосе-Сен-Жермен-Л’Озеруа, они увидели, что дом адмирала окружен швейцарской стражей, солдатами и вооруженными горожанами. In their hands flashed pikes, swords or arquebuses, and some held torches in their free hand and illuminated the scene with a funereal, wavering light that, following the movements of the torchbearers, sometimes fell on the pavement, sometimes crawled up the walls, sometimes ran across this living sea, where each piece of armament reflected its own special brilliance. В руках у них мелькали пики, шпаги или аркебузы, а некоторые в свободной руке держали факелы и освещали эту сцену погребальным колеблющимся светом, который, следуя движениям факелоносцев, то падал на мостовую, то полз по стенам вверх, то пробегал по этому живому морю, где каждый предмет вооружения отсвечивал своим особым блеском. All around, on the nearby streets - Tirechappe, Etienne and Bertin-Poiret - a terrible deed was happening. Вокруг, на близлежащих улицах – Тиршап, Этьен и Бертен-Пуаре, – свершалось страшное дело. Shrill screams were heard, shots thundered, and from time to time some unfortunate Huguenot, pale, bloody, half naked, with great leaps, like a pursued doe, he ran into the ominous circle of light, where people were rushing about like demons. Слышались пронзительные крики,громыхали выстрелы, и время от времени какой-нибудь несчастный гугенот, бледный, окровавленный, полуголый, большими прыжками, как преследуемая лань, вбегал в зловещий световой круг, где, точно демоны, метались люди.

A minute later, Coconnas, Maurevel, and La Hurière, greeted by loud cheers from their white crosses, found themselves in the very thick of the crowd, which was breathing heavily and close-knit, like a pack of hounds. Через минуту Коконнас, Морвель и Ла Юрьер, встреченные, по их белым крестам, громкими приветствиями, очутились в самой гуще толпы, тяжело дышавшей и тесно сомкнутой, как стая гончих. They would not have made their way through it, of course, but many, recognizing Maurevel, made way for him. Они, конечно, не пробрались бы сквозь нее, но многие, узнав Морвеля, дали ему дорогу. Coconnas and La Hurière squeezed through after him, and all three found themselves in the courtyard, since the gate and two wickets had been broken down. Коконнас и Ла Юрьер протиснулись вслед за ним, и все трое очутились во дворе, так как ворота и две калитки были выломаны. In the middle of the courtyard stood a man in an empty space respectfully cleared for him by the murderers; He leaned on his naked rapier and kept his eyes fixed on the balcony that jutted out in front of the glass door in the center of the building, about fifteen feet from the ground. Посреди двора стоял человек на пустом пространстве, почтительно освобожденном для него убийцами; он опирался на обнаженную рапиру и не сводил глаз с балкона, выступавшего перед стеклянной дверью в центре здания на высоте около пятнадцати футов от земли. The man tapped his foot impatiently and turned around from time to time to ask questions of those standing closest to him. Этот человек нетерпеливо притопывал ногой и время от времени оборачивался, чтобы задать вопрос стоявшим ближе к нему людям.

- Still no one! – Все нет! - he said. – сказал он. - No one! – Никого!. .. . He was probably warned and ran away. Наверно, его предупредили, и он бежал. Du Gast, what do you think? Дю Гаст, как думаете?

- It is impossible, your highness. – Это невозможно, ваша светлость.

- Why? – Почему? You yourself told me that a minute before our arrival, some man without a hat, with a naked sword in his hand, running as if from pursuit, knocked on the gate and they let him in. Вы же мне сами говорили, что за минуту до нашего прихода какой-то человек без шляпы, с обнаженной шпагой в руке, бежавший, точно от погони, постучал в ворота и его впустили.

- That's right, your highness! – Верно, ваша светлость! But almost immediately after him came Bem, the gates were broken down, and the house was surrounded. Но почти сейчас же вслед за ним пришел Бэм, ворота были выломаны, а дом окружен. The man actually entered, but he could not get out in any way. Человек действительно вошел, но выйти он не мог никак.

– Ege! – Эге! If I’m not mistaken, this is the Duke of Guise? Если не ошибаюсь, ведь это герцог Гиз? – Coconnas asked Master La Urière. – спросил Коконнас мэтра Ла Юрьера.

- That's him. – Он самый. Yes, the great Heinrich Guise himself, and he's probably waiting for the admiral to come out so he can deal with him the same way the admiral dealt with his father. Да, великий Генрих Гиз собственной персоной, и он, наверно, дожидается, когда выйдет адмирал, чтобы разделаться с ним так же, как адмирал разделался с его отцом. To each his turn, and today, thank God, ours has come. Каждому свой черед, а сегодня, слава богу, пришел наш.

- Hey! – Эй! Bam! Бэм! Hey! Эй! - the Duke shouted loudly. – громко крикнул герцог. - Are you sure you're not finished yet? – Неужели еще не кончили?

And with the tip of his equally impatient sword he struck sparks from the stone pavement of the courtyard. И концом своей тоже нетерпеливой шпаги он высек искры из каменной мостовой двора.

Some screams were heard in the house, then shots, loud stomping and the clanging of weapons. В доме послышались какие-то крики, затем выстрелы, сильный топот и звяканье оружия. Then everything suddenly became quiet. Потом все разом стихло.

The Duke rushed towards the house. Герцог рванулся к дому.

“Your Grace, Your Grace!” – Ваша светлость, ваша светлость! said Du Gast, stopping the Duke. – сказал Дю Гаст, останавливая герцога. “Your dignity demands that you remain here and wait. – Ваше достоинство требует, чтоб вы остались здесь и ждали.

- You're right, Du Gast! – Ты прав, Дю Гаст! Thank you! Спасибо! I'll wait. Я подожду. But, to tell the truth, I'm dying of impatience and worry. Но, правду говоря, я умираю от нетерпения и беспокойства. What if he slipped away! А вдруг он улизнул!

Now the sound of footsteps in the house became louder, and red reflections began to play on the window panes of the second floor, as if there was a fire. Теперь топот ног в доме стал слышнее, и на оконных стеклах второго этажа заиграли красные отблески, как при пожаре.

The glass door, which had attracted the Duke's gaze more than once, swung open, or rather shattered into pieces, and a man appeared on the balcony; his face was pale, his neck covered in blood. Стеклянная дверь, не один раз привлекавшая взоры герцога, распахнулась или, вернее, разлетелась вдребезги, и на балконе появился человек; лицо его было бледно, шея залита кровью.

- Bang! – Бэм! Finally! Наконец-то! - shouted the Duke. – крикнул герцог. - Well? – Ну что? What? Что?

- Here! – Сдесь! Phot! Фот! Phot! Фот! - the German answered calmly, then bent down and after a few seconds began to straighten up tensely, apparently lifting some large weight. – спокойно ответил немец, затем нагнулся и через несколько секунд стал напряженно разгибаться, видимо приподнимая какую-то большую тяжесть.

“Where are the rest, where are the rest?” – А где остальные, где остальные? – the Duke asked impatiently. – нетерпеливо спросил герцог.

– The Ozdalnye finish the Ozdalnye. – Оздальные кончают оздальных.

- What are you doing? – А ты что делаешь?

- You'll see now; move back a little. – Сейчас увидите; отойтить назат немношко.

The Duke took a step back. Герцог сделал шаг назад.

At that moment it became clear what the German was pulling towards himself with such effort. В эту минуту стало видно и то, что немец с таким усилием подтягивал к себе.

It was the body of an old man. Это было тело старика.

Bem lifted him over the balcony railing, swung him in the air and threw him at the feet of his master. Бэм поднял его над перилами балкона, раскачал в воздухе и бросил к ногам своего хозяина.

The dull sound of the fall, the blood gushing from the body and splashing widely across the pavement, horrified everyone, not excluding the Duke; but the feeling of horror did not last long, giving way to curiosity – everyone present took a few steps forward, and the flickering light of the torch fell upon the victim. Глухой звук падения, кровь, хлынувшая из тела и широко обрызгавшая мостовую, ужаснули всех, не исключая герцога; но чувство ужаса длилось недолго, уступив место любопытству, – все присутствующие подались на несколько шагов вперед, и дрожащий свет факела упал на жертву. A gray beard, a stern, respectable face, and hands frozen in mortal immobility became visible. Стали видны и седая борода, и строгое почтенное лицо, и руки, застывшие в смертной неподвижности.

“Admiral!” – Адмирал! – twenty voices cried out at once and suddenly fell silent. – вскрикнули разом двадцать голосов и разом смолкли.

“Yes, Admiral, it’s him!” – Да, адмирал, это он! said the Duke, approaching the body and looking at his enemy with hidden joy. – сказал герцог, подойдя к телу и с затаенной радостью разглядывая своего врага.

“Admiral!” – Адмирал! “Admiral!” Адмирал! – the witnesses of this terrible scene repeated in a low voice, huddled together and timidly approaching the great fallen old man. – вполголоса повторяли свидетели этой жуткой сцены, сбившись в кучу и робко приближаясь к великому поверженному старцу.

- Aha, Gaspard! – Ага, Гаспар! Here you are at last! Вот ты наконец! - the Duke of Guise said triumphantly. – торжествующе произнес герцог Гиз. - You ordered my father to be killed, now I am taking revenge on you! – Ты велел убить моего отца, теперь я мщу тебе!

And he boldly placed his foot on the chest of the Protestant hero. И он дерзко поставил ногу на грудь протестантского героя.

At that very moment the dying man’s eyes opened with difficulty, his shot, blood-soaked hand clenched for the last time, and, remaining motionless, the admiral answered in a sepulchral voice: В тот же миг глаза умирающего с трудом открылись, простреленная, залитая кровью рука его сжалась в последний раз, и, оставаясь все так же недвижимым, адмирал ответил замогильным голосом:

- Heinrich Guise, the hour will come when you too will feel the foot of your killer on your chest. – Генрих Гиз, настанет час, когда и ты почувствуешь на своей груди ногу твоего убийцы. I did not kill your father. Я не убивал твоего отца. Damn you! Будь проклят!

The Duke shuddered, turned pale, and an icy chill ran through his body; he passed his hand over his forehead, as if driving away a dark vision, then lowered his hand and decided to look again at the admiral, but the dead man's eyes had already closed, his hand lay motionless, and instead of terrible words, black blood gushed from his mouth, drenching his gray beard. Герцог вздрогнул, побледнел, и ледяной холодок пробежал по его телу; он провел рукой по лбу, как бы отгоняя от себя мрачное видение, затем опустил руку и решился еще раз взглянуть на адмирала, но глаза убитого уже закрылись, рука лежала неподвижно, а вместо ужасных слов изо рта хлынула черная кровь, заливая седую бороду.

The Duke swung his sword with some desperate determination. Герцог с какой-то отчаянной решимостью взмахнул шпагой.

“So, monseir, are you satisfied?” – Итак, монсир, фы доволен? – Bem asked him. – спросил его Бэм.

“Yes, yes, my brave Bem!” – Да, да, мой храбрый Бэм! – answered Giz. – ответил Гиз. – “You have taken revenge…” – Ты отомстил…

- For Herzog Francois, right? – За херцог Франсуа, да?

“For religion,” Guise answered in a low voice. – За религию, – упавшим голосом ответил Гиз. “And now,” he continued, turning to the Swiss, soldiers, and townspeople who filled the street and courtyard, “let’s get to work, my friends, let’s get to work!” – А теперь, – продолжал он, обращаясь к швейцарцам, солдатам и горожанам, заполнившим улицу и двор, – за дело, друзьямои, за дело!

“Good morning, Monsieur Bem,” said Coconnas, approaching the German with a feeling of admiration, who was still standing on the balcony and calmly wiping his sword. – Здравствуйте, месье Бэм, – сказал Коконнас, с чувством восхищения подходя к немцу, все еще стоявшему на балконе и спокойно вытиравшему свою шпагу.

“So it was you who sent him to the next world?” – Так это вы спровадили его на тот свет? – La Hurière shouted to him enthusiastically. – восторженно крикнул ему Ла Юрьер. – “How did you manage to do it, honorable Monsieur Bem?” – Как это удалось вам, достопочтенный месье Бэм?

- Oh-oh! – О-о! Very simple, very simple! Ошень просто, ошень просто! He heard the noise, opened his gate, I pierced him with my rapier. Он слыхал шум, отворял свой тверь, я протыкал его мой рапир. But that's not all, I think Teligny is still standing up for himself, I hear him screaming. Но это еще не все, я думай, Телиньи еще стоит за себя, я слышу, как он кричит.

Indeed, at that moment a desperate, almost feminine, cry was heard from the house. Действительно, в эту минуту донесся из дому отчаянный, как будто женский вопль. The figures of two fleeing men appeared, pursued by a whole line of murderers. Показались фигуры двух бежавших мужчин, которых преследовала целая вереница убийц. One man was killed by a shot from an arquebus; the other ran to the open window and, paying no attention to the height or the enemies waiting for him below, fearlessly jumped into the courtyard. Одного мужчину убили выстрелом из аркебузы; другой добежал до открытого окна и, не обращая внимания ни на высоту, ни на врагов, ждавших его внизу, бесстрашно прыгнул во двор.

– Hit! – Бей! Hit! Бей! – shouted the pursuers, seeing that the victim could escape. – закричали преследователи, видя, что жертва может ускользнуть.

The man who had jumped rose to his feet, picked up the sword which had fallen from his hand, rushed headlong through the crowd, knocked down three or four people, ran someone through with his sword and, amid the crackle of pistol shots and the curses of the soldiers who had missed him, flashed like lightning past Coconnas, who was waiting at the gate with a dagger in his hand. Прыгнувший человек поднялся на ноги, подобрал шпагу, выпавшую у него из рук при падении, бросился стремглав сквозь толпу, сбил трех или четырех с ног, проткнул кого-то шпагой и среди треска пистолетных выстрелов и ругани промахнувшихся по нему солдат мелькнул, как молния, мимо Коконнаса, с кинжалом в руке поджидавшего у ворот.

“Yes!” – Есть! – the Piedmontese shouted, piercing the fugitive’s forearm with a thin, sharp dagger blade. – крикнул пьемонтец, проколов беглецу предплечье тонким, острым клинком кинжала.

It was impossible to stab with a sword in the narrow opening of the gate, and the running man only lashed the blade across the enemy’s face, shouting to him: В узком пролете ворот невозможно было колоть шпагой, и бежавший человек только хлестнул клинком по лицу врага, крикнув ему:

- Scoundrel! – Подлец!

Bem lifted him over the balcony railing, swung him in the air and threw him at the feet of his master. Бэм поднял его над перилами балкона, раскачал в воздухе и бросил к ногам своего хозяина.

– A thousand devils! – Тысяча чертей! Monsieur de La Mole! Месье де Ла Моль! – exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас.

– Monsieur de La Mole! – Месье де Ла Моль! – repeated Maurevel and La Hurière. – повторили Морвель и Ла Юрьер.

“He warned the admiral!” – Он и предупредил адмирала! – several soldiers shouted. – закричали несколько солдат.

– Beat! – Бей! Beat! Бей! – they shouted from all sides. – вопили со всех сторон.

Coconnas, La Hurière and about ten soldiers rushed after La Mole, and he, covered in blood, seized by that excitement that brings a person’s vital forces to the limit, rushed through the streets, guided by one instinct. Коконнас, Ла Юрьер и человек десять солдат бросились за Ла Молем, а он, покрытый кровью, охваченный тем возбуждением, которое доводит до предела жизненные силы человека, мчался по улицам, руководясь одним инстинктом. The tramp of feet and the cries of the enemies chasing him spurred on and seemed to inspire the fugitive. Топот ног и крики гнавшихся за ним врагов подстегивали и как бы окрыляли беглеца. For minutes he wanted to run more quietly, but a bullet whistling nearby again made him speed up his run. Минутами ему хотелось бежать тише, но свистнувшая рядом пуля вновь заставляла его ускорить бег. He no longer simply inhaled and exhaled air, but a dull gurgling and hoarse whistle burst from his chest. Он уже не просто вдыхал и выдыхал воздух, а из его груди вырывались глухое клокотанье и хриплый свист. Drops of blood oozing from his head mixed with sweat and covered his handsome face. Капли крови, сочившейся из головы, смешивались с потом и заливали его красивое лицо. The narrow jacket increasingly constricted the beating of his heart - La Mole tore off the jacket and threw it away. Узкий колет все больше стеснял биение сердца – Ла Моль сорвал с себя колет и бросил. Soon even the sword proved too much heavy for his hand - he threw away the sword. Вскоре и шпага оказалась слишком тяжелой для его руки – он отшвырнул и шпагу. At times it seemed that the tramp of his enemies seemed to be moving away and that he would be able to escape from these executioners; but their cries reached the other murderers nearby, and, abandoning their bloody work, they ran after him. Порой казалось, что топот врагов его как будто отдалялся и что ему удастся уйтиот этих палачей; но крики их долетали до других убийц, находившихся поблизости, и, бросив свою кровавую работу, они бежали вслед за ним. Finally, to his left, La Mole saw a calmly flowing river and suddenly felt that if he rushed into it like a hunted deer, he would experience indescribable bliss, and only by the utmost effort of mind and will did he restrain himself from this. Наконец слева от себя Ла Мольувидел спокойно текущую реку и вдруг почувствовал, что если он бросится в нее, как загнанный олень, то испытает неизъяснимое блаженство, и только крайним напряжением ума и воли он удержал себя от этого. And to the right rose the Louvre, gloomy, unshakable, but full of dull, ominous sounds. А справа возвышался Лувр, мрачный, неколебимый, но полный глухих, зловещих звуков. People in helmets and armor, sparkling with the cold reflection of the moon, scurried back and forth across the drawbridge. Через подъемный мост взад и вперед сновали люди в шлемах, латах, сверкавших холодным отблеском луны. La Mole thought of the King of Navarre, just as he thought of Coligny - his two faithful patrons. Ла Моль подумал о короле Наваррском, так же как он подумал и о Колиньи, – своих двух верных покровителях. He gathered the rest of his strength, looked at the sky, silently vowing to become Catholic, if he was saved, by a trick he gained about thirty steps of distance from the flock that was chasing him, turned towards the Louvre, threw himself onto the drawbridge, got mixed up with a crowd of soldiers, received another blow from a dagger, which, fortunately, only slid across his ribs, and, despite the cries of “Beat!” Он собрал остатки сил, взглянул на небо, давая про себя обет стать католиком, если спасется, уловкой выиграл шагов тридцать расстояния у гнавшей его стаи, свернул к Лувру, бросился на подъемный мост, смешался с кучей солдат, получил новый удар кинжалом, скользнувшим, к счастью, лишь по ребрам, и, несмотря на крики: «Бей! “Beat!” Бей!”, which were heard from all sides, despite the sentries ready for battle, he rushed like an arrow into the courtyard of the Louvre, jumped into the entrance, ran up the stairs to the third floor and, leaning against a door he knew, began to knock on it with his hands and feet. », раздававшиеся со всех сторон, несмотря на готовых к бою часовых, стрелой промчался во двор Лувра, прыгнул в подъезд, взбежал по лестнице на третий этаж и, прислонившись к знакомой ему двери, начал стучать в нее руками и ногами.

“Who’s there?” – Кто там? – a female voice asked quietly. – тихо спросил женский голос.

La Mole remembered the password and shouted: Ла Моль вспомнил пароль и крикнул:

– Navarre! – Наварра! Navarre! Наварра!

The door opened immediately. Дверь тотчас отворилась. La Mole, without thanking or even noticing Gillon, rushed into the vestibule, ran through the corridor, two or three rooms and found himself in a bedroom lit by a lamp hanging from the ceiling. Ла Моль, не благодаря и даже не заметив Жийону, ворвался в вестибюль, пробежал коридор, две или три комнаты и попал в спальню, освещенную лампой, свисавшей с потолка.

In a bed of carved oak, behind a velvet canopy embroidered with golden lilies, lay a half-naked woman, leaning on her elbow, looking at him with eyes wide with horror. В кровати из резного дуба за бархатным, расшитым золотыми лилиями пологом лежала полуобнаженная женщина и, опершись на локоть, смотрела на него расширенными от ужаса глазами.

La Mole ran up to the lying lady: Ла Моль подбежал к лежавшей даме:

- Madam! – Мадам! There they beat, there they cut my brothers! Там бьют, там режут моих собратьев! They want to cut me too... Ah! Они хотят зарезать и меня… Ах! You are the queen... save me! Вы королева… спасите же меня!

He threw himself at her feet, leaving a wide trail of blood on the carpet. Он бросился к ее ногам, оставив на ковре широкий кровавый след.

Seeing a man kneeling before her, torn and pale, the Queen of Navarre rose up and, covering her face with her hands in fear, began to call for help. Видя перед собою человека на коленях, растерзанного, бледного, королева Наваррская приподнялась и, в страхе закрыв лицо руками, начала звать на помощь.

“Madame, in the name of God, don’t call!” – Мадам, во имя Бога, не зовите! said La Mole, trying to get up. – говорил Ла Моль, пытаясь встать. “If they hear you, I’m lost!” – Если вас услышат, я пропал! The murderers were already chasing me up the stairs. Убийцы гнались за мной уже по лестнице. I hear them… there they are! Я их слышу… вот они! There they are! Вот!

– Help! – На помощь! – the Queen of Navarre screamed, beside herself. – кричала королева Наваррская, вне себя. – Help! – На помощь!

– Ah! – Ах! You are killing me! Вы убиваете меня! – La Mole said in despair. – с отчаянием сказал Ла Моль. – To die from the sound of such an enchanting voice, to die from such a beautiful hand! – Умирать от звука такого чарующего голоса, умирать от такой прекрасной руки! Oh! О! I did not think that this could be! Не думал я, что это может быть!

At that very moment the door opened, and a crowd of people, out of breath, furious, with faces stained with gunpowder and blood, with swords, arquebuses and halberds, burst into the room. В ту же минуту дверь отворилась, и толпа людей, запыхавшихся, разъяренных, с лицами, испачканными порохом и кровью, со шпагами, аркебузами и алебардами, ворвалась в комнату. At their head was Coconnas, with his red, disheveled hair, his eyes unnaturally wide and a bloody scar across his cheek, inflicted by La Mole's sword - the Piedmontese was simply terrifying in this form. Во главе их – Коконнас, с рыжими всклокоченными волосами, с расширенными неестественно глазами и кровавым рубцом во всю щеку, нанесенным шпагою Ла Моля, –пьемонтец был просто страшен в таком виде.

- Damn it! – Дьявольщина! Here he is, here he is! Вот он, вот он! Ah, finally caught! А-а, наконец-то попался! - shouted Coconnas. – кричал Коконнас.

La Mole tried to find some kind of weapon, but without success. Ла Моль попытался найти какое-нибудь оружие, но безуспешно. He looked at the queen and noticed an expression of deep pity on her face. Он посмотрел на королеву и на лице ее заметил выражение глубокой жалости. Then he realized that only she alone could save him, rushed to her and embraced her. Тогда он понял, что только она одна могла б его спасти, метнулся к ней и ее обнял.

Coconnas stepped forward three steps and with the end of his long rapier inflicted a second wound on his enemy's right shoulder; a few drops of warm red blood soaked the white, scented sheets on the bed of the Navarrese queen. Коконнас выступил на три шага вперед и концом длинной рапиры нанес вторую рану в правое плечо своему врагу; несколько капель красной теплой крови оросили белые душистые простыни на постели наваррской королевы.

Marguerite, seeing the blood and feeling the shudders of the man pressed against her, rushed with him into the passage between the bed and the wall. Маргарита, увидев кровь и чувствуя содрогания прижавшегося к ней человека, бросилась вместе с ним в проход между кроватью и стеной. And just in time: La Mole was completely exhausted, he was in no condition to take a step - either to run or to defend himself. И вовремя: Ла Моль совершенно изнемог, он был не в состоянии сделать шага – ни для того, чтобы бежать, ни для того, чтобы защищаться. He leaned his head on the young woman's shoulder and convulsively clung to it with his fingers, tearing the thin embroidered cambric that clothed Marguerite's body like a wavy gauze. Он склонил голову на плечо молодой женщины и судорожно цеплялсяза нее пальцами, раздирая тонкий вышитый батист, облекавший, точно волнистым газом, тело Маргариты.

- Madam! – Мадам! Save me! Спасите! - he babbled in a dying voice. – пролепетал он замирающим голосом.

He could no longer say anything more. Больше сказать он ничего уже не мог. His gaze became clouded, as if covered in a death haze, his head fell back helplessly, his hands unclenched, his legs buckled, and he fell to the floor in a pool of his own blood, dragging the queen down with him. Взор его затуманился, будто подернутый предсмертной дымкой, голова бессильно запрокинулась назад, руки разжались, ноги подогнулись, и он упал на пол в лужу своей крови, увлекая вслед за собой и королеву.

Coconnas, excited by the cries, intoxicated by the smell of blood, hardened by the hot, long hunt, stretched out his hand towards the royal alcove. Коконнас, возбужденный криками, опьяненный запахом крови, ожесточенный горячей долгой травлей, протянул руку к королевскому алькову. One moment - and he would have pierced the heart of La Mole, and perhaps the heart of the queen. Одно мгновение – и он пронзил бы сердце Ла Моля, а может быть, и сердце королевы.

At the sight of the naked blade, and even more at the sight of this incredible impudence, the daughter of the French kings straightened up to her full height and screamed, but in this terrible scream there was so much indignation and furious anger that the Piedmontese froze in place under the power of a feeling unknown to him. При виде обнаженного клинка, а еще больше при виде этой невероятной наглости дочь французских королей выпрямилась во весь свой рост и вскрикнула, но в этом страшном крике было столько негодования и яростного гнева, что пьемонтец застыл на месте под властью ему неведомого чувства. Of course, if this scene had continued with the same actors, then his feeling would have melted as quickly as snow in April under the rays of the sun. Конечно, если б эта сцена продлилась в составе тех же действующих лиц, то и его чувство растаяло бы так же быстро, как снег в апреле под лучами солнца.

But the door hidden in the wall suddenly swung open, and a young man of about seventeen ran into the room, pale, with disheveled hair, dressed in black. Но дверь, скрытая в стене, вдруг распахнулась, и в комнату вбежал юноша лет семнадцати, бледный, с растрепанной прической, одетый в черное.

- Sister, don’t be afraid, don’t be afraid! – Сестра, не бойся, не бойся! I’m here! Я здесь! I’m here! Я здесь! – he shouted. – крикнул он.

– François! – Франсуа! François! Франсуа! Help! На помощь! – Margarita screamed. – закричала Маргарита.

“The Duke of Alençon!” – Герцог Алансонский! whispered La Hurière, lowering his arquebus. – прошептал Ла Юрьер, опуская аркебузу.

– The devil! – Дьявольщина! The king’s brother! Брат короля! – muttered Coconnas, retreating. – пробурчал Коконнас, отступая.

The Duke of Alençon looked around. Герцог Алансонский поглядел вокруг.

…Coconnas stepped forward three steps and with the end of his long rapier inflicted a second wound on his enemy’s right shoulder. …Коконнас выступил на три шага вперед и концом длинной рапиры нанес вторую рану в правое плечо своему врагу.

Margarita, with her hair loose, more beautiful than usual, stood leaning against the wall, alone among the men, with rage shining in their eyes, sweat streaming down their foreheads, and foam covering their lips. Маргарита, с распущенными волосами, более красивая, чем обычно, стояла, прислонясь к стене, одна среди мужчин, а в их глазах светилась ярость, по лбу струился пот, и губы покрывала пена.

“Scoundrels!” – Мерзавцы! – shouted the Duke. – крикнул герцог.

“Save me, brother!” – Спасите меня, брат! – said Margarita, losing her strength. – сказала Маргарита, теряя силы. – “They want to kill me.” – Они хотят меня убить.

The Duke's pale face suddenly flushed. Бледное лицо герцога вдруг вспыхнуло. He had no weapon with him, but, relying on his rank, he convulsively clenched his fists and began to advance on Coconnas and his comrades, and they retreated in fear before his eyes, which sparkled like lightning. С ним не было оружия, но, полагаясь на свое звание, он, судорожно сжав кулаки, стал наступать на Коконнаса и его товарищей, а они в страхе отступали перед его сверкавшими, как молнии, глазами.

- Perhaps you will kill the king's brother too? – Может быть, вы убьете и брата короля? Come on! Ну-ка!

They continued to retreat. Они продолжали отступать.

“Hey, captain of my guard!” – Эй, капитан моей охраны! he shouted. – крикнул он. “Come here!” – Сюда! And hang all these robbers!” И перевешайте всех этих разбойников!

Far more frightened by the sight of this unarmed youth than by a whole detachment of reiters or landsknechts, Coconnas had already backed up to the door. Испуганный гораздо больше видом этого безоружного юноши, чем целым отрядом рейтаров или ландскнехтов, Коконнас уже допятился до двери. La Hurière raced down the stairs with the speed of a deer, and the soldiers crowded and pushed in the vestibule, since the size of the door did not correspond to their passionate desire to leave the walls of the Louvre as quickly as possible. Ла Юрьер с быстротой оленя умчался вниз по лестнице, а солдаты теснились и толкались в вестибюле, так как размеры двери не соответствовали их страстному желанию покинуть поскорее стены Лувра.

Margarita instinctively threw her damask blanket over the unconscious young man and walked away. Маргарита инстинктивно набросила на молодого человека, лежавшего без чувств, свое камчатное одеяло и отошла прочь.

When the last murderer disappeared behind the door, the Duke of Alençon turned around and, seeing that all of Marguerite’s clothes were stained with blood, exclaimed: Когда последний убийца исчез за дверью, герцог Алансонский обернулся и, увидав, что вся одежда Маргариты в кровавых пятнах, воскликнул:

- Sister, are you hurt? – Сестра, ты ранена?

He rushed towards his sister with such anxiety that would have done honor to his brotherly tenderness, if this impulse had not revealed a feeling stronger than brotherly. Он кинулся к сестре с такой тревогой, какая сделала бы честь братской его нежности, если бы в этом порыве не сказывалось чувство сильнее братского.

“No, I don’t think so,” the sister answered, “and if she is wounded, it’s lightly.” – Нет, не думаю, – ответила сестра, – а если и ранена, то легко.

“But there is blood on you,” said the Duke, feeling Margarita’s body with trembling hands, “where did it come from?” – Но на тебе кровь, – говорил герцог, ощупывая дрожащими руками тело Маргариты, – откуда же она?

- I don’t know. – Не знаю. One of those scoundrels grabbed me, perhaps he was wounded. Один из этих негодяев схватил меня, – возможно, он был ранен.

“Seize my sister!” – Схватить мою сестру! – exclaimed the Duke. – воскликнул герцог. – “Oh, if only you would show me him, if only you would tell me what he is like, if only I could find him!” – О, если бы ты указала мне его, если бы ты сказала мне, какой он из себя, – лишь бы мне его найти!

– Shh! – Тсс! – said Margarita. – произнесла Маргарита.

– Why? – Почему? – asked François. – спросил Франсуа.

– Because if you are seen in this room at such an hour… – А потому, что, если вас увидят в этой комнате и в такой час…

– Can't a brother visit his sister? – Разве брат не может зайти к своей сестре?

The Queen looked at the Duke of Alençon with such a firm and menacing gaze that the young man moved away. Королева взглянула на герцога Алансонского таким твердым и грозным взглядом, что юноша отошел подальше.

- Yes, yes, Margarita, you're right, I'd better go to my room. – Да, да, Маргарита, ты права, – лучше я пойду к себе. But you can't be alone on a night like this. Но тебе нельзя оставаться одной в такую ночь. Do you want me to call Zhione? Хочешь, я позову Жийону?

- No, no, no one is needed; go, François, go the same way you came. – Нет, нет, не надо никого; ступай, Франсуа, ступай тем же ходом, каким пришел.

The young prince went out. Юный принц вышел. The door had barely closed behind him when a sigh was heard from the passage behind the bed; Marguerite rushed to the secret door, locked it with a bolt, then ran to the front door and locked it at the very moment when a large detachment of riflemen rushed like a hurricane along the other end of the corridor, pursuing the Huguenots who lived in the Louvre. Едва успела закрыться за ним дверь, как в проходе за кроватью раздался вздох; Маргарита кинулась к потайной двери, заперла ее на засов, затем побежала к входной двери и заперла ее в ту самую минуту, когда по другому концу коридора несся, как ураган, большой отряд стрелков, преследуя гугенотов, живших в Лувре.

The Queen looked around carefully and, having satisfied herself that she was truly alone, returned to the passage behind her bed, replaced the damask blanket that had hidden La Mole from the Duke of Alençon's sight, and with difficulty dragged the limp body into the middle of the room; noticing that the poor fellow was still breathing, she sat down on the floor, laid the young man's head on her lap, and splashed water on his face to bring him back to his senses. Королева пристально оглядела все кругом и, убедившись, что она действительно одна, вернулась к проходу за своей кроватью, положила на место камчатное одеяло, скрывшее Ла Моля от глаз герцога Алансонского, с трудом вытащила бессильное тело на середину комнаты; заметив, что бедняга еще дышит, она присела на пол, положила голову молодого человека себе на колени и плеснула ему водой в лицо, чтобы привести в чувство.

The water cleared the wounded man's face of a layer of dust, gunpowder soot and blood, and only now did Marguerite recognize in him that handsome nobleman who, full of life and hope, three or four hours ago had come to her to ask her mediation before the King of Navarre and had parted with her, blinded by her beauty, and had made a great impression on her too. Вода очистила лицо раненого от слоя пыли, пороховой копоти и крови, и только теперь Маргарита узнала в нем того красивого дворянина, который, полный жизни и надежд, три или четыре часа тому назад явился к ней просить ее посредничества перед королем Наваррским и расстался с ней, ослепленный ее красотой, да и на нее произвел большое впечатление.

Marguerite cried out in fear for him, now feeling not only compassion for him, but also concern; for her, he became not just some person, but almost an acquaintance. Маргарита вскрикнула от страха за него, чувствуя теперь к нему не только сострадание, но и участие; для нее он стал не просто какой-то человек, а почти знакомый. Under her caring hand, La Mole's handsome, but pale, suffering-weary face became clear. Под ее заботливой рукой сделалось чистым красивое, но бледное, истомленное страданием лицо Ла Моля.

Marguerite, almost as pale as he, and trembling with fear, placed her hand on his heart, which was still beating; then she reached over to the table next to him, took a bottle of smelling salts, and gave it to La Mole to smell. Маргарита, замирая от боязни, почти такая же бледная, как он, приложила руку к его сердцу – оно еще билось; тогда она протянула руку к стоявшему рядом столику, взялафлакончик с нюхательной солью и дала ее понюхать Ла Молю.

La Mole opened his eyes. Ла Моль открыл глаза.

- Oh! – О! My God! Господи! - he whispered. – прошептал он. - Where am I? – Где я?

“You are saved!” – Вы спасены! Calm down! Успокойтесь! – answered Margarita. – ответила Маргарита.

La Mole with difficulty turned his eyes to the queen and, looking at her with an admiring gaze, said in a barely audible voice: Ла Моль с трудом перевел глаза на королеву и, поглядев на нее восхищенным взглядом, чуть слышно произнес:

- What a beauty you are! – Какая вы красавица!

The young man, as if blinded, immediately lowered his eyelids, sighed heavily and turned paler than before. Молодой человек, точно ослепленный, сразу опустил веки, тяжело вздохнул и побледнел как будто больше прежнего. Margarita screamed quietly, thinking that this was his last breath. Маргарита тихо вскрикнула, думая, что это был его последний вздох.

“Oh, God, oh, God, have mercy on him!” – Боже, Боже, сжалься над ним! she said. – сказала она.

At that moment there was a loud knock on the door from the corridor. В эту минуту раздался сильный стук в дверь из коридора.

Margarita raised herself slightly, continuing to support La Mole by the shoulders. Маргарита слегка приподнялась, продолжая поддерживать за плечи Ла Моля.

“Who’s there?” – Кто там? she shouted. – крикнула она.

“Madam, madam, it’s me, it’s me!” – Мадам, мадам, это я, я! – the female voice answered. – ответил женский голос. – “I am the Duchess of Nevers.” – Я, герцогиня Невэрская.

– Henrietta! – Анриетта! – exclaimed the queen. – воскликнула королева. – It’s not dangerous, it’s a friend, do you hear, monsieur? – Это не опасно, это друг, вы слышите, месье?

La Mole made an effort and rose up on one knee. Ла Моль сделал усилие и приподнялся на одно колено.

“Try not to fall while I open the door,” said the queen. – Постарайтесь не упасть, покамест я отворю дверь, – сказала королева.

La Mole placed his hand on the floor to maintain his balance. Ла Моль оперся рукой о пол, чтоб удержаться в равновесии.

Margarita started to walk towards the door, but suddenly stopped, trembling with fear. Маргарита пошла было к двери, но вдруг остановилась, задрожав от страха.

“So you’re not alone?” – Так ты не одна? – she exclaimed, hearing the clanging of weapons. – воскликнула она, услышав звякание оружия.

- No, I have twelve guards with me; my brother-in-law, the Duke of Guise, gave them to me. – Нет, со мной двенадцать человек охраны; мне дал их мой деверь, герцог Гиз.

– The Duke of Guise! – Герцог Гиз! – whispered La Mole. – прошептал Ла Моль. – Oh! – О! Murderer! Убийца! Murderer! Убийца!

- Shh! – Тсс! Not a word! Ни слова! - said Margarita and looked around, thinking of where to hide the wounded man. – сказала Маргарита и поглядела вокруг себя, придумывая, куда бы спрятать раненого.

– The sword! – Шпагу!. .. . The dagger! Кинжал! – whispered La Mole. – шептал Ла Моль.

- For protection? – Для защиты? It is useless; haven't you heard that there are twelve of them and you are one. Это бесполезно; разве вы не слышали, что их двенадцать, а вы – один.

- Not for protection, but to avoid being captured alive. – Не для защиты, а чтобы не даться живым им в руки.

“No, no, I’ll save you,” said Margarita. – Нет, нет, я вас спасу, – сказала Маргарита. “Yes… the office!” – Да… кабинет! “Come on, come on!” Идем, идем!

La Mole strained all his strength and, with Marguerite's support, dragged himself to the office. Ла Моль напряг все силы и при поддержке Маргариты дотащился до кабинета. Marguerite locked the door behind him and hid the key in her purse. Маргарита заперла за ним дверь и спрятала ключ в свой кошелек.

“Not a cry, not a groan, not a sigh – and you are saved!” – Ни крика, ни стона, ни вздоха – и вы спасены! – she said to him through the door. – сказала она ему сквозь дверь.

Then she threw her nightgown over her shoulders, opened the door for her friend, and both rushed into each other's arms. Затем она набросила на плечи ночной халат, открыла дверь своей подруге, и обе бросились в объятия друг к другу.

“Madame, has anything bad happened to you?” – Мадам, с вами не приключилось ничего плохого? asked the Duchess of Nevers. – спросила герцогиня Невэрская.

“No, nothing,” answered Margarita, wrapping her robe around herself so that the traces of blood on her peignoir would not be visible. – Нет, ничего, – ответила Маргарита, запахнув свой халат, чтобы не видно было следов крови на пеньюаре.

- So much the better! – Тем лучше! But the Duke of Guise assigned twelve bodyguards to escort me to his house, and I don’t need such a large retinue, and I’ll leave six with you, just in case. Но герцог Гиз отрядил двенадцать телохранителей, чтобы проводить меня до его дома, а мне такая большая свита не нужна, и я оставлю шестерых вам, на всякий случай. On such a night, six of the Duke of Guise’s bodyguards are worth an entire regiment of the royal guard. В такую ночь шесть телохранителей герцога Гиза стóят целого полка королевской гвардии.

Marguerite did not dare refuse; she placed six bodyguards along the corridor, kissed the Duchess, and the Duchess, accompanied by six others, went to the Guise house, where she lived while her husband was away. Маргарита не решилась отказаться; она расставила шестерых телохранителей по коридору, расцеловалась с герцогиней, а герцогиня в сопровождении других шести отправилась в дом Гиза, где она жила, пока был в отъезде ее муж.

IX

Executioners Палачи

When leaving the chambers of the Queen of Navarre, Coconnas did not flee, but “made a retreat.” Удаляясь из покоев королевы Наваррской, Коконнас не бежал, а «произвел отступление». As for La Hurière, he did not even flee, but ran away as fast as he could. Что же касается Ла Юрьера, то он даже не сбежал, а со всех ног удрал. The first retreated like a tiger, the second like a wolf. Первый удалился, как тигр, второй – как волк.

Thus, La Hurière was already standing in the Place Saint-Germain-l'Auzerois when Coconnas was just leaving the Louvre. Таким образом, Ла Юрьер уже стоял на площади Сен-Жермен-Л’Озеруа, когда Коконнас еще только выходил из Лувра. La Hurière, finding himself with an arquebus among people running back and forth across the square, where bullets whistled, and corpses, sometimes whole, sometimes cut into pieces, were constantly being thrown out of the windows, felt an overwhelming fear and began to make his way prudently to his tavern; but, leaving the Aveyron alley onto the Rue de l'Arbre-Sec, he came across a detachment of Swiss and light cavalry, commanded by Maurevel. Ла Юрьер, очутившись с аркебузой среди людей, бегавшихтуда-сюда по площади, где свистели пули, а из окон все время выбрасывали трупы, то целые, то изрезанные в куски, почувствовал непреодолимый страх и стал благоразумно пробираться к своему трактиру; но, выходя из переулка Аверон на улицу Арбр-сек, он наткнулся на отряд швейцарцев и легкой конницы, которым командовал Морвель.

– Are you finished yet? – Вы что ж, уже закончили? – shouted Morvel, who had come up with the nickname for himself – the Royal Fighter. – крикнул Морвель, сам придумавший себе прозвище – Королевский Истребитель. – Are you going home already? – Вы уже домой? And what the hell did you do with our Piedmontese nobleman? А какого черта вы сделали с нашим пьемонтским дворянином? Did anything bad happen to him? С ним не случилось ничего плохого? It would be a pity: he behaved perfectly. Было бы жаль: он вел себя отлично.

“I don’t think so,” replied La Hurière, “I hope he will come to us again.” – По-моему, нет, – ответил Ла Юрьер, – надеюсь, он еще придет к нам.

– Where are you from? – Вы откуда?

– From the Louvre, where, it must be said, we were not greeted warmly! – Из Лувра, где, надо сказать, нас встретили неласково!

- Who then? – Кто же?

- The Duke of Alençon. – Герцог Алансонский. Isn't he involved in our case? Разве он не причастен к нашему делу?

- His Majesty the Duke of Alençon is only concerned with what concerns him personally; offer him to deal with the two elder brothers as with the Huguenots, he will agree, but on the condition that he is not involved in this matter. – Его величество герцог Алансонский причастен только к тому, что касается его лично; предложите ему разделаться с двумя старшими братьями, как с гугенотами, он согласится, но при условии, чтоб в это дело не путали его. And aren’t you, Master La Hurière, going to go with these brave people? А разве вы, мэтр Ла Юрьер, не собираетесь идти вместе с этими храбрыми людьми?

- Where are they going? – А куда они идут?

- Yes, to the Rue Montorgueil; a Huguenot dignitary lives there, an acquaintance of mine, with his wife and six children. – Да на улицу Монторгей; там живет один гугенотский сановник, мой знакомец, с ним жена и шестеро детей. These heretics are terribly prolific. Эти еретики ужасно плодовиты. It will be funny! Будет забавно!

- And where are you going? – А сами вы куда идете?

- Oh! – О! I'm going to a special place. Я иду в особое местечко.

“Listen, take me with you,” someone said behind him so unexpectedly that Morvel shuddered, “you know some good places, and I want to go there.” – Слушайте, возьмите меня с собой, – сказал кто-то за его спиной так неожиданно, что Морвель вздрогнул, – вы знаете хорошие места, а мне хочется туда попасть.

- Ah! – А-а! Here comes our Piedmontese! Вот и наш пьемонтец! - exclaimed Morvel. – воскликнул Морвель.

“Here is Monsieur Coconnas,” repeated La Hurière. – Вот и месье Коконнас, – повторил Ла Юрьер. “And I thought you were following me.” – А я думал, что вы идете вслед за мной.

– Damn it! – Черт! You ran away so fast that you couldn’t catch up with me! Вы улепетывали так, что не догонишь! And besides, I turned off the path to throw into the river a naughty boy who was shouting: “Down with the papists, long live the admiral!” А кроме того, я свернул с пути, чтобы швырнуть в реку негодного мальчишку, который кричал: «Долой папистов, да здравствует адмирал! Unfortunately, it seemed to me that the boy could swim. » К сожалению, мне показалось, что мальчишка умеет плавать. If you want to drown these vile heretics, you have to throw them into the water like kittens, just born. Если хочешь утопить этих мерзких еретиков, надо бросать их в воду, как котят, – лишь только родились.

“So you say you’re from the Louvre?” – Так вы говорите, что вы из Лувра? “So, did your Huguenot find refuge there?” Что же, ваш гугенот нашел там себе убежище? asked Maurevel. – спросил Морвель.

- Alas, yes! – Увы, да!

“I sent him a bullet from a pistol there, in the admiral’s courtyard, when he was picking up his sword, but I missed, I don’t know how.” – Я послал ему из пистолета пулю там, во дворе у адмирала, когда он подбирал свою шпагу, – но промахнулся, сам не знаю как.

– Well, I didn’t miss: I stuck my sword into his back so hard that the tip of it was covered in blood for five fingers. – Ну а я не промахнулся: я всадил ему в спину шпагу так, что конец ее оказался в крови на пять пальцев. And I myself saw how he fell into the arms of Queen Margaret. При этом я сам видел, как он упал на руки королевы Маргариты. A beautiful woman, the devil! Красивая женщина, дьявольщина! However, I wouldn’t mind knowing for sure that he died. Однако я бы был не прочь узнать наверно, что он умер. In my opinion, this guy is very vindictive and will have a grudge against me all his life... Yes! На мой взгляд, этот парень очень злопамятен и будет всю жизнь иметь зуб против меня… Да! But you said that you were going to go somewhere? Ведь вы сказали, что собираетесь идти куда-то?

- So, you want to come with me? – Вам, значит, хочется идти со мной?

– I don’t want to stand still. – Мне хочется не стоять на месте. I’ve only killed three or four; and as soon as I calm down, my shoulder starts to ache. Я убил только трех или четырех; да и как только я успокаиваюсь, у меня начинает ныть плечо. Let’s go! Идем! Let’s go! Идем!

“Captain,” Morvel addressed the detachment leader, “give me three men, and with the rest go and send your dignitary to the next world.” – Капитан, – обратился Морвель к начальнику отряда, – дайте мне трех человек, а с остальными ступайте отправлять на тот свет вашего сановника.

Three Swiss left the ranks and joined Maurevel. Трое швейцарцев вышли из рядов и присоединились к Морвелю. The two detachments marched together to the Rue des Tires; here the light cavalry and the Swiss went along the Rue des Tonnelerie, while Maurevel, Coconnas, La Hurière and the three Swiss went along the Rue des Feroneries, then along the Trous-Vache and came to the Rue Sainte-Avoye. Оба отряда прошли вместе до улицы Тиршап; здесь солдаты легкой конницы и швейцарцы направились по переулку Тонельри, а Морвель, Коконнас, Ла Юрьер и три швейцарца пошли по переулку Феронри, затем по Трус-Ваш и уперлись в улицу Сент-Авуа.

“Where the hell are you taking us?” – К какому дьяволу вы нас ведете? asked Coconnas, who was already tired of the long and idle walk. – спросил Коконнас, которому уже надоела долгая и праздная ходьба.

“I am leading you to a brilliant and useful task. – Я вас веду на дело блестящее, да и полезное. After the admiral, Teligny and the Huguenot princes, I could not offer you anything better. После адмирала, Телиньи и гугенотских принцев я бы не мог вам предложить ничего лучшего. Our place is on the rue des Chaumes, and in a minute we will be there. Наше место на улице Де-Шом, и через минуту мы там будем.

– Tell me, is Rue des Chaumes near the Temple? – Скажите, улица Де-Шом – это недалеко от Тампля? – asked Coconnas. – спросил Коконнас.

- Yes, why not? – Да, а что?

“There lives a certain Lambert Mercandon, a long-time creditor of our family, and my father instructed me to return to him a hundred nobles, which are in my pocket.” – Там живет некий Ламбер Меркандон, давнишний заимодавец нашей семьи, и отец мой поручил мне вернуть ему сто ноблей, которые и лежат у меня в кармане.

“Well, here’s a great opportunity for you to get even with him,” Morvel remarked. – Ну вот вам прекрасный случай рассчитаться с ним, – заметил Морвель.

- How so? – Каким образом?

- Today is just the day to settle old scores. – Сегодня как раз такой день, когда сводят старые счеты. Is your Mercandon a Huguenot? Ваш Меркандон – гугенот?

- So, so! – Так, так! I understand. Понимаю. He is probably a Huguenot. Он, наверно, гугенот.

- Quiet! – Тише! We have arrived. Мы пришли.

- And whose big mansion is this with a projection onto the street? – А чей это большой особняк с выступом на улицу?

– Giza. – Гиза.

– To tell the truth, I should have come here, since I came to Paris thanks to the great Henry. – По правде говоря, мне надо было бы зайти сюда, поскольку я приехал в Париж благодаря великому Генриху. The devil! Дьявольщина! However, everything is quiet in this quarter, only the sounds of gunfire reach here; you would think that this is already a village. Однако в этом квартале все спокойно, сюда доносятся лишь звуки выстрелов; можно подумать, что здесь уже деревня. Everyone is sleeping, damn it! Все дрыхнут, черт подери!

Indeed, even in the Guise house it seemed as quiet as usual; all the windows were closed, and only through the blinds of the central window did a light penetrate, which had attracted Coconnas's attention even when he came out into this street. В самом деле, даже в доме Гиза, казалось, было так же тихо, как обычно; все окна закрыты, и только сквозь жалюзи центрального окна пробивался свет, который привлек внимание Коконнаса, еще когда он выходил на эту улицу.

After walking a little further than the Guise house, to the intersection of the streets of Petit-Chantiers and Quatre-Fisse, Maurevel stopped. Пройдя немного дальше дома Гиза, до скрещения улиц Пти-Шантье и Катр-Фис, Морвель остановился.

– The one we need lives here. – Вот здесь живет тот, кто нам нужен.

“So who do you need…” La Hurière noted. – То есть ктовамнужен… – заметил Ла Юрьер.

- Since you came with me, then it means it’s us. – Раз вы пошли со мной – то, значит,нам.

– How is that possible? – Как же так? Everyone in this house is fast asleep… В этом доме все спят крепким сном…

- True! – Верно! Here you are, La Hurière, and use your appearance of a decent man, mistakenly given to you by God, and knock on this house. Вот вы, Ла Юрьер, и используйте вашу наружность порядочного человека, по ошибке данную вам Богом, и постучитесь в этот дом. Give the arquebus to Monsieur Coconnas, he has been eyeing it for a long time. Отдайте аркебузу месье Коконнасу, он уже давно косится на нее. If they let you into the house, say that you need to speak with His Grace Monsieur de Mouy. Если вас пустят в дом, скажите, что вам надо поговорить с его милостью месье де Муи.

- Hey! – Эге! I understand, - said Coconnas. Понимаю, – сказал Коконнас. - You, too, apparently, have a creditor in the Temple quarter. – У вас, как видно, тоже оказался заимодавец в квартале Тампля.

“That’s true,” replied Maurevel. – Верно, – ответил Морвель. “So you, La Hurière, play the Huguenot and tell de Mouy what’s going on; he’s a brave man and will come down…” – Так вы, Ла Юрьер, разыграйте из себя гугенота и расскажите де Муи о том, что происходит; он человек храбрый и сойдет вниз…

– And when will he come down, then? – А когда он сойдет, тогда?. .. . – asked La Hurière. – спросил Ла Юрьер.

- Then I'll ask him to cross swords with me. – Тогда я попрошу его скрестить со мной шпагу.

“By my soul, that is honest and noble!” – Клянусь душой, вот это честно, по-дворянски! said Coconnas. – сказал Коконнас. “And I intend to do the same with Lambert Mercandon; and if he is too old for a duel, I will challenge one of his sons or nephews. – И я думаю поступить точно так же с Ламбером Меркандоном; а если он слишком стар для поединка, я вызову кого-нибудь из его сыновей или племянников.

La Hurière, without protest, began to knock on the door. Ла Юрьер, не прекословя, начал стучать в дверь. At his knock, which echoed loudly in the silence of the night, the entrance doors of the Guise mansion opened slightly, and several heads poked out. На его стук, гулко раздавшийся в ночной тиши, в особняке Гиза приоткрылись входные двери, и оттуда высунулось несколько голов. Only then did it become clear that the tranquility of the Duke of Guise's mansion was the tranquility of a fortress guarded by a reliable garrison. Тогда только обнаружилось, что спокойствие особняка герцога Гиза было спокойствием крепости, охраняемой надежным гарнизоном.

The heads immediately hid, apparently having guessed what was going on. Головы сейчас же спрятались – очевидно, догадавшись, в чем было дело.

“Does your de Mouy live here?” – Ваш де Муи здесь и живет? asked Coconnas, pointing to the house where La Hurière was knocking. – спросил Коконнас, указывая на дом, куда стучался Ла Юрьер.

- No, this is his mistress's house. – Нет, это дом его любовницы.

- The devil! – Дьявольщина! How kind you are to him! До чего вы любезны по отношению к нему! You are giving him the opportunity to show himself to his beauty in a sword fight! Даете ему возможность показать себя своей красавице в поединке на шпагах! In that case, we will only be judges. В таком случае мы будем только судьями. Although I personally would prefer to fight myself, otherwise my shoulder is burning. Хотя я лично предпочел бы драться сам, а то горит плечо.

- And the face? – А лицо? - asked Morvel. – спросил Морвель. - He also got a fair amount of it! – Ему ведь тоже порядочно досталось!

Coconnas growled in anger. Коконнас зарычал от злости.

“The devil!” – Дьявольщина! “I hope La Mole is dead,” he said, “otherwise I’ll go back to the Louvre to finish him off.” Надеюсь, что Ла Моль умер, – сказал он, – в противном случае я вернусь в Лувр, чтобы его прикончить.

La Hurière continued to knock. Ла Юрьер продолжал стучать.

Finally, a window on the second floor opened, and a man in a nightcap, underpants, and unarmed appeared on the balcony. Наконец одно окно во втором этаже открылось, и на балконе появился какой-то мужчина в ночном колпаке, в кальсонах и без оружия.

“Who’s there?” – Кто там? he shouted. – крикнул он.

Morvel motioned to the Swiss to hide behind the corner of the house, and Coconnas pressed himself against the wall. Морвель сделал знак швейцарцам спрятаться за угол дома, а Коконнас прижался к стене.

“Ah, is that you, Monsieur de Mouy?” – Ах, вы ли это, месье де Муи? – the innkeeper asked kindly. – ласково спросил трактирщик.

- Yes, I am! – Да, я! What next? Что дальше?

Morvel trembled with joy and whispered: Морвель затрепетал от радости и прошептал:

- Yes, it is him. – Да, это он.

“Monsieur de Mouy,” continued La Hurière, “don’t you know what’s going on? – Месье де Муи, – продолжал Ла Юрьер, – неужели вы не знаете, что происходит? They’ve stabbed the admiral, they’re beating our spiritual brothers. Зарезали адмирала, избивают наших духовных братьев. Run to help! Бегите на помощь! Quickly, quickly! Скорей, скорей!

- Ah-ah! – А-а! I had a feeling that they were planning something tonight! Я так и чувствовал – что-то затевают в эту ночь! I shouldn’t have left my brave comrades. Не надо было мне оставлять храбрых товарищей. Right now, my friend! Сейчас, мой друг! Wait for me, I’ll be right there. Подождите меня, я сейчас.

Mui, without even closing the window from which came the cries of a frightened woman and words of tender pleading, quickly put on his jacket, cloak and weapon. Муи, даже не затворив окна, откуда донеслись крики испуганной женщины и слова нежной мольбы, быстро надел колет, плащ и оружие.

“He’s coming down!” – Он сходит вниз! “He’s coming down!” Он сходит! muttered Morvel, pale with joy. – бормотал бледный от радости Морвель. “Keep your eyes peeled!” – Гляди в оба! “He whispered to the Swiss.” – шепнул он швейцарцам.

Then he took the arquebus from Coconnas's hands and blew on the fuse, testing whether it burned well. Потом он взял аркебузу из рук Коконнаса и подул на фитиль, пробуя, хорошо ли он горит.

“Here, La Hurière!” – На, Ла Юрьер! – he said to the innkeeper, who had gone over to the Swiss. – сказал он трактирщику, отошедшему к швейцарцам. – Take your arquebus. – Бери свою аркебузу.

– The devil! – Дьявольщина! – said Coconnas. – сказал Коконнас. – And here the moon, as if on purpose, came out from behind the clouds to be present at such a splendid duel. – Вот и луна, как нарочно, вышла из-за тучи, чтобы присутствовать при таком прекрасном поединке. I would give a lot for Lambert Mercandon to be here and be Monsieur de Mouy’s second. Дорого бы я дал за то, чтобы Ламбер Меркандон очутился здесь и был секундантом у месье де Муи.

“Wait, wait!” – Погодите, погодите! – answered Maurevel. – ответил Морвель. – Monsieur de Mouy alone is worth ten, and perhaps the six of us will not be enough to deal with him... Well, you!” – Месье де Муи один стоит десятерых, и, пожалуй, нас шестерых не хватит, чтобы с ним справиться… Ну, вы! “Come on!” Подходите! – he addressed the Swiss, ordering them with signs to slip right up to the door and strike as soon as de Mouy comes out. – обратился он к швейцарцам, приказывая им знаками проскользнуть к самой двери и нанести удар, как только выйдет де Муи.

“Ta-ta-ta!” – Та-та-та! said Coconnas, looking at these preparations. – произнес Коконнас, глядя на эти приготовления. “It looks like everything will not turn out quite as I expected.” – Похоже на то, что все произойдет не совсем так, как я предполагал.

The clang of the bolt was heard as de Mouy drew it back. Послышался лязг засова, который отодвигал де Муи. The Swiss emerged from their hiding place and took up positions near the door. Швейцарцы вышли из своего прикрытия и заняли места у двери. Maurevel and La Hurière approached on tiptoe, and only Coconnas, who retained the remnants of his noble honor, did not move from his place; but at that moment a young woman, already forgotten by the murderers, came out on the balcony and, seeing the Swiss, La Hurière, and Maurevel, screamed loudly. Морвель и Ла Юрьер подошли на цыпочках, и только Коконнас, сохранивший остатки дворянской чести, не сдвинулся со своего места; но в это время молодая женщина, уже забытая убийцами, вышла на балкон и, увидев швейцарцев, Ла Юрьера и Морвеля, громко вскрикнула.

De Mui, who had opened the door slightly, stopped. Де Муи, приотворивший было дверь, остановился.

– Back! – Назад! Back! Назад! – the young woman screamed. – кричала молодая женщина. – I see swords flashing there and a light glowing on the arquebus fuse. – Я вижу, там сверкают шпаги и светится огонек на фитиле у аркебузы. It’s a trap! Это ловушка!

- Wow! – Ого! - the young man's voice thundered. – прогремел голос молодого человека. - Let's see what's going on here. – Посмотрим, в чем тут дело.

He slammed the door, bolted it, dropped the latch and went upstairs. Он захлопнул дверь, задвинул засов, опустил щеколду и поднялся наверх.

Having made sure that de Mouy would not come out now, Maurevel changed his battle formation. Убедившись, что де Муи теперь не выйдет, Морвель изменил боевой порядок. The Swiss took up a position on the other side of the street, La Hurière prepared to fire as soon as the enemy appeared at the window. Швейцарцы заняли позицию на другой стороне улицы, Ла Юрьер изготовился стрелять, как только враг покажется в окне. He did not have to wait long. Ему не пришлось ждать долго. De Mouy came out onto the balcony, armed with pistols of such respectable length that La Hurière, having already taken aim at him, immediately realized that the Huguenot bullets would fly from the balcony to the street no longer than his bullet from the street to the balcony. Де Муи вышел на балкон, вооруженный пистолетами такой почтенной длины, что Ла Юрьер, уже прицелившись в него, сразу сообразил, что гугенотские пули пролетят от балкона до улицы не дольше, чем его пуля от улицы до балкона. “Of course,” he said to himself, “I can kill this nobleman, but this nobleman can also kill me.” «Конечно, – сказал он про себя, – я могу убить этого дворянина, но и этот дворянин может убить меня». And since Maître La Hurière was not a soldier by occupation, but an innkeeper, this thought determined his decision to retreat and seek refuge around the corner of the rue Braque - at a distance far enough to calmly establish with a certain accuracy in this darkness the line of flight of his bullets to de Mui. А так как мэтр Ла Юрьер по роду занятий был не солдатом, а трактирщиком, то эта мысль определила его решение отступить и поискать убежища за углом улицы Брак – на расстоянии, достаточно далеком, чтобы спокойно с известной точностью установить в этой темноте линию полета своей пули до де Муи.

De Mui quickly looked around and moved forward, "closing himself" as in a duel; but, not seeing his opponent, he said: Де Муи быстро огляделся и двинулся вперед, «закрываясь», как в поединке; но, не видя противника, сказал:

- Hey, Mr. Notifier! – Эй, господин уведомитель! You seem to have forgotten your arquebus at my door. Вы, кажется, забыли вашу аркебузу у моей двери. Here I am, what do you want? Вот я, что вам угодно?

“Ta-ta-ta! «Та-та-та! Yes, this is really a good boy,” thought Coconnas. Да это в самом деле молодец», – подумал Коконнас.

- Well then? – Ну что же? - continued de Mouy. – продолжал де Муи. - Whoever you are - enemies or friends, you see, I am waiting! – Кто бы вы ни были – враги или друзья, вы видите, я жду!

La Hurière was silent, and Morvel did not answer either. Ла Юрьер молчал, Морвель тоже не ответил. The Swiss hid. Швейцарцы притаились.

Coconnas waited for a minute, but seeing that no one was continuing the conversation started by La Hurière with de Mouy, he went out into the middle of the street, took off his hat and addressed de Mouy: Коконнас подождал с минуту, но, видя, что никто не продолжает разговора, начатого Ла Юрьером с де Муи, вышел на середину улицы, снял шляпу и обратился к де Муи:

- Monsieur, we have not come for murder, as you might think, but for a duel... I have come with one of your enemies, who wanted to fight you in order to put an end to an ancient feud in a noble manner. – Месье, мы явились не для убийства, как вы могли подумать, а для поединка… Я пришел вместе с одним из ваших врагов, который хотел сразиться с вами, чтобы благородным образом положить конец старинной распре. Hey! Эй! Monsieur Maurevel, why are you hiding? Месье Морвель, чего вы прячетесь? Come out to the battlefield: Monsieur accepts the challenge. Выходите на поле битвы: месье принимает вызов.

- Morvel! – Морвель! - cried de Mouy. – вскрикнул де Муи. - Morvel, the killer of my father! – Морвель, убийца моего отца! Morvel - the Royal Fighter. Морвель – Королевский Истребитель. Aha! Ага! Damn it, I accept the challenge! Черт его возьми, я принимаю вызов!

Maurevel rushed to Guise's house for reinforcements and began knocking on the door, then de Mouy took aim at Maurevel and shot him through the hat. Морвель бросился за подкреплением в дом Гиза и начал стучать в дверь, тогда де Муи прицелился в Морвеля и прострелил ему шляпу.

At the sound of the shot and at the cry of Maurevel, the bodyguards accompanying the Duchess of Nevers ran out, followed by three or four noblemen with their pages, and all approached the house of de Mouy's beloved. На звук выстрела и на крик Морвеля выбежали телохранители, сопровождавшие герцогиню Невэрскую, за ними – трое или четверо дворян со своими пажами, и все подошли к дому возлюбленной де Муи.

A second pistol fired into the crowd, killing a soldier standing next to Maurevel. Новый выстрел из второго пистолета, направленный в эту толпу, убил солдата, стоявшего рядом с Морвелем. Having discharged his pistols, de Mouy found himself unarmed, or rather, armed, but useless, since his opponents were out of reach of his sword, and he hid behind the columns of the balcony. Разрядив пистолеты, де Муи оказался безоружным, вернее, с оружием, но бесполезным, так как противники были недосягаемы для его шпаги, и он спрятался за колоннами балкона.

Meanwhile, in the neighboring houses, windows began to open here and there, and, depending on the character of the inhabitants, peaceful or warlike, they either closed again or bristled with the barrels of muskets and arquebuses. Между тем в соседних домах то там, то здесь стали отворяться окна, и, смотря по характеру обитателей, мирному или воинственному, они или затворялись снова, или щетинились стволами мушкетов и аркебуз.

– To me! – Ко мне! Help, brave Mercandon! На помощь, храбрый Меркандон! – shouted de Mouy to the old man, who had just opened his window, which overlooked the Guise mansion, and was trying to make out something in this confusion. – крикнул де Муи уже старому мужчине, который только что отворил свое окно, выходившее в сторону особняка Гиза, и старался разобрать что-нибудь в этой суматохе.

“Is that you, Sir de Mouy?” – Это вы, сир де Муи? – the old man shouted. – крикнул старик. – “So, they’re getting to you too?” – Значит, добираются и до вас?

– To me, to you, to all the Protestants! – До меня, до вас, до всех протестантов! And here is the proof for you. А вот вам и доказательство.

Indeed, at that moment, de Mouy noticed that La Hurière had aimed an arquebus at him. Действительно, в эту минуту де Муи заметил, что Ла Юрьер навел на него аркебузу. A shot rang out, but the young man managed to crouch down, and the bullet broke the glass above his head. Прогремел выстрел, но молодой человек успел присесть, и пуля разбила стекло у него над головой.

– Mercandon! – Меркандон! – cried Coconnas, who was trembling with joy at the sight of this mess, having forgotten about the creditor, and only now remembered him thanks to de Mouy. – вскрикнул Коконнас, который весь трепетал от радости при виде этой заварухи, забыв о кредиторе, и только сейчас вспомнил про него благодаря де Муи. – Well, yes, Mercandon, rue des Chaumes, he is the one! – Ну да, Меркандон, улица Де-Шом, он самый! It’s good that he lives here; now everyone will have their own adversary. Хорошо, что он живет здесь; теперь у каждого будет свой противник.

While the men from the Guise mansion were breaking down the doors of the house where de Mouy was, Maurevel, torch in hand, was trying to set fire to the house itself; when the doors were broken down, a terrible fight broke out inside the house against a single man, who killed his enemy with every blow of his rapier, while Coconnas tried to break down the doors of Mercandon's house with a stone broken from the pavement, but the old man, paying no attention to this solitary attempt, fired from his window. Между тем как люди из особняка Гиза вышибали двери в доме, где находился де Муи, Морвель с факелом в руке пытался поджечь и самый дом; когда двери были разбиты, внутри дома завязался страшный бой против одного человека, который каждым ударом своей рапиры убивал врага, а в это время Коконнас пытался камнем, выломанным из мостовой, разбить двери в доме Меркандона, но старик, не обращая внимания на эту одинокую попытку, палил из своего окна.

At last the deserted and dark quarter was all lit up as if by day, and began to stir like an anthill: seven or eight Huguenot noblemen with friends and servants emerged from the Montmorency mansion, attacked furiously, and, supported by those shooting from the windows, began to press back the detachment of Maurevel and the people from the Guise mansion, finally pressing them against the doors from which these people had come out. Наконец пустынный и темный квартал весь осветился, как днем, и заворошился, как муравейник: из особняка Монморанси вышли семь или восемь дворян-гугенотов с друзьями и слугами, бешено атаковали и, при поддержке стрелявших из окон, начали теснить отряд Морвеля и людей из особняка Гиза, прижав их в конце концов к дверям, из которыхэти люди вышли.

Coconnas, however, did not succeed in breaking down Mercandon's door, for the sudden retreat of the Guise men caught him too, although he fought back with all his might. Коконнасу все же не удалось вышибить дверь у Меркандона, так как внезапное отступление гизовцев захватило и его, хотя он отбивался изо всех сил. Then the Piedmontese stood with his back to the wall, took his sword in his right hand and began not only to defend himself, but also to attack, with furious cries that drowned out the noise of the general melee. Тогда пьемонтец встал спиной к стене, взял шпагу в правую руку и начал не только защищаться, но и нападать с неистовыми выкриками, покрывавшими собой шум общей свалки. He struck right and left, at friends and enemies, until a wide, empty space was formed around him. Он наносил ударынаправо и налево, друзьям и врагам, пока вокруг него не образовалось пустое широкое пространство. Every time his rapier, piercing an enemy's chest, splashed his face and hands with warm blood, his eyes opened wide, his nostrils flared, his teeth clenched, and he again reconquered the lost territory, drawing ever closer to the besieged mansion. Всякий раз, когда его рапира, протыкая вражескую грудь, обрызгивала ему лицо и руки теплой кровью, глаза его широко раскрывались, ноздри раздувались, зубы сжимались, и он вновь отвоевывал потерянную территорию, все больше приближаясь к осажденному особняку.

De Mouy, after a furious fight on the stairs and in the vestibule, left the house engulfed in flames, proving himself a true hero. Де Муи, после яростной схватки на лестнице и в вестибюле, покинул охваченный пожаром дом, выказав себя настоящим героем. All the while the battle was going on, he shouted: “Here, Maurevel!” Все время, пока шел бой, он кричал: «Сюда, Морвель! “Where have you gone?” Куда ж ты делся? – and rewarded him with extremely unflattering epithets. » – и награждал его крайне нелестными эпитетами. Finally, de Mouy came out into the street: with his left hand he supported his beloved, half naked, almost unconscious, and held a dagger in his clenched teeth. Наконец де Муи вышел на улицу: левой рукой он поддерживал свою возлюбленную, полуголую, почтибез чувств, а в стиснутых зубах держал кинжал. The sword in his other hand, sparkling from its rapid rotation like a flame, went in white and then red circles, reflecting with its bloody steel now the silvery light of the moon, now the red reflection of the torch. Шпага в другой руке, сверкавшая от быстрого вращения, как пламя, ходила то белыми, то красными кругами, отражая своей окровавленной сталью то серебристый свет луны, то красный отблеск факела. Maurevel fled. Морвель бежал. La Hurière, thrown back by de Mouy’s attack on Coconnas, who did not recognize him and met him at sword point, was forced to beg for mercy from both warring parties. Ла Юрьер, отброшенный атакой де Муи на Коконнаса, который не узнал его и встретил острием шпаги, был вынужден просить пощады у двух враждующих сторон. At that moment, Mercandon noticed him and, by the white sash on his sleeve, recognized him as the conspirator-murderer. В эту минуту его заметил Меркандон и по белой перевязи на рукаве признал в нем заговорщика-убийцу.

A shot rang out: La Hurière screamed, stretched out his arms, dropped his arquebus, tried to reach the wall to stay on his feet, but did not have time and fell face down on the ground. Раздался выстрел: Ла Юрьер вскрикнул, протянул вперед руки, выронил аркебузу, хотел добраться до стены, чтоб удержаться на ногах, но не успел и рухнул ничком на землю.

De Mouy took advantage of the situation, turned into Paradis Alley and disappeared. Де Муи воспользовался обстановкой, завернул в переулок Паради и скрылся.

The Huguenots put up such a fight that the people from the Guise mansion retreated, entered the house and locked the front doors, fearing an assault and a fight inside the house. Гугеноты дали такой отпор, что люди из особняка Гиза отступили, вошли в дом и заперли входные двери, боясь штурма и драки в самом доме.

Coconnas, intoxicated by the sight of blood and the noise of battle, reached that level of infatuation when courage, especially among southerners, becomes insane – he saw nothing, heard nothing. Коконнас, опьяненный видом крови и шумом битвы, дошел до такого увлечения, когда храбрость, в особенности у южан, становится безумной, – он ничего не видел, ничего не слышал. He only felt that the ringing in his ears was already quieter, that his forehead and hands were becoming drier, and, finally lowering his sword, only then noticed that a man was lying in front of him, his face buried in a pool of blood, and around him there were only burning houses. Он лишь почувствовал, что в ушах звенело уже тише, что лоб и руки становились суше, и, опустив наконец шпагу, только тогда заметил, что перед ним лежит какой-то человек, лицом уткнувшись в лужу крови, а вокруг одни горящие дома.

But this moment turned out to be a short respite: just as he was about to approach the man lying there, guessing that it was La Hurière, the door, which he had tried in vain to knock down with a cobblestone, suddenly opened, and old Mercandon, with his two nephews and his son, pounced on the breathless Coconnas. Но эта минута оказалась короткой передышкой: лишь только он собрался подойти к лежавшему, догадываясь, что это Ла Юрьер, как дверь, которую он тщетно пытался вышибить булыжником, вдруг растворилась, и старый Меркандон с двумя племянниками и сыном набросились на переводившего дух Коконнаса.

- Here he is! – Вот он! Here he is! Вот он! - they shouted in one voice. – кричали они в один голос.

Coconnas stood in the middle of the street and was in danger of being surrounded by four opponents attacking him simultaneously, so, imitating the chamois he used to hunt in the mountains, he made a big leap backwards and stood with his back to the facade of the Guise house. Коконнас стоял посреди улицы и подвергался опасности быть окруженным четырьмя противниками, атаковавшими его одновременно, поэтому он, подражая сернам, на которых, бывало, охотился в горах, сделал большой скачок назад и стал спиной к фасаду дома Гиза. Having secured himself from any surprises, he regained his mockery and, taking his position, said: Обезопасив себя от всяких неожиданностей, он вновь обрел свою насмешливость и, став в позицию, сказал:

- Ta-ta-ta! – Та-та-та! Father Mercandon! Папаша Меркандон! Don’t you recognize me? Вы что ж, меня не узнаете?

- Ah, you scoundrel! – Ах, негодяй! - exclaimed the old Huguenot. – воскликнул старый гугенот. - On the contrary, I know you very well! – Наоборот, я очень хорошо тебя узнал! You attempted to assassinate me, your father’s friend and companion? Ты покушался на меня, на друга и компаньона твоего отца?

- And his creditor, right? – И его заимодавца, да?

- Yes, and his creditor, as you say. – Да, и его заимодавца, как ты говоришь.

- I came to settle our scores. – Я и пришел уладить наши счеты.

- Grab him! – Хватай! Tie him up! Вяжи его! - the old man shouted to his son and nephews who were accompanying him. – крикнул старик сопровождавшим его сыну и племянникам.

The young men rushed to the place where Coconnas stood. Молодые люди бросились к тому месту, где стоял Коконнас.

“One minute, one minute!” – Одну минуту, одну минуту! said the Piedmontese, laughing. – сказал, смеясь, пьемонтец. “To arrest a person, you need to have a warrant for taking him into custody, but you forgot to ask the chief justice for one. – Чтобы арестовать человека, надо иметь приказ о взятии под стражу, а вы забыли попросить его у верховногосудьи.

With these words, he crossed his sword with the sword of the nearest young man and immediately, making a “feigned movement,” chopped off the hand that held the weapon. С этими словами он скрестил свою шпагу со шпагой ближайшего молодого человека и тотчас, сделав «обманное движение», обрубил ему кисть руки, державшую оружие. The unfortunate man howled in pain. Несчастный взвыл от боли.

- One! – Один! - shouted Coconnas. – крикнул Коконнас.

At that very moment, the window under which the Piedmontese was standing creaked open. В то же мгновение окно, под которым стоял пьемонтец, со скрипом отворилось. Coconnas jumped back, fearing an attack from that side as well, but instead of a new enemy, a woman appeared in the window, and instead of some dangerous object, a bouquet of flowers fell at his feet. Коконнас отскочил, боясь атаки и с этой стороны, но вместо нового врага в окошке показалась женщина, а вместо какого-нибудь опасного предмета к его ногам упал букет цветов.

– A woman?! – Женщина?! I see! Вот как! – said Coconnas. – сказал Коконнас.

He saluted the lady with his sword and bent down to pick up the bouquet. Он отсалютовал даме шпагой и нагнулся поднять букет.

“Beware, beware, brave Catholic!” – Берегитесь, берегитесь, храбрый католик! – cried the lady. – крикнула дама.

Coconnas straightened up, but not quickly enough, and the dagger of his second nephew, cutting through the Piedmontese's cloak, wounded him in the other shoulder. Коконнас выпрямился, но недостаточно быстро, и кинжал второго племянника, прорезав плащ пьемонтца, нанес ему рану в другое плечо.

The lady screamed piercingly. Дама пронзительно вскрикнула. Coconnas, thanking her and calming her with one gesture, pounced on his second nephew, who dodged this blow, but during the second attack slipped in a pool of blood. Коконнас, одним жестом поблагодарив ее и успокоив, набросился на второго племянника, который ушел от этого удара, но при второй атакепоскользнулся в луже крови. Coconnas rushed at him with the speed of a trot and pierced his chest with his sword. Коконнас кинулся на него с быстротой рыси и пронзил ему грудь шпагой.

- Bravo! – Браво! Bravo, brave knight! Браво, храбрый рыцарь! - exclaimed the lady. – воскликнула дама. - Bravo! – Браво! I will send you help now. Я сейчас вышлю вам подмогу.

- Grab him! – Хватай! Tie him up! Вяжи его! - the old man shouted to his son and nephews who were accompanying him. – крикнул старик сопровождавшим его сыну и племянникам.

“No need to worry, madam!” – Не стоит беспокоиться, мадам! – answered Coconnas. – ответил Коконнас. – If this interests you, then you’d better watch to the end, and you’ll see how Count Annibal de Coconnas deals with the Huguenots. – Если это вас интересует, то лучше досмотрите до конца, и вы увидите, как расправляется с гугенотами граф Аннибал де Коконнас.

At this moment, the son of old Mercandon fired a pistol at Coconnas at almost point-blank range. В это время сын старика Меркандона почти в упор выстрелил из пистолета в Коконнаса. Coconnas fell on one knee; the lady screamed, but the Piedmontese rose unharmed, having fallen deliberately to avoid the bullet, which drilled through the wall two feet from the beautiful spectator. Коконнас упал на одно колено; дама вскрикнула, но пьемонтец встал невредим, – упав нарочно, чтобы избежать пули, которая и просверлила стену в двух футах от красивой зрительницы.

Almost simultaneously, a furious cry was heard from the window of Mercandon's house, and the old woman, recognizing by the white cross and white sash that Coconnas was a Catholic, threw a flowerpot at him and hit him in the leg above the knee. Почти одновременно из окна в жилище Меркандона раздался яростный крик, и старая женщина, узнав по белому кресту и белой перевязи, что Коконнас католик, швырнула в него цветочный горшок и попала ему в ногу выше колена.

“Excellent!” – Прекрасно! said the Piedmontese. – сказал пьемонтец. “One throws flowers at me, the other throws a pot for them.” – Одна бросает мне цветы, другая – горшок к ним. If this continues, they’ll tear down the house itself because of me. Если так будет продолжаться, то разнесут из-за меня и самый дом.

“Thank you, mother, thank you!” – Спасибо, матушка, спасибо! – the young man shouted. – крикнул юноша.

- Go ahead, wife, go ahead! – Валяй, жена, валяй! - shouted old man Mercandon. – крикнул старик Меркандон. - Just don't hurt us! – Только не задень нас!

“Wait, wait, Monsieur Coconnas,” the lady from the Guise mansion shouted to him, “I will order them to shoot from the windows.” – Подождите, подождите, месье Коконнас, – крикнула ему дама из особняка Гиза, – я прикажу стрелять из окон.

- I see! – Вот как! Yes, this is a whole female hell, where some women are for me, and others are against! Да это целый женский ад, где одни женщины за меня, а другие – против! - said the Piedmontese. – сказал пьемонтец. - The devil! – Дьявольщина! We have to stop! Надо кончать!

Indeed, the whole situation had changed greatly, and the matter was clearly moving towards a climax. Действительно, вся обстановка сильно изменилась, и дело явно шло к развязке. Although Coconnas was wounded, he was in the full bloom of his twenty years, accustomed to fighting, and the three or four scratches he had received did not so much weaken him as anger him. Хотя Коконнас был ранен, но находился во всем расцвете своих двадцати лет, привык к боям, и три или четыре полученные им царапины не столько ослабили его, сколько обозлили. Opposite him remained only Mercandon and his son - an old man in his seventies and a youth of about seventeen, a pale, fragile blond man; he threw down his unloaded, useless pistol and trembled, waving his small sword, half the length of Coconnas's; the father, armed only with a dagger and an unloaded arquebus, called for help. Против него остались только Меркандон и его сын – старик на седьмом десятке лет и юноша лет семнадцати, бледный и хрупкий блондин; он бросил свой разряженный, бесполезный пистолет и в трепете размахивал своей шпажонкой, наполовину короче шпаги Коконнаса; отец, вооруженный лишь кинжалом и незаряженной аркебузой, звал на помощь. In the window opposite, an old woman, the young man’s mother, held a piece of marble in her hands and was about to throw it down. В окне напротив старая женщина, мать юноши, держала в руках кусок мрамора и собиралась его сбросить. The Piedmontese, excited by the threats on the one hand and the encouragement on the other, proud of his double victory, intoxicated by the smell of gunpowder and blood, illuminated by the reflections of burning buildings, inspired by the consciousness that he was fighting before the eyes of a woman who seemed to occupy in beauty the same high level that she occupied in society - this Coconnas, like the last of all Horatii, felt a double strength in himself and, noticing the indecision of his young adversary, jumped up to him, crossed his terrible bloody rapier with his rapier and knocked it out of his hand in two moves. Пьемонтец, возбужденный угрожающими действиями с одной стороны и поощрениями с другой, гордый своей двойной победой, опьяненный запахом пороха и крови, озаренный отсветами горящих зданий, воодушевленный сознанием того, что бьется на глазах у женщины, казалось занимавшей по красоте такую же высокую ступень, какую занимала в обществе, – этот Коконнас, подобно последнему из всех Горациев, ощутил в себе двойную силу и, заметив нерешительность юного противника, подскочил к нему, скрестил свою страшную окровавленную рапиру с его шпажонкой и в два приема выбил ее из руки. Then Mercandon tried to push the Piedmontese back with in such a way that objects thrown from the window could hit him more accurately. Тогда Меркандон постарался оттеснить пьемонтца с таким расчетом, чтобы предметы, брошенные из окна, могли попасть в него вернее. But Coconnas, with an unexpected maneuver, protected himself from a double threat - from Mercandon, who was trying to poke him with a dagger, and from the old mother, who was already ready to throw a stone and crush the enemy's skull: he grabbed the young adversary in an armful and, holding him in his Herculean embrace, began to expose him, like a shield, to all blows. Но Коконнас неожиданным маневром обезопасил себя от двойной угрозы – от Меркандона, пытавшегося ткнуть его кинжалом, и от старухи-матери, уже готовой бросить камень и раздробить врагу череп: он схватил юного противника в охапку и, зажав в своих геркулесовских объятиях, начал подставлять его, как щит, под все удары.

- Help, help! – Помогите, помогите! - the young man shouted. – кричал юноша. - He’ll crush my chest! – Он мне раздавит грудь! Help, help! Помогите, помогите!

His voice turned into a muffled, stifled wheeze. Голос его переходил в глухое, сдавленное хрипенье.

Then Mercandon abandoned his threats and began to plead: Тогда Меркандон бросил свои угрозы и начал умолять:

- Have mercy! – Пощадите! Have mercy, monsieur, he is my only child! Пощадите, месье, он у меня единственный ребенок!

- My son! – Мой сын! My son! Мой сын! - the mother screamed. – кричала мать. - The hope of our old age! – Надежда нашей старости! Don't kill him! Не убивайте его! Don't kill him! Не убивайте!

- Ah, so that's how it is! – А-а, вот как! - exclaimed Coconnas and burst out laughing. – воскликнул Коконнас и расхохотался. - Not to kill? – Не убивать? And what did he want to do with me with his pistol and sword? А что он хотел сделать со мной своим пистолетом и шпагой?

“Monsieur,” continued Mercandon, clasping his hands imploringly, “I have a pledge of money signed by your father—I will return it to you; I have ten thousand ecus in gold—I will give them to you; I have family jewels—they will be yours, only don’t kill me, don’t kill me!” – Месье, – продолжал Меркандон, умоляюще складывая руки, – у меня есть денежное обязательство, подписанное вашим отцом, – я вам верну его; у меня десять тысяч экю золотом – я их отдам вам; у меня есть семейные драгоценности – они будут ваши, только не убивайте, не убивайте!

“And I have love,” said the lady from the House of Giza in a low voice, “I promise it to you!” – А у меня есть любовь, – вполголоса сказала дама из дома Гиза, – я обещаю ее вам!

The Piedmontese thought for a moment, then asked the young man: Пьемонтец на одно мгновение призадумался, потом спросил юношу:

- Are you a Huguenot? – Вы гугенот?

“Yes, Huguenot,” the young man stammered. – Да, гугенот, – пролепетал юноша.

“Then – death!” – Тогда – смерть! – answered Coconnas, frowning and raising a thin, narrow dagger, the so-called “misericord”, to the opponent’s chest. – ответил Коконнас, нахмурив брови и поднося к груди противника тонкий, узенький кинжальчик, так называемый «мизерикорд».

– Death! – Смерть! – the old man cried out. – вскрикнул старик. – My child! – Мое дитя! My unfortunate child! Мое несчастное дитя!

The old mother's cry was heard, filled with such deep sorrow that the Piedmontese paused for a moment in the execution of his cruel sentence. Послышался вопль старухи-матери, проникнутый такой глубокой скорбью, что пьемонтец на минуту приостановил исполнение своего жестокого приговора.

“Oh, Duchess!” – О герцогиня! Mercandon pleaded, turning to the lady watching from the Guise mansion. – взмолился Меркандон, обращаясь к даме, смотревшей из особняка Гиза. “Intercede for our child, and we will remember you in our evening and morning prayers. – Вступитесь за нашего ребенка, а мы вас будем поминать в наших вечерних и утренних молитвах.

“Let him convert to Catholicism!” – Пусть он перейдет в католичество! said the lady from the Guise mansion. – сказала дама из особняка Гиза.

“I am a Protestant,” the young man replied. – Я протестант, – ответил юноша.

- Then die, since you don’t value the life that such a beauty gives you! – Тогда умри, раз тебе не дорога жизнь, которую дарит тебе такая красавица!

Mercandon and his wife saw the terrible blade flash like lightning over their son's head. Меркандон и его жена увидели, как молнией сверкнул страшный клинок над головой их сына.

“My son, my Olivier!” – Сын мой, мой Оливье! “Renounce… renounce!” Отрекись… отрекись! – his mother called to him. – взывала к нему мать.

“Renounce, my son!” – Отрекись, сынок! “Don’t leave us alone in the world,” shouted Mercandon, falling at Coconnas’s feet. Не оставляй нас одинокими на свете, – кричал Меркандон, валяясь в ногах у Коконнаса.

“Renounce, all three!” – Отрекайтесь все трое! – exclaimed Coconnas. – воскликнул Коконнас. – “The salvation of three souls and one life for the ‘Creed.’” – Спасение трех душ и одной жизни за «Верую».

“We agree!” – Согласны! exclaimed Mercandon and his wife. – воскликнули Меркандон и его жена.

“On your knees!” – На колени! – ordered Coconnas. – приказал Коконнас. – “And let your son repeat the prayer after me word for word.” – И пусть твой сын повторяет за мной молитву слово в слово.

Father was the first to kneel. Отец первым стал на колени.

“I’m ready,” the son replied and also knelt down. – Я готов, – ответил сын и тоже стал на колени.

Coconnas began to recite the Latin words of the prayer. Коконнас начал произносить латинские слова молитвы. Whether by accident or on purpose, young Olivier knelt at the spot where his sword had flown off. Случайно или намеренно, но только юный Оливье стал на колени у того места, куда отлетела его шпага. As soon as the young man realized that he could reach it with his hand, he, repeating the words of the prayer, extended his hand towards the sword. Как только юноша сообразил, что может достать до нее рукой, он, повторяя слова молитвы, протянул руку к шпаге. Coconnas noticed his maneuver, but did not show it. Коконнас заметил его маневр, но не подал виду. When the young man touched the hilt of the sword with his fingertips, Coconnas rushed at him, knocked him to the ground and, saying: “Ah-ah! Когда же юноша дотронулся концами пальцев до рукояти шпаги, Коконнас бросился на него, повалил на землю и со словами: «А-а! Traitor! Предатель!”, plunged a dagger into his throat. » – вонзил ему в горло кинжал.

The young man screamed, rose convulsively and fell dead. Юноша вскрикнул, судорожно приподнялся и упал мертвый.

“Executioner!” – Палач! – shouted Mercandon. – крикнул Меркандон. – “You are killing us to steal the hundred nobles you owe us.” – Ты убиваешь нас, чтобы украсть сто ноблей, которые нам должен.

“Honestly, no!” – Честное слово, нет! – objected Coconnas. – возразил Коконнас. – “I’ll prove it…” – Я докажу…

With these words, the Piedmontese threw at the old man's feet the purse that his father had given him to repay the debt to the Parisian lender. С этими словами пьемонтец швырнул к ногам старика кошелек, который вручил ему отец, чтобы вернуть долг парижскому заимодавцу.

“And he proved it!” – И доказал! – continued Coconnas. – продолжал Коконнас. – “Here is your money!” – Вот ваши деньги!

“And here is your death!” – А вот твоя смерть! – the mother shouted from her window. – крикнула мать из своего окна.

– Beware! – Берегитесь! Beware, Monsieur Coconnas! Берегитесь, месье Коконнас! – exclaimed the lady from the Guise mansion. – воскликнула дама из особняка Гиза.

Before Coconnas had time to turn his head to heed the lady's warning and avoid the impending danger, a heavy stone boulder whistled through the air, fell flat on the brave man's hat, broke his sword, and knocked him down on the pavement, where he lay stunned by the blow, unconscious, not hearing either the cry of joy or the cry of despair that rang out simultaneously from the left and the right. Не успел Коконнас повернуть голову, чтобы сообразоваться с предостережением дамы и избежать грозившей опасности, как тяжелая каменная глыба прорезала со свистом воздух, плашмя упала на шляпу храбреца, сломала шпагу, а самого его свалила на мостовую, где он и распростерся, оглушенный ударом, потеряв сознание, не слыша ни крика радости, ни крика отчаяния, раздавшихся одновременно с левой и с правой стороны.

The old man, holding a dagger in his hand, immediately rushed to the enemy, who lay unconscious. Старик, держа в руке кинжал, сейчас же кинулся к врагу, лежавшему без чувств. But at that very moment the door of the Guise house swung open, and Mercandon, seeing the glitter of swords and partisans, ran away. Но в тот же миг дверь в доме Гиза распахнулась, и Меркандон, завидев блеск шпаг и протазанов, убежал. And at that moment the lady, whom he called the Duchess, leaned half out of the window, shining in the glow of the fire with terrible beauty and a dazzling play of gems and diamonds; she pointed her hand at Coconnas, shouting to the people coming out of the house: А в это время дама, названная им герцогиней, наполовину высунулась из окна, сияя в зареве пожара страшной красотой и ослепительной игрою самоцветов и алмазов; она указывала рукой на Коконнаса, крича вышедшим из дома людям:

- Here, here! – Здесь, здесь! Against me! Против меня! A nobleman in a red doublet... Yes, this one, this one! Дворянин в красном колете… Да, этот, этот!..

X

Death, Mass or Bastille Смерть, обедня или Бастилия

As the reader already knows, Marguerite, having locked the door, returned to her room. Как читателю уже известно, Маргарита, заперев дверь, вернулась к себе. But when she tremblingly entered the bedroom, the first thing that caught her eye was Gillonne, who pressed herself in horror against the door of the study, looking at the bloodstains splashed on the furniture, bed and carpet. Но когда она с трепетом входила в спальню, ей прежде всего бросилась в глаза Жийона, которая в ужасе прижалась к двери кабинета, глядя на пятна крови, разбрызганной по мебели, постели и ковру.

“Oh, madam!” – Ох, мадам! she exclaimed, seeing the queen. – воскликнула она, увидев королеву. “Is he really dead?” – Неужели он умер?

“Quiet, Gillon,” Marguerite replied in a stern tone that emphasized the necessity of such a demand. – Тише, Жийона, – ответила Маргарита строгим тоном, подчеркнувшим необходимость такого требования.

Gillon fell silent. Жийона умолкла. Marguerite took a gilded key from her purse and, opening the door to the office, pointed out the young man to her confidant. Маргарита вынула из кошелька золоченый ключик и, отворив дверь в кабинет, указала своей приближенной на молодого человека.

La Mole rose with difficulty and went to the window. Ла Моль кое-как встал и подошел к окну. A small dagger, such as women carried in those days, fell into his hand, and he seized it when he heard the door being unlocked. Под руку ему попался маленький кинжальчик, какие в те времена носили женщины, и он схватил его, услышав, что отпирают дверь.

“Monsieur, don’t be afraid of anything,” said Margarita. – Месье, не бойтесь ничего, – сказала Маргарита. “I swear, you are safe!” – Клянусь, вы в безопасности!

La Mole fell on his knees. Ла Моль упал на колени.

“Oh, madam,” he exclaimed, “you are more than a queen to me!” – О мадам, – воскликнул он, – вы для меня больше, чем королева! You are a deity! Вы божество!

“Don’t worry so much, monsieur,” said the queen, “you’re still bleeding… Look, Gillon, how pale he is.” – Не волнуйтесь так, месье, – сказала королева, – у вас еще продолжается кровотечение… Взгляни, Жийона, как он бледен. Listen, where are you wounded? Послушайте, куда вы ранены?

“Madame,” said La Mole, trying to understand the pain that had spread throughout his body and to identify the main pain points, “I remember that the first blow was inflicted on my shoulder, and the second on my chest; all the other wounds are not worth noticing.” – Мадам, – говорил Ла Моль, старясь разобраться в охватившей все тело боли и установить главные болевые точки, – помнится, что первый удар мне нанесли в плечо, а второй – в грудь; все остальные раны не стоят внимания.

“We’ll see about that,” answered Margarita. – Это мы увидим, – ответила Маргарита. “Gillone, bring me the box with balms.” – Жийона, принеси мне шкатулочку с бальзамами.

Gillonne went out and immediately returned, holding a small box in one hand, a silver, gilded jug of water and a piece of fine Dutch linen in the other. Жийона вышла и тотчас вернулась, держа в одной руке шкатулочку, в другой серебряный, позолоченный кувшин с водой и кусок тонкого голландского полотна.

“Gillone, help me lift him up,” said Margarita. – Жийона, помоги мне приподнять его, – сказала Маргарита. “If he lifts himself, he will lose his last strength.” – Если он будет приподниматься сам, то лишится последних сил.

– Madam, I am so embarrassed… I really cannot allow… – Мадам, я так смущен… я, право, не могу позволить…

“I hope, monsieur, that you will not interfere with us in our work,” said Margarita. – Я надеюсь, месье, вы не будете мешать нам делать наше дело, – сказала Маргарита. “Since we can save you, it would be a crime to let you die.” – Раз мы можем вас спасти, было бы преступлением дать вам умереть.

“Oh, I would rather die,” cried La Mole, “than see you, Queen, soil your hands with my unworthy blood!” – О, я предпочел бы умереть, – воскликнул Ла Моль, – но не видеть, как вы, королева, пачкаете руки в моей недостойной крови!. .. . Oh, never! О, ни за что! Never! Ни за что!

And he respectfully moved away from her. И он почтительно отстранился от нее.

“Ah, my dear nobleman,” answered Gillonne, smiling, “you have already stained both the bed and the entire room of Her Majesty with your blood.” – Ах, дорогой мой дворянин, – улыбаясь, ответила Жийона, – да вы уже испачкали своею кровью и постель, и всю комнату ее величества.

Marguerite wrapped her robe around her cambric dressing gown, which was spotted with blood. Маргарита запахнула халат на своем батистовом пеньюаре, пестревшем кровяными пятнами. This shy feminine movement reminded La Mole that he was holding in his arms and pressing to his chest this beautiful, dearly beloved queen, and a slight blush of shame flashed on the pale cheeks of the young man. Это стыдливое женское движение напомнило Ла Молю, что он держал в своих объятиях и прижимал к своей груди эту красивую, горячо любимую им королеву, и легкий румянец стыда мелькнул на бледных щеках юноши.

“Madam,” he said in a weak voice, “can’t you hand me over to some surgeon for treatment?” – Мадам, – слабым голосом проговорил он, – разве вы не можете передать меня на излечение какому-нибудь хирургу?

“A Catholic surgeon, yes?” – Хирургу-католику, да? asked the queen with such a note in her voice that La Mole shuddered. – спросила королева с таким оттенком в голосе, что Ла Моль вздрогнул.

“Don’t you know,” continued Marguerite with indescribable warmth in her voice and gaze, “that the education of royal daughters includes studying the properties of plants and the ability to prepare healing balms? – Разве вы не знаете, – продолжала Маргарита с неизъяснимой теплотой в голосе и взгляде, – что в воспитание королевских дочерей входит изучение свойств растений и умение приготовлять целебные бальзамы? At all times, it has been the duty of queens and women to alleviate suffering. Во все времена обязанностью королев и женщин было облегчать страдания. And - as our flatterers assure us, at least - we will not yield to any surgeon. И – как уверяют, по крайней мере, наши льстецы – мы не уступим любому хирургу. Haven’t you heard rumors about my healing skills? Разве до вас не доходили слухи о моем искусстве врачевания? Well, Gillonne, let’s get to work! Ну, Жийона, примемся за дело!

La Mole tried to resist once more, repeating that he preferred to die than to impose on the queen such a burden that her cares, evoked by compassion, might afterwards arouse disgust towards him. Ла Моль попытался еще раз оказать сопротивление, повторяя, что предпочитает умереть, чем возлагать на королеву такой труд, что ее заботы, вызванные состраданием, могут после возбудить отвращение к нему. But this resistance only exhausted his strength - his eyes closed, his head fell back, and he lost consciousness for the second time. Но это сопротивление только истощило его силы – глаза его закрылись, голова откинулась назад, и он во второй раз лишился чувств.

Margarita picked up the dagger that had fallen from his hand and quickly cut the cords on his doublet, while Gillonne ripped, or rather cut, the sleeves. Маргарита подняла выпавший у него из руки кинжал, быстро перерезала им шнуры на колете, в то время как Жийона распорола или, вернее, взрезала рукава.

Then Gillonne took a linen cloth, wet it with fresh water and washed away the blood oozing from the young man's shoulder and chest, and Marguerite, taking a golden probe, began to examine the wounds so carefully, so skillfully, that it would have done credit to Ambroise Paré himself. Затем Жийона взяла льняную тряпочку, смочила ее свежей водой и смыла кровь, сочившуюся из плеча и груди молодого человека, а Маргарита, взяв золотой зонд, начала исследовать раны так осторожно, так умело, что это сделало бы честь хоть самому Амбруазу Паре.

The wound in the shoulder was deep, while the blow to the chest slid along the ribs and injured only the muscles; but neither of these wounds damaged the natural armor that protects the lungs and heart. Рана в плече оказалась глубокой, удар же в грудь скользнул по ребрам и ранил только мускулы; но ни одна из этих ран не повредила того естественного панциря, который предохраняет легкие и сердце.

“The wound is painful, but not fatal, Acerrimum humeri vulnus, non autem lethale,” whispered the learned, beautiful surgeon. – Рана болезненная, но не смертельная, Acerrimum humeri vulnus, non autem lethale, – прошептала ученая красавица-хирург. “Give me the balm, Gillonne, and prepare the lint.” – Дай мне бальзам, Жийона, и приготовь корпию.

Meanwhile, Gillonne, without waiting for the queen's orders, dried and perfumed the young man's chest, his antique-shaped arms, his beautifully rounded shoulders and his neck, covered with thick curls, which looked more like the neck of a statue of Parian marble than a part of the body of a wounded, barely alive young man. Между тем Жийона, не дожидаясь распоряжения королевы, вытерла насухо и надушила грудь молодого человека, его руки античной формы, его красиво развернутые плечи и его шею, прикрытую густыми кудрями, больше походившую на шею статуи из паросского мрамора, чем на часть тела израненного, чуть живого молодого человека.

“Poor thing,” whispered Gillon, admiring not so much the work of her hands as the object of their efforts. – Бедняга, – прошептала Жийона, любуясь не столько делом рук своих, сколько самим объектом их стараний.

“He’s handsome!” – Красив! “Isn’t he?” Не правда ли? asked Margarita with regal frankness. – спросила Маргарита с царственной откровенностью.

– Yes, madam; but I don’t think we should leave it on the floor; we should pick it up and put it on the sofa. – Да, мадам; но, по-моему, не следовало бы оставлять его на полу; нужно поднять его и положить на диван.

“That’s right,” answered Margarita. – Верно, – ответила Маргарита.

The two women bent down, and with their combined efforts they lifted La Mole and laid him on a wide sofa with a carved back, which stood near the window, which they half-opened so that the wounded man could breathe fresh air. Обе женщины нагнулись, соединенными усилиями приподняли Ла Моля и положили его на широкую софу с резной спинкой, стоявшую у окна, которое они полуоткрыли, чтобы раненый дышал чистым воздухом.

La Mole, awakened by this movement, sighed and opened his eyes. Ла Моль, разбуженный этим перемещением, вздохнул и открыл глаза. He was now in that blissful state that a wounded man experiences when he returns to life and feels, instead of burning pain, complete peace, and instead of the warm, disgusting smell of blood, the fragrance of balms. Он находился теперь в том блаженном состоянии, какое испытывает раненый, возвращаясь к жизни и чувствуя вместо жгучих болей полное успокоение, а вместо теплого, противного запаха крови – благоухание бальзамов. He began to babble some incoherent words, but Marguerite, smiling, put her finger to his lips. Он начал лепетать какие-то бессвязные слова, но Маргарита с улыбкой приложила свой пальчик к его губам.

There was a knock at the door. Послышался стук в дверь.

“They’re knocking at the secret passage,” said Margarita. – Это стучатся у потайного хода, – сказала Маргарита.

“Who could it be?” – Кто б это мог быть? asked Gillon. – спросила Жийона.

“I’ll go and have a look,” said Margarita, “and you stay here and don’t leave him for a minute.” – Я пойду посмотрю, – сказала Маргарита, – а ты останься здесь и не отходи от него ни на одну минуту.

Margarita closed the door to the office, returned to her room and unlocked the door to the secret passage. Маргарита затворила дверь в кабинет, вернулась к себе в комнату и отперла дверь потайного хода.

“Madame de Sauve!” – Мадам де Сов! she exclaimed, recoiling from the Baroness, not out of fear, but rather out of hostility, as if justifying the opinion that a woman never forgives another woman who has taken away from her even a man she does not love. – воскликнула она, отшатываясь от баронессы под влиянием не чувства страха, а скорее вражды, как бы оправдывая мнение, что женщина никогда не прощает другой женщине, отнявшей у нее хотя бы и нелюбимого мужчину.

“Yes, it is I, Your Majesty!” – Да, это я, ваше величество! said Madame de Sauve, folding her hands imploringly. – промолвила мадам де Сов, умоляюще складывая руки.

“And you are here, madam?” – И вы здесь, мадам? – continued Margarita, becoming more and more amazed and at the same time raising her voice. – продолжала Маргарита, все больше изумляясь и в то же время повышая голос.

Charlotte fell to her knees. Шарлотта упала на колени.

“Madame, forgive me,” she said, “I realize how guilty I am before you. – Мадам, простите, – говорила она, – я сознаю, как я перед вами виновата. But if you only knew everything! Но если бы вы знали все! . . Not all the blame lies with me, there was also a special order from the Queen Mother! Не вся вина лежит на мне, был и особый приказ королевы-матери!

“Get up,” said Margarita. – Встаньте, – сказала Маргарита. “I suppose you didn’t come here to justify yourself to me!” – Я полагаю, вы явились не для того, чтобы оправдываться передо мной! “Get up and tell me why you came?” Встаньте и говорите, зачем вы пришли?

“Madam, I came…” Charlotte said with a wandering gaze, continuing to kneel, “I came to find out if he is here?” – Мадам, я пришла… – с блуждающим взглядом говорила Шарлотта, продолжая стоять на коленях, – я пришла, чтобы узнать, не здесь ли он?. .. .

- Who is here? – Кто – здесь? Who are you talking about? О ком вы говорите?. .. . I don’t understand. Не понимаю.

– About the king. – О короле.

- About the king? – О короле? You run after him even to me?! Вы бегаете за ним даже ко мне?! You know very well that he never comes here. Вы же отлично знаете, что здесь он не бывает.

“Ah, madam!” – Ах, мадам! continued the Baroness, not responding to these caustic words and, apparently, not even realizing their true meaning. – продолжала баронесса, не отвечая на эти колкие слова и, видимо, даже не осознавая их истинного смысла. “God grant that he were here!” – Дай бог, чтоб он был здесь!

- Why? – А почему?

- Oh, my God, madam! – Ах, боже мой, мадам! Yes, because the Huguenots are being beaten, and he is their leader. Да потому, что гугенотов избивают, а он глава их.

“Oh, I forgot about that!” – О, я забыла об этом! – exclaimed Marguerite, grabbing Madame de Sauve’s hand and forcing her to stand up. – воскликнула Маргарита, хватая за руку мадам де Сов и вынуждая ее встать. – “I didn’t think that the king could be in the same danger as the others. – Я не подумала, что королю может грозить такая же опасность, как другим.

“Greater, Madame,” cried Baroness de Sauve, “a thousand times greater than the others!” – Бóльшая, мадам, – воскликнула баронесса де Сов, – в тысячу раз больше, чем другим!

– It’s true, the Duchess of Lorraine warned me. – Правда, герцогиня Лотарингская меня предупреждала. I told him not to go out into the street. Я говорила ему, чтоб он не выходил на улицу. Did he go out? Разве он вышел?

- No, no, he’s in the Louvre. – Нет, нет, он в Лувре. But he’s nowhere to be found! Но его нет нигде! If he’s not here… Если он не здесь…

– He’s not here… – Его здесь нет…

- Oh! – О-о! - cried Madame de Sauve in a fit of grief. – воскликнула мадам де Сов в порыве горя. - Then he is finished! – Тогда ему конец! The Queen Mother swore to destroy him. Королева-мать поклялась его уничтожить.

- Destroy! – Уничтожить! Oh, you're scaring me. О, вы меня пугаете. It's impossible. Это невозможно.

“Madame, madame,” the Baroness said with the insistence that only passion can inspire, “I repeat to you: no one knows where the King of Navarre has gone.” – Мадам, мадам, – заговорила баронесса с такой настойчивостью, какую внушает только страсть, – я повторяю вам: никто не знает, куда девался король Наваррский.

- Where is the Queen Mother? – А где королева-мать?

– The Queen Mother sent me for the Duke of Guise and Monsieur Tavan, who were in her chapel, and then told me to leave. – Королева-мать меня послала за герцогом Гизом и мосье Таваном, которые находились у нее в молельне, а потом велела мне уйти. Then I went to my room and, forgive me, madam, began to wait, as usual... Тогда я пошла к себе и, простите, мадам,стала ждать, как обыкновенно…

“My husband, right?” – Моего мужа, да? asked Margarita. – спросила Маргарита.