Читать книгу: «Мой герой»

Как это, спросит иной читатель: автобиография и, однако, с заглавием «Мой герой»? В объяснение этого я должен сказать, что название «герой» я употребляю здесь не в смысле какого-нибудь героизма умственного, нравственного, жизненного, а в простом смысле главного действующего лица в рассказе. Моему рассказу придется касаться многих, важнейших для современного и будущего развития человека, вопросов – разных усилившихся направлений мысли, жизни и общей основы для мысли и жизни – веры. Такому рассказу следует быть как можно более беспристрастным, и даже бесстрастным. И вот, чтобы в самой форме или образе рассказа не положить его истинного начала, а, напротив, чтобы относиться и к себе самому, или к собственному своему делу, как стороннему для меня предмету, мною только изучаемому, я берусь писать историю моего героя ¹ 14 сентября – день Воздвижения Креста Господня, 1870 г.

Часть первая. Происхождение и воспитание моего приятеля

Был свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир.

Иоан. I, 9.

Мой приятель по происхождению из духовного звания. Но он не принадлежит к тем типам из духовного звания, какие известны нам из литературы и отчасти из самой жизни. Он не мог, не умел, да и не хотел ладить с привычным складом жизни и мысли духовной; ни с чем мертворутинным он как-то не уживался и не мирился, хотя всегда был самым миролюбивым человеком. Но он не имел ничего общего с теми, которые хотели бы сбросить с себя, как тяжелое и ненавистное бремя, все, что сколько-нибудь отзывается прирожденным для них духовным. Напротив, для «моего приятеля» было навсегда неприкосновенною святынею живое существо духовного звания. Он немало работал в жизни, был стоек в образе мыслей и в правилах, но нимало не походил на тех дельцов из духовного звания, которые своею стойкостью в работах и стремлениях своих умели прокладывать себе выгоднейшую карьеру и крепко усаживались наконец на очень почтенных и тепленьких местах. Напротив, «мой приятель» всегда был образцом житейской непрактичности, так что об нем знакомые его обыкновенно отзывались: «Это только он один мог так повредить своей карьере, только он один мог поступить так наивно-нерасчетливо». Вообще, по своему духу и развитию «мой приятель» составляет нечто особенное в своем роде, – особенное, можно бы сказать, чуть-чуть не до уродливости, если бы обычное развитие большинства и разных видов меньшинства в родном «моему приятелю» круге носило признаки здравой нормальности. Но здраво-нормальное в это время, которому принадлежит «мой приятель», у нас повсюду только еще вырабатывалось, не успев выработаться, кажется, еще и до настоящих дней, поэтому трудно пока с точностью и разобрать, что именно было уродливого и здорового в развитии «моего приятеля». Во всяком случае, однако ж, история «моего приятеля» должна добраться, по крайней мере, до семян слишком своеобразного его развития.

Удивительное Божие создание человек! «Свет истинный, сказано, просвещает всякого человека, приходящего в мир». Даже и то, что относится только еще к предварительному приготовлению прихода того или другого человека в мир, озарено вышним светом; и по крайней мере, мерцания этого света обозначаются потом и могут быть выслежены в самом этом человеке…

Часть II

Отец «моего приятеля», сельский диакон, был человек кроткий, добродушный, миролюбивый, любил читать, рассуждать, разумеется, что и как было сподручно ему в его положении. Мать была духа горячего, проявлявшего свою горячность, разумеется, в делах домашних, в заботах житейских. Эти родительские черты можно было разглядеть и в грунте характера «моего приятеля», но они сложились здесь так, что горячность легла у него по преимуществу во внутренней глуби его, а совне он был всегда почти тих и скромен до какой-то робости. Примечательно еще, что сколько ни был он непрактичен в делах житейских, но он никогда не был равнодушным к внешнежизненным потребностям, нуждам и нестройностям.

В период матернего чревоношения «моего приятеля» случились с обоими его родителями особенные обстоятельства, очень тяжелые по своему действию на них, болезненно отразившиеся в физической и духовной организации и их сына. В первую половину этого периода отец от каких-то причин совсем было оглох, так что и служил в церкви несколько догадками и соображениями, почти ничего не слышав из пения и чтения. Если бы так осталось у него, он не мог бы удержать за собой диакон-ского места, доставлявшего ему и его семье все жизненные потребы и средства. Беременная мать не могла не снедаться сердечною тоскою от этих обстоятельств. В половине ее беременности отец стал слышать, но за три месяца до разрешения сама мать с ужасными страданиями потеряла свой правый глаз. Мне хочется рассказать некоторые подробности этого несчастного обстоятельства. Диаконица, тогда еще молодая женщина, выгоняя свою домашнюю корову из сенец, куда эта забилась своевольно, ударила ее попавшейся в руку лучиной. От лучины отскочила небольшая спица, и прямо в зрачок правого глаза беременной женщины. Можно представить жестокую боль от этого. Но надо взять во внимание, что это было лет почти за 50 доселе; не только доктора, но и фельдшера мудрено было достать. Обратились за помощью к какой-то деревенской лекарке, которая и стала лечить пораненный в самом зрачке глаз, как обыкновенно лечила мужицкую руку или ногу от занозы, именно какою-то едкою припаркою. Надо было выносить чуть не адские страдания от такой медицины. И уже недели через две, когда боль сделалась совсем невыносимой, нашли страдавшие от такого горя доктора в своем уездном городке; но и докторское мнение ограничилось только осмотром больной и каким-то лекарством, выданным ей из домашней аптеки доктора. Чревоносимыи ею плод остался жив и при таких страшных ее страданиях. Но я именно этими, описанными сейчас обстоятельствами, объясняю то, что «мой приятель», по собственному его выражению, даже не запомнит, когда он дышал свободно и легко, или вполне здорово. Такая физическая его болезненность, усиленная еще недолеченною желтухою, случившеюся с ним на 10-м году, не могла не действовать и на душевные его движения, в которых и замечалась то нетерпеливость почти желчная, то вялая унылость. Да! Хорошо делает нынешнее земство, что старается, по возможности, повсюду усилить и распространить медицинские пособия. Иначе, может быть, сложилась бы вся жизнь и судьба «моего приятеля», если бы это было и лет за 50. Но, видно, так нужно было для такого именно устройства его судьбы и жизни, какое совершилось, а не для другого!

Часть III

Детская жизнь и первоначальное воспитание «моего приятеля» были в домашней семье. Он был любимцем и баловнем и своих родителей, и трех сестер своих, из которых две были его старше, а третья моложе, и даже сторонних людей, имевших какое-либо близкое отношение к этой семье. Чем это объяснить? Что до родных, они были вообще такие любящие, и особенно любящие родственно близких; мальчик же в их семье во все почти время домашней его жизни был один – ему было уже восемь лет, когда родился в семье еще один мальчик. Но это только отчасти объясняет, и то только в его родной семье, особенное влечение к нему; а оно заметно было и в сторонних.

Сколько мне известно, «мой приятель» с самого детства располагал и влек к себе других людей: немножко – своими бойкими дарованиями по ученью, более – своею открытою, добродушною общительностию с другими, более же всего, кажется, тем, что у него сквозь всегдашнюю его скромность и даже боязливость обыкновенно просвечивала какая-то внутренняя живость, какой-то огонек, всегда теплившийся в его душе. Помнится, однажды, еще в отроческом кругу товарищей, когда среди веселого их говора и шума «мой приятель» тихо стоял в уголку, один из них вдруг обратил на него общее живое, веселое внимание. «Смотрите, смотрите, – указывал он на него другим, – как почти каждую минуту вспыхивают у него глаза; вот, вот – ведь это живой огонь». Не все так прямо и ясно замечали этот внутренний его огонек, но все его чуяли; и все, естественно, так сказать, жались к этому душевному огоньку, ведь нравственная наша атмосфера везде довольно сыровата – рады и маленькой живой искре. По этому-то свойству «моего приятеля» у него с отроческих до последних лет, во всяком его положении и обстоятельствах, не скудели задушевные, интимные друзья, друзья не до черного лишь дня; родители, сестры были, еще в детстве его, точно задушевные его друзья. Сам отец нередко рассуждал с своим любимым мальчиком, как с другом; и это делалось как будто и не по снисходительности, нарочно или намеренно спускающейся до детского уровня, – по крайней мере, не по одной такой снисходительности, а порой и по какому-то уважающему расположению к отроку, как к ровне. Мальчик же был удивительно понятлив; читать всякие книги славянской и гражданской печати он выучился, как будто вовсе не учась. Толковать с отцом или слушать, как он рассуждает с умными людьми, – это было наслаждение для странного мальчугана, предпочитаемое им всякой ребяческой игре. Открытое лицо, всегда готовая улыбка, умные детские ответы на вопросы, общежительная откровенность без навязчивости – это были также не отталкивающие, а привлекающие черты. Представьте же теперь такого крошку, чуть видного от земли (рост его был тугой, болезненный, всегда несоразмерно с годами малый), читающим на всю церковь «часы», «каноны», «паремии» и «кондаки», читающим внятно, слышным живым смыслом. Случалось, что и образованный посетитель храма из соседних помещиков заслушивался и симпатично заглядывался на мальчика. А то и в лесу, куда он любил ходить за грибами с своим отцом, этот мальчуган случайно разговорится с попавшимся мужиком и так иногда, сам того не ведая, разогреет его душу, что тот так и заслушается. «Есть в тебе Божия искра», – сказал один из таких лесных слушателей мальчику, расставаясь наконец с ним. А то случалось иной деревенской бабе, зашедшей к отцу его в зимовку с грудным ребенком, заговориться с мальчиком, как Христос любил малых детей, как Он Сам был мальчиком: баба как-то выпрямлялась, черты ее облагораживались, и маленький проповедник с боязливым уважением смотрел на нее, как она, при выходе из дома, глядит и молится на св<ятые> иконы. Родителям его, разумеется, все подобное было сладко.