Читать книгу: «Геном: исцелённые»

Шторм на Ист-Ривер

2042 год

– Мы обошли весь остров. – Офицер Брайс, в черной форме с серебристым значком на груди, стоял в дверях кабинета доктора Робертса. – Я был уверен, что тут и прятаться негде. Тем более удивительно, что мальчик отыскал такое укромное место.

– Где вы его нашли? – спросил доктор Робертс.

– Под досками причала, у нас под носом, – мрачно сказал Брайс.

Брайс промок и продрог до костей. С Ист-Ривер дул пронизывающий осенний ветер, шел мелкий дождь, от которого невозможно спрятаться под зонтом. Стволы старых деревьев, не тронутых при застройке Норт-Бразер-Айленд, раскачивались, ветви сталкивались, кроны тряслись, осыпая землю крупными каплями. Больше всего на свете Брайсу хотелось сдать суточное дежурство, вернуться домой, открыть банку пива и принять горячую ванну.

В сопровождении двух полицейских он прибыл сюда накануне под вечер. Поездка на катере с ближайшего причала хоть и заняла пятнадцать минут, но изрядно взболтала второпях проглоченный обед. Черные ряды солнечных батарей на крышах медленно наклонялись, укладываясь на ночь. Брайс подоспел как раз вовремя, чтобы опередить медицинский катер, пригнанный с материка.

– Убитый – Тобиас Мур. 15 лет. – Брайс впечатал имя в протокол.

За полчаса инспектор сделал тридцать фото трупа, употребил больше двадцати матерных слов, выкурил пять сигарет и заполнил пять листов электронного отчета. Оставалось только найти убийцу. Но это дело плевое, когда все обитатели острова повторяют его имя. «Никуда пацан не денется. Через час отправим его на материк вслед за телом Тобиаса Мура», – спокойно думал Брайс, но ошибся. Поиски затянулись до самого утра, и только на рассвете убийца был наконец пойман.

– Катер ждет у пирса. Мы можем забрать подозреваемого прямо сейчас. Если вы дадите разрешение, доктор Робертс. На время лечения он находится под вашей опекой, – торопил офицер Брайс.

– Позвольте психологу Габи Хельгбауэр поговорить с мальчиком. Это не займет много времени, – попросил доктор Робертс.

– Ладно. Парень напуган, весь дрожит и не может слова сказать, – кивнул офицер Брайс.

Он заложил планшет в широкий карман на поясе и тяжело вздохнул, глядя на часы. Теперь лишних полчаса отделяли его от возвращения домой.

Пока Марк Робертс печатал сообщение доктору Хельгбауэр, Брайс осматривал кабинет. Удивительно нелепо инспектор смотрелся на фоне ослепительно белых стен и светлой дорогой мебели. С влажной от дождя формы на натертый до блеска паркетный пол то и дело падали капли. Из единственного зеркала на офицера Брайса смотрело его усталое лицо: прилипшие ко лбу пряди волос, трехдневная щетина.

Брайс стоял как столб посреди кабинета и с деланым интересом рассматривал интерьер. Грамоты, дипломы, награды и регалии. Казалось, сотрудники Института успели совершить открытий на несколько жизней вперед. Всё, что его окружало с тех пор, как он впервые прибыл на остров, было для него чужим и непонятным. Все, с кем он говорил, были очень заняты «необходимыми человечеству» научными изысканиями.

Дверь кабинета открылась. Габи Хельгбауэр вошла молча, не поднимая глаз ни на Брайса, ни на Робертса. Вместо белого халата на ней был черный кардиган, волосы подвязаны темной лентой.

– Здравствуйте, инспектор Брайс, – тихо сказала доктор Хельгбауэр. – Я попробую успокоить мальчика и помочь ему прийти в себя перед тем, как вы заберете его в участок.

– Я даже настаиваю на этом… – начал Марк Робертс.

– Какая забота, Марк, – враждебно сказала Габи.

– О! А что у тебя на руке? Ссадина? – Марк Робертс смотрел на ее запястье, испачканное запекшейся кровью.

«Ссадина? Это ты мою комнату еще не видел», – зло подумала Габи, но ничего ему не ответила.

Габи за ночь успела сложить свои вещи в чемодан. Аккуратно, педантично соединяла рукава, загибала воротнички. И бесконечно плакала, тихо, без всхлипываний – просто слезы текли по щекам. В раскрытых настежь шкафах – только пустые вешалки, голые полки. Ящики выдвинуты до предела, матрас поднят и сброшен на сторону от кровати. Габи не успокоилась, пока не убедилась, что собрала все до последней бусины. Начало светать. Она устало опустилась на деревянные лаги кровати, забыв, что на них больше нет матраса. Не сильно, но все же ударившись, Габи схватила один из лагов, вырвала его из ленты и швырнула на пол. Потом схватила второй, третий, круша днище кровати, и щепки разлетались по комнате. Она вывернула последнюю доску, вошла в ванную комнату, посмотрела на свое отражение в зеркале и стала с остервенением колотить по нему доской, не замечая сыплющихся на пол осколков. Вместо зеркала перед ней зияла черная задняя панель. Габи обессиленно рухнула на холодный пол.

Утром она надела единственную черную вещь в гардеробе – давно забытый кардиган. Накинула его на темно-синюю блузку. Хотела посмотреть на себя в зеркало, но в ванной его уже не было. Габи не любила траурный цвет и никогда его не носила. Черный не шел ее открытому, пусть и опухшему от слез лицу, россыпи веснушек, синим глазам, наполненным внутренним светом. Пальцы подрагивали – нехорошо. Нельзя было идти к Марку Робертсу в таком состоянии. Пользы от ее присутствия не будет, а вреда и так предостаточно. Габи приложила руку к груди – что там внутри такое тяжелое, твердое, будто камень? Сердце. Она пригладила рыжие волосы, перетянула их темной лентой, несколько раз глубоко вздохнула, закрыла глаза, немного успокоилась и, не утруждаясь ответом на сообщение Робертса, пошла к нему.

Теперь она стояла в его кабинете, готовая швырнуть в него пресс-папье с книжной полки или прирезать его канцелярским ножом. Гнев закипал в Габи, градус повышался с каждой секундой.

– Погоди, ладно? – говорил Марк Робертс. – Я знаю, о чем ты думаешь. Ты не могла предсказать, что на уме у убийцы. Никто не мог.

– Могла! Если бы ты сказал мне правду, Марк. О том, как вы облажались с его лечением. Ничего бы этого не было, если бы ты нашел в себе смелость признать фатальную ошибку. – Она не смотрела на Робертса. Казалось, ее речь была обращена к невидимому пятну на полу.

Брайс подумал, что эта женщина умеет держать себя в руках. Но чутье подсказывало ему, что она находится на грани. Скорее всего, она не спала всю ночь, к тому же они с Марком Робертсом словно продолжали давно начатый разговор, новый старт которого не сулил ничего хорошего.

Сам инспектор не был готов разговаривать с убийцей. Уже много лет он служил в полиции, но до сих пор испытывал сложности в общении с подростками. Институт Карпентера – не психушка, а научные лаборатории, но все, что случилось на острове за последние сутки, сильно смахивало на дурдом. Тем лучше, если сама доктор Хельгбауэр как можно скорее поговорит с парнем.

– Послушайте, у нас мало времени. Нас ждут на материке мои коллеги. Еще пять минут, и ваш разговор с мальчиком не состоится. – Брайс прервал начинающийся конфликт и втайне похвалил себя за осмотрительность.

– Хорошо. – Габи впервые посмотрела ему в глаза.

«Словно в душу заглянула», – содрогнулся инспектор.

Как только дверь за доктором Хельгбауэр захлопнулась, Марк Робертс не спеша встал из-за стола. Покинутое грузным телом вращающееся кресло медленно кружилось. Заложив руки за спину, он мерил шагами комнату. «Этот инспектор все-таки чертовски похож на Моргана Фримена», – некстати подумал Робертс. С ним часто случалось ловить себя на нелепой мысли перед важным разговором.

Брайс понимал, что их беседа затянется, и втайне досадовал, что Робертс даже не предложил ему присесть. Офицер настолько устал, что самовольно выбрал белый кожаный диван у стены, злорадствуя, что на обивке останутся пятна от его мокрой, пропитанной грязью формы. Робертс посмотрел на него холодным взглядом, поднял одну бровь, но так ничего и не сказал. Зато начал свою речь с неожиданным напором.

– Вы понимаете, инспектор, что информация об убийстве Тобиаса не должна покинуть пределы Института Карпентера?

– Что-то я не пойму, вы мне указания даете? – ощетинился Брайс.

– Ну что вы, как можно, – съязвил доктор Робертс.

В стеклах его кибер-очков блеснул свет, но Брайс понял: только что доктор Робертс получил его личный файл.

– Вам осталась пара лет до пенсии. – Робертс снял очки и потер глаза ладонями.

«Близорукий, – подумал инспектор. – У них вечно в глазах рябит после просмотра файлов в кибер-очках».

– Какое это имеет отношение к делу? – насторожился Брайс.

– Может, и никакого, а может, самое прямое. Вряд ли вы понимаете цели и задачи нашего Института… – Марк Робертс начал издалека.

– Куда уж мне, – вставил инспектор, рассчитывая подколоть собеседника. Но тот проигнорировал его слова.

– Вы на острове уже не в первый раз, но вряд ли осознаете, в каком уникальном месте находитесь! Здесь, – доктор Робертс благоговейно обвел пухлой рукой с холеными пальцами пространство кабинета, – мы творим чудеса, инспектор. Я не оговорился – вы находитесь в святая святых прогресса, в храме величайшей из богинь современности – Геномики.

До этого момента Брайс считал доктора Робертса добродушным колобком с гнилой начинкой. Теперь же ему показалось, что он имеет дело с помешанным.

– В стенах Института каждый день совершаются открытия, которые изменят мир. Корпус Cas9 – это эксперимент. А во время экспериментов бывает всякое.

«Не зря доктор-мозгоправ так и сказала – Робертс где-то накосячил. С мальчишкой-убийцей явно что-то творится, да и на острове не все чисто. А разгребать опять мне. Похоже, с третьего визита сюда я все-таки вляпался в какое-то дерьмо», – подумал инспектор, но решил промолчать.

– Мы, врачи, как и весь персонал, делаем для наших пациентов все возможное. Благодаря нашим усилиям тысячи, сотни тысяч больных людей в будущем смогут жить полноценной жизнью. Пока, увы, медицина не совершенна. Но мы близки, уж поверьте, как никогда.

– К чему весь этот разговор, доктор Робертс? – не выдержал Брайс.

Его уже ждали в отделе, на почту каждые десять минут приходили сообщения. В том числе и репортерские запросы – как всегда с утра писаки жаждали новостей из полицейского участка.

Словно прочитав его мысли, доктор Робертс приблизился к нему настолько, насколько это было возможно, не нарушив приличия, навис над измученным Брайсом и произнес, отчетливо выделяя каждое слово:

– Мы близки к прорыву, который сделает будущее человечества похожим на сказочный сон. Представьте жизнь без генетических болезней и старости. Представили? Больше я ничего не могу вам сказать. Но вы должны отдавать себе отчет, что многие там, наверху, – он указал пальцем на потолок, и Брайс инстинктивно поднял глаза вверх, отчего почувствовал себя полным дураком, – очень заинтересованы в нашей работе. Если вы поднимете шумиху в прессе, заявив об убийстве пациента, нас начнут трясти все кому не лень. И требовать ответы на вопросы, которые пока мы не можем дать. И за это вас, инспектор, не погладят по голове. И тем более не дадут повышение. Да вам и поздно уже. Хотите получить свою почетную грамоту и выйти на пенсию через два года – удалите все сообщения от репортеров, которые лежат у вас в почте.

Инспектор подскочил и в ярости приблизил лицо к самому носу надменного докторишки.

– Если еще раз ты, ученая змея, сунешься в мой планшет и личную переписку, я не посмотрю ни на какую пенсию и прополощу твои проделки во всех СМИ, которые согласятся меня выслушать. А таких будет много, поверь. Так что не вздумай мне угрожать, потому что мне терять немного, а тебе – все. И для тебя это совсем неважный расклад, верно?

Робертс отошел от Брайса на пару шагов и уставился на него.

– Аргумент принят. Прошу прощения, что влез в вашу почту. У нас тут свои системы безопасности, знаете ли. Просто не успел остановить считку данных. Ну да ладно, – примирительно сказал он.

– Я не буду говорить с репортерами о смерти Тобиаса Мура, даю слово, – пообещал Брайс. Он и без угроз доктора понимал, чем это может для него обернуться.

– Я знал, что мы найдем общий язык. – Робертс подошел к окну и встал к Брайсу спиной, полагая, что разговор окончен. Но инспектор считал иначе.

– С третьего раза, – напомнил он.

– Да, в последнее время мы с вами часто видимся, – откликнулся Робертс.

Его громоздкая фигура загораживала свет из окна, и в кабинете стало темно и неуютно.

– Довольно часто для людей, которые, по вашим словам, вершат здесь историю. Мне казалось, что в колыбели прогресса умники вроде вас и ваших коллег не должны все время лажать, – сказал Брайс таким тоном, словно это была неделикатная шутка.

– Вы правы, инспектор, – ответил Робертс спокойно. – Но мы имеем дело с людьми, а они бывают непредсказуемы. И глупы, – добавил он, повернувшись к Брайсу вполоборота.

Инспектор остался доволен ответной реакцией доктора. Вот теперь разговор был окончен.

Оставшись один, Марк Робертс остался стоять у окна. Из своего кабинета он видел другой берег Ист-Ривер: проржавевшие доки, бетон и сталь, гиганты портовых кранов – вечно в движении, тяжелые черные крюки раскачиваются из стороны в сторону. У берега сновали люди и машины, перетаскивали, перевозили, спускали на воду или поднимали на сушу. Фуры, разинув черные пасти, ждали свой груз. Проглотив его, плавно двигались с места и пускались в путь навстречу восходящему солнцу. Над Ист-Ривер свистел ветер. В заполненных цистернах, выстроенных в ряд у самой воды на другом берегу, гудело, будто в пчелином улье. Что-то скрипело и ухало, клацало и билось внутри. И Марк Робертс, стоя в своем кабинете на Норт-Бразер-Айленд, смотрел на материк и прислушивался к доносящимся оттуда звукам.

Он посвятил всю свою жизнь Институту Карпентера. Убийство Тобиаса, несовершеннолетнего пациента, привлечет слишком много внимания к Институту, это вопрос времени. Времени, которое он умел ценить очень высоко. Доктор Робертс снял с себя белый халат и в сердцах швырнул его на пол. Потом, хорошенько подумав, поднял его, осмотрел и аккуратно встряхнул. «В конце концов, еще неизвестно, чем закончится вся эта история», – с надеждой подумал он. Марк Робертс умел выкручиваться из самых сложных ситуаций. Может, получится и на этот раз.

***

Габи Хельгбауэр вышла на улицу, глубоко вдохнула запах воды и деревьев. Дождь все еще моросил. Низкое сентябрьское небо грозилось вот-вот обрушиться на голову.

Во многом, что здесь произошло вчера, была ее вина. Тобиас умер на ее руках, не успев даже понять, что случилось. Теперь она шла на встречу к его убийце, чтобы обнять его и хоть немного утешить. Они будут плакать вместе, и не расцепят объятия, пока их насильно не растащат полицейские.

Габи чувствовала, что ноги прирастают к земле, не слушаются. Вот оно, под лиственницей, то место, где она держала тело Тобиаса на руках. А впереди, в сотне метров, доски причала, под которыми нашли его убийцу, съежившегося от ужаса, мокрого и замерзшего. Эти сто метров надо было как-то пройти, пересилив себя, стиснув зубы, зажмурившись. Габи ускорила шаг, маршируя одеревенелыми ногами. Полицейский катер раскачивался на воде, причал обдавало брызгами.

Шурша гравием, она дошла до реки, где скрипучие опоры причала входили в воды Ист-Ривер. Зеленоватая вода пахла тиной, как всегда после бури, когда волны выносили на каменистый берег Норт-Бразер-Айленд водоросли и пустые бутылки.

Время замедлилось, дождь прекратился, ветер стих, деревья перестали биться в неистовом ритуальном танце. Габи стояла напротив худой, раскачивающейся взад и вперед фигурки. Она не сводила с мальчика глаз, пока он не поднял на нее свои. Когда их взгляды встретились, в просвете тяжелых туч показалось холодное утреннее солнце.

Река успокоилась, как успокаивается женщина после бурной истерики, и как ни в чем не бывало погнала свои воды вниз по течению.

Остров встречает гостей

Четыре месяца назад

Тобиас и его отец выехали из Филадельфии в Нью-Йорк на рассвете. Самый край неба наливался розовым, растушевывал голубой и белый. Старый «форд» мистера Мура свернул на узкую дорогу. С одной стороны Тобиас мог дотянуться до отвесных скал, нависших над асфальтом, с другой мог бросить камешек из окна машины, и тот пролетел бы с обрыва пару десятков метров.

– Пристегнулся? – хмуро спросил мистер Мур.

– Да, пап, – весело ответил Тобиас.

Отец в последнее время часто бывал не в духе. С работой не ладилось, он то и дело засиживался до ночи за срочным одноразовым проектом, не сулившим больших денег. Тобиас видел перед собой его растрепанный седой затылок, ловил в зеркале заднего вида взгляд его покрасневших глаз. Но сегодня Тобиасу не хотелось замечать настроение отца – у него было собственное настроение. В груди не болело, очередного дождя не предвиделось, июнь обещал быть теплым, а небо – ясным и приветливым.

– В Институте Карпентера должно быть много подростков. Подружись с кем-нибудь. Если тебе разрешит доктор Робертс, – сказал мистер Мур.

– Ладно, пап. Как думаешь, там вкусно кормят?

– Ты не об этом должен думать, Тобиас. – Отец укоризненно посмотрел на него в зеркало заднего вида.

– Я думаю, доктор Робертс мне поможет, – кивнул Тобиас и постарался придать лицу серьезное выражение.

– И ты должен во всем его слушаться, сынок. Он был самым талантливым на нашем курсе. Только он знает, что с тобой делать.

– А почему ты не работаешь с ним? – зачем-то спросил Тобиас и тут же пожалел об этом.

Рука мистера Мура дернулась, лицо скривила горькая усмешка.

– Я не слишком хорош для генетики. И вообще для чего бы то ни было, – ответил мистер Мур.

– Прости, пап. У тебя это, ну, просто временные трудности с работой.

– Нет…

– Что нет? – удивился Тобиас.

– Нет, еда там наверняка отвратительная. Потому что никто не готовит лучше, чем твоя мать, – мистер Мур улыбнулся сыну.

Через несколько часов Тобиас насмотрелся в окно. Он закрыл глаза и представил Институт Карпентера. Стерильные лаборатории, люди в белых халатах – больничка, да и только. Но ему все равно не терпелось увидеть все своими глазами.

– Готовься, почти приехали, – окликнул его мистер Мур и резко повернул влево, чтобы занять парковочное место.

Пока отец доставал из багажника большой тяжелый чемодан, Тобиас выскочил из машины.

Пришвартованный к причалу катер качался на волнах. Они поднялись на борт. На острове посреди Ист-Ривер, в лучах солнца белели корпуса Института Карпентера.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил отец, когда катер почти достиг острова.

– Даже не знаю. Я никогда не разлучался с тобой и мамой так надолго.

– Я о твоем сердце. Не болит?

– Нет, все хорошо. Странно, я подумал ты интересуешься тем, что творится у меня на душе, – пожал плечами Тобиас.

– Это мамина прерогатива. С тех пор, как ты родился, у меня одна забота – твое здоровье, – ответил мистер Мур. – А я должен был найти место, где тебе помогут.

– В Институте Карпентера много таких, как я? – спросил Тобиас.

– Не таких. Твое заболевание не относится к первостепенным задачам Института. Там изучают другие генетические болезни. Мне пришлось долго упрашивать Робертса, вспоминать нашу совместную учебу, чтобы он принял тебя.

– Я не знал… Спасибо, папа. – Тобиас коснулся руки отца, которая спокойно лежала на перилах катера.

– Надеюсь, все получится. Пока они проводят эксперименты на добровольцах, но министерство здравоохранения уже готово разрешить масштабное применение их методов. Потом на разрешенные процедуры будет уже не пробиться, – сказал мистер Мур, не глядя на сына.

На пирсе Норт-Бразер их ждал полный коренастый мужчина в белом халате. Мистер Мур с трудом стащил чемодан на гравийную дорожку.

– Что вы туда запаковали? – шутливо поинтересовался доктор Робертс.

– Я ведь надолго, – пояснил Тобиас.

– Не знаю, посмотрим. Привет, Гарри. – Робертс приветливо пожал протянутую мистером Муром руку. – Тобиас, нам с твоим отцом есть о чем поболтать. Мы не виделись столько лет. Зайди в холл, там тебя встретят и проводят в твою комнату.

Волоча чемодан, Тобиас поплелся к самому большому корпусу. По пути он оглянулся на отца. Они с доктором Робертсом остановились на полдороги и листали медицинские выписки Тобиаса. Отец кивал головой, словно хотел, чтобы бывший сокурсник, талантливый врач, убедил его в том, что все будет хорошо.

На сестринском посту Тобиас отдал свои телефон и планшет. Вместо них старшая медсестра Бетти выдала ему новый, еще запакованный в коробку планшет и новенькие smartwatch.

– Мне придется сдать все это после выписки? – спросил он, любовно оглядывая глянцевую поверхность коробок.

– Да, придется. Зато сможешь забрать назад свои гаджеты, – ответила Бетти.

– Эти стоят кучу денег. И намного круче моих девайсов, – ответил Тобиас.

– Ничего не поделаешь, таковы правила. Наслаждайся моментом, пользуйся на здоровье. Кстати, о правилах. Выход в Интернет здесь ограничен. Никаких соцсетей и личной почты. Любая связь с внешним миром только с разрешения доктора Робертса. А с родителями можешь говорить по видеосвязи сколько захочешь.

– Вряд ли я стал бы постить свои фото в больничном халате, – проворчал Тобиас.

– Иди, оставь чемодан и переоденься. Обсудим это позже, – ответила Бетти мягко.

Тобиас осмотрелся вокруг. В просторном холле оживленно беседовали между собой несколько подростков. Две девочки, схожие, словно близняшки, подслушивали их разговор из-за огромной кадки с замысловатым деревом. Несколько его стволов перекручивались в тугую косу, на тонких ветвях висели то ли желтые мохнатые лимоны, то ли теннисные мячики. Ничего подобного Тобиас раньше не видел.

– Пошли, провожу, – увидев новенького, одна из пациенток подбежала к нему. – Я Эмма, привет, – весело сказала она. Сияя, она уже тащила Тобиаса по коридору.

– Я Тобиас, – смутился он. Такие красивые девушки, как Эмма, никогда с ним не заговаривали.

– Комната двадцать семь. Здесь жила одна из девочек, но недавно комната освободилась.

– И куда же девочка делась? – спросил Тобиас.

– Никто не знает. Спустилась в процедурную, и ее больше никто не видел.

– Не понимаю… Ты так просто говоришь об этом? – Тобиас резко остановился.

– Потому что она выписалась. Ха! Какой ты легковерный! Не делай страшные глаза, пожалуйста. Похоже, ты многое навоображал себе по дороге сюда. Ну и правильно. Здесь здорово. А иногда жутко.

Тобиас опять застыл на месте.

– Господи, да сколько тебе лет? – засмеялась Эмма.

– Пятнадцать.

– А мне семнадцать. И я прикалываюсь!

Тобиас подошел к монитору с правой стороны двери и приложил указательный палец.

– Тобиас Мур, – четко произнес он, пока голубая лента сканировала отпечаток.

– Добро пожаловать, Тобиас, – произнес электронный голос. – После регистрации пароля вам будут доступны персональные медицинские назначения, рецепты, график приема лекарств и обследований.

– Хорошо, позже, – отмахнулся он, и они вошли в комнату.

Эмма по-хозяйски села на стул у рабочего стола.

– Ты какой-то бледный, – заметила она.

– Надо отдохнуть немного. – Тобиас сел напротив нее на постель.

– Я к тебе ненадолго. Скоро заедет второй новенький. Бетти сказала, что у него сложный диагноз и тяжелый характер. Подружиться с ним наверняка непросто, но я обязана это сделать, – сказала Эмма.

– Оно тебе надо? – спросил Тобиас, глядя на копну ее белых, будто выжженных солнцем волос.

– Это как спорт, знаешь? Передо мной стоит задача. И чем она труднее, тем интереснее добиваться результата, – ответила Эмма.

– Боюсь, про спорт я ничего не знаю. У меня гипертрофическая кардиомиопатия. Очень больное сердце. Одним забегом меня вполне можно прикончить.

– Не думала, что сюда можно попасть с таким простым для генетиков диагнозом, – удивилась Эмма.

– Отец постарался, – улыбнулся Тобиас.

– Вот почему они с Робертсом сейчас пошли к нему в кабинет. Я уж удивилась. Молодец.

– Может, я занял чье-то место, – неожиданно произнес Тобиас: не стоило говорить такое вслух.

– Занял. Тут и гадать не надо. Но разве ты не заслуживаешь жизни? Или заслуживаешь меньше, чем кто-то другой?

– Думаю, не меньше, – согласился Тобиас, и ему стало немного спокойнее.

– Ты лучше вообще не думай об этом, а читай. Тебе придется проштудировать правила проживания. Поверь, там много важного. Могу зайти за тобой перед завтраком.

– Отлично, – обрадовался Тобиас.

Раньше у него не было друзей. Родители всегда окружали Тобиаса плотным кольцом, как только на горизонте появлялся кто-то, способный вывести его из равновесия. Пара скачков давления или нервный срыв могли стать для него последними. Теперь же он подумал, что побыть вдали от дома – неплохая перспектива.

За окном шуршали деревья: несколько яблонь и одинокая груша. Посреди газона высокими струями бил фонтан. Мраморный сатир в центре фонтана играл на флейте. Его мокрое от воды тело блестело и переливалось. Неожиданно без видимых причин в груди у Тобиаса закололо, кашель подступил к горлу. Он согнулся и уткнулся лицом в колени. «Только не сейчас! Сердце, не останавливайся! У меня, наконец, появился шанс на лечение!» – шептал он, погружаясь в боль и страх.

***

Артур едва ли слышал мягкий голос медсестры Бетти. Все происходящее то и дело казалось ему сном. Он выплывал из темных вод памяти, щурился от яркого света ламп на потолке в холле корпуса Cas9 и снова, будто глубоководный океанский житель, погружался в свои мысли. За все время поездки из приюта в Нью-Йорке на остров Норт-Бразер, ничто не привлекло его внимания. Умение отключаться от реальности давно превратилось в привычку.

– Артур! Артур, дорогой! – Бетти легко потрясла его за локоть.

Он взглянул на карман розового халата с крупным бейджем и только потом посмотрел ей в глаза.

– Да, мисс Бетти, – мрачно сказал он с таким видом, словно женщина помешала важным размышлениям.

– Посмотри вокруг, Артур. Тебе предстоит надолго здесь обосноваться. Неужели неинтересно?

– Вовсе нет. Больница как больница. За последние годы я видел их множество.

– Это не больница, Артур, а научный институт. Ты же говорил с доктором Робертсом по видеосвязи. Здесь тебе помогут. – Бетти настойчиво вела его по коридору.

В просторной комнате пахло свежим постельным бельем. Артур подошел к деревянному шкафу, распахнул дверцы. Петли скрипнули и затихли, только несколько вешалок продолжали покачиваться.

Бетти прибирала разложенные на подоконнике брошюры и памятки для пациентов.

– Зачем вы их забираете? – спросил Артур, впервые проявив любопытство.

– Все есть в твоем планшете, – ответила Бетти. – Никто из наших деток давно не читает бумажные памятки.

– Там что-то важное? Правила проживания, распорядок…

– Не волнуйся, все очень просто. Чувствуй себя как дома, об остальном я позабочусь сама.

«Как угодно, только не так, как дома», – испуганно подумал Артур и проводил глазами уходящую Бетти.

В спецприюте, куда он попал семь лет назад, он никогда не оставался наедине с собой. Это было нечто недозволенное, опасное. Каждый должен был находиться под присмотром круглые сутки, не важно, врачей или таких же пациентов. Поэтому уединение со своими мыслями было одновременно желанным и пугающим. Однако и здесь, как только тишина обступила Артура со всех сторон, в дверь постучали.

– Я занят, – пробурчал Артур и прошелся по комнате.

– Может, я помогу разобраться с делами и пойдем завтракать? – Высокий женский голос приглушала дверь.

Артур приложил палец к электронному замку. Два любопытных зеленых глаза уставились на него не моргая.

– Чего тебе? – спросил он нетерпеливо.

– Я тебе уже все сказала, – упрямо заявила Эмма и, толкнув его в бок, протиснулась в комнату.

– Я тебя не приглашал, – заметил Артур и указал ей на выход.

– А я не нуждаюсь в приглашении. Зашла на минутку, познакомиться, – ничуть не смутившись, сказала она. – Эмма. Ты Артур, знаю-знаю.

– На том и закончим, – хмуро заявил Артур.

– Как хочешь. Если решишь извиниться за свое поведение, моя комната в конце коридора. Это раз. И завтрак через полчаса, это два. Не хочешь пугать местных урчанием в животе, приходи. Это три. Кстати, до столовой дойдешь по птичьим следам.

– Что? Каким еще следам? – удивился Артур.

– Просто проверила, слушаешь ли ты меня, – пожала плечами Эмма. – А то вид у тебя рассеянный.

Она проворно выскользнула в приоткрытую дверь. Но Артур едва ли заметил ее отсутствие. Он снова стоял у шкафа. Похожий глубокий платяной гардероб с темным нутром когда-то стоял у него дома. Он часто забирался внутрь во время шизофренических приступов, когда пульсирующая боль во лбу нарастала, в ушах гудело, словно мимо проходил товарный поезд. Артур успевал закрыть за собой дверцы шкафа и затаиться, крепко стиснув зубы. Но всякий раз после приступа он оказывался где угодно, только не в своем укрытии. На полу в комнате среди разбитых игрушек, в ванной под холодным чугунным корытом, на балконе, свесившимся через перила на головокружительной высоте. И все равно он каждый раз прятался в шкафу в надежде обрести хотя бы одну точку опоры в меняющемся мире страхов и миражей.

– Так ты идешь? – Голос Эммы раздался прямо над его ухом, и щеку окатило волной теплого дыхания.

Артур вздрогнул и обернулся. Дверь закрыта, никого нет.

– Иду, – ответил он пустоте и с силой захлопнул дверцы шкафа.

Артур вышел из комнаты и побрел куда глаза глядят. Ему хотелось на воздух. Судя по расписанию, до встречи с доктором Робертсом оставалось еще два дня. Первой была назначена консультация с психологом, и это показалось ему ужасно несправедливым. От мысли, что ему придется снова рассказывать свою историю незнакомому человеку с холодными глазами и равнодушным лицом, становилось тошно.

С десяток пациентов шли в левое крыло корпуса. В воздухе витал запах настоящей домашней еды. Впереди всех к столовой уже спешила Эмма. Чтобы не говорить с ней, Артур резко сменил направление, но до выхода из корпуса дойти не успел. Бетти уже шла ему наперерез.

– Ты не голоден, Артур? – участливо спросила она.

Он помотал головой.

– Ничего. У доктора Хельгбауэр, нашего психолога, как раз образовался перерыв. Она может принять тебя прямо сейчас. А потом ты свободен. Идет?

– Не идет, – отрезал Артур. – Я никуда не пойду и с мозгоправом говорить не буду. Доктор Робертс – единственный, кого я хочу видеть.

Полная низкая фигура Бетти вдруг выросла на десять сантиметров. Она посмотрела на Артура взглядом, от которого у него по спине побежали мурашки.

– Артур, ты, кажется, едва ли понимаешь, где находишься. Здесь тебе не санаторий и не больница.

– И не приют, из которого меня вытащили, – съязвил Артур. Но лицо Бетти не сменило выражения.

– И не приют, в который ты можешь вернуться, если хочешь. Ты приехал в научный институт, где занимаются проблемами генетики. И здесь не ты устанавливаешь правила. Либо ты подчинишься и сделаешь все, что предписано, либо садись на катер и отчаливай восвояси.

Артур ожидал чего-то подобного. Было слишком много желающих попасть в Институт Карпентера, а дело и вправду могло закончиться исключением из программы.

Доктор Робертс долго искал подходящую кандидатуру, пока наконец не нашел Артура. Он был в нужном для исследований возрасте, находился в стадии временной ремиссии, был способен осознанно подписать согласие на лечение, его хорошее физическое здоровье соответствовало целям эксперимента. Ко всему прочему Артур был сиротой. Отсутствие навязчивых родственников, как ему казалось, для врачей было вполне удобно. Из пяти финальных кандидатов в Нью-Йорке выбрали именно его. В тот день, когда он паковал сумку, чтобы отправиться на Норт-Бразер-Айленд, он вдруг осознал, как ему повезло получить такой шанс. И теперь он не имел права все испортить.

– Ладно, идем, – вяло согласился он и заложил руки в карманы брюк.

– Доктор Хельгбауэр не даст тебе спуску, вот увидишь, – добродушно улыбнулась Бетти.

Они поднялись на лифте на второй этаж. Здесь было сумрачно и тихо, только где-то дальше по коридору постукивал метроном.

«Если долго прислушиваться к стуку метронома, можно сойти с ума», – подумал Артур и сдавленно хихикнул. Ему вдруг показалось ужасно смешным идти по мягкому темно-зеленому ворсу рядом с незнакомым человеком, в кабинет к другому незнакомому человеку, в незнакомом здании на незнакомом острове. Все, что он знал наверняка, осталось в его далеком прошлом, закончилось в тот день, когда его жизнь навсегда изменилась. С тех пор все, что происходило вокруг, было для него лишь сменяющими друг друга картинками, двухмерными и малоинтересными.

– Доктор Хельгбауэр, я нашла кем занять ваш неожиданный перерыв, – сказала Бетти, подталкивая Артура.

– О! А я как раз решила перекусить, – ответила Габи Хельгбауэр растерянно, заворачивая сэндвич обратно в вощеную бумагу.

– Простите, доктор Хельгбауэр. Я-то думала… – расстроилась Бетти.

– Ничего, Бет. Поем потом. Мне куда интереснее познакомиться с нашим новым пациентом, – засмеялась Габи, и Артур с удивлением заметил, что под белым халатом она носит платье в крупный розовый цветок.

Габи Хельгбауэр не была похожа на психиатров, с которыми ему приходилось иметь дело. Перед ним сидела женщина с мягкой улыбкой и веселым взглядом. В ее легких движениях не было ни скованности, ни желания отстраниться от собеседника. Доктор Хельгбауэр была всем: приветствием, радушием и неподдельным интересом к Артуру.

– Здравствуйте. – Артур и сам удивился, услышав свой дружелюбный голос.

– Привет. – Габи жестом пригласила его сесть напротив.

Через полчаса Артур едва ли мог вспомнить, о чем они говорили. Кажется, о чем угодно, только не о его диагнозе, мыслях, страхах и прочей внутренней мешанине, которую ему было так страшно выносить на обозрение чужим людям. Габи предложила ему чай, от чего Артур потерял дар речи. По кабинету разнесся запах земляники. Артур прикрыл глаза, принюхиваясь. Габи смеялась. Артур улыбался. Кажется, за несколько часов в корпусе Cas9 он нашел сразу двух приятных ему людей – Эмму, хотя он и выставил ее за дверь, и доктора Хельгбауэр. Зачем-то Артур сказал доктору Хельгбауэр про Эмму. Когда он назвал имя Эммы, Габи весело ему подмигнула и отпустила шуточку в стиле семнадцатилетней девчонки. Артур давился смехом и ничего не мог с собой поделать.

Но когда он вышел из ее кабинета, пожалел о своей откровенности насчет первых впечатлений. Ему не хотелось, чтобы нечто личное, такое хрупкое, еще не сформированное, покидало пределы его души. Он пообещал себе в следующий раз быть менее разговорчивым.

В коридоре его никто не ждал, Бетти нигде не было. Дверь в кабинет Габи захлопнулась, и от громкого звука Артур подпрыгнул. Страх липкой паутиной окутал его, сердце колотилось.

– Беги как можно скорее, – знакомый до дрожи голос шипел, как серная кислота, пролитая на пол. – Беги и прячься. Я достану тебя, где бы ты ни был.

«Господи, скорее бы все закончилось!» – Артур крепко зажал уши и бросился бежать. Споткнувшись о стык на ковре, он упал и, не успев подставить руки, больно ударился. Из носа пошла кровь. Артур вскочил и метнулся к лифту, нажал на кнопку вызова. Лифт поднимался слишком медленно. Лоб покрылся крупными каплями пота. Артур знал, кого он увидит, если обернется. Тикающий звук метронома превратился в стук ботинок по плиткам пола. Тик-так, тик-так, шаг-шаг, шаг-шаг. Еще немного, и крепкая рука сожмется на его плече, развернет его лицом к неизбежному.

Лифт пискнул, и двери разъехались в стороны. Артур ввалился внутрь. На стенах не было ни одной кнопки. Испуганный, он метался по кабине в поисках табло. Но вдруг лифт тронулся с места сам по себе. Движение было настолько плавным, что Артур не мог понять, едет он вверх или вниз. Но через пару секунд дверь открылась – перед ним стояла Бетти. По тому, как округлились ее глаза при виде окровавленного носа Артура, он понял – встреча с доктором Робертсом срочно переносится на сегодня.

Тот, кто не родится

На следующее утро Эммы нигде не было видно. Напрасно Тобиас ждал ее за завтраком. Он сидел лицом к двери, чтобы лучше рассмотреть входящих.

– Можно к тебе? – Артур стоял возле него с полным подносом.

После вчерашнего приема у доктора Хельгбауэр Артур наконец поверил, что сможет найти себе на острове если не друга, то хотя бы собеседника. Среди всех пациентов в столовой только Тобиас понравился Артуру с первого взгляда.

– Конечно. Ты, похоже, Артур, – кивнул Тобиас и смачно откусил от третьего бутерброда.

– А ты, похоже, много ешь. Уже час жуешь, не останавливаясь, – сказал Артур.

– Я обжора, – признался Тобиас застенчиво.

– И такой тощий, – недоверчиво посмотрел на него Артур, но решил закрыть тему. – Ждешь Эмму?

– Может, она на процедурах. Или просто не голодна.

– Или с ней что-то случилось. Непоправимое, – с серьезным лицом предположил Артур.

– Какой кош… – начал Тобиас, но веселый смех Артура заставил его замолчать.

– Да ну тебя, – буркнул Тобиас, встряхнул светлыми кудрями и скорчил обиженную гримасу.

Через полчаса они вышли из столовой вместе. Рядом с Тобиасом Артур чувствовал себя удивительно легко. Несмотря на то, что Тобиас был по-детски наивен, за все время он ни разу не задал Артуру неудобного вопроса. Как и доктор Хельгбауэр, он был деликатен от природы, не запускал в душу щупальца любопытства и не настаивал на откровенности. Артур уже понял, что они с Тобиасом могут подружиться.

– Постучимся? – спросил Тобиас, переминаясь с ноги на ногу перед дверью Эммы.

– Не знаю. Вдруг она занята или спит, – засомневался Артур.

Но массивная дверь отъехала в сторону. Встрепанная Эмма стояла на пороге в пижаме и кроссовках.

– Доброе утро, – заметил Тобиас с сарказмом.

Пол в комнате был усыпан разбитым стеклом.

– Знал бы, что ты так психуешь, держался бы от тебя подальше, – буркнул Артур, наступив на осколок.

– Знала бы, что ты дурак, держалась бы от тебя подальше, – парировала Эмма. – Я работала, между прочим. Сегодня воскресенье, свободный от процедур и анализов день.

Громоздкий стол, шириной в полтора метра, не меньше, был выдвинут из угла к окну. Его путь обозначили две глубокие царапины на паркете. На столешницу падал ослепительный солнечный свет. Словно по волшебству, здесь осколки стекла соединились в многоцветное неоконченное панно. Необъятная стальная рама, приготовленная для будущей картины, до поры подпирала стену.

– Витраж. Он будет просто огромным, – гордо сообщила Эмма. Солнечные зайчики метались по полотну.

– На чем он будет держаться? Тут и половины нет, а размах уже полтора на полтора, – заметил Артур.

– Молодец, зачет. Раму будет подпирать стальной каркас. Мне не дают сварочный аппарат, приходится ждать наемного мастера. Он приезжает с материка чинить трубы и привозит сварку. Обещал доделать скелет до среды.

– Смотрю, у тебя все схвачено, – почему-то обрадовался за нее Артур.

Ему нравилась ее работа. Очень нравилась. На огромном холсте искрились простые, но ювелирно обточенные по краям стекла разбитых бутылок. Зеленые, синие, прозрачные. Но все оттенки в рядах были разными, словно полотно было собрано из осколков бутылей разных лет, даже разных столетий. Внизу темные, свежие, новые. Вверху прозрачные куски стекла, старые, с выбоинами и трещинами, обглоданные океаном, словно леденцы, которые достаешь изо рта и подносишь к свету полюбоваться. Шершавые и гладкие, заостренные и округлые, они строились в ряды так логично, будто на полотне представало само время – от прошлого к настоящему. Время, отраженное в бутылочном стекле.

– Габи Хельгбауэр обещала пристроить мои работы в галерею к своей знакомой. Не так чтобы с ума сойти какая галерея, но для начала просто отлично, – сказала Эмма.

– Твоя мечта, видимо, МОМА, – без тени издевки предположил Тобиас.

– Почему бы и нет, – пожала она плечами. – Я савант, необыкновенно одаренный аутист. Точнее, больше не аутист, конечно. Мой курс лечения почти закончен, а дар остался. Теперь я знаю, что любые чудеса возможны.

– Ты ничего не понимаешь в жизни. Чудес не бывает, и мечты не сбываются, – вдруг помрачнел Артур и вышел из комнаты.

Он и сам не понял, отчего плохое настроение и злость внезапно охватили его. Еще секунду назад он рассматривал работу Эммы, и тут с его языка уже слетают слова, способные ранить нового друга. Артур не мог контролировать подобные выпады. Отчасти это было следствием его болезни, отчасти – привычки отталкивать от себя любого, кто подходил слишком близко. Артур внезапно понял, что больше не хочет никому причинять боль. Он вышел на улицу, прошел вдоль стены, подошел к окну Эммы и постучал в стекло.

– Прости, – сказал он хмуро.

Эмма и Тобиас смотрели на него с улыбкой.

***

В один из вечеров Эмма поджидала Артура и Тобиаса в коридоре у своей двери. Вид у нее был до того заговорщицкий, что сомнений не оставалось – сегодня им предстоит нечто интересное.

– В Cas9 есть одно удивительное место – «Поле жизни». На минус втором этаже. Но никто из пациентов там не был. Даже я, – прошептала Эмма, затаскивая мальчиков в комнату.

– И судя по твоему шепоту, нам туда нельзя, – прошептал Артур в ответ.

– А почему мы шепчем? Тут нет никого! – сказал Тобиас.

– Потому что вам сказочно повезло: сегодня я свистнула пропуск у вышедшей в отпуск лаборантки. И да, нам туда нельзя, – ответила Эмма.

Повисло напряженное молчание. Только Эмма как ни в чем не бывало натягивала кроссовки.

– А если нас поймают? – спросил Тобиас.

– Ну и что? Скажем – ошиблись этажом, заблудились. Вы новенькие, я провожу экскурсию по корпусу. Всякое бывает.

– Не хочу вылететь из программы из-за этих игр, – хныкнул Тобиас.

– Тогда жди нас тут, – Артур уже застегнул толстовку и в нетерпении посматривал на дверь.

– Ладно, пошли, – махнула рукой Эмма, и Тобиас нехотя поплелся за ними.

Они вышли в тускло освещенный коридор. После отбоя, как по команде, на первом и втором этажах, где были расположены комнаты пациентов, гасли яркие люминесцентные лампы, уступая место призрачному свету ночников. Вокруг летали крохотные, не больше ногтя, светящиеся синим роботизированные светляки-ионизаторы – воздух потрескивал и пахнул грозой. Проходя мимо, Артур щелчком отправил одного из светляков в стену. Тот отрикошетил от стены и врезался Артуру в лоб, ударив его слабым разрядом тока. Эмма и Тобиас захихикали.

Холл на первом этаже опустел. За стойкой медсестер никого не было, только откуда-то доносился смех и звон чашек.

Они дошли до лифта.

– Какой, ты сказала, этаж? – спросил Тобиас.

– Минус второй. Надо приложить лаборантский пропуск. Без него можно вызвать лифт только на второй этаж, чтобы попасть в кабинеты Робертса и Хельгбауэр. И еще на минус первый – в лаборатории и стационар, – ответила Эмма и приложила пропуск к монитору на стене.

В кабине не было ничего похожего на панель с кнопками или хотя бы зеркала. Изнутри лифт напоминал стальной гладкий блестящий короб.

Двери закрылись, и лифт поехал вниз.

Когда они вышли на минус втором, Эмма растерялась. В три стороны лучами расходились длинные темные коридоры, в конце каждого из которых зеленым светом горела табличка «Выход».

– Куда теперь? – спросил Тобиас. Он жалел, что согласился пойти, вместо этого мог бы сейчас играть в гонки на планшете.

– Не знаю, – призналась Эмма. – Минус первый этаж, где расположен стационар, тоже находится под землей. И он гораздо больше тех, что на поверхности. Возможно, здание спроектировано так, что каждый следующий подземный этаж больше предыдущего. То есть два минусовых этажа намного шире, чем само здание Cas9, которое мы видим над землей.

– Минус второй этаж может быть размером с остров? – спросил Артур.

– Или больше, чем остров… – предположила Эмма.

– Странно все это. Зачем им столько места? Второй этаж – кабинеты Робертса и Хельгбауэр, часть жилых комнат для пациентов. У нас на первом – столовая и жилые комнаты, холл и сестринская, подсобные помещения. На минус первом стационар и лаборатории. А здесь что? Почему целых три коридора?

– В одном из них, я слышала, есть дверь, а за ней то, что они называют «Поле жизни», – ответила Эмма. – Что в других, я не знаю.

– Жуткое название, ей-богу, – поежился Артур.

Они огляделись по сторонам, но вокруг не было ни одного указателя. Оставалось только самим пройтись по сумеречным коридорам и заглянуть в окошки всех помещений.

В левом коридоре было всего четыре двери, и пропуск не отпирал ни одну из них. Эмма тщетно прикладывала его к датчикам, но те только пронзительно пищали «Отказано» и снова гасли. Артур, как самый высокий, заглядывал в смотровые окошки, но внутри было темно.

Во втором – среднем – коридоре они услышали крик. За дверью с табличкой «Виварий» вопило какое-то животное – то ли обезьяна, то ли попугай. Его зов о помощи стал пронзительным и жалобным, а потом стих. Все трое остановились как вкопанные, прислушиваясь. По спине Тобиаса пробежали мурашки, Эмма нахмурилась, Артур неодобрительно покачал головой.

– Не хочу знать, что это было, – сказал он. – Точно ничего хорошего.

– Может, оно просто легло спать. Вот и не орет больше, – робко предположил Тобиас.

Но тут же по коридору снова разнесся истошный вопль. Тот, кто кричал, закашлялся, захрипел и затих. Они постояли еще минуту, но больше ничего не услышали.

– Здесь держат подопытных животных, – грустно сказала Эмма. – Пошли отсюда.

– Не нравится думать, какой ценой достается наше выздоровление? – усмехнулся Артур.

– Мы ничего не можем с этим поделать. Какой смысл просто так себя мучить? – отмахнулась Эмма.

– Может, однажды это закончится. Я видел в новостях, что в Китае проводят генетические эксперименты на напечатанных на принтере органах, – сказал Тобиас.

– Думаю, не все так просто. Влияние редактирования на весь организм никак не проследишь на печенке или куске ушной раковины. Эмма права, лучше просто пройти дальше и забыть про все это, – откликнулся Артур.

Дальше они шли в молчании, только Эмма что-то тихо напевала себе под нос. Когда ей становилось тяжело, на ум приходила простенькая мелодия. Каждый раз разная, но обязательно задорная и легкая, и она становилась для Эммы тем успокоительным средством, каким для других становятся молитвы.

***

Вернувшись почти до лифта, они свернули в последний, третий коридор. Справа была всего одна дверь. Эмма приложила пропуск к датчику, почти не надеясь попасть внутрь. Но на этот раз пропуск сработал. Мигнув зеленым, датчик запищал, и стальная глухая дверь без смотрового окошка отъехала в сторону.

Утопая в полумраке, едва различимые, перед ними на металлических столах выстроились батареи прозрачных емкостей, похожих на большие банки. Жидкость внутри мерцала зеленоватым светом. На потолке со щелчком одна за другой зажглись матовые лампы в затемняющих кожухах.

– Ночная подсветка, – сказал Артур. – Трудно что-то разглядеть.

– Посмотрите, сколько их тут! – ахнул Тобиас.

– Там есть что-то внутри… Подойдем поближе? – предложила Эмма, а сама уже двигалась по направлению к первому ряду.

Они вплотную приблизились к одной из банок. За толстым стеклом плавал скрюченный зародыш. Его круглая голова с просвечивающими сквозь тонкую кожу венами касалась крышки банки. Вместо пуповины от живота вилась прозрачная силиконовая трубка. Она тянулась до самой крышки и укладывалась в плотно пригнанный каучуковый разъем, выходила наружу и исчезала под столом. Артур наклонился, чтобы отследить путь трубки внизу. На полу, аккуратно сложенные в органайзеры, лежали десятки таких трубок, воткнутые в большую емкость с красной, похожей на кровь, жидкостью, непрерывно накачивающейся в трубки помпой.

Потрясенные зрелищем, Эмма, Артур и Тобиас шли от стола к столу, всматриваясь в одинаковые стеклянные темницы, внутри которых росли настоящие люди. Некоторые зародыши были еще совсем маленькими, похожими на съежившихся гусениц с отростками на месте рук. Некоторые – уже хорошо развившимися. Даже в полутьме можно было различить пальцы и бледные ногти, выпирающие кости лопаток, мягкий пушок на головах и округлые профили с задранными носами.

Тобиас постучал пальцем по одной из банок.

– Что ты делаешь! Прекрати! – одернула его Эмма. Ей было не по себе.

– Посмотри! Он шевелится! – громко шепнул Тобиас, глядя во все глаза на зародыш.

Артур тоже постучал по стеклянной стенке. Зародыш опять зашевелился, задрыгал ножками, немного выгнул спину, словно отвечая на услышанный им звук.

– Они живые, все до единого, – ужаснулась Эмма. Она почувствовала дурноту. – Как такое может быть? Это что, экспериментальная лаборатория? Они проводят эксперимент на живых детях?

– Это пока не дети, – ляпнул Артур и замолчал, испепеленный негодующим взглядом Эммы.

– Все равно нельзя. Опыты на зародышах запрещены во всем мире, – откликнулся Тобиас, пытаясь разрядить повисшее в воздухе напряжение.

Зародыш в банке, по которой они стучали, успокоился и замер. Артур включил карманный фонарик. Вдоль всего его позвоночника отчетливо виднелись красные точки, некоторые из них окружены синими гематомами. Во всем остальном он был похож на обычного новорожденного из рекламы подгузников.

Некоторые зародыши шевелились: сосали палец, позевывали. Другие спокойно спали. Приглушенный свет не нарушал их сон, и под мерное шипение помп под столами в огромном зале текла своя жизнь. Жизнь, которой, похоже, не суждено было начаться.

– Тогда зачем они здесь? – выдохнула Эмма. – Вот что такое «Поле жизни». Чьей жизни, нашей? Они умрут ради того, чтобы мы могли жить! И про них мы забудем так же, как про животных из вивария? Оставим их здесь, в темноте, и будем запросто лечиться, хвалиться перед Хельгбауэр своими успехами, как ни в чем не бывало лопать салаты в столовой и мечтать о будущем? Мне каждую ночь будут мерещиться эти чертовы склянки. А вам нет?

Эмма медленно опустилась на пол, обхватила колени руками, как делала это до лечения, когда была аутистом, и начала раскачиваться вперед и назад, будто убаюкивала саму себя, и слезы текли по ее щекам.

Артур и Тобиас растерянно молчали. Они смотрели на банки. Живые крохотные человечки, что ждали часа рождения, который не наступит. Один из зародышей смотрел на них невидящими мутными глазами. Он просто среагировал на свет карманного фонарика, который Артур забыл выключить и случайно направил прямо на банку, но Артур и Тобиас вздрогнули и попятились.

Тобиас первым пришел в себя, подошел к зародышу.

– Спи, ночь на дворе. – Он заглянул в банку и погладил ее по стеклу. Малыш закрыл глаза.

– Не могу здесь больше. – Артур сжал виски руками, потер глаза, но и за закрытыми веками он видел то же самое.

– Давайте унесем их отсюда, – предложила Эмма, все еще сидя на полу. Ее глаза были безумны, а взгляд устремлен в одну точку.

– Ты с ума сошла! Эмма, очнись! – Артур потряс ее за плечо и поднял с пола.

– Тогда унесем только самых больших детей. Они выживут вне этой склянки? – Эмма опять заплакала. – Спасем хотя бы некоторых!

– Сделай что-нибудь, Тобиас, пожалуйста, – взмолился Артур, не в силах дольше слушать Эмму.

Но Тобиас молчал. Он стоял в другом конце зала и смотрел в круглое, словно иллюминатор, окошко, за которым струились темные воды Ист-Ривер.

– Этот этаж такой большой, потому что частично находится под водой, – произнес Тобиас ровным бесцветным голосом.

Артур посмотрел на него и почувствовал что-то неладное.

Мысли Тобиаса текли так же спокойно, как вода снаружи. Отец учил его оберегать себя от стрессов. Сердце может не выдержать. «Все будет хорошо. Хорошо», – повторял про себя Тобиас как заклинание. «Но… ведь Эмма так плачет!» – Тобиас будто плыл в невесомости, запакованный в глухой скафандр, и слушал только ритмичный стук своего сердца. Он думал: «А что, если Артур был прав, зачем мучиться бесполезными мыслями? Можно просто выйти отсюда и забыть».

И Тобиас медленно пошел к выходу.

Справа от двери было широкое окошко люка с железной заслонкой. Они не заметили его, когда входили. Тобиас машинально бросил взгляд на люк и застыл как вкопанный.

– Что там? На что ты уставился? – взревел Артур, неожиданно взбесившись.

Но Тобиас не отвечал. Артур и Эмма подошли к окошку и встали за спиной у Тобиаса. Надпись на заслонке гласила: «Утилизатор биоматериала».

– Сюда сбрасывают их тела после опытов? – спросил Тобиас, стоя как статуя.

Больше всего Артуру хотелось просто уйти. Он схватил зарыдавшую в голос Эмму и поволок к выходу. Поняв, что ее выводят с «Поля жизни», Эмма вцепилась обеими руками в край стола и не разжимала пальцы, хотя Артур тащил ее изо всех сил.

– Спасти! – кричала Эмма. – Надо их забрать. Отпусти меня-я-я!

Мысли в голове Артура путались. То он проклинал себя за этот поход, то пытался придумать, как вынести из этого страшного места хоть одну банку. То его охватывала уверенность, что их сейчас поймают и исключат из программы. Что бы ни происходило у Артура в голове, от этого было мало проку. Эмма выла в голос, стол с зародышами трясся под рывками ее тонких рук, и ждать помощи от Тобиаса было бесполезно. Собственно, почему? Артур резко отпустил Эмму, инерция повлекла ее на пол и, взвизгнув от неожиданности, она упала. Он поискал глазами Тобиаса.

– Да, да. Надо спасти зародыш, раз Эмма так хочет, и все будет хорошо. – Тобиас как загипнотизированный подошел к столу, отцепил питательный шланг от одной из банок и взял ее в руки.

Ребенок внутри дернулся, вытянулся и замер. А Тобиас крепче сжал большую тяжелую банку с отсоединенным от системы жизнеобеспечения ребенком и направился к двери.

***

Габи Хельгбауэр сделала все возможное и невозможное, чтобы утихомирить доктора Робертса. Вышагивая по кабинету, он то сыпал проклятиями, то порывался исключить всю троицу из программы.

– Ты не можешь лишить детей права на выздоровление! На жизнь! Из-за их глупости и простого любопытства! – атаковала его Габи, посчитав, что лучшая защита – это нападение.

– Ничего себе любопытство! Эмма покачивалась, обхватив руками колени в полной прострации, – как до лечения. Нам еще отката ее болезни не хватало! А Тобиас? Что он-то себе думал?

– Ему всего пятнадцать, Марк. У Тобиаса доброе сердце. Он был напуган и не понимал, что творит. И потом, они решили, что вы проводите опыты над зародышами и выбрасываете их в мусор, – оправдывалась Габи, хотя от мысли, что Тобиас невольно погубил ребенка, ей становилось не по себе.

– Совсем свихнулись… – Марк Робертс устало опустился в кресло. – Как им такое в голову могло прийти?

– В общем-то, могло. Мы ни разу не объясняли пациентам, что именно происходит внизу. Мы рассказываем им только про их лечение. Но генная терапия – не все, чем мы здесь занимаемся. Нужно провести с ними экскурсию по корпусу, и они будут знать, что в банках на «Поле жизни» выращивают детей для анонимного усыновления.

– Что? Какие банки? Это искусственные матки, Габи. Господи, ты же ученый! – ахнул Робертс.

Внезапно лицо его разгладилось и просветлело, губы растянулись в улыбке. Марк хотел сдержать подступающий смех – от доктора наук вроде Габи Хельгбауэр не часто можно услышать подобную «баночную» глупость. Он расхохотался. Габи поймала себя на том, что сама улыбается, но тут же взяла себя в руки. Ситуация непростая. Зародыши считаные, по каждому из них, кто достиг двенадцатинедельного возраста, сдают отчет в министерство здравоохранения. Тобиаса угораздило схватить банку с девочкой, которой было уже тридцать шесть недель, и теперь Марку Робертсу придется как-то замять случившееся. Лучше бы ему как следует сбросить стресс гомерическим хохотом, прежде чем он придумает, как доложить о смерти плода в министерство.

Когда он успокоился, Габи спросила:

– Что ты будешь делать?

– Давай по пунктам. Во-первых, мне придется накатать ложный отчет о причине смерти зародыша. Напишем, что произошло пережатие питательной трубки и к плоду перестал поступать кислород. Тобиас избежит неприятностей. С этим решили. Нерадивая лаборантка, потерявшая пропуск, уже уволена. Второе – это задача для тебя. Все трое переходят под твою ответственность. Эмма должна прийти в себя в течение суток, Тобиас не должен знать, что прикончил девочку, а Артур… С ним вроде все в порядке? Или нет?

– Как сказать, Марк. Когда он узнал, что с этими детьми ничего страшного не случится, то быстро успокоился и вроде бы забыл обо всем. Он только поинтересовался, куда мы денем их потом. Я честно ответила, что их отдают на усыновление и мы больше ничего не знаем об их судьбе.

– Это правильно, Габи. Ты вкратце объяснила Артуру все, что нужно.

– Но я видела собственными глазами: там слишком много зародышей, Марк! Неужели каждый плод создан на заказ? – с сомнением спросила Габи. – Не думала, что у нас такой большой спрос на детей из искусственной матки.

– Ты – психолог, а не маркетолог. Спрос рождает предложение… – Марк Робертс резко закруглил разговор, посмотрел на часы. – Ладно, на этом все. Я рад, что ты стала первой, с кем я поговорил. Ты всегда направляешь мой гнев в нужное русло.

За одну секунду спокойствие Габи как рукой сняло. Волна старых обид захлестнула ее с головой.

– Вечно ты восхищаешься мной: то красотой, то умом, то влиянием. Но это не помешало тебе закончить наши отношения при первом удобном случае. То, что ты мне втираешь, просто пустой звук.

– Это не так, Габи, поверь. Иногда нам приходится выбирать.

– Между любовью и алчностью?

– Между любовью к женщине и любовью к делу всей жизни. Не думай, что я променял бы тебя на что-то меньшее.

Когда Габи закрыла за собой дверь, Марк Робертс уже писал отчет в министерство, как будто только что они не говорили ни о какой потерянной любви.

***

Габи постучала в комнату Эммы. Та сидела на постели, листая увесистый альбом с восстановленными витражами Нотр-Дам-де-Пари.

– Ты в порядке? Вам ведь объяснили про усыновление? – Габи присела рядом с ней на постель.

На мгновение в памяти Эммы всплыло воспоминание о девочке с исколотым позвоночником, но тут же спряталось в глубинах подсознания.

– Да. Теперь все хорошо. Бетти принесла мне крепкий чай с кусочками апельсиновой цедры, как я люблю. Стало гораздо легче. Но я боюсь за Тобиаса. Мы знаем, что он совершил непоправимое. Пока он еще в шоке, но скоро он все поймет.

– Думаю, мы можем это исправить, – сказала Габи, поморщившись. Ложь была ей противна, но для Тобиаса это был единственный шанс остаться в счастливом неведении. – Мы должны сказать ему, что девочка жива. Вас увели с «Поля жизни» до того, как лаборанты ее осмотрели. Вы с Артуром будете знать, что она скончалась сразу, как только Тобиас ее отключил. Но ему всего пятнадцать, и он наивен, как ребенок. Тобиас сможет поверить, что ее реанимировали. У него хрупкое сердце, которое не выдержит правду.

– Я поговорю с Артуром, он подтвердит ваши слова, – кивнула Эмма. Габи вздохнула с облегчением.

Несмотря на уверения в том, что с девочкой все в порядке, через пару дней Тобиас все же попросил отвести его на «Поле жизни», чтобы самому в этом убедиться. Габи предвидела подобное.

– Мы не можем снова туда пойти, Тобиас. Теперь посторонним вход на «Поле жизни» заказан. Но IT-отдел даст тебе доступ к онлайн-камере. На десять минут. Посмотришь на нее в планшете. Единственный раз, договорились?

– Отлично, буду ждать! – обрадовался Тобиас и вновь стал таким, как прежде, – счастливым и беззаботным.

Вечером они включили планшет. Габи стояла за спиной Тобиаса, приобняв его за плечи.

– Вот это она или не она? – спросил Тобиас, указывая на третью в ряду банку.

– Нет, четвертая, а не третья. – Габи увеличила изображение, чтобы Тобиасу был виден номер, пол и возраст на бирке.

– Точно, она, – обрадовался Тобиас и оглянулся на Габи. Та посмотрела на него в ответ, пытаясь выдержать взгляд глаза в глаза. Но Тобиас снова отвернулся и уставился на изображение.

Сердце у Габи упало: в нескольких кадрах она забыла затереть дату, та промелькнула всего на секунду в нижнем углу экрана. Она почувствовала, как плечо Тобиаса дернулось под ее рукой.

– Доктор Хельгбауэр, – сказал он, но ничего в его голосе не обнаружило волнения. – Я мысленно пожелал девочке всего самого лучшего и попросил прощения. Ей пора спать. И мне тоже, – он сладко потянулся и зевнул.

– На том и закончим, – сказала Габи, внимательно глядя на Тобиаса. Рассеянно улыбаясь, он встряхивал одеяло и взбивал подушку.

«Наша психика полна тайн», – размышляла Габи, идя по коридору. Вокруг, сверкая крыльями, кружились ночники-ионизаторы. Из комнат доносились едва слышные голоса, корпус казался сонным. – «Как часто мы игнорируем очевидное, временно слепнем, лишь бы защитить себя от того, что не в силах принять. Дело не только в Тобиасе. Каждый из нас расставляет вокруг себя нечто вроде фильтров, и они ограждают нас от реальности: боли, разочарования и чувства вины».

Она уже дошла до корпуса для персонала, обернулась на Cas9. В окне кабинета Робертса еще горел свет. Набежавший порыв ветра преклонил жесткие травы, но те, не желая сдаваться, тут же распрямились во весь рост.

«Разве мы заслужили такое милосердие? Милосердие забытья? Мы должны искупать вину за содеянное, не таясь и не прячась, страдая и омывая ее слезами. Но Тобиас спокойно ложится спать, а Марк… Если его и мучает бессонница, то не из-за нашей разрушенной любви. Этого он тоже предпочитает не замечать».

Чудеса генетики

– Завтра мы с вами поедем в город. – Габи Хельгбауэр стояла посреди столовой.

Под одобрительные аплодисменты она продолжила:

– Со мной могут поехать все желающие. Кроме тех ребят, которые лежат сейчас в стационаре после редактирования. Остальных прошу вписать свои имена в экскурсионный список. Сбор после завтрака – в десять утра, с рюкзаками. Катер уже заказан. Вернемся к ужину, обещаю.

Столовая гудела как пчелиный улей.

– С чего вдруг она решила нас развлечь? – спросил Тобиас у Эммы.

– Габи время от времени возит нас развеяться. Для тех, кто задерживается здесь надолго, это как глоток свежего воздуха.

– В конце концов, не век же нам сидеть в четырех стенах, – пробурчал Артур, накалывая кусок мяса на вилку.

– Я бы с удовольствием сходил в кино, – мечтательно произнес Тобиас.

– С кем-нибудь на последний ряд? – усмехнулся Артур.

Тобиас уткнулся в свою тарелку. Эмма неодобрительно посмотрела на Артура.

– Так уже никто не делает, – заметила она, поспешно набивая в рот тыквенное пюре.

– Куда-то спешишь? – спросил Артур.

– Подальше от тебя. Не люблю, когда ты не в духе, – она встала. – Пойду к себе, поработаю. Я заказала в магазине для художников разноцветные нити и лески.

Проглотив остатки пюре, Эмма быстрым шагом направилась к выходу.

За стеклянной стеной столовой, обещая теплый июньский день, заманчиво светило солнце. Бетти натягивала в саду тент. Плотная многоцветная ткань, растянутая между ветвями фруктовых деревьев, трепыхалась на ветру, словно гигантское крыло бабочки.

– Что будем делать? – Тобиас дожевал последний кусок.

– Ничего не хочу сегодня, – ответил Артур.

– Что с тобой такое?

– Я родился и вырос в Нью-Йорке. Все плохое случилось со мной там. На острове мне лучше. Завтрашняя поездка меня совсем не радует.

– Тогда пойдем ко мне. У меня пятьдесят машин для гонок. Выйдем в онлайн, проедем пару кругов.

Артур вздохнул, но ничего не сказал. Что точно никогда его не привлекало, так это гонки, машины и все, что с ними связано. Но больше заняться было нечем.

***

На следующий день катер на двадцать пассажирских мест ждал их у причала. Перекинутый к опорам мостка трос скрипел и натягивался. По траве ползли длинные человеческие тени, вдоль клумб с цветами работали поливальные машины.

Эмма стояла в очереди на посадку. Она взглянула на свое отражение в стекле иллюминатора. Лицо ее слегка вытянулось, нос удлинился, глаза разъехались в стороны. Ненамного, но этого хватило, чтобы превратить ее красивое лицо в подобие рожицы гоблина.

– Поднимайся, надо найти свободные места, – окликнул ее Тобиас.

Доктор Хельгбауэр стояла на палубе, пересчитывая пациентов. Артур, проскочив внутрь одним из первых, лег сразу на три места у единственного столика. Проходивший мимо крупный парень угрожающе навис над Артуром.

– Самый умный, что ли? – задал он риторический вопрос.

– Да фиг с ним, Стиг, – нахмурился его дружок и увел задиру подальше.

Артур уступил Эмме место у окна.

– Что это за парочка? – Артур кивнул в сторону Стига и его приятеля. – Один лезет на рожон, второй его укрощает, как ковбой буйного рысака.

– Стиг Нельсон и его лучший друг Эдгар Дюпье. Они везде ходят вместе. Эдгар почти пролечился. Осталась пара процедур. А Стиг здесь давно, но лечение никак не начнут. Если Стиг к тебе прикопается, лучше не обращай внимания. От него одни проблемы, – объяснила Эмма.

– Понял. Сразу в морду, и дело с концом, – пообещал Артур.

Эмма картинно закатила глаза и улыбнулась. Тобиас не обращал на их разговор внимания – он никак не мог втолкнуть рюкзак под лавку и изливал раздражение на все вокруг.

Берег поплыл вправо, конец троса ударился о борт с глухим стуком, и катер отчалил, разгоняя воду и воздух.

За пять минут до прибытия всем на smartwatch пришло одно и то же сообщение. «Активируйте GPS-датчики и синхронизируйте часы с моими. Имя GabyHelg».

– Теперь она знает, где каждый из нас находится, – задумался Артур.

– Конечно, знает. Так мы не потеряемся, – кивнула Эмма.

– А что? Ты хочешь сбежать? – пошутил Тобиас, но, посмотрев на Артура, удивленно округлил глаза.

– Какой догадливый, – усмехнулся Артур.

– Ты с ума сошел? – спросила Эмма.

– Мне нужно домой… – Артур почесал лоб.

– Значит, так: фиг тебе, – отрезала Эмма.

– Попробуй меня остановить, – заупрямился Артур. – С тех пор как меня упекли в приют, я ни разу не был в той квартире, где… ну, где все произошло. Я многого не помню, картины плывут в сознании, как жуткие тени. Я должен попасть домой, чтобы, как говорит Габи, заглянуть в омут памяти и узнать, что было на самом деле. Может, тогда приступы галлюцинаций прекратятся.

– Если бы это могло помочь, Габи давно свозила бы тебя сама, – твердо сказала Эмма.

– Да ладно, Эмма. Артуру это важно. Может, у нас есть шанс помочь ему прямо сейчас. Лучше скажи, куда надо ехать и какой у тебя план, – попросил Тобиас.

– Как улизнуть, придумаем по ходу дела. Я перенастрою часы, и Хельгбауэр не увидит нашей реальной локации. Ей будет казаться, что мы сидим где-то в парке, – сказал Артур.

Катер тормозил, и мир за окном замедлялся. Небоскребы из бетона и стекла нависали над городом, их шпили прокалывали низкие облака. По небу метались почтовые дроны, дроны доставки пиццы и прочая роботизированная мелочь. Они влетали в распахнутые окна и исчезали в прохладной тьме квартир и офисов.

Расталкивая других пациентов, Тобиас поскорее сошел на берег. Его глаза блестели, на щеках играл румянец. Его манило предвкушение. Вот он – живой город, вечно в движении. Весь в артериях дорог, перекачивающих автомобили и автобусы, в набухших волдырях полусфер, под которыми прячутся парки с огромными деревьями и прудами, и едва слышным жужжанием кислородных систем, подающих внутрь очищенный от тяжелых примесей воздух.

В «инкубаторах природы» так легко дышится. Врачи говорили: для здоровья его сердца необходим свежий воздух. Поэтому дома, в Филадельфии, мать проводила с ним в таких парках по несколько часов в день. Они покупали мороженое и смотрели на подтянутых мужчин и женщин, совершающих пробежку под любимые плейлисты. У тех были кардиомониторы на предплечье. У Тобиаса тоже. Тут он чувствовал себя своим. С той лишь разницей, что бегуны изнурялись спортом, а он – черничным мороженым.

– Мисс Хельгбауэр! – начал Тобиас. – Может, мы с вами заглянем в парк?

– Боюсь, нет, Тобиас, у нас на сегодня другие планы, – Габи перекинула через плечо холщовую сумку цвета хаки, подобранную под цвет кроссовок.

Вне Норт-Бразер-Айленд она одевалась как девчонка. Платья с широким подолом сменялись на джинсы, локоны – на высокий пучок.

– У вас будет свободное время. Я распределю вас на группы, и два часа ходите, где хотите.

– Два часа? – Артур и Эмма нагнали их. Артур нетерпеливо дергал ремешок наручных часов.

– А что мы будем делать до этого? – не утерпела Эмма.

– Сейчас увидите, – ответила Габи, открывая двери входа на парковку.

На залитой солнцем стоянке их ждал автобус.

Поездка заняла не больше двадцати минут. Прильнув к окну, Артур не отрываясь смотрел на знакомые улицы, аптеку, где часто брал заказанные для отца лекарства. На бар: у черного входа они с матерью когда-то нашли его отца. Тот едва ли понимал, кто он и где находится, и мать тащила его на себе до самого дома. Артур был еще мал и старался помочь, чем мог, – придерживал отца то за одну, то за другую волокущуюся по асфальту ногу. Тот не был пьян, вовсе нет, иначе все было бы слишком просто.

Автобус свернул на широкую улицу, и тут Артур понял, куда они едут.

– Музей естественной истории? – воскликнул он.

– Точно так! – обрадовалась Габи. – И поскольку вы уже все в курсе дела, прошу на выход.

Автобус затормозил у тротуара. Они прошли под высокими сводами музея, между бледными мраморными колоннами. Внутри было прохладно, запах чистящего средства для пола смешивался с ароматом ванили – в кафе музея готовили пышную выпечку.

Габи остановилась посередине зала и жестом попросила внимания.

– Сегодня я впервые привезла вас в Музей естественной истории. Мое упущение, простите. Тем, кто уже проходит лечение в Институте Карпентера, будет полезно еще раз осмыслить методы, которые к вам применяют. А новеньким тем более важно понять, в какую уникальную программу генного редактирования вы попали. Начнем сразу с зала, представляющего генетическую тематику. Его окончательно укомплектовали еще в прошлом году при деятельном участии доктора Робертса. Все за мной!

Они прошли через первый зал не останавливаясь. Скелет динозавра с широко раскрытой пастью и дистрофичными передними лапами мог внушить ужас разве что малышам. Неандертальцы тоже не были удостоены внимания. Впереди их ждали лифты.

– Поднимаемся сразу на третий этаж. Прошу нигде не задерживаться, – скомандовала Габи и нырнула в лифт.

За ней последовали десять человек. Оставшиеся десять погрузились во вторую кабину. Просторные стеклянные капсулы с круговым обзором бесшумно двигались вверх. «Третий этаж. Залы восемь А, восемь Б. Двадцать первый век. Эволюция», – донеслось из динамика.

***

Стены просторного помещения были обшиты серебристыми листами. Эмма посмотрела вверх: с потолка свисали длинные синие и красные плотные канаты, переплетенные между собой наподобие цепочек ДНК. В некоторых из них не хватало целых кусков, где-то красные участки заменили на черные. По всему периметру зала стояли стенды. Под стеклом ближайшего из них был выставлен 3D-принтер, печатающий сетчатку глаза. Белая лабораторная мышь, застывшая на соседнем стенде с поднятой вверх лапой, недобро сверкала красными остекленевшими глазками. В ее скальпированный череп с открытым мозгом вели тонкие проводки электродов.

– Прошу тишины, – громко сказала Габи. – Сегодня мы узнаем, какие чудеса творит с вами доктор Робертс и его команда. И никто не объяснит вам суть работы проекта Cas9 лучше, чем он сам.

Габи подошла к панели управления, прокрутила меню. Все расселись прямо на полу, вокруг невысокого постамента. Габи нажала кнопку вызова, и доктор Робертс в своем кабинете принял видеозвонок – его 3D-голограмма встала на постаменте во весь рост.

– Всем добрый день! – весело сказал он и присмотрелся к сидящим в зале. – Чтобы не отнимать у вас драгоценное время, которое вы потратите на знакомство с экспонатами, я сразу перейду к делу. Не стесняйтесь задавать вопросы.

Примостившаяся за группой детей, Габи разглядывала мягкие округлые черты лица Марка Робертса. Она мысленно провела пальцем по его лбу, отбрасывая темную прядь редких волос, дотронулась до губ. Но тут же одернула себя.

– Наверняка многие из вас знают предысторию проекта Cas9, но все же я сделаю краткий экскурс. В середине 20-х годов двадцать первого века ученые-генетики совершили прорыв в борьбе с такими смертельными генетическими болезнями, как мышечная дистрофия Дюшенна и муковисцидоз, поражающий органы дыхания и пищеварительный тракт. Основные методики были разработаны мной, директором Института Карпентера, и доктором Ежи Ратаковски, нашим главным генетиком. И до сих пор большинство открытий в нашей отрасли совершает именно доктор Ратаковски, работая, как говорится, в полях – в лаборатории Cas9 на минус первом этаже. Вам трудно поверить, но еще двадцать лет назад подобные заболевания были смертным приговором для жителей нашей планеты. В те годы многие ученые приходили в генную инженерию, пережив утрату близких людей. Это было мощной мотивацией, и мы вместе работали круглосуточно во имя прорыва. Мы знали, что счет идет на человеческие жизни. – Доктор Робертс вздохнул.

Габи неосознанно повторила его вздох. Память милосердна, она упаковывает и прячет в дальние уголки сознания трудные воспоминания. Но сейчас Габи неосторожно извлекла один из свертков из укромного хранилища и пожалела об этом. Перед ней снова стоял Марк Робертс пять лет и килограммов назад.

***

– Не уходи, останься. Уже стемнело…

– Не могу, любовь моя. Звонила сиделка – моей жене совсем плохо. Она уходит.

Габи подумала, что жена Марка Робертса, несмотря на обширные метастазы, слишком давно уходит и все никак не уйдет, и за эту отвратительную мысль жестоко себя укорила.

– Оставишь меня сейчас – можешь не возвращаться.

– Не горячись. Я переночую дома, только и всего. Разве можно так поступать с ней теперь, когда конец так близок?

– Я слушаю твои отговорки четыре года. Четыре чертовых года ты убегаешь домой с работы, отменяешь наши свидания. Мы никуда не ходим вместе потому, что нас могут увидеть!

– А ты как думала? – Его взгляд стал холодным и чужим. – Я устал разрываться между тобой и семьей. Честно, ты не проявляешь ни терпения, ни понимания. Я рассчитывал на другое, Габи.

– Выметайся, Марк. Обещаю, больше тебе не придется разрываться между нею и мной.

– Ну-ну, не заводись понапрасну. Увидимся завтра на работе, и все будет как прежде.

Но как прежде уже не было. Габи была упряма и выполняла свои обещания.

***

Она с трудом вернулась в реальность. Доктор Робертс – точнее его голограмма – все еще смотрел на нее, постаревший и немного усталый.

Тобиас смущенно поднял руку. На него уставились девятнадцать пар глаз.

– Если все так просто и эти методы применяются давно и успешно, почему все мы в Институте Карпентера участвуем в эксперименте? – Тобиас замолчал.

Девятнадцать пар глаз повернулись к голограмме доктора Робертса.

– Отличный вопрос, Тобиас. Вернемся в прошлое. Двадцать лет назад, в начале исследований на мышах с генетическими заболеваниями, изменения в одной части генов приводили к неконтролируемым мутациям в других частях цепочки. Например, мышь, излеченная от наследственного метаболического расстройства, через пару месяцев буквально сгорала от мутации, которая приводит к анемии. Или от чего-нибудь еще – предсказать было невозможно. Но с годами мы нашли методы лечения практически без побочных эффектов. Теперь дело за вашими генетическими хворями.

– С нами будет то же, что с мышами? Я не хочу за пару недель «сгореть» от болезни, которой у меня не было до лечения у вас, – возмутилась девочка, которую привезли на остров пару недель назад.

– Я же сказал – на мышах. В наших исследованиях есть два этапа. Первый – опыты на животных. Беднягам достается самая опасная и тяжелая часть процесса. Когда методика лечения уже оформлена достаточно, чтобы не причинять вреда подопытному, министерство здравоохранения дает «добро», и для экспериментов набирают добровольцев. То есть вас. На словах суть работы с генетическими ножницами проста. Многие заболевания, ваши в том числе, вызваны повреждениями генетической цепочки. Доктор Ежи Ратаковски разрабатывает для вас схему лечения: он и его помощники удаляют поврежденную часть ДНК и заменяют ее новой, здоровой. Либо редактируют ту, что есть, если такое возможно. Можете быть уверены – вероятность выздоровления близка к ста процентам. Когда пациент поправляется, Минздрав разрешает широкое применение метода лечения этой генетической болезни во всех больницах страны.

– Я мог бы дождаться разрешения и пойти в обычную больницу. Зато знал бы заранее, что метод безопасен, – проворчал красивый мальчик с темно-оливковой кожей, орлиным носом и волосами цвета воронова крыла.

– Боюсь, все не так просто, Камал. Нужно понимать, что подготовка персонала обычной больницы, приготовление вакцины и прочие рабочие моменты в широкой практике лечения могут занять годы. А очереди из желающих – десятки лет. Поэтому ваши родители боролись за ваше участие в экспериментальной программе. Риски минимальны, а следующего шанса на излечение многие из вас не дождутся. Есть еще вопросы?

Никто не проронил ни слова.

– Отлично! Тогда к экспонатам! Вокруг вас на стендах выставлены 3D-модели напечатанных органов. Каждый образец дан в двух ипостасях – до и после лечения методом CRISPR/Cas9. Вы видите десятую часть возможностей современной генной инженерии. Но и ее должно хватить, чтобы вы поняли: если вы в программе Cas9, значит, ваша болезнь излечима. Мы живем в эпоху великих достижений и получаем шанс прожить еще много счастливых лет. Это Дар, равного которому медицина еще не знала. В общем-то, все. Надеюсь, я ответил на ваши вопросы. Спасибо за внимание! Увидимся на острове.

– Спасибо, доктор Робертс, – ответили все хором, и Робертс нажал отбой.

Дети разошлись по залу, рассматривая электронные табло под стендами.

– Под каждым образцом вы найдете информацию о дате и месте процедуры генетического редактирования, фото пациента, его историю и небольшое интервью. Пользуйтесь электронным меню. – Габи перекинула сумку через плечо и подошла к двери. – Буду ждать вас на выходе.

***

Для Тобиаса этот зал был особенным. Много раз он видел все представленные здесь экспонаты. Он часто приходил сюда, когда приезжал в Нью-Йорк на лечение вместе с отцом. Тобиас закрывал глаза, глубоко вдыхал и медленно выдыхал воздух, усмиряя пустившееся вскачь сердце. Оно то неслось галопом, то тормозило, точно болид с проколотой шиной на трассе, но для Тобиаса это была победа, шанс прийти сюда еще раз, в зал, посвященный проекту Cas9. Рука Тобиаса немела, он не чувствовал пальцев. Отец с нажимом растирал его кисть, пока чувствительность не возвращалась вместе с легким покалыванием, и они неспешно подходили к единственно важному для них образцу.

Сейчас Тобиас стоял у того же стенда. В этот раз подготовка к лечению уже началась, и он чувствовал себя значительно лучше. Многие препараты, которых он не мог себе позволить дома, были доступны в Институте Карпентера. Доктор Робертс сделал все возможное, чтобы с первых дней Тобиас получал эффективную временную помощь.

– Оно настоящее? – спросила его Эмма, вглядываясь в бордовое, пульсирующее, обвитое пластиковыми трубками сердце.

– Настоящее, живое, напечатанное, – сказал Тобиас. Он прижался носом к стеклу, дохнул на него и вывел пальцем сердечко. – Слышишь равномерный стук? Тук-тук, тук-тук. Так стучат колеса поезда. А ты сидишь с закрытыми глазами, и стук проходит через тебя насквозь. Никто, кроме моих родителей, не верил, что я проживу так долго. Отец нашел доктора Робертса в соцсетях в группе их выпуска и договорился устроить меня в программу.

– Моей матери это стоило внушительной суммы, – усмехнулась Эмма. – Видел бы ты ее лицо, когда она подтверждала перевод на счет Института со своего банковского депозита. Но она все равно была рада сплавить меня на остров. Теперь она всем рассказывает, что устроила меня в экспериментальную программу, чтобы я быстрее вернулась к нормальной жизни. По ее словам, цель оправдывает риски. На самом деле она просто хотела побыстрее подогнать меня под свои «нормальные мерки» и на риски плевать хотела. Слава Богу, все обошлось.

Тобиас посмотрел на нее и ободряюще кивнул. Он чувствовал: только что Эмма выдала ему затаенную и очень личную обиду, но, судя по ее лицу, продолжать ей не хотелось. И Тобиас снова заговорил о себе.

– То, что лежит под этим стеклом, много для меня значит. Я смогу впервые в жизни сыграть в футбол, пойти на пробежку со своей собакой! Сначала заведу, наконец, собаку. Запишусь в бассейн, заберусь на Эверест. Да, черт возьми, почему бы не на Эверест? Я готов на что угодно, лишь бы… Для меня это важно.

– Важно для всех нас, не забывай. Мы все каждый день благодарим науку за шанс нормально жить дальше, – заметила Эмма.

В нескольких метрах от них Артур рассматривал фотографию восьмилетнего мальчика, позирующего на фоне уходящего в облака закрученного спиралью шпиля. «Ли Луань у телебашни Гуанчжоу. Гуанчжоу, 2039 г.» Эмма и Тобиас подошли к нему.

– Кто это? – спросила Эмма.

На одной половине стенда на мягкой ткани лежал напечатанный на принтере крупный кусок кожи. Роботизированная рука то и дело проводила по нему стальным пальцем, отчего на коже набухали и лопались волдыри, образуя кровавые раны.

– Какой ужас, – вздохнула Эмма.

– Буллезный эпидермолиз. Любое прикосновение к телу вызывает что-то вроде ожога. Это страшно. Не хочу смотреть. – Тобиас взял Эмму за локоть и отвел подальше от стенда.

Артур остался стоять у электронного табло с описанием экспоната. Он смотрел на фото пациента. Мальчик Ли Луань казался ему смутно знакомым. Или он что-то перепутал, как это часто бывало с ним. Лица в памяти смешивались, люди перенимали черты друг друга, становясь совсем не теми, кого он знал. Артур зажмурился: лицо мальчика с фотографии поплыло, сузилось, на черепе совсем не осталось волос, руки побледнели и вытянулись, пальцы стали узловатыми, как у лемура, с синими болезненными ногтями. Теперь перед его мысленным взором стоял наполовину монстр, наполовину Ли Луань. «Хочешь избавиться от меня? Не выйдет!» – зло прошипели кроваво-красные губы и расплылись в хищном оскале остро заточенных зубов.

– Ты в порядке? – раздался как будто издалека голос Эммы.

Артур вынырнул из пучины галлюцинации и отчаянно вдохнул воздух, словно до этого был в вакууме.

– Да, все норм, – мрачно ответил он.

Эмма сжала его руку в своей, Артур вздрогнул от неожиданности, и ее пальцы тут же разжались.

– Смотрите, Джана у микроскопа. – Тобиас направился прямиком к смуглой девушке с черными блестящими волосами.

Он встал за ее спиной, смущенно оглядываясь на Эмму. Та одобрительно махнула рукой и скрестила указательный и средний палец, пожелав Тобиасу удачи. Тобиас что-то тихо сказал Джане, и та, просияв, предложила ему заглянуть в окуляры микроскопа. Что бы там ни увидел Тобиас, его уши и щеки горели.

– У нас осталось не так много времени. Пошли вон туда. – Эмма повлекла Артура в другой конец зала.

Вокруг стенда стояло человек пять.

– Это про аутизм и савантизм. Мой случай, – сказала Эмма тихо, чтобы ее не услышали другие.

Артуру иногда казалось, что она стеснялась своей болезни. Эмма словно охраняла свой диагноз от чужих глаз.

«…дефицит социального общения и взаимодействия. Проявляется в возрасте до трех лет. К середине тридцатых годов двадцать первого века количество пациентов с диагностированным синдромом Каннера и синдромом Аспергера достигло 1/200. Поколение детей, рожденных в этот период, получило распространенное в СМИ и социальном лексиконе название GenAut, что сначала расшифровывалось как Generation Autistic», – прочитал Артур.

– Я не против, что ты немного не от мира сего, – вдруг сказал он и испугался: Эмма могла не понять его и обидеться.

– Ты тоже немного того, – кивнула она и рассмеялась. – А вместе мы просто улет!

Артур впервые посмотрел на Эмму так, как ни на кого раньше не смотрел. Что-то в груди затрепетало, и секунды хватило, чтобы перевернуть в нем все вверх дном.

Под стеклом лежал единственный экспонат – серо-розовый мозг, испещренный витиеватыми, словно реки Амазонии, бороздами извилин.

– Привет, Камал. – Обернувшись, Эмма улыбнулась темноволосому мальчику, который задавал вопрос доктору Робертсу. – Это Артур. Там у стенда Тобиас. Новенькие, мои друзья.

– Привет, – ответил Камал. Он внимательно смотрел в сторону Тобиаса и Джаны.

– Твое лечение уже началось? – спросила Эмма участливо.

– Еще нет. Доктор Ратаковски пока не создал для меня вакцину. Говорят, надо ждать, – ответил он, протягивая руку Артуру. – Будем знакомы.

В зале стоял гул голосов. Звуки рассеивались под высокими сводами потолка, от чего казалось, что это гудит пчелиный рой.

Они втроем обошли стенд кругом.

– Так что там было про этот мозг? – спросил Артур.

Изнутри стенда к задней части мозга тянулась питательная трубка с мутной жидкостью, и с легким щелчком под небольшим давлением закачивалась внутрь.

– Мозг пациента с аутизмом. Правда, я так и не понял, что должен здесь увидеть, – ответил Камал.

– Ничего. Пока не нажмешь вот сюда. – Тобиас и Джана тоже подошли к стенду.

Тобиас нажал на кнопку, и фронтальное стекло стенда превратилось в монитор. Внутри короба раздался грохот миниатюрного аппарата МРТ, и проекция мозга на стекле окрасилась синими и желтыми мигающими пятнами.

– Я проходила эти исследования в аппарате МРТ. У аутистов при любом движении активируются не совсем те участки мозга, что у здоровых людей. Вот они, желтые, соседние. А у здоровых – синие.

Жужжание и грохот внутри стенда прекратились. На стекле появилась надпись: «После применения CRISPR/Cas9». Внутри короба снова загрохотало, и подсвеченные желтым участки мозга на томограмме задвигались, приближаясь и в итоге сливаясь с синими участками мозга здорового человека.

Эмма зааплодировала. Увиденное еще раз уверило ее в мысли, что теперь она полностью здорова.

– Окей, народ, пора завязывать, – сказал Камал, глядя на свои smartwatch. – Доктор Хельгбауэр ждет нас снаружи.

Тобиас задержался на секунду, снова посмотрел на алое, упругое сердце под стеклом. «Пока, скоро увидимся». Он мысленно помахал ему рукой и вышел.

В холле их уже встречала Габи.

– У вас есть свободные два часа. Потом встречаемся у автобусной остановки на парковке за музеем. Прошу всех отметить эту точку в навигаторах на часах. Разобьемся на четыре группы по пять человек. Старшие отвечают за младших…

– Нам надо пойти вместе, – взволнованно прошептал Артур Эмме.

– Да помню я! Но нас будет пятеро, – уточнила Эмма.

– Нет! Не хочу посвящать едва знакомых людей в свои дела! – воскликнул Артур.

– Не голоси, что-нибудь придумаем. Должно быть пятеро. Хочешь поспорить с Хельгбауэр?

– Ты права. Но к себе домой я их не пущу, – буркнул Артур.

Габи вносила группы в список.

– Камал, Джана, Эмма, Тобиас. Артур за старшего! – предложила Эмма.

– Отлично, вот и разделились, – обрадовалась Габи. – Помните, ровно два часа. Smartwatch не отключать, быть на связи. Старшие, отвечаете за группу головой. Отрастить новую вам не поможет никакая генетика.

Ты боишься

Они стояли на ступенях Музея естественной истории. Уже привыкшие к тихой и размеренной жизни на Норт-Бразер, все пятеро с трудом воспринимали шум мегаполиса, его неуемную энергию, бьющую через все поры асфальта. Несмолкаемый поток звуков оглушал, солнечный свет, отраженный от стекол домов, ослеплял, запах выхлопных газов колотил по обонянию.

– У нас в Дели шума еще больше и намного грязнее, – сказал Камал, любуясь Нью-Йорком.

– Я и не думала, что так приживусь на острове. Шелест деревьев, редкие гудки проплывающих мимо барж… Теперь в городе мне некомфортно, как было тогда, до лечения – что-то такое я чувствовала каждый раз, когда мать выводила меня из дома, – вспоминала Эмма.

– Дело не в городе, – сказал Артур. – Такие, как мы, зациклены на своих болезнях, у нас нет друзей. К чему нам все эти городские прелести? Кафе, где не с кем встретиться, кино, куда не с кем пойти? Да те же такси! Ну куда в них ехать? Нас нигде не ждут. На Норт-Бразер все проще. Там мы забываем о том, насколько на самом деле одиноки.

Эмма молчала. Что бы ни чувствовал Артур, она уже распрощалась с одиночеством. Не так давно в ее жизни не было никого, кроме матери, а теперь она стоит на ступенях музея с друзьями, говорит с ними, понимает их чувства и эмоции. Наконец она по-настоящему с кем-то рядом.

Тобиас включил навигатор.

– Артур, говори, куда идем, – попросил он.

– Не идем, а едем. Вон вход в подземку, на той стороне улицы, – ответил Артур.

– У вас какие-то дела? – спросил Камал.

– Артур хочет зайти к себе домой, пока мы здесь. Вы с Джаной можете подождать нас возле его дома. Займетесь, чем хотите. Расклад устроит? – спросила Эмма.

– Вполне! – обрадовался Камал. Джана кивнула.

Они дошли до оживленной проезжей части. Артур нажал кнопку на светофорном столбе, и зеленый свет сменился на желтый, а затем на красный. Сплошной автомобильный поток замер.

В вестибюле метро было прохладно. Стены, кое-где покрытые плесенью и каплями влаги, отражали гул торопливых шагов. Длинный ряд билетных автоматов покрывала такая же влажная плесень, блестела лишь затертая от прикосновений клавиатура. Эмма приложила smartwatch к сканеру, и пять билетов выпали в лоток выдачи.

– Пошли скорее, не хочу толкаться в давке, – проворчал Камал.

– Сегодня поезда по этой ветке ходят с увеличенным интервалом. Десять минут в среднем. – Тобиас читал информацию на табло. – Может, поэтому тут столько народа?

Через турникет с гоготом перепрыгнули двое в надвинутых на глаза капюшонах. Один из них сшиб ногой мусорное ведро, и оно, громыхая, покатилось вниз по лестнице, распугивая пассажиров.

На платформе звучно храпел бродяга. Вместо подушки под головой он сложил потрепанную спортивную сумку, из которой торчали пожитки. Пара человек стояла у самого края платформы, опасно нависая носками ботинок над рельсами. Толпа распределялась по платформе – еще минута, и количество людей, жаждущих попасть в следующий поезд, достигнет критической массы.

– Едет, наконец-то! – с облегчением вздохнула Эмма.

Свет прожекторов и скрежет металла заполнили тоннель до краев, и состав, взвизгнув, затормозил.

Камал и Джана первыми вбежали в открытую дверь. Они о чем-то весело шептались, подталкивая друг друга под локоть.

– На какой станции выходить? – спросила Эмма.

– Я скажу, – ответил Артур, не глядя ей в глаза.

– Что с тобой сегодня? Ты с утра напряжен. – Эмма безуспешно пыталась поймать его взгляд.

– Нью-Йорк – мой город. В смысле, я родился и вырос здесь.

– Ну и прекрасно! Нет ничего страшного в том, что ты скучаешь по дому, – заметила Эмма, доставая из сумки зеркальце, чтобы прихорошиться. – У тебя там есть кто-нибудь? Или все на работе?

– Там давно никто не живет, – мрачно произнес Артур. Как по команде, Эмма спрятала зеркальце обратно в сумку и прижалась к Артуру плечом.

– Тогда что нам там делать? – спросила она так тихо, что за шумом колес Артур едва расслышал ее слова.

– Ты знаешь, что я шизофреник. Во время приступов я не отличаю реальность от видений. Поэтому и воспоминания меня подводят. Я плохо помню лица, события, многое путается, со временем совсем забывается. С тех пор, как мне исполнилось девять, я словно хожу по кругу. Часто мысленно возвращаюсь в те места, которые что-то для меня значили, чтобы они не исчезли бесследно. Это якоря, которые держат на плаву мой разум. Мне важно знать, что не все в моей голове – больной бред и многие воспоминания все-таки настоящие.

– Когда доктор Робертс начнет лечение? – спросила Эмма.

– Хельгбауэр считает, что я еще не готов. Она этого не скрывает. Для нее важно, чтобы я был откровенен с ней, – вздохнул Артур. – Иначе она не сможет подтвердить подписью, что я осознанно соглашаюсь на лечение.

– Ты боишься! – догадалась Эмма. – Потому что после лечения все в тебе изменится. Тем, кого лечат от физических болезней, легче. А таким, как мы с тобой, – со сдвигами по фазе – лечение дается очень тяжело. После первой инъекции я перестала узнавать себя. Постепенно теряла все, что делало меня прежней Эммой. Страх перед людьми сменялся тягой к ним, равнодушие к чужим эмоциям переросло в мощную эмпатию. Я завела подруг, плакала и смеялась вместе с ними. Это было так странно и ново. Очень страшно!

– Никогда бы не подумал, что ты раньше ни с кем не общалась. Вряд ли найдется хоть один пациент в Cas9, с которым ты не была бы знакома.

– Доктор Хельгбауэр помогла мне не сойти с ума. Мир вокруг менялся, менялась и я, и все, что я видела: люди, предметы. Сейчас я здорова и приняла новую себя целиком. Поэтому Габи права – если ты не примешь ее помощь, то выздоровление превратится для тебя в психологический ад. Тебе будут нужны те, кто рядом. Доктор Габи и, конечно, я… – Наконец Эмме удалось поймать удивленный взгляд Артура.

«Кристофер-стрит – Шеридан-сквер». – Поезд затормозил у платформы.

– Приехали. Нам на выход, – сказал Артур.

Эмма, Артур, Тобиас, Джана и Камал вышли из вагона, присоединившись к толпе, которая понесла их к выходу. Здесь было слишком оживленно – тесня друг друга, по проходу шли десятки людей, задрав вверх головы и глядя на информационные табло со временем отправления поездов.

Пройдя два квартала, они остановились у двадцатиэтажного многоквартирного дома. Простое бетонное здание с широкими окнами и кофейней на первом этаже. Артур так давно не был здесь, что все вокруг: и улица с высокими вязами, и шеренга фонарных столбов, и высунувшаяся из окна старая соседская дворняга, – казалось ему едва знакомым, как виденный давным-давно сон.

– Я голодная, – посетовала Джана.

– Честно говоря, я тоже, – сказал Камал.

– Оставайтесь тут. Витрина кафе выглядит вполне аппетитно, – предложила Эмма. – Я возьму для вас обед.

Артур и Тобиас ждали ее у входа в подъезд.

– Ты в порядке? – спросил Артур, глядя на бледное лицо Тобиаса.

– Да, все ок, – ответил он тихо. – Просто слишком много впечатлений.

– Может, тебе принять лекарство? Есть что-нибудь с собой? – поинтересовался Артур.

– Да, но надо запить водой. Поднимемся к тебе, и я его приму, – сказал Тобиас.

– Ты явно хочешь спросить меня о чем-то?

– Типа того… Ты не взял с собой ни Джану, ни Камала, а нам с Эммой доверился. Не знаю, что ты хочешь найти в этой квартире, но для тебя это важно. И ты решил разделить это с нами.

– Хочешь знать, почему вы? – спросил Артур. – Сколько мы дружим? Месяц? Слишком мало, чтобы посвящать вас в самое сокровенное. Но знаешь что? Сердце подсказывает, что я все делаю правильно.

– Вот про сердце получилось убедительно. Я-то знаю, как важно к нему прислушиваться, – согласился Тобиас.

Эмма вышла из кафе и уже спешила к ним, деловито собирая волосы в пучок и закатывая рукава, будто готовилась проходить квест.

– Он неважно себя чувствует. – Артур показал на Тобиаса.

– Господи, как ты? Что-нибудь болит? Где болит? – застрекотала Эмма, поглаживая Тобиаса то по спине, то по плечам. Вдруг она крепко обняла его и прошептала:

– Не волнуйся, я рядом.

Артур почувствовал, что реакция Эммы удивила его до глубины души. В трудную минуту она могла поддержать его. Возможно, теперь ему будет на кого опереться. Но Артур оставил эти мысли на потом – лифт неумолимо поднимался на девятнадцатый этаж.

***

Артур старался не смотреть ни на Тобиаса, ни на Эмму. Тишина давила на него, и по спине бежали мурашки.

Он остановился у двери в квартиру. Отпечаток его большого пальца все еще подходил в качестве ключа, и Артура кольнуло чувство жалости. Ему было жаль себя, потерянного, стоящего у входа в свой пустой дом. Он повернул ручку и сделал первый шаг в темноту заброшенного жилища. Свет тут же зажегся – все лампы были на месте, не считая одной, выбитой тяжелым предметом и рассыпанной осколками на полу.

– Здесь словно был обыск… – ахнула Эмма, глядя на раскиданные вещи, битое стекло, выброшенную из кухонных шкафов посуду.

– Не обыск – это сделал мой отец, – ответил Артур.

Аккуратно переступая через разбросанные вещи, Тобиас прошел в кухню и открыл дверцы шкафчика.

– В шкафу полно хлебцев. Просрочены, – разочаровано сказал Тобиас, открывая пакет. – Но вроде съедобные. Таких уже не делают… Можно?

– Конечно, – разрешил Артур.

Он смотрел, как Эмма поднимает с пола покрывало и стелет его на диван, расставляет подушки, поднимает стулья и раздвигает занавески, впуская в квартиру дневной свет.

– Ты все равно не наведешь здесь порядок, – сказал он угрюмо.

– Хоть немного. Не могу смотреть на разор. Что-то еще осталось от прежней меня и, честно, это меня радует, – отмахнулась она, запуская робот-пылесос. Он с жужжанием проехал под столом, уткнулся в стену и, сердито мигая красным, сдал назад.

***

Теперь Артур не знал, зачем пришел сюда. Одиночество и тоска тлели внутри, как черные, едва теплые угли. В тот самый день, восемь лет назад, мать, нервно мигая большими испуганными глазами, схватила его за локоть, больно сдавив и оставив синяк, и вытащила из квартиры. Она доволокла его до лифта и нажала кнопку вызова.

– Слушай внимательно! – истерически шептала она, оглядываясь на дверь. – В этой сумке деньги, разрешение на перелет без сопровождения и адрес. Я давно все подготовила на случай… Поезжай в аэропорт, возьми билет до Бойсе. Там живет твоя бабка – моя мать. Ты ее не видел. Вот и познакомишься, – она поморщилась. – Придется тебе поладить с этой стервой. Потом я приеду и заберу тебя.

– Мама, тебе нельзя здесь оставаться! – в ужасе залепетал Артур.

– А у меня есть выбор? Дорогой, я не могу его бросить… такого. – Она крепко обняла Артура, уткнулась лицом в вихрастую макушку.

– Не отправляй меня из дома, я боюсь, – плакал Артур.

– Здесь еще страшнее. – Она разжала его окостенелые пальцы, вцепившиеся в ее запястья.

Словно в тумане он вошел в открытые двери лифта. Вот и все, что он помнил.

Видит Бог, Артур боялся заглядывать в омут памяти. Было там что-то темное, какие-то провалы, спутанные обрывки воспоминаний. Не все они были реальны, а многие просто пугали его. Он знал, точно был уверен, что после того, как мать простилась с ним у лифта, он стоял еще минуту за закрывшимися дверями. Стоял не двигаясь. И что было дальше?

Может, он спустился вниз, выбежал на середину улицы прямо под колеса полицейской машины? Артура привезли в участок, где он умолял скорее, без промедления, вызвать наряд в его квартиру? Если бы ему не было всего девять, может, они поверили бы ему и успели вовремя?

Или, словно послушная кукла, он поймал такси и поехал в аэропорт, сел на рейс до Бойсе и весь кошмар, что случился здесь после, высмотрел в новостях? Может быть, он вытягивал из телеэкрана картины произошедшего, как рыбак вытягивает трепещущую рыбину из мутной воды, слышал и видел все, словно был там? Хватило бы и трехминутного репортажа, чтобы все понять.

Или все-таки он снова нажал на девятнадцатый? Вышел в тот самый коридор, набрался смелости и подошел к своей двери? Зашел ли он в квартиру?

Где же она, его реальность?

Одно Артур знал наверняка – в тот день или в другой, он сел в самолет и добрался до Бойсе, и вскоре уже стоял на пороге дома старухи Сильвии, своей родной бабки. Вытирая сопли кулаком, побиваемый крупными каплями дождя, льющими за воротник рубашки, Артур стоял и смотрел, как ее дохлая тень, увеличиваясь с каждым шагом, заполняет матовое стекло входной двери, разрастается, замок наконец щелкает и тщедушное тело вываливается на свет божий, чтобы поглазеть, что за мальчик стучится в дверь.

И что потом? В реальности этих воспоминаний он уверен. Вездесущий запах мочи и старушечьих тряпок. Затасканные штаны, которые она кинула ему в лицо, требуя надеть их на первый урок в новой школе. А школа? Он так и не пошел на свой первый урок. И на второй, и на третий. Ни разу за год, что он прожил у старухи Сильвии, нога его не переступила порога занюханной школы. Благо, у бабки не было ни малейшего желания интересоваться, где Артур коротает бесконечно длинные дни.

Он приходил в ее дом затемно, когда она уже готовилась ко сну. Скрипя и охая, она обмазывала сморщенную кожу кремами, натягивала на трескучие кости пожелтевшую от времени пижаму. Артур входил тихо, мышью проскальзывал в свою комнату и плотно закрывал дверь. В этой комнате, сырой и темной от раскидистых веток дерева, загородивших окно, когда-то жила его мать, пока не свалила ко всем чертям от старой ведьмы, не оставив даже записки. Он проходил вдоль стен, закрыв глаза касался обоев кончиками пальцев. Что видел он? Маму, сидящую на кровати с растрепанными волосами, в кроссовках с грязной подошвой. Она смотрит сериал в ноуте и качает ногой в такт саундтреку. Если открыть глаза, мама исчезнет, поэтому Артур, зажмурившись, на ощупь, медленно подходит к кровати и ложится рядом, упираясь носом в ее теплую руку. «Только не открывай глаза», – приказывал он себе, погружаясь в сон. И лишь к утру веки его вмиг открывались, и матери снова не было рядом. А бабка Сильвия уже гремела посудой на кухне, готовя себе любимой завтрак.

Артур точно помнил тот день, когда бабка Сильвия околела в своей постели, а его наконец забрали в приют. В приюте ему нравилось больше.

***

– Артур, Артур! – Эмма дергала его за руку, вытаскивая из забытья, как тащат из реки обмякший, ничуть не возражающий труп.

– Ох, Эмма, – прошептал Артур, оседая на пол.

– Тебе плохо? Хочешь, пойдем отсюда? – Эмма опустилась на корточки рядом с ним, всматриваясь в его побледневшее лицо.

– Мне совсем хреново, Эмма, – всхлипывал Артур, не в силах сдержать текущие по щекам слезы.

– Давай просто выйдем отсюда и забудем про все, хорошо? – Эмма еще пыталась помочь, но пустота в его взгляде и сжатые кулаки пугали ее.

Артур слышал ее голос будто издалека. Из-за спинки дивана он видел Тобиаса, спокойно поедающего хлебцы на кухне. Это были его, Артура, любимые хлебцы. Он каждый раз брал их в супермаркете и сам нес на кассу, чтобы поскорее вскрыть коробку, достать первую хрустящую пластинку и отправить ее в рот. Только что-то не так было с самим Тобиасом. Был ли это вообще Тобиас или он стал кем-то иным? Но кем именно? В комнате играет музыка, все лежит на своих местах. Когда Артур снова посмотрел в кухню, у шкафчика уже никого не было. Робот-пылесос стоял на базе, все лампы в коридоре были на месте и весело горели, отражаясь в натертой до блеска плитке пола.

Клавиша раз-два-три… Такая знакомая мелодия… Артур ни с чем ее не спутает. Это его любимая колыбельная. И точно, в гостиной так и стоит пианино. Простое пианино, из тех, на которых детей учат музыке в унылых школьных классах. Но каждая клавиша настроена матерью безупречно. Черные против белых. Гармония во плоти. Так всегда говорила мать. Возле пианино стоит Эмма, такая прекрасная, в синем топе и узких брюках, на шее подвеска – круг с вделанным в него витражом – сердечко, красное, слишком яркое. Это его пугает. Эммы не должно тут быть. Он пытается сказать ей, чтобы она убиралась отсюда, но ее уже здесь нет. За пианино сидит только его мать, волосы закрывают лицо, на шее сверкает красный медальон-сердечко. Она играет все быстрее и быстрее, любимая колыбельная Артура ускоряется, становясь пародией на саму себя. Артура охватывает ужас, сердце колотится, но оно не может заглушить отвратительной какофонии, в которую мать, неистово лупя по клавишам, превратила их песню. Святотатство! Пляски мертвых! Она должна замолчать, должна прекратить давить пальцами на клавиши, высекая из них не ноты, а человеческие крики. Артур с трудом переставляет ноги, тело его не слушается. И рот будто онемел, язык болтается между зубов как тряпка, не желая складывать мычание в осмысленные слова. И тут мать поднимает голову. Лучше бы он не видел ее такой никогда. Ее рот разорван до левого уха, одного глаза нет, вместо него на Артура воззрилось красное месиво. «Поиграем в четыре руки?» – коверкая слова, предлагает она, но Артур уже падает на пол без сознания.

***

Слух и зрение возвращались к Артуру с трудом. Он приподнялся с пола, но снова упал, охваченный тошнотой и головокружением. Голова нестерпимо болела. Зато теперь он четко слышал все, что происходило вокруг.

– Черт, Артур, ты чего? – в ужасе лепетала Эмма. Ее кожа стала бледной, с сероватым оттенком, даже пара веснушек на носу поблекла.

– Все будет хорошо, все будет хорошо, – повторял Тобиас, трясясь мелкой дрожью.

– Хватит, я звоню Хельгбауэр! – решительно сказала Эмма.

– Стой, не надо… – произнес Артур.

Каждое слово давалось ему с невероятным трудом. Но он знал – прибеги сейчас Габи Хельгбауэр на помощь, и он надолго будет заперт в стенах Cas9 без права выезжать на экскурсии с остальными. Ему хотелось остаться одному. Лучше – одному во всем мире. Чтобы разразиться рыданиями, орать и лупить кулаком все, что попадется под руку. Расколотить к хренам гребаное пианино, облить стены смесью для розжига костра и запалить зажигалкой. Но он все еще сидел на полу обессиленный.

Эмма молча стояла возле Артура за спинкой дивана. Этот барьер надежно закрывал их двоих от остального мира. Тобиас съежился на стуле возле окна, поджав под себя ноги, и тоже хранил молчание. Все трое поникли, растерялись. Тобиас заговорил первым. Его тихий, робкий голос, голос испуганного подростка, пробудил в Артуре сострадание.

– Я догадываюсь, что с тобой случился очередной приступ. Можешь не объяснять. Но и мы испугались. Видел бы ты себя! Это было ужасно.

– Ты мог поранить кого-нибудь, Артур, – подтвердила Эмма.

– В каком смысле? Я просто потерял сознание, и все! О чем ты? – удивился Артур.

– Ты не помнишь? – Тобиас подошел и встал прямо перед Артуром. Он сжал кулаки и готов был пустить их в ход. Артур никогда прежде не видел его таким.

Эмма отошла от Артура на метр и недоуменно смотрела на него.

– Смотри вон туда! – задыхаясь, прокричал Тобиас. – Ну же, чего ты ждешь? Просто упал, и все?

Артур окаменел, мышцы отказывались подчиняться. Он знал – то, на что указывает Тобиас, изменит его жизнь. И животный страх, который он испытывал во время приступов, снова охватил его. Он посмотрел на Эмму, ища поддержки, но она тихо плакала, закрыв лицо руками. Собрав последние силы, он выглянул из-за спинки дивана. В паре метров от него так и стояло пианино, между клавишами которого была всажена с нечеловеческой силой, почти по самую рукоять, длинная отвертка. Одна из тех, что так и остались валяться на полу рядом с ящиком с инструментами, когда он рассыпался. Этого ему только не хватало. Артур понял: теперь отличить правду от вымысла стало невозможно. Это был конец – полная победа шизофрении над тем Артуром, что долгие годы смел сопротивляться болезни.

Они вышли из дома, поймали такси. Джана и Камал, объевшиеся в кафе пирожных, всю дорогу заливались смехом, не обращая внимания, что Артур, Эмма и Тобиас ехали молча, отвернувшись друг от друга. Такси остановилось у Музея естественной истории.

– Я сам поговорю с доктором Хельгбауэр, – прошептал Артур, глядя на Эмму. Они остались в такси вдвоем, остальные уже вышли. – Обещаю.

Эмма хотела что-то сказать, но передумала, просто крепко обняла его.

Цена времени

В начале июля Марк Робертс попросил Артура зайти к нему в кабинет. Словно предчувствуя неприятный разговор, Артур вжал голову в плечи и приготовился обороняться. В первую же минуту, без предисловий, Марк дал Артуру понять, что без подписи Габи Хельгбауэр лечение не начнут. Но как бы он ни пытался донести до Артура непреложное правило корпуса Cas9, тот упрямо мотал головой и отказывался вникнуть в суть происходящего.

– Доктор Хельгбауэр доложила мне, что больше чем за месяц на ваших сеансах не случилось никакого прогресса. Ты сопротивляешься работе с ней. Видимо, не понимаешь, какую бесценную услугу окажет тебе доверие такому психологу, как Габи. Ты хоть представляешь, как много изменится в твоей жизни, когда мы начнем лечение? Мы же не перелом тебе сращиваем, Артур! Изменится твоя психика, восприятие себя и окружающего мира. Как ты собрался проделать такой путь без психологической помощи? Это невозможно! И пока ты не отдаешь себе отчета в последствиях лечения, я даже пальцем не пошевелю, чтобы его начать. Почему ты не хочешь поговорить с доктором Хельгбауэр начистоту? Когда мы отбирали в программу подростков с шизофренией, нам было важно твое желание вылечиться. Именно ты был готов на все ради такого шанса. И что теперь? Тебе так нравится сходить с ума, что ты никак не прекратишь свои страдания?

– И я перестану снова и снова переживать свое прошлое? Да вы шутите! Уже восемь лет я только и мечтаю, чтобы все поскорее закончилось, – ответил Артур.

– Не восемь, Артур, гораздо больше. Ты лжешь самому себе. С тех пор, как ты начал осознавать себя, тебе популярно объяснили, что такое шизофрения и что тебя ждет. И что ты унаследовал шизофрению от отца – она в твоих генах. Эти записи есть в твоих беседах с врачом из психиатрической клиники.

– На кой они вам? – разозлился Артур.

– Это не тебе решать. Я получаю ту информацию, которую считаю нужной. И в твоем случае каждая мелочь имеет последствия. Ты в ужасе, прошлое преследует тебя. Но поверь, только Габи Хельгбауэр может дать добро на твое лечение. Как только она подпишет документы, я тут же распоряжусь о разработке вакцины для тебя, обещаю.

Артур сидел в кресле, опустив голову. В жизни было две вещи, которых он боялся больше всего: своего прошлого и необходимости раскрывать душу перед кем бы то ни было. Мрак, царящий внутри, требовал тишины. Словно заговорщики, Артур и его тьма жили бок о бок последние восемь лет, никого к себе не подпуская. Но, судя по виду доктора Робертса, спорить было бесполезно.

– Подумай над тем, что я сказал.

– Видимо, здесь мне не дадут поступать по-своему, – пробормотал Артур.

– И ты будешь благодарен. Твоя самостоятельность не привела ни к чему хорошему. Посмотри на себя. Попробуй сменить тактику и увидишь результат.

***

Артур прошелся по второму этажу. Между кабинетами доктора Робертса и Габи Хельгбауэр было каких-то тридцать метров. Воспоминание о том, как он удирал отсюда в прошлый раз, его рассмешило. Благодаря Эмме и доктору Робертсу, Артур начал осознавать – ему придется пройти через откровенность с Габи Хельгбауэр. Хотя бы начать с малого и посмотреть, что из этого выйдет. Снова и снова Артур приходил к мысли, что дальше так продолжаться не может. Если лечение не начнется в ближайшее время, его все равно исключат из программы и возьмут на его место шизофреника посговорчивее. На свете много людей с таким же диагнозом. Оставалось лишь дойти до двери доктора Хельгбауэр и постучать. А там будь что будет.

По затылку пробежал холодок, словно чей-то пристальный взгляд неотрывно сверлил его. По полу потянуло прохладой, где-то открылась и снова захлопнулась дверь. Шуршание шагов по ковру стало отчетливым, но Артур все еще не решался обернуться. Видения могут снова охватить его прямо сейчас. Бежать как можно быстрее, обгоняя свой страх – вот единственный шанс не свалиться в забытьи в пустом коридоре. Но ноги словно налились свинцом, ступни не отрывались от пола. До спасительной двери доктора Хельгбауэр оставалось не больше десяти шагов, но Артур знал – кто-то или что-то идет за ним, по-стариковски шаркая подошвами. За спиной звякнуло и булькнуло, и Артур услышал тонкий, пронзительный голос. От страха он окончательно застыл на месте, не в силах разобрать ни слова. По спине катился пот.

– Я записан к доктору Хельгбауэр на три часа, – сказало нечто.

Артур повернулся и увидел его лицо. Оглушительный крик Артура копьем пронзил тишину коридора.

***

Габи спокойно разливала чай по чашкам, напевала песенку на родном немецком языке и гремела блюдцами с печеньем.

– Артур, угощайся. Майчек, твои любимые. – Она ободряюще улыбнулась им обоим и села за рабочий стол.

Артур косился на человечка в больничном халате. Тот крепко сжимал штатив передвижной капельницы и все время переставлял тощие ноги.

– Реакция Артура вполне предсказуема, Майчек. Особенность его заболевания предполагает, ну, скажем, не всегда адекватную оценку действительности. Твоя необычная внешность могла показаться Артуру пугающей, правда, только через призму собственных страхов, – объясняла Габи.

Сложная, будто выложенная из кирпичей фраза пролетела по комнате и растаяла.

– Я понимаю, мисс Хельгбауэр, – ответил Майчек тонким голосом.

Артур подумал, что так топорно, по-медицински, говорят лишь с теми, кто провел в больнице слишком много времени. Пациенты забывают простой человеческий язык, думают и говорят как медперсонал. Но во время сеансов с Артуром Габи изъяснялась свободно, языком обывателя. Значит, она явно умела говорить с каждым по-особенному, и, возможно, уже сама этого не замечала.

Майчек отхлебнул чай из чашки тонкого фарфора и повернулся к Артуру. Его большая, словно надутая, голова с синей веной на лбу, круглые глаза и маленький загнутый книзу нос выглядели жутковато. Самым странным был диссонанс детского голоса и обвислой шеи, тщедушного тела и морщинистых рук, покрытых старческими пятнами.

– У меня прогерия, – будто оправдываясь, сказал Майчек.

– Преждевременное старение. Очень преждевременное. Майчеку девять, – вставила Габи, и Артур неделикатно ахнул. – Сейчас я проведу сеанс с Артуром, а ты подожди меня немного на диване. Посмотри вот это…

Она протянула Майчеку увесистый журнал с комиксами. Тот молча встал и вышел, шурша тапками по полу.

– Ну? – Она вопросительно посмотрела на Артура.

– Мне очень жаль. Я не хотел его обидеть, – сказал Артур, глядя в пол.

– Не ты первый, Артур. У каждого из нас свой груз на душе. И я не имею в виду только пациентов. Большинству людей, которые тебя окружают, есть о чем горько вздохнуть. И каждый из нас ищет, с кем можно разделить эту ношу.

– Майчек делится с вами всем? О чем там вообще можно говорить? Это не жизнь, а ужас какой-то.

– Его отец, доктор Ратаковски, наш главный генетик, делает все возможное, чтобы найти лекарство.

– Так вот оно что. Я пару раз слышал, что сын Ратаковски тоже здесь.

– Все верно. Поэтому наш институт плотно занят вопросами предотвращения старения. Но это отдельная история. Давай-ка поговорим о тебе.

Артур все еще смотрел в пол. По паркету протянулся след от штатива с капельницей, едва заметный, призрачный, он напоминал о мальчике-старичке, который только что сидел так близко от Артура. Если раньше Артур искренне думал, что нет на свете человека несчастнее его самого, кого-то, кто претерпел бы больше страданий, то теперь он понял, как сильно ошибался. Внутри словно щелкнул выключатель, Артур расслабился и начал говорить. Слова выстраивались порой в бессвязные, но такие искренние фразы, от которых у Габи сжималось сердце. Артур рисовал свои жуткие миражи прямо посреди комнаты, они вырастали и таяли, уступая место новым, зыбким и таким же страшным. И хотя Габи понимала, что большая часть услышанного была плодом его воображения, для Артура это была настоящая жизнь. Потому что нет другой истины в мире кроме той, что мы за истину принимаем.

Когда Артур наконец выговорился, Габи подписала протокол согласия на лечение.

***

– Я вижу, он готов, Марк, – убеждала Габи, помахивая папкой с личным делом Артура.

Июльский зной превратил кабинет доктора Робертса в плавильный котел. Все таяло в нем: и стол, и компьютер, и вешалка с небрежно накинутым на нее белым халатом.

– Господи, включи уже кондиционер! – взмолилась Габи.

– Ни за что! Я заболею быстрее, чем ты закончишь свой монолог про опасное состояние Артура. Кстати, об опасности. Не ты ли допустила его визит не куда-нибудь, а к нему домой? Боже, Габи, его болезнь прогрессирует, а вакцина будет готова не раньше, чем через полтора-два месяца! Исследования по нему оказались сложнее, чем мы думали. Когда Ратаковски вчера получил твое требование, он орал на меня.

– Не требование, а просьбу. Артуру плохо. Да, Марк, это моя ошибка, что я упустила его из виду и он пережил слишком большой стресс. До этого Артур ни разу не говорил со мной откровенно. Между нами словно была высокая стена. Когда я отпускала их в город, то подозревала, что у Артура возникнет желание пойти туда, где случилось непоправимое. Но я поделила детей на большие группы. Они должны были присматривать друг за другом. Кто бы мог подумать, что Артур обладает таким даром убеждения и поведет за собой всех четверых? Такое невозможно было предусмотреть даже мне. И, во-первых, он так ничего детально и не вспомнил…

– Этого еще не хватало… – вздохнул доктор Робертс.

– Во-вторых, – продолжила Габи, – по возвращении он сам пришел ко мне, чтобы поговорить. И если раньше он только и делал, что уклонялся от моих вопросов, будто я дротики в него метала, то сейчас он буквально раскрылся. Насколько смог. И теперь я считаю, что он готов к лечению. И чем быстрее, тем лучше.

– Я понял тебя, ладно. Поговорю с Ратаковски еще раз. Он загонит лаборантов в гроб посуточным дежурством, если я уговорю его поторопиться.

– Вот и отлично. – Габи встала, собирая ладонью со лба блестящие капельки пота.

– Постой… Может, посидишь еще, а потом поужинаешь со мной? – неуверенно спросил доктор Робертс.

– О чем ты, Марк? – устало произнесла Габи. – Еще пару часов в духоте твоего кабинета я просто не переживу.

– Не в этом же дело, верно?

– Хочешь правду? – Габи так резко подалась вперед, что Марк испуганно отшатнулся. На долю секунды он подумал, что Габи может дать ему пощечину. А это больно и как-то уж очень унизительно.

– Ладно, проехали, – примирительно сказал Марк.

Он знал, что если Габи посмотрит в его глаза, то все поймет. Он, словно ишак, нес на плечах неподъемный груз десяти лет ожидания. Его жизнь была нарезана временем, будто пирог: сладкий кусок по имени Габи, навечно для него потерянный. Вот кусок с привкусом лекарств и капельниц для жены. Затем черствый кусок разлуки, бессонных ночей и чувства вины перед всеми, да и перед Габи тоже. По кругу: исступление, напряжение, лаборатория ночью, лаборатория днем, встречи, исследования, встречи. И так день за днем. Десять последних лет навалились на него всей тяжестью, заставляя опустить плечи и согнуть спину. Но Габи ничего этого не заметила. Как обычно, она вышла, хлопнув дверью, даже не оглянувшись.

***

Габи сделала единственное, что считала правильным. Она спустилась на минус первый этаж, обогнула лабораторию, где за стеклянными стенами двое лаборантов подсоединяли электроды к оголенному трепанацией мозгу упитанной обезьяны, и направилась прямиком к доктору Ратаковски. Он всегда запирался изнутри, и потревожить его могли лишь несколько человек во всем блоке Cas9.

Решительный стук в дверь вывел его из оцепенения – Ратаковски сидел в глубоком кресле, устало откинувшись на спинку. В толстых стеклах очков отражалась фотография двухлетнего Майчека.

– Входи, Габи, – сказал он, отпирая пультом электронный замок.

– Как ты понял, что это я? – поинтересовалась Габи.

– Только ты позволяешь себе колотить в мою дверь, – ответил Ратаковски.

– Значит, ты знаешь, о ком я хочу поговорить?

Доктор Ратаковски сам выбрал кабинет на минус первом этаже, а не на втором, как у Габи и Марка, хотя положение позволяло. Ему было проще работать сутки напролет, если он не знал, который снаружи час. Для него существовало единственное время – «десять утра, самое время поработать». Голые белые стены и запах чистящего средства нагоняли на Габи уныние.

– Опять насчет Артура. Мой ответ – нет! – отрезал Ратаковски.

– Этот ответ я не приму, Ежи, – мягко сказала Габи. – Я понимаю, тебе нужно провести еще ряд исследований. Но время не ждет. Нейролептики уже плохо стабилизируют его состояние. Только ты можешь ему помочь.

Ратаковски погрузился в раздумья. Он вспомнил сына. Не так давно он и сам узнал цену времени, важность не упустить драгоценные дни, невосполнимые недели.

– Я попробую найти время для его вакцины. Ничего не могу обещать. Но больше не приходи ко мне. Ты знаешь, я боюсь тебя, когда ты так решительно настроена, – попросил Ежи.

Габи знала. Марк часто говорил ей то же самое.

Бессмертная

Благодаря Эмме, Артур и Тобиас быстро освоились в Cas9. Она занимала почти весь их день с утра до вечера. Но в те часы, когда Эмма уходила в свою комнату поработать, они бесцельно слонялись вокруг корпусов, исследуя остров. Меньше четырехсот метров в поперечнике – обход Норт-Бразер занял у них пару часов. Корпус для персонала, хранилище, кладовая, корпус Cas9, причал – все, кроме огороженной забором части острова.

Артур и Тобиас начали с хранилища. Бетонный куб с единственным смотровым окошком – нечто вроде подсобки с холодильными камерами. Артур поднялся на цыпочки и посмотрел сквозь стекло. Внутри было темно и холодно, стены покрылись налетом изморози. Он смог различить только высокие, метра три высотой, морозильные камеры, поделенные на пять отсеков. В правом углу каждого отсека горела красная лампочка. Только в некоторых свет был зеленым. Артур решил, что эти отсеки все еще свободны. У дальней стены стоял компьютер. Тобиас предположил, что в нем содержится картотека хранилища или данные о состоянии каждой ячейки. Что бы там ни было, они с Артуром никак не могли попасть внутрь и проверить свою теорию.

Мальчики обошли хранилище, свернули по узкой дорожке между клумбами и подошли к корпусу для персонала. Входная дверь была открыта настежь. На электронном табло у стенда отображалась схема корпуса с указанием секций и специализации сотрудников в каждой из них. Жилые части корпуса делились на сектора: по десять комнат в каждом. При заезде жильцов комнаты раздавали по специализации: сотрудники лабораторий популяционной генетики – в одном крыле, лаборанты из цитогенетики – в другом. Специалисты по наследственной патологии и молекулярной диагностике – на втором этаже, разнесенные в разные концы здания. Судя по электронным указателям, на третьем этаже все вместе обосновались лаборанты доктора Ратаковски.

На стенах в холле висели работы Эммы. Один из витражей, высотой от пола до потолка, без рамы, был выставлен у широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Едва заметные прозрачные тросы поддерживали тяжелую конструкцию, снизу стальной поручень, прикрученный металлическими болтами, намертво крепил витраж к полу.

По мнению Артура, на полотне было нечто вполне понятное с первого взгляда. Все оттенки желтого стекла, которые только можно было вообразить: солнце в пасмурный день, бледный песочный, яркий лимонный, цыплячий и желтый неоновый – лишь несколько оттенков, для которых у Артура нашлось определение. И посередине, идущие вдоль всего полотна сверху вниз, две перекрученные серебристые полоски – цепочки ДНК. Звеньями послужили неровно отколотые, с острыми краями куски стекла, обернутые фольгой.

Тобиас долго рассматривал витраж. Он подошел ближе, отошел на пару метров, потом совершил этот же маневр еще несколько раз.

– Посмотри внимательно, – он потянул Артура за край футболки и медленно повел его ближе к витражу. – Присмотрись к самой цепочке ДНК.

Артур присмотрелся и, сделав шаг вперед, наконец-то увидел. В слабом отблеске на серебристом покрытии были различимы буквы. Если не отрывать от них глаз, то при каждом шаге начинали проявляться целые слова.

– Имена и фамилии, – произнес Тобиас, боясь потерять правильный угол зрения.

– Это имена ученых, основателей и первопроходцев геномики, – подхватил доктор Робертс, спускаясь со второго этажа по лестнице. – А также тех, кто до сегодняшнего дня внес неоценимый вклад в ее развитие. Я тоже тут есть. – Марк Робертс показал пальцем на свое имя. – Эмма просто умница. Она сделала нам этот подарок в честь своего выздоровления.

– В корпусе для персонала можно что-то еще посмотреть? Мы с Артуром решили пройтись по острову, пока есть время, – сказал Тобиас.

– Думаю, я могу показать вам нечто интересное, – ответил доктор Робертс.

Они поднялись на второй этаж. Вдоль длинного коридора друг напротив друга выстроились двери. Точь-в-точь как в Cas9, на полу была расстелена ковровая дорожка, только темно-синяя.

– Она приглушает шаги. Многие сотрудники работают допоздна. Когда они добираются до своих постелей, главное, чтобы ничто не мешало им выспаться.

Доктор Робертс открыл один из пустующих апартаментов.

– Вот это да! – воскликнул Тобиас, уставившись в окно.

Судя по расположению здания, оно должно было выходить в сад. Но вместо этого они увидели бирюзовый овал озера. За ним, белея шапкой снега, под серым небом высилась горная гряда. Они глубоко вдохнули ледяной чистый воздух.

– Как такое возможно? – прошептал Артур. Он все еще глубоко вдыхал и медленно выдыхал, следя за облачками пара, вырывающимися изо рта.

– Допускаю, вы еще не видели ничего подобного, – гордо произнес доктор Робертс. – Институт Карпентера стал полигоном для тестирования интерактивных комнат. Смотрите…

Он включил свой планшет. Через несколько секунд пейзаж за окном сменился. Озеро и горы таяли, будто мираж, воздух становился теплее, теперь они чувствовали аромат свежесваренного кофе с первого этажа.

Но это продлилось недолго. Тобиас первым узнал знакомый запах хвои – после приступов мать часто приносила ему хвойный ингалятор. Когда они вошли сюда, стены были покрыты простой белой штукатуркой, которая гармонировала с шапками снега за окном. Теперь же Тобиас и Артур словно очутились в лесном доме. Деревянный сруб, дощатый пол, выкрашенный масляной краской желтый потолок. В ветвях вековых сосен за окном путались солнечные лучи. Вырвавшись из игольчатого плена, они падали на пол наискось, продлевая серые тени деревьев и подоконника.

– Это невероятно. – Артур первым подошел к окну и дотронуться до рамы. – Как настоящая. Можно открыть?

– Пожалуйста, – усмехнулся доктор Робертс.

Артур распахнул створки настежь. Комната наполнилась запахом низких бледных трав, какие растут только под лесными деревьями, прогретой солнцем коры, по которой, собирая янтарный сок, ползет вниз тягучая смола. Жужжание мухи, пронзительный птичий крик, стрекот и шелест – они словно открыли портал в пространстве.

Тобиас погладил теплую поверхность деревянных брусьев стены, снял кроссовок и встал босой ногой на желтый прямоугольник солнечного света на полу. Затем перегнулся через подоконник, в надежде увидеть куст земляники или папоротник под окном.

– Не советую! – запротестовал доктор Робертс, хватая его за пояс на джинсах.

Но было уже поздно. Тобиас высунулся наружу достаточно далеко, чтобы увидеть не земляничный куст, а простую гравийную дорожку под окнами, глухую белую стену корпуса Cas9 вместо сосен и темные воды Ист-Ривер, которым не было дела до обещанной Тобиасу лесной тропы.

– Извини, забыл предупредить. У визуализации четкие границы, обычно она не выходит за пределы помещения. – Доктор Робертс ободряюще похлопал Тобиаса по плечу.

– Чувствую себя так, словно меня разбудили через пять минут после того, как я крепко заснул, – пожаловался он.

– Это как? Со мной такого ужаса не случалось, – усмехнулся Артур.

– Это так: пришибленным и разочарованным, – ответил Тобиас и тяжело вздохнул.

Под конец импровизированной экскурсии оба знали о корпусе для персонала все – доктор Робертс умел говорить не останавливаясь, выстреливая фактами с такой скоростью, что у Артура и Тобиаса все в голове перемешалось.

– У меня есть для вас кое-что еще, – сказал Марк Робертс, взглянув на часы. – Пойдемте со мной в лекторий, не пожалеете.

***

Пациенты стягивались в лекторий Cas9 на минус первом этаже. В просторном помещении горел тусклый свет. Из-за отсутствия окон невозможно было понять, насколько глубоко находится этот этаж. Накрытый покрывалом, посреди зала высился огромный куб. Доктор Робертс нетерпеливо переминался с ноги на ногу посреди лектория.

В неярком свете лицо доктора Робертса казалось уставшим. Хотя ему не было и пятидесяти, синие тени пролегли под глазами, морщины на широком лбу казались глубокими траншеями. Но, как всегда, Марк Робертс был весь в движении. Казалось, он боялся остаться без дела даже на секунду. Он снял белый халат и положил его на стул, желая создать непринужденную атмосферу.

– Дорогие друзья, – начал Марк, потирая руки. – Вам наверняка интересно, почему мы так старательно изображаем в помещении сумерки. Герои нашей сегодняшней лекции донельзя не любят яркий свет.

«Вампиры?» – подумал Тобиас, и слова соскользнули с языка, прогремев под потолком. Все засмеялись.

– Тобиас мог бы быть прав, – серьезно сказал Марк Робертс. – Летучие мыши-вампиры, прародители легенд о мифических носферату… Молодец, Тобиас. Есть другие предположения?

В лектории молчали.

– Даю еще одну подсказку. Наших новых подопечных с мифическими вампирами связывает одна невероятная способность – жить вечно.

В зале раздался недоверчивый гул.

– Еще кое-что: эти существа живут не на земле и не в воздухе. Каждый из вас хоть раз в жизни видел им подобных, а некоторых, возможно, держал в руках. Хотя это довольно противно… Ну же?

– Жабы! – поморщилась Эмма.

– Наверняка улитки. Точно говорю – ничего гаже быть не может, – сказал Камал и передернул плечами от отвращения.

– Никто не угадал, – обрадовался доктор Робертс. – Итак, встречайте! Наши гостьи из далекой Японии.

Покрывало слетело с куба, и перед глазами заинтригованных слушателей предстал наполненный до краев аквариум. Подсвеченная насыщенным фиолетовым цветом вода была чиста, как горный хрусталь. Сквозь ее толщу, раздувая крохотные купола, вальяжно двигались медузы. Их алая серединка, просвечивающая сквозь прозрачное тело, была так похожа на сердце.

– Медузы Туритопсис. Красавицы, правда? – восторженно прошептал Марк Робертс, прильнув к аквариуму.

Собравшиеся встали с мест и подошли ближе.

– Туритопсис – единственное живое существо на земле, которому неведома смерть от естественных причин. Конечно, она погибает в пасти хищников. Но то, что мы обреченно называем старостью, ей незнакомо.

– И что с ней делать, чтобы жить вечно? Есть ее килограммами? – спросил Артур.

– Было бы все так просто! – ответил Марк Робертс. – Нам придется как следует попотеть в лаборатории, чтобы выудить из нее генетический механизм обновления.

– Разве такое возможно? Люди не медузы. Мы настолько разные… – вслух подумала Джана.

– Садитесь на места, – попросил доктор Робертс. – Сейчас я объясню. Мы с доктором Хельгбауэр решили, что вам необходимо узнать обо всех направлениях деятельности нашего института. Во-первых, это лечение методами генетического редактирования. За этим вы приехали на Норт-Бразер-Айленд. Во-вторых, это «Поле жизни». Большинство о нем уже наслышано. Там в искусственных матках растут дети для усыновления. Их создание – та же геномика, которой мы здесь и занимаемся. По этическим соображениям информация о местонахождении инкубатора для детей не распространяется в СМИ. Но между нами и нашими пациентами больше не будет никаких тайн и домыслов. Да, Тобиас, Эмма и Артур? – Марк Робертс выразительно кивнул им, но тут же улыбнулся.

Артур и Эмма посмотрели на Тобиаса. Тот сидел, потупившись, держа руку на груди, словно хотел успокоить непослушное сердце.

Марк Робертс продолжил:

– В-третьих, в нашем институте идет активная работа по поиску «вакцины от старости». Не мы единственные, кто ведет такие исследования. Но благодаря нашим лучшим ученым, а именно доктору Ежи Ратаковски и его команде, Институт Карпентера подошел к разгадке ближе всех в мире. За этим мы притащили сюда две сотни медуз Туритопсис. Как правильно сказала Джана, люди совсем не схожи с медузами. Но мы надеемся, что их генетический код может быть применен для человека. Такую возможность нужно исследовать в любом случае, даже если нас ожидает разочарование.

– По-моему, они все одинаковые. Не вижу ни одной морщинистой медузы, – пробурчала Джана. Она была непоседлива и уже теряла интерес к лекции.

– Боюсь, ни морщин, ни старческого маразма вы не разглядите. Туритопсис использует механизм «инверсии жизненного цикла». Проще говоря, в любой момент она может повернуть свою жизнь вспять. Например, когда во время эксперимента мы наносим ей серьезные повреждения, медуза понимает, что может умереть. Что она сделает? Она отбросит щупальца, опустится на дно и заляжет там, превратившись в то, с чего началась ее жизнь – в полип. А потом снова вырастет в медузу. Так вот подумайте: если ваше тело, поняв, что болеет, стареет и угасает, вдруг повернет вашу жизнь вспять?

– Я бы не согласился стать зародышем, – раздалось из задних рядов, и все засмеялись.

– Мы научимся контролировать этот процесс. Наши пациенты будут молодеть настолько, насколько нужно. Главное – понять весь механизм и научиться применять его. А дальше дело техники – сказать «стоп» процессу регенерации мы всегда успеем, – ответил доктор Робертс.

Дверь в зал отворилась, и широкий луч света прокатился по полу, поднялся по спинкам стульев, а затем внезапно исчез. Стуча каблуками, в зал вошла Габи Хельгбауэр. Она была не одна. Словно сгорбленная тень, за ней следовал Майчек Ратаковски, – мальчик-старичок, который недавно так напугал Артура. Габи помогла Майчеку довезти штатив с капельницей до свободного места и, бережно поддерживая под руки, усадила Майчека в первый ряд.

– Ты пропустил все самое важное, – вздохнул доктор Робертс. – Я повторю, если хочешь.

– Не надо. Отец объяснил мне, что это за медуза. Я просто хотел посмотреть на нее, – тихо сказал Майчек. Казалось, у него едва хватало сил произнести пару слов.

– Прогерия – преждевременная старость, генетическое заболевание Майчека, имеет те же корни, что и старость обычного человека. Победив одно, мы поборем другое. Для этого мы работаем день и ночь, без сна и отдыха. Если наши надежды оправдаются и «вакцина от старости» будет найдена, Майчек снова станет тем, кем и должен быть, – мальчишкой девяти лет, жизнерадостным и румяным.

Габи стояла, прислонившись к стене, и внимательно смотрела на Майчека. В словах доктора Робертса было столько веры в успех, что они непременно должны были передаться его главному пациенту. Но на сером лице Майчека не появилась улыбка, в глазах не загорелся огонь, и ни один мускул не дрогнул надеждой. Габи вдруг показалось, что вместе с телом – этой предательской развалиной – постарела и душа мальчика.

Марк продолжил:

– Представьте себе мир, в котором люди будут жить столько, сколько пожелают. При этом они останутся молодыми и здоровыми. Как вам перспектива? – Марк Робертс был так счастлив, глядя в ослепительно прекрасное будущее.

– Аминь. – Стиг, тот, что пытался ввязаться в скандал с Артуром на катере, разразился картинными аплодисментами. – И подонки вроде моего отца будут жить вечно, класс!

В зале наступила тишина. Габи Хельгбауэр спокойно смотрела на Стига – словно ожидала от него подобной выходки. Но лицо доктора Робертса пошло красными пятнами.

– Твой отец, мистер Нельсон, один из наших основных спонсоров. Он делает все возможное для научного прогресса, для развития…

– Хватит. Я достаточно наслушался этой байды, – ответил Стиг, встал и пошел к выходу.

Габи Хельгбауэр преградила ему путь.

– Вылить перед всеми ушат личных помоев – вполне в твоем стиле. Но делать это надо у меня в кабинете, за закрытой дверью. Никому здесь не интересны твои проблемы. Кроме меня, конечно. Жду тебя через пятнадцать минут.

Габи отошла в сторону. Когда Стиг прошел мимо нее, стало заметно, что он был на голову выше доктора Хельгбауэр, но в этот момент вся власть над ситуацией принадлежала хрупкой женщине в платье с разноцветными зигзагами.

Дверь за Стигом с грохотом захлопнулась. Марк Робертс протирал очки, собираясь с мыслями. Он словно забыл об аудитории и теперь как бы беседовал сам с собой:

– Прежде чем перевернуть мир с ног на голову, многое предстоит сделать. Однажды я спросил себя, на что мы готовы ради победы над природой, ради решения невозможной задачи, ради успеха, который будет вписан в историю золотыми буквами. Мы готовы на многое. Мы готовы на все…

Долгие годы Габи наблюдала, как эго Марка Робертса разрасталось, поглощало его самого и все вокруг, уничтожало любые препятствия. И сейчас перед ней стоял человек, который и вправду был способен на что угодно ради «золотых букв в истории человечества». И от этого Габи становилось страшно.

Качаясь на волнах

Стиг пришел к нему без пяти два ночи. Тобиас проснулся от тихого, но настойчивого стука в дверь. Он лежал в темноте и не мог собраться с мыслями: сон и явь все еще перемешивались в полусонном разуме, как смешиваются краски в стакане для полоскания кисти. Он спустил ноги с кровати и нащупал мягкие тапочки с серыми помпонами.

– Кто там? – шепотом спросил Тобиас, приложив ухо к двери. На секунду он подумал, что это Джана, и пьянящее чувство предвкушения от ночной встречи охватило его.

– Это я, Стиг. Открой, чучело, – прошептали в ответ.

Тобиас поморщился, но чувство разочарования быстро уступило место любопытству. Он приоткрыл дверь и высунулся наружу.

– Пущу, если перестанешь хамить, – предъявил он ультиматум.

– Не пустишь, я тебе заеду, – Стиг оттолкнул щуплого Тобиаса.

– Какого хрена тебе тут нужно? – разозлился Тобиас, запирая дверь изнутри.

– Твое какое дело? – ощетинился Стиг.

– Иди ты! – Тобиас сел на кровать и накинул на себя плед.

– Ладно, давай присядем на дорожку, – сжалился Стиг, глядя на маленькую фигурку Тобиаса, жалобно скукожившуюся на краю кровати.

Предчувствие не обмануло, подумал Тобиас, и ночь не будет прожита зря. В нем зажегся огонек восторга, который так просто было раздуть из самого прогоревшего уголька в сердце пятнадцатилетнего парня. Он разгладил одеяло и пригласил Стига сесть рядом. Но тот, повинуясь вечному упрямству, забрался с ногами на подоконник. Стиг вгляделся в темноту за окном, прищурив глаза.

– Что там? – нетерпеливо спросил Тобиас.

– Мне должны подать сигнал… – ответил Стиг, сосредоточенно закусывая губу.

– Снаружи? В темноте? Сигнальный огонь? – забеспокоился Тобиас.

– Ты спятил? – разозлился Стиг. – Хотя это было бы романтично… – Он пригладил растрепанные волосы. – Вот сюда напишут. – Он показал на smartwatch.

– Ясно, – сказал Тобиас, понурившись.

Ему хотелось приключений, как в книгах, которые читала ему мама в детстве. Хоть выстрела в небо из сигнального пистолета, хоть зазывного свиста подельников – свиста, неотличимого от птичьего щебета для тех, кому знать ни о чем не положено. А тут какие-то smartwatch, обыденность, да и только.

– Сиди тихо и не возникай. Кстати, перестань волноваться – не хватало, чтобы ты тут помер. Тогда я точно не смоюсь с острова, – раздраженно сказал Стиг.

Ну и колючкой же он был, настоящий говнюк. День проживет зря, если не заденет кого-нибудь словом или плечом. Тобиас знал, что многие на месте Стига подумали бы то же самое, просто Стиг был единственным, кто запросто озвучивал все, что приходило ему в голову.

– Так чего тебе от меня надо? – спросил Тобиас.

– Не мог же я сигануть вниз из окна своей комнаты на втором этаже. Ты вообще, что ли? – Стиг смотрел на Тобиаса так, словно тот был лишь назойливо звенящим над ухом комаром.

– Тогда катись-ка ты к Эмме. Из ее окна прыгать так же удобно, – обиделся Тобиас.

– Да ладно тебе, хватит дуться. Просто… – Стиг сделал над собой усилие, чтобы произнести то, что должен был сказать. – Просто ты нормальный парень, Тобиас. Я подумал, что ты единственный, с кем я хотел бы попрощаться перед побегом.

Тобиасу показалось, что он ослышался.

– Мы даже не говорили с тобой ни разу. Ты что-то путаешь, – сказал он.

– А мне не обязательно вести с тобой беседы. Это видно с первого взгляда. По глазам, по манере говорить. Думаешь, мне срать на такие вещи? Нет. У тебя доброе сердце. Хоть я веду себя как скотина, но еще умею ценить хорошее в людях.

– У меня больное сердце, Стиг, – тихо сказал Тобиас, делая ударение на слове «больное».

– Тебя вылечат. Ты для этого здесь. Не то, что я… Пора мне убираться подальше отсюда.

– Не понимаю тебя. Мне здесь нравится.

Стиг повернулся к нему и впервые посмотрел Тобиасу прямо в глаза. Его взгляд был сильным и имел какую-то власть над тем, на кого был обращен, словно в противовес пухлому, мягкому, женственному телу.

– Cas9 – место для таких, как ты, болезных. Ты не принимаешь свою болезнь, хочешь выздороветь. Тогда начнется твоя настоящая жизнь, да? Ты только и ждешь волшебного укола доктора Ратаковски, эту ампулу с эликсиром. Мне все это не нужно. Физически я не болен. Я вообще не болен, если уж на то пошло. Тебе сказать, почему папаша запер меня сюда? Это упрямый урод, жаждущий власти над всеми, кто его окружает. Особенно надо мной. Он не оставит меня в покое, пока не перекроит по своей мерке, не выпотрошит меня, как тряпичную куклу, и не набьет вонючими потрохами своих предрассудков.

– Но тебя должны формально от чего-то лечить, – удивился Тобиас.

– Синдром Клайнфельтера. Хромосомное нарушение. Я бесплоден, а папаша до одури хочет продолжить династию – никак не меньше. К тому же, как видишь, тело у меня почти женское, округлое, еще и с грудью, – Стиг кокетливо подвигал плечами. – Это бесит его больше всего. Он вздрагивает от гадливости, когда смотрит на меня. А мне нравится выряжаться как девчонка и доводить его до белого каления. Он засунул меня в этот лепрозорий после того, как я заявился на барбекю для богатеньких мудозвонов размалеванный маминой помадой и в ее шмотках. Все так и попадали. Думал, папаша размозжит мне голову бутылкой шардоне. Но он неплохо выкрутился. «Мой мальчик готовится к школьному спектаклю. У него значительная роль – Ланы Вачовски. Но я поговорю со школьным советом, пусть сменят тему. Нечего вгонять пацанов в краску, слишком серьезно они все воспринимают. Переоденься, сынок, и пойди сыграй в футбол с мальчишками». Вот говнюк. Зато, когда все разошлись, он сорвал дверь с петель, вломился ко мне в комнату и прижал к стене: «Я не позволю тебе позорить меня, засранец. Тебе конец, тебе и твоим прибабахам». Стиг театрально скривился, растопырил руки и выпучил глаза. Круто, да?

Тобиас засмеялся.

– Не понял, ты не хочешь иметь детей? – наивно переспросил Тобиас.

– Ты оглох, что ли, какие дети? Я не могу их иметь, пока меня не «вылечат». – Стиг схватился за голову, изобразив деланый ужас. – Тебе сколько лет, чудило, что ты с первого раза не понимаешь?

– Пятнадцать, – смутившись, сказал Тобиас.

– Так собери свой мозг в бледный потный кулачок и подумай еще раз, о чем я тут толкую! Не хочу я лечить свою болезнь – я и есть синдром Клайнфельтера со всем его дерьмом и симптомами. – На руке Стига запищали часы. Он сосредоточенно пролистал сообщение. – Пора. По мою душу. – Он загадочно улыбнулся.

Тобиас заметил, что улыбка у Стига и правда женственная, похожая на улыбку Джаны или Эммы, – пухлые розовые губы, белые ухоженные зубы. Да и тело у него и впрямь округлое, с выступающими под майкой бугорками. Честно говоря, Тобиас полагал, что это у Стига от избыточного веса – откладывается некстати там, где совсем не следовало. А оказывается вот оно что!

– Мотаю удочки, пока мне не успели сделать «спасительный» укол, – спуская ноги с подоконника, сказал Стиг. – Они не понимают, эти врачи, что не все стоит лечить. Для них болезнь – как красная тряпка для быка. Тупо прут, с натиском, лишь бы изобрести «лекарство», жадно осваивают гранты. Им не приходит в голову, что для некоторых то, что они величают болезнью – и есть суть их самих. Со всеми «нарушениями в хромосомах». Я не позволю менять себя. Пусть удавятся.

Стиг с глухим стуком приземлился в траву. Тобиас свесился через подоконник и посмотрел на него сверху вниз.

– Лады, чудило, будь здоров. – Стиг смущенно теребил лямки дорожного рюкзака. – Реально, Тобиас, ты хороший парень. Выздоравливай… Может, увидимся еще. Бывай! – Стиг побежал через сад, повернул налево в сторону реки и исчез из виду.

В траве оглушительно громко стрекотали цикады, на ветвях фруктовых деревьев звенели гирлянды из осколков стекол. Наконец решившись, Тобиас высунулся в окно и мешком свалился в мягкую траву. Только сейчас он заметил, что выпрыгнул в тапочках, но возвращаться не было времени. Чтобы нагнать Стига, Тобиасу пришлось прибавить хода, стараясь в то же время сохранять ровное дыхание и сердцебиение. Он еще раз мысленно поблагодарил доктора Робертса за поддерживающую терапию. Без нее он не смог бы пробежать и сотню метров. Стиг проскрипел по деревянным мосткам, силуэт его подпрыгнул и исчез во тьме. Тобиасу пришлось бежать трусцой, пригнувшись как можно ниже. Вода шепталась с ветром, от берега до берега тянулась лунная дорога. Тобиас свернул под причал и притаился в темноте. В воде, привязанная к опоре, болталась простая весельная лодка. Сидевший на веслах опустил голову и всматривался в экран планшета.

– Здорова, это я, – окликнул его из темноты Стиг.

– Давай скорее, пока тебя не хватились, – человек в лодке поднял голову, и Тобиас узнал в нем лучшего друга Стига.

Эдгар передал Стигу планшет, а сам навалился на весла.

– Драпаем отсюда. Будь они прокляты, дятлы хреновы, – выдохнул Стиг.

Весла с плеском упали на воду, и Эдгар, раскачиваясь на скамье взад и вперед, повел лодку вниз по реке. Больше ни Стига Нельсона, ни Эдгара Дюпье никто на острове не видел.

***

Взволнованный ночным посещением Стига, Тобиас проснулся раньше обычного. Он наскоро оделся и вышел в коридор, рассчитывая прогуляться и успокоиться до завтрака. Но в холле уже стояли доктор Робертс и прибывшие на остров рано утром мистер и миссис Нельсон. Тобиас не решился пройти мимо них. Он стоял и смотрел из-за угла на их растерянные лица. Женщина в элегантном плаще, с золотыми браслетами на обеих руках, вытирала покрасневшие от слез глаза платком с вышитым вензелем. Ее муж, отец Стига, был наделен неприятным, по-лошадиному вытянутым лицом и тонким, хищным носом. Он сдержанно жестикулировал, что-то объясняя взвинченному доктору Робертсу.

– Что ты тут делаешь? – Габи неожиданно появилась за спиной Тобиаса.

– Н-ничего… Смотрю… – растерялся Тобиас.

– Ты видел вчера Стига Нельсона или Эдгара Дюпье вечером, после ужина? – спросила она.

– Ну… В общем, я… – Тобиас испугался, сам не понимая почему.

Он вспомнил лицо Стига, его счастливую улыбку облегчения, когда тот в последний раз оглянулся на Институт Карпентера. «Будь они прокляты…», – прозвучал голос Стига в его голове.

– Нет, я ничего не видел, – прошептал Тобиас.

Габи внимательно посмотрела на него. Внимательнее, чем ему хотелось бы. Он отвел глаза.

– Хорошо. Если захочешь мне что-то сказать, приходи, – спокойно сказала она и пошла навстречу Нельсонам.

***

Инспектор Брайс проделал путь до острова Норт-Бразер в надежде зацепить крупную рыбу. Все-таки от природы он был сродни ищейке – пропажа ребенка, да еще и сына будущего сенатора Горация Нельсона, заставляла его сердце биться быстрее. Пару дней на поиски – и беглец будет у него в руках. А это значит целый ворох благодарностей от прямого начальства и высокого начальства из тех кабинетов, куда ему сейчас вход был заказан. Брайс уже потирал руки, стоя на носу катера, готовый спрыгнуть на сушу и впервые гордо шагнуть на территорию знаменитого Института Карпентера. Но победное настроение тут же сменилось настороженностью, когда у главного входа его встретила только медсестра.

– Добрый день, инспектор, мы вас ждем, – сказала она и провела его в пустой холл корпуса.

Брайс подумал, что ошибся, придав этому делу слишком большое значение. Но как только они дошли до кабинета директора с табличкой «Доктор М. Робертс», он вздохнул с облегчением. Из-за закрытой двери доносилась громкая мужская речь, плакала какая-то женщина, что-то тяжелое упало и покатилось по полу.

– …Прекратите на меня орать! – взвился мужчина в белом халате, но осекся, как только инспектор вошел в кабинет.

Брайсу под ноги прикатился отполированный железный шар от брошенного на пол кубка или какой-то награды. Все в кабинете уставились на Брайса, даже женщина в углу перестала всхлипывать.

– А вот и вы, инспектор. – Гораций Нельсон, лицо которого Брайс видел каждый день в новостях, удостоил его внимательным взглядом.

И в кабинете наступила гнетущая тишина.

– Может, скажете что-нибудь? – прошипел Нельсон. Терпение явно не входило в число его достоинств.

– Прежде чем я что-то вам скажу, вы должны изложить произошедшее мне лично, – заметил Брайс.

Гораций Нельсон ткнул пальцем в пухлого директора, и женщина в углу ойкнула. Видимо, ей было что сказать, но Гораций жестом приказал ей помалкивать. «До нее дойдем позже», – подумал Брайс. «И, по-моему, это миссис Нельсон». Он видел ее несколько раз по ТВ, она стояла подле мужа, прекрасная, как статуя из мрамора, всегда с одинаковым выражением лица и широкой улыбкой. Сейчас она была похожа на прачку, весь день отпахавшую в горячем бельевом цеху: одутловатое лицо, опухшие глаза, растрепанные волосы. Брайс внутренне посмеялся – его бывшая жена по утрам выглядела примерно так же, с той лишь разницей, что кожа у нее была шоколадного цвета. Вот вам и статуя мраморная.

– Сегодня в два часа ночи Стиг Нельсон, молодой человек семнадцати лет, сбежал из Института Карпентера. Сбежал вместе со своим сообщником, Эдгаром Дюпье, – сказал доктор Робертс.

– Что еще за сообщник? – Брайс уже печатал заметки в своем планшете.

– Наш восемнадцатилетний пациент. Он уже почти прошел свой курс лечения. Осталась одна процедура, и скоро он должен был выписаться.

– Вы не заявили о нем, потому что он совершеннолетний? – прервал его Гораций.

– Да, это значит, он имеет право покинуть лечебное заведение по своему желанию, – ответил Брайс за доктора Робертса. – Продолжайте, доктор Робертс.

– Нет, не продолжайте, – закричал Нельсон. – Сначала объясните мне, что за хрен этот Дюпье, с которым умотал мой сын.

– Гораций, опомнись, что ты делаешь? – в ужасе произнесла его жена, еще глубже забившись в угол дивана.

– Этот молодой человек был лучшим другом вашего сына, мистер Нельсон. Они везде были вместе, резонно предположить, что они вместе и сбежали. По крайней мере, обоих нет на острове, – устало ответил доктор Робертс и сел в свое кресло.

– Ваш сын никогда не рассказывал вам о Дюпье? – уточнил инспектор Брайс.

– Какое это имеет отношение к делу? – Гораций посмотрел на него с ненавистью.

– Как какое? – Инспектору начинала надоедать эта комедия. Его не покидало чувство, что дело было не в побеге мальчика, словно Робертс и Нельсон выясняли между собой совсем другие вопросы. – Если вы не хотите давать мне полную информацию, я ничего не смогу вам гарантировать. Положим, ваш сын сбежал из лечебницы (доктор Робертс поморщился при этом слове) со своим другом, о котором вам почему-то не рассказывал. Тогда это меняет дело. Он еще не достиг совершеннолетия, и вы, как его родители, имеете полное право вернуть его домой. Не спорю. Но в таком случае вы, – он указал на миссис Нельсон, – мать, должны знать, что это за Эдгар такой, где он живет и куда они могли направиться. Да и вообще, стоит ли, так сказать… волноваться. Ну да это ваше дело.

Брайс вздохнул. В каком-то смысле он понимал мальчика – не хотел бы он идти поперек желаний Горация Нельсона. Этот коршун мог разодрать в клочья, чем и гордился.

– Ничего она не знает. А я поступлю так, как считаю нужным, – прошипел Нельсон. – Делайте свою работу, инспектор. Да, побыстрее. Пока вы тут рассусоливаете, мой сын улепетывает в неизвестном направлении.

– Я вас услышал, – спокойно сказал Брайс. – Доктор Робертс, в каком состоянии сейчас мальчик? Вы проводили ему процедуры, после которых ему может потребоваться медицинская помощь?

– Нет, мы пока ничего не проводили. Не успели. – Робертс испуганно посмотрел на Нельсона. Тот ответил ему холодным взглядом.

– Вроде пациент провел здесь достаточно времени? – спросил Брайс, заглядывая в свои записи.

– Точно. Он осваивался. Но для того, чтобы начать лечение, нам необходимо его согласие.

– Он несовершеннолетний. Разве недостаточно согласия мистера Нельсона? – удивился Брайс.

– По закону для проведения генетических процедур требуется личное согласие пациента. В случае со Стигом мальчик должен был адаптироваться к жизни в Cas9, найти здесь поддержку и понимание и согласиться на лечение.

– Значит, вы держали его здесь без его письменного согласия? – насторожился Брайс.

Елейный тон доктора не мог сбить его с толку, он видел предостаточно за время службы. Участники диалога все время переглядывались, словно боялись ляпнуть лишнего. И Брайс подозревал, что мальчик смотался отсюда не просто так.

– Не совсем так. Он мог бы покинуть остров, когда пожелает. Как и все наши пациенты. Они здесь не заключенные. С ним постоянно работала наша психолог, доктор Хельгбауэр. Она отвечала за адаптацию Стига, за его душевное равновесие, так сказать.

– И где доктор Хельгбауэр? Не вижу ее здесь, – сказал Брайс, впечатывая имя в протокол.

– К сожалению, инспектор, вам придется иметь дело только с доктором Робертсом и мной, – отчеканил Нельсон. – Потому что душевное равновесие моего сына не имеет отношения к его поискам. Вам уже понятно, что за медицинской помощью он не обратится, в деньгах у него нужды нет, потому что Эдгар Дюпье, будучи совершеннолетним, способен прокормить их обоих. Вот с него и предлагаю начать.

– А я предлагаю, будущий сенатор Нельсон, начать с расстановки всех точек над «и». Я вижу, что мальчика держали в Институте Карпентера – а это, нравится вам или нет, лечебное заведение – без его письменного согласия. То есть противозаконно. Мальчик покинул остров, на что имел полное право, со своим приятелем, на что, скорее всего, найдется с десяток свидетелей. Я не вижу особой необходимости в его поисках. Но если вы настаиваете, полиция тут же начнет работать над возвращением Стига Нельсона домой. И последний вопрос…

Брайс не знал, стоит ли спрашивать. Интуиция подсказывала ему, что ничего хорошего в ответ он не услышит. Но все-таки решился.

– От чего его собирались лечить?

– От генетического бесплодия, – тихо сказала миссис Нельсон.

– Простите? – удивился Брайс.

– Вы не ослышались. Гораций очень хочет внуков, – прошептала из своего угла женщина и снова заплакала.

Брайс посмотрел на нее и удивился, насколько красивой она снова стала. Как Мадонна, оплакивающая сына, – чистое открытое лицо, ясный взгляд, ни грамма пошлости в чертах, только бесконечная тоска по невозможному счастью.

Выйдя из дверей холла, Брайс ощутил необыкновенную легкость. Вокруг него в солнечном свете плыли зеленые кроны деревьев, в небе чертил белую линию самолет, до воды было рукой подать, и так вдруг захотелось сбросить тесную обувь и пробежаться трусцой к берегу, раскинув пошире руки. Но инспектор Брайс не привык давать волю чувствам. Не спеша он обошел часть острова по кромке, осмотрел берег. Он поглядел прямо, на маленький остров неподалеку. Биосады острова Рикерс были, по сути, таким же институтом, как и Институт Карпентера… Вряд ли они направились туда. Может, вниз по течению? Бог знает, как далеко могли уплыть двое здоровых и сильных парней на веслах. Точно на веслах – шум мотора разбудил бы всех вокруг, остров маленький, к тому же ночь. Откуда они взяли такую древность – лодку с веслами? С этого и стоило начать. А стоило ли? Брайс вздохнул и направился в сторону деревянного причала, где его ждал полицейский катер. Он спустит дело на тормозах, потом мальчику исполнится восемнадцать и все решится само собой. Зря Гораций Нельсон считает себя главным – он ошибается. К тому же от такого заносчивого мерзавца не дождешься благодарности. Все говорит о том, что пора бы старику Адаму Брайсу заполнить протокол, забыть про это дело и сыграть в шарики на компьютере – скоротать очередной рабочий день.

***

В кабинете доктора Робертса тоже все успокоилось. То ли Нельсон выдохся, то ли немного расслабился, добившись от полиции нужного ему ответа, но он сел в кресло напротив доктора Робертса и устало прикрыл глаза ладонью. Тем не менее Марк чувствовал, что разговор еще не окончен. В ту минуту, как он признался, что Стигу еще не сделали ни одной лечебной процедуры, он наступил на растяжку, и вот-вот должно было рвануть. Ему казалось, что в тишине назойливо тикает таймер.

– Стоит ли напоминать вам, доктор, об условиях нашей сделки? – Это был риторический вопрос, который Гораций задал обманчиво спокойным тоном, не открывая прикрытых рукой глаз.

– Послушайте, мальчик найдется, и мы все уладим, – сказал Робертс.

– Это в ваших же интересах. Но после того, что я здесь услышал, думаю, вам не удастся уговорить его ни на какие манипуляции. Я поручил вам своего сына в надежде, что при комплексном, так сказать, подходе вы сможете склонить его пройти лечение.

– Почему-то мне казалось, что его согласие вам не требуется, – спокойно произнес доктор Робертс.

– Отчего же. Не мне просить вас действовать вопреки закону и врачебной этике. Тем не менее мы с вами как-то поняли друг друга в начале знакомства. Особенно тогда, когда вы получили от меня щедрый транш на ваши исследования, – припомнил мистер Нельсон.

– На что вы намекаете? – настороженно спросил Робертс.

– Вы все уже поняли. Мой сын сбежал. Нет лечения – нет сделки, – холодно сказал Нельсон. – И мои «пожертвования» в пользу науки придется вернуть. В полном объеме.

– Вы шутите? – Робертс действительно испугался. – Мы закупили оборудование, заказали полный виварий животных, наняли нескольких специалистов на постоянную работу. Оборудовали целую лабораторию, в конце концов!

– Это ваши трудности. – Нельсон был непреклонен. – Если вы не выполнили свою часть договоренности, я отменяю свою. Наше с вами общение держится на честном слове. Но если вы кинете меня и не вернете мне потраченное впустую, я добьюсь введения ограничений на вашу работу по нескольким направлениям. Связей мне более чем хватает.

– Я понял, понял… – Доктор Робертс мерил шагами кабинет. – Давайте я попробую уладить дело миром. Мы привлечем свои силы для поисков вашего сына. Дайте мне время.

– Время у вас есть, Марк, – мягко сказал Нельсон. – Я не спешу. А вот вам стоило бы. Мы с женой будем ждать от вас хороших новостей.

Нельсон встал, в луче дневного света ярко блеснула золотая запонка. Жена поднялась вслед за ним. Чеканя шаг, он подошел к двери, но остановился.

– Вы потратили весь транш на исследования вакцины от старости? – спросил Гораций.

– Мы с доктором Ежи Ратаковски как никто верим в чудо, – твердо произнес Марк.

– В кулуарах сената поговаривают, что вы близки к сотворению чуда. Многие влиятельные люди крайне заинтересованы в вашей работе.

– У Ежи Ратаковски очень мощный стимул. Он не сдастся, пока не найдет способ остановить старение.

– С чего вдруг? – заинтересовался Нельсон.

– Его сын. У мальчика прогерия – в девять лет он уже словно глубокий старик.

– Ого, – не сдержался Нельсон. – У лучшего в мире генетика такой прокол с сыном… Если вам придется вернуть мне выделенное финансирование, это поставит крест на исследованиях Ратаковски?

– Конечно, нет. Как вы заметили, многие влиятельные люди заинтересованы в нашем успехе, – с гордостью ответил Марк Робертс. – Но мы потеряем много времени, добиваясь нового финансирования. Гораций, подумайте о сыне Ратаковски. У него времени нет!

– Так вот о нем я как раз и думаю… – вполголоса произнес Нельсон, глядя мимо Марка Робертса. – Нам с женой пора. Мы и так пробыли здесь непозволительно долго.

Кивнув на прощание, Нельсон вместе с женой покинул кабинет Робертса.

Но Гораций не спешил вернуться на материк. Он умел быстро ориентироваться в ситуации и молниеносно принимать решения. Отправив миссис Нельсон в главный холл, он прошелся по коридору, всматриваясь в таблички на дверях. Потом проделал то же самое на первом этаже. И только спустившись на минус первый, нашел то, что искал. «Ежи Ратаковски, д.м.н.» То, что надо. Нельсону было что предложить этому гениальному чудаку. Он знал, что никто не будет так заинтересован в возвращении и лечении Стига, как доктор Ратаковски. Достаточно было пригрозить Ежи отменой финансирования, и тот приложит все усилия для поиска беглеца. Можно было бы отправить в погоню за Стигом пару своих проверенных людей, но им пришлось бы начинать все с нуля. А эта история началась с острова, именно здесь будет намного быстрее отыскать зацепки.

***

После завтрака Тобиас вернулся в свою комнату и не выходил из нее до вечера. Он понимал, что не видел ничего такого, о чем не знали бы в Cas9: Стиг и Эдгар сбежали вместе. Теперь их, возможно, ищут на воде, на трассах и во всем Нью-Йорке. Но именно Тобиас стал невольным свидетелем их тайны – он увидел в лунном свете их мечты, мерно качающиеся на волнах.

Ночью он не мог уснуть, как ни старался. Тобиас встал с кровати и вышел в коридор. По лестнице он поднялся на второй этаж. Комнаты беглецов располагались друг напротив друга. Дверь в комнату Эдгара была заперта. Зато дверь Стига открылась без ключа. Утром здесь уже был обыск. Искали брони билетов, брошюры, любой намек на то место, куда Стиг и Эдгар могли отправиться. В комнате царил настоящий бардак: ящики вывернуты вверх дном, зимнее пальто торчит из-под кровати, сдутый футбольный мяч сиротливо лежит посреди комнаты. Все стены исписаны черным и красным маркерами. «Свобода», «Анархия», «Протест» – три слова бесконечно повторялись, лезли друг на друга, выглядывали из-под криво наклеенных постеров, наползали на мебель, пол и потолок. Казалось, вся комната представляла собой крик души, бешеную энергию злости, руководившую рукой Стига, крепко сжимающей яркий маркер.

«Теперь здесь придется делать ремонт. Стиг все-таки сволочь, думает только о себе», – возмутился Тобиас. Агрессия, злость и ненависть были ему противны.

Он поспешно вышел из комнаты и по черной лестнице спустился обратно на первый этаж.

– Тобиас! – окликнула его Эмма, выглянув в коридор.

– Не спится? – спросил он. – И мне тоже.

– Заходи, – пригласила она, и Тобиас не смог отказаться.

В комнате Эммы было прохладно. Окно, распахнутое настежь, чернело квадратом ночи. На другом берегу Ист-Ривер вдоль дороги желтыми звездами горели фонари. Тобиас залез на ее кровать с ногами и укутался пледом.

– Двигайся. Я свет погашу, – сказала Эмма, хлопнула в ладоши, и свет в комнате в мгновение ока потух.

– Как тебе фокус?

– Стар как мир, – усмехнулся Тобиас.

– Да ну тебя, – хихикнула Эмма. – Чего ты бродишь ночью?

Тобиас немного привык к темноте, и мрак уже не казался ему таким непроглядным. Луна над водами Ист-Ривер светила так же, как в ночь побега Стига и Эдгара, – ярко, но как-то деликатно, нежно. Свет заливал подоконник, письменный стол с разбросанными на нем осколками стекла, незаконченный витраж с диковинной горгульей (пока еще безголовой, но уже с когтями и крыльями), большую высокую постель, накрытого желтым пледом Тобиаса. И саму Эмму. Ее светлые волосы в лунном свете казались седыми, а зеленые глаза – совсем черными, пугающими.

– Говорю же, не спалось, – повторил Тобиас. – Я думаю о Стиге и Эдгаре. Как они там… – Тобиас пожалел, что завел этот разговор. Эмма могла задать ему вопрос, на который он не хотел отвечать.

– Как-как… Хорошо! Уверена, они давно это задумали, – весело откликнулась она.

Тобиас почувствовал облечение – просто гора с плеч. Теперь ему будет с кем поговорить по душам. Тем более он не был уверен, что правильно поступил, сохранив их секрет, и Эмма могла бы выдать ему индульгенцию, которой Тобиас так жаждал.

– Ты знала? – спросил он.

– А ты нет? Посмотри-ка в окно. – Она указала пальцем на аккуратные газоны территории Cas9, на тропинку, по которой Тобиас бежал за Стигом, пригибаясь к земле, и на причал, под которым в ту ночь притаилась лодка.

– Ты все видела, не спала, значит? – спросил Тобиас.

– Побочный эффект лечения – теперь у меня бессонница. Выматывает, но Робертс не отчаивается. Говорит, пара правильно подобранных процедур, и я буду спать как сурок.

– Я не хотел следить за ними. Хотя… Мне было интересно, куда это Стиг намылился в ночи. Особенно с кем. Кстати, не знаешь, что за бардак в его комнате? Там надписи маркером повсюду. «Свобода» и всякое такое.

– Я думаю, это обыкновенный протест против собственного отца. Вполне в духе Стига высказаться так, чтобы пришлось перекрашивать стены. Его папаша тот еще субчик. Просто мерзость, – вздохнула Эмма.

– Ты знаешь, от чего его собирались лечить? – спросил Тобиас.

– Все знают. Гораций Нельсон вообразил себя примерным семьянином, метит в политики, я даже слышала, будет баллотироваться в сенаторы. Ему не нужны скандалы, особенно такие двусмысленные, связанные с неуправляемым сыном. Он хочет власти над Стигом, хочет сломать его. Стиг не может иметь детей и плевать на это хотел – его отец из принципа настаивает на внуках. Гораций вообразил, что сыну введут инъекцию, проведут курс терапии и как по волшебству у него исправится гормональный фон, с ним и характер станет не таким упрямым, мальчик будет покладистым, а на заднем дворе особняка Нельсонов вскоре запрыгают внуки. Доктор Робертс с Горацием Нельсоном вели свои дела так, словно лечение Стига – вопрос решенный. Хотя терапия без согласия пациента запрещена законом. Вплоть до отзыва лицензии. А ничего такого Стиг не подписывал. И не собирался.

– Зачем Робертс согласился? – удивился Тобиас.

– Он получил финансирование, причем неслабое.

– Ты откуда знаешь? – недоверчиво спросил он.

– Гораций не скрывал, что Стига приняли в экспериментальную программу в обмен на финансирование. Он кичится своим покровительством Институту Карпентера.

– Мог бы и подождать. Побочные эффекты устранят и официально допустят метод к применению. Тогда Стиг наверняка согласился бы на лечение.

– Никто не знает, как скоро Ратаковски найдет способ устранить побочку при лечении конкретного заболевания. Могут пройти годы. В министерстве здравоохранения будут давать разрешение на каждый метод в отдельности. Лечение синдрома Клайнфельтера может вообще никогда не выйти из стадии эксперимента. За это время Стиг успеет свести отца с ума своими выходками.

– Хорошо, что они смотались. Стиг сказал, что чувствует себя отлично, будучи тем, кто он есть, – сказал Тобиас.

Эмма тихо засмеялась.

– Отлично? Ты серьезно? Да ты посмотри на него: тело очаровашки с пухлыми щечками и длинными ресничками. Большеглазый херувим. А как откроет рот, такой жаргон, словно дьявол в него вселился. Он либо хамит, либо угрожает, либо матерится как сапожник. Диссонанс во плоти. Вот тебе и «отлично». Но, по крайней мере, теперь у него будет шанс разобраться в себе самому. Или с помощью Эдгара.

– Хорошо, когда рядом есть лучший друг, – размечтался Тобиас.

– Да ты мечтатель. – Эмма толкнула его плечом. – Твоя подруга давно спит, а? Храпит, небось, как мопс. И пукает, – смеялась она.

– Заткнись, ничего Джана не пукает, – обиделся Тобиас, еле сдерживая смех.

– Я все знаю, учти, – погрозила пальцем Эмма. – Иди спать. Увидимся за завтраком.

– Слушаюсь, командор! – Тобиас козырнул, вытянувшись по стойке смирно. – Кстати, как думаешь, я правильно поступил, ничего не сказав полиции о том, что видел? Про лодку и все такое. Вдруг с ними что-то случится?

– Ты не видел ничего особенного. Полиция знает, что они умотали по воде. Какая разница на чем. А все, что с ними случится, это жизнь. И пусть она случается, правда, Тоби? – Эмма ласково на него посмотрела. Она знала, что он ответит.

– Да, правильно. Жизнь – это хорошо, – окончательно успокоился Тобиас и пошел спать.

***

После побега Стига и Эдгара Габи не находила себе места.

– За пару дней до происшествия я говорила с ними обоими – ничего особенного, обычная консультация. Я много раз прокручивала диктофонные записи их сеансов. Мальчишки как мальчишки, подростки с закидонами, – говорила она инспектору Брайсу. – Тихий, молчаливый Эдгар и наглый, грубый Стиг. Все как всегда.

Но Габи понимала: если с ними в пути что-то случится или мальчики сделают глупость, которая дорого им обойдется, она всю жизнь будет винить себя.

Отец Стига заявил с порога, что заблокирует все доступы к счетам «этого засранца». У Эдгара наверняка были сбережения, но как только по карте пройдут какие-то движения, банк сообщит об этом в полицию. Если их поймают и насильно вернут домой, тогда что? Габи знала, что Стиг ни за что не смирится с положением домашнего узника. Как папаша Стига не смирится с таким своенравным сыном – вот уж нашла коса на камень.

Она старалась не думать о том, на какую сделку с Нельсоном пошел Марк Робертс. Сколько стараний он приложил, чтобы придать манипуляциям с мальчиком законный вид. Ее тошнило при виде довольного лица Марка, когда тот водил экскурсии для сотрудников Института Карпентера, расхваливая новое оборудование. Тогда за несколько недель она не перекинулась с Марком ни словом, избегала его, как школьница избегает учителя, чьи уроки отчаянно прогуливает. Однажды даже спряталась в кладовке для швабр, когда округлая фигура Марка замаячила в коридоре. В конце концов, ее поведение было более взрослым и нормальным, чем предательство, которое совершил Марк по отношению к Стигу. Ей казалось, что давняя история ее с Марком романа в чем-то перекликается с историей Стига. Они оба стали пешками в игре Марка. Один послужил разменной монетой в погоне за финансированием. Она же…

Она знала, что он не мог уйти от жены. Хоть бы тысячу раз клялся, что сделает это. Не мог и не собирался. Жена Марка Робертса, урожденная Карпентер, сестра основателя Института – Александра Карпентера. Такой вот неразрубаемый узел. Стоило Марку собрать чемоданы, и вместе с уютным особняком в Форест-Хиллс-Гарденс он покинул бы пост директора Института без рекомендаций.

Габи любила по-настоящему, но столько лет с наивностью деревенской дурочки позволяла навешивать себе на уши лапшу. Она же психолог, психиатр, доктор наук. Право, стыдно даже.

Теперь ей было жаль себя. И Стига. Даже покойную жену Марка, земля ей будет чем-нибудь мягким. Они трое были связаны одной паутиной, сплетенной Марком, опутаны, словно мухи в капкане липких сетей. Конечно, Марк – просто человек, неидеальный, преданный делу целиком и полностью. Он дал возможность десяткам пациентов начать новую жизнь. Но все же… Оправдать можно любого, даже преступника, хотя в глубине души каждый знает – есть черта, переходить которую просто нельзя, если хочешь остаться человеком. А Марк, как стало ясно, эту черту переходит с легкостью и каждый раз находит себе оправдания. «Благодаря мистеру Нельсону мы продолжим генетические исследования для самых безнадежных пациентов. Ты хоть понимаешь, сколько жизней мы спасем? Тысячи, Габи. Так в чем ты меня обвиняешь? Ничего плохого со Стигом не произойдет. Мальчику пойдет на пользу возможность выбора. Может, он захочет-таки стать отцом. Да и гормональный баланс ему не повредит. Глядишь, и сам рад будет таким переменам». Нечего возразить. Марк знает толк в дипломатии, и искусством убеждать владеет не хуже, чем своим ремеслом. Она слушала его и на секунду подумала: может и правда ничего плохого не случится? Но наваждение спало, когда она в тот же день увидела Стига у реки – он весело смеялся и был вполне счастлив.

Как только Габи стала подозревать, что именно задумали мальчики, она не смогла остаться в стороне и пригласила Эдгара к себе в кабинет.

– Вот адрес моей знакомой. Агата живет одна, и в ее доме всегда найдется место для случайных гостей.

Эдгар был удивлен.

– Спасибо, доктор Габи, – сказал он и обнял ее. Так неожиданно для сдержанного Эдгара, что Габи лишилась дара речи.

Она могла бы поспорить на что угодно, что через минуту взволнованный Эдгар был уже у Стига.

Сейчас она сомневалась, что поступила правильно. Но с ее помощью или без, они все равно бы сбежали. Она должна была безопасно вывести Стига и Эдгара из Cas9. Путь до убежища был не близкий. С другой стороны, мальчики могли принимать верные решения, это она знала наверняка. Когда они доберутся до Бриджпорта, Агата ей напишет. И тогда сердце Габи окончательно успокоится. «Ничего не заметила, как же», – про себя посмеивалась Габи. – «Не на ту напали. Десять лет работы с детьми. Да я носом чую, когда они что-то замышляют».

Комната страха

Габи не сиделось на острове. Она уговорила Марка Робертса отпустить на материк десяток детей, которым, как она заявила, нужно было срочно развеяться. На самом деле развеяться стоило ей самой. Катер набрал полную скорость, противоположный берег приближался. Неразлучная троица: Тобиас, Эмма и Артур – прошли мимо нее, о чем-то оживленно беседуя. Габи почувствовала, как ее накрывает волна нежности. Все пациенты Cas9 – это ее дети, ее любовь и забота. И никто не посмеет причинить им зло.

От шума мотора у Тобиаса закладывало уши. Он то и дело раскрывал рот, беззвучно, словно рыба, пытаясь выровнять давление. Покачиваясь, он дошел до туалетной кабинки – над дверью горел красный огонек.

– Привет, – весело сказала Джана. – Из дома прислали. Понюхай. – Она протянула ему запястье. Тобиас наклонился, прикоснулся кончиком носа к пахнущей манго коже. Его щеки и кончики ушей горели.

– Чудесно, – запинаясь, сказал он, стараясь не смотреть на Джану.

– Это с моего острова, с Суматры, – уточнила Джана. – Дома все пахнет манго: белье, одежда, волосы, кожа. Во мне больше манго, чем крови…

– А… А я почти местный. Из Филадельфии, – смутился Тобиас.

Как он хотел бы быть уроженцем далекой Новой Зеландии или таинственного Мадагаскара! Да черт его знает, кем угодно, только не мальчишкой из скучной Филадельфии.

– Ясно, – поджав губу, ответила Джана. Тобиас не мог больше произнести ни слова.

– Стоите, болтаете? – Камал спешил к ним с планшетом в руках.

– Типа того. – Джана покосилась на Тобиаса.

– Ничего себе местечко. У сортира, ну вы даете. Пойдем, Джана, устроим онлайн-битву за пустошь. Я нам амуниции набрал – все золото спустил. У нас десять минут до выхода на берег.

Джана пожала плечами и пошла вслед за Камалом. Тобиас слышал, как они громко смеются. Уж не над ним ли? Хотя нет, хуже – им нет до него дела. Стоит тут как дурак, уши красные, сердце колотится, ладони мокрые. В туалете умер кто-то, что ли? Ну, их всех! Тобиас ударил кулаком в дверь и, ругаясь про себя, пошел к своему месту на палубе.

***

А в кабинке туалета, облокотившись на умывальник, стоял Ежи Ратаковски. Он пристально смотрел на свое отражение в зеркале и не мог оторвать взгляд. Седина в волосах и в отросшей щетине, оплывшее лицо, как у любителя выпить. Не таким он себя помнил. Каждый выдох давался ему с трудом – память то и дело подбрасывала ему обрывки счастливых дней, проведенных с сыном. Маленький Майчек, только появившийся на свет, розовощекий и крепкий, чем он стал сейчас? Милосердна ли память, если не дает ему забыть, какими безоблачными были их первые годы? И в какой ад превратились все последующие. Перед его глазами картины прошлого и настоящего тасовались, словно карты в колоде крупье: первый день рождения, Майчек в сверкающем бумажном колпаке, вокруг воздушные шары; седьмой день рождения, Майчек в кислородных трубках спит в Cas9 после очередной процедуры; день, когда Ежи принес сыну его первую игрушку; день, когда доктор Ратаковски понял, что ни один известный метод генной терапии не может излечить прогерию.

Для Ратаковски это не было неожиданностью. Лечение прогерии, оно же – обращение времени вспять, от старости к молодости, всегда считалось невозможным. С того дня, как Майчеку был поставлен окончательный диагноз, Ежи чувствовал бессилие, временами переходящее в слепую ярость. Каждый пациент Cas9, каждый ребенок, вылеченный им, уезжал с острова счастливым. Их молодые крепкие тела до краев наполнены энергией, их дни до краев наполнены временем, их головы до краев наполнены желаниями, и это прекрасно – молодость и дыхание самой жизни, в каждом движении. А Майчек так и лежал в блоке интенсивной терапии, его дряблое немощное тело, накрытое простыней, едва перемещалось по корпусу, гремя штативом с капельницей. Эгоистично и безобразно, но так непреодолимо завидовал исцеленным доктор Ратаковски, сжимая в ладони пожухлую, как осенний лист, кисть сына. Он не имеет права так думать, но мысли неотступно преследуют его: «Почему он? Почему мой мальчик? Чем он хуже этих детей, что носятся по коридорам института, визжат, сталкиваются лбами, пугают медсестер, выскакивая из темных закоулков после отбоя, едут сейчас, в конце концов, на свою дурацкую прогулку? Разве Майчек не заслужил быть сейчас с ними?» Ежи Ратаковски хотел бы обратиться к Богу, но боялся, что, если хоть на секунду поверит в его существование, придется как-то сводить счеты с этим бородачом. Вообразить себе того, кто сотворил такое зверство с его маленьким сыном, – пожалуй, это слишком.

То ли дело природа. С тех пор, как Ратаковски поступил на факультет генетики, природа стала его лучшим другом и злейшим врагом. Она беспощадна и бессердечна: из трехсот вылупившихся черепашек до спасительной морской воды доползает лишь одна. Остальные рождены, чтобы стать чьим-то обедом. В этом равнодушии природы к своим созданиям Ратаковски видел особенную гармонию: ему стали понятны и несправедливая жестокость, творившаяся вокруг, и смерть, и страдания, и болезни. Равнодушие природы – вот корень мироздания, глубоко вросший в землю. С этим он готов был бороться. Ровно до того дня, как понял, что природа перехитрила его самого. Лекарства от старения и смерти нет. Часы его сына тикают с бешеной скоростью, отматывая месяцы жизни за двадцать четыре часа. И ничего с этим не поделаешь. Или нет? За последнюю неделю, проведенную почти без сна, доктор Ратаковски сделал несколько заключений, которые могли перевернуть ход болезни сына.

Он щелкнул задвижкой своего тесного убежища. Солнце слепило глаза, ветер с палубы обдавал прохладой его лицо. Ежи подошел к Габи. Она сидела одна на скамье и читала новости на планшете.

– Я знаю, что мы никогда не говорили по душам, – начал Ратаковски, подсаживаясь рядом.

Он чувствовал себя неуютно рядом с Габи, как, впрочем, и с кем бы то ни было. Казалось, их с Габи отделяет друг от друга пропасть, а Ежи изо всех сил пытается навести мосты. Ему это было необходимо как воздух.

***

Габи готова была поклясться, что Ежи ни с кем не разговаривал о самом сокровенном с тех пор, как Майчеку поставили диагноз. Горе меняет человека.

– Буду рада побеседовать с тобой. Не как врач, а как друг, если хочешь… Потому что представляю, как тебе сейчас тяжело, – мягко сказала Габи, поправляя упругий пучок золотисто-рыжих волос.

– Не представляешь, у тебя нет детей, – отрезал Ратаковски, и Габи ощутила легкий укол обиды.

Минутный порыв чуть не заставил ее ответить Ежи на бестактность, но она вовремя передумала. Ежи был не из тех, кто представляет себе границы такта, и уж точно не заботился о чужих чувствах. Но ему нужно было выговориться.

– Я все время думаю о сыне. Он в центре всего, над чем я работаю. Иногда, когда я засиживаюсь в кабинете по двое суток кряду, мне начинает казаться, что Майчек стоит за моей спиной. Я даже говорю с ним. И мне так нравится это чувство, что последнее время я по несколько ночей провожу без сна. Такое вот изменение сознания без наркотиков и алкоголя. Сын представляется мне тем здоровым и полным жизни мальчиком, каким должен был стать, если бы я сделал все, что мог.

– Ты и так делаешь для него все возможное, Ежи, – осторожно запротестовала Габи, стараясь не спугнуть собеседника. – Прогерия слишком сложна, чтобы победить ее за несколько лет.

– Не согласен. Когда ставки так высоки, ученый способен на невозможное. Мне, лучшему в мире генетику, – не будем скромничать, равных мне нет, – природа подарила сына с самым сложным генетическим заболеванием. Это что, насмешка такая?

– Я могла бы сказать, что это испытание, Ежи. Но не имею права. Как ученый я уверена, что это просто совпадение. Тебе не повезло. Майчеку не повезло. Или повезло? С какой стороны посмотреть.

– Как ты можешь так говорить? – неприятно удивился Ежи.

– Если бы не ты, у Майчека не было бы ни одного шанса. Ему повезло с отцом. Ты не перестаешь бороться за сына ни на минуту, и это вселяет надежду.

– Господи, Габи, мне действительно становится легче, когда я говорю с тобой. Давно пора было прийти к тебе на консультацию! На днях я разговаривал с Майчеком. Обычно он рассказывает мне, как прошел его день. Мультики, планшет, книги… Но в этот раз он вдруг посмотрел на меня такими глазами! В них читались тоска и безысходность. Он сказал, что чувствует себя опустошенным. Габи, да что это за слово для девятилетнего мальчишки? Пусть он и болен, но раньше он всегда с надеждой смотрел в будущее. И что я услышал? Опустошенным! И дальше ничего, молчание. Мой сын показался мне стариком, настоящим. Душа словно сравнялась со стареющим телом, такая же сморщенная и чахлая.

Совсем недавно Габи подумала о Майчеке то же самое. Тогда она надеялась, что ошиблась, но теперь Ежи подтвердил ее опасения: Майчек терял надежду на выздоровление.

– Ты сможешь работать дальше, если Майчек перестанет верить в успех? – Психолог Габи хорошо знала свое дело.

Ежи в смятении уставился на нее. Габи Хельгбауэр задала тот самый вопрос, который крутился в его голове снова и снова, пугая до смерти.

– Я не уверен. Кажется, в одиночку мне не выстоять, – совсем упал духом Ежи.

– А мне кажется, – перебила его Габи, – тебе не стоит обращать внимание на слова Майчека. Он еще ребенок. Пусть он не в духе и что-то там придумал, лежа один в своей палате. А ты… ты доктор Ратаковски, – Габи решительно взяла его за руку, – и не имеешь права сдаться! В тот день, когда ты принесешь ему вакцину, то увидишь: слова Майчека – не более чем слова. Им нет места в борьбе за его жизнь. Запомни это, Ежи: ищи вакцину от прогерии даже тогда, когда мир вокруг будет рушиться и тысячи голосов вокруг будут хором твердить о безнадеге.

Луч солнца проник сквозь тучи, упал на скамью, затем на пол, погладил кроссовок Габи и, словно ласковый кот, вскарабкался вверх по ее ноге. Через секунду она вся была залита светом, преломленным, причудливым. Ежи смотрел на нее, не моргая, и неожиданно подумал, что мог бы любить такую женщину всю жизнь. Он понял это так отчетливо, что у него перехватило дыхание, голова закружилась, тревоги и страх прошли, уступив место легкости. Но робкое, незваное чувство через мгновение угасло, как угасает волшебная мечта в студеных водах реальности.

Как бы ни была наблюдательна Габи, она так никогда и не узнает, отчего у Ежи Ратаковски вдруг на щеках заиграл румянец, а губы растянулись в едва заметной улыбке.

– Ты говорил с Марком? У него хорошие связи в институтах других стран. Они могут подключиться, – предположила Габи.

Ежи сделал глубокий вдох и продолжил как ни в чем не бывало.

– Робертс – страшный человек, Габи. Я понял это пару месяцев назад. Он пришел ко мне спросить про прогресс. Его очень уж интересуют наши поиски «вакцины от старости». Если я найду лекарство от прогерии для Майчека, мы автоматически получим способ отодвинуть старость и, более того, повернуть процессы старения вспять даже для тех, кто уже состарился. Полное омоложение организма, представляешь? Возможно, это лекарство можно будет применять на одном и том же человеке по несколько раз. Насколько можно будет продлить жизнь? До ста, ста двадцати, ста пятидесяти лет?

– Марк уверен, что это возможно, – подтвердила Габи.

– И каждый раз он спрашивает меня, продвинулся ли я хоть на шаг к нашей великой цели. Конечно, он начинает с разговора о Майчеке. Прикрывает жажду обладать бесценной «вакциной от старости» заботой о моем сыне. Он думает, осталось совсем чуть-чуть: вот он, Ратаковски, третьи сутки без сна за исследованиями, и мотивация у него что надо. Глядит на меня вроде сочувственно, но я вижу, что за деланым состраданием нет ничего, кроме алчности.

Габи была поражена. Все эти годы она искренне верила, что Ежи и Марк – не просто коллеги, а составляют единое мыслящее целое.

– Почему ты еще работаешь с ним?

– А что ты предлагаешь? Развернуться и уйти? Куда я переведу сына? Где буду проводить исследования? Меня ждут все лаборатории мира, но если здесь я уже знаю, с кем имею дело, то там могу сильно просчитаться. Пока Робертс больше всего на свете заинтересован в моих исследованиях, он дает мне полную свободу действий и доступ к любым материалам…

Ежи вдруг осекся и замолчал. Но Габи не обратила внимания на странную паузу, последовавшую за этими словами.

– В общем, – продолжил Ежи, – слишком многое связывает меня с Институтом Карпентера. Ты вспомнила про зарубежные институты. Они ничего не делают просто так. Я мог бы отдать им свои наработки. Они бы ими воспользовались и, возможно, сами нашли бы способ лечения прогерии. Мне все равно, это сделаю я или они. И плевать мне на славу и деньги. Для меня главное – время. Майчек может не дождаться заветной вакцины. Я готов подключить весь мир к поискам. И да, я тоже думал об этом, Габи. Только вот незадача: мой компьютер заблокирован на все исходящие письма и звонки в другие страны. На ввод любых имейлов с расширением, не относящимся к Институту Карпентера, тут же возникает системная ошибка. К тому же все файлы на сервере защищены от копирования, и я фактически не могу ничего вынести из кабинета, чтобы отправить что-то из дома или откуда-нибудь еще. Мы с тобой люди бесхитростные, действительно думаем, что нам позволят выпустить из рук открытие, которое принесет миллиарды, а то и вовсе станет бесценным. Остается только действовать в одиночку. Мне нет дела до сморщенных временем и грехами стариков, мечтающих коптить небо еще сотню лет. Меня не интересует ничего, кроме собственного сына. И если я успею спасти Майчека, пусть заберут все и живут хоть тысячу лет. Это будут их проблемы.

Катер причаливал к берегу. К выходу выстроилась длинная очередь, мотор жужжал, из-под днища вырывались брызги.

– Так куда ты, собственно, едешь, если говоришь, что тебе надо работать? – вдруг спохватилась Габи.

В том, как Ратаковски посмотрел на нее, было что-то нехорошее – интуиция редко подводила психолога Хельгбауэр.

– У меня есть одно неотложное дело. Рассчитываю быстро с ним справиться и снова вернуться к работе, – буркнул Ежи.

Габи поняла, что больше разговора не получится и все дальнейшие расспросы будут только раздражать его. Она успокоила себя тем, что нехорошее предчувствие – просто результат откровения человека, который за все годы их совместной работы ни разу не раскрывал перед ней душу.

***

Казалось, с тех пор как они сели на катер, прошла целая вечность. Мотор задергался, закряхтел, и катер уткнулся бортом в отбойники причала. Пока Габи собирала всех у трапа, Ратаковски соскочил на мостки и быстрым шагом направился к остановке такси. Насколько могла, Габи проводила его взглядом. На ее памяти за последние несколько лет Ратаковски всего пару раз покидал Норт-Бразер-Айленд, хотя такое поведение и казалось ей безумием.

– Все в сборе? – спросила Габи, приподнимаясь на цыпочки для лучшего обзора.

– Доктор Хельгбауэр, когда вы скажете нам, куда мы едем в этот раз? – громко спросила Джана.

Тобиасу стало неловко – мир крутился вокруг Джаны, она все время находилась в центре внимания. Сам же Тобиас в присутствии большого количества людей предпочитал вести себя незаметно, исчезать в толпе, растворяться в окружающем. Наблюдать и впитывать – вот главные наслаждения, доступные ему.

– Мы едем… Барабанная дробь, ну… – Габи держала паузу, пока один из новеньких не издал звук бьющих по упругой мембране барабана палочек с такой точностью, что все ахнули. – В Луна-парк на Кони-Айленде. А ты, Киллиан, отличный битбоксер. Буду иметь в виду.

Джана запрыгала на месте, Эмма хлопала в ладоши, даже хмурый Артур улыбнулся. Тобиас тоже был весь в предвкушении. Если бы он только знал, чем эта поездка для него обернется.

Дорога до парка заняла почти час. Автомобильная пробка растянулась на несколько кварталов. Автобус то и дело обнадеживающе трогался с места, водитель давил на газ, но вскоре они опять останавливались. Было шумно – большинство пациентов Cas9 приехало на лечение из других стран, остальные же впервые выбрались в город после долгих недель в стационаре.

Для многих новая жизнь уже началась или практически стартовала, и Тобиас им завидовал. Доктор Робертс тянул с началом лечения, мотивируя проволочку тем, что пока мальчик отлично чувствует себя на поддерживающей терапии. Хотя Тобиас подозревал, что у Ежи Ратаковски всего лишь не дошли до него руки: в последний месяц привезли много новеньких, и некоторые из них просто не могли ждать.

Он пробовал говорить с Габи о том, что жизнь, свободная от болей в груди и постоянного страха смерти, уже снится ему по ночам, так ему не терпится глубоко вдохнуть воздух и без оглядки нырнуть в мир с головой. Но слова плохо клеились в предложения: это было для Тобиаса слишком важно и лично, а он в пятнадцать лет еще не мог точно выразить свои чувства. Со дня прибытия на остров он говорил откровенно только с Эммой и Габи. Но в последнее время Эмма была слишком занята своими новыми работами. А доктор Хельгбауэр… Тобиас задумался. Между ними с первого сеанса возникло доверие. Она немного напоминала ему мать – те же тонкие черты лица, гладкость кожи, аккуратные локоны волос. И все-таки его смущало, что во время сеансов они всегда говорят только о нем. О Габи он не знал ничего. Это и понятно – она его врач. Но такая однобокость их отношений некстати напоминала Тобиасу, что они не равны и не могут быть друзьями. Каждый раз, заходя в ее кабинет, он рассчитывал поделиться самым сокровенным и каждый раз уходил, высказавшись не до конца.

Автобус все еще стоял в пробке. Эмма, Артур и Камал маялись на заднем сиденье. Они всматривались в лобовое стекло беспилотного такси, стоящего прямо за автобусом. Женщина на пассажирском сиденье перед откидным зеркалом накручивала волосы на крупные бигуди и даже не замечала, что из окна впереди над ней потешаются.

Место возле Тобиаса, погруженного в свои мысли, оказалось свободно.

– Можно к тебе? – спросила Джана и села, не дожидаясь ответа.

Тобиас растерялся, его уши покраснели, и кровь запульсировала в висках.

– О чем думаешь? – беззаботно спросила она. – У тебя такой вид, словно мы едем на кладбище, а не на аттракционы.

– Да ни о чем серьезном, честно говоря, – ответил Тобиас.

За долю секунды в его голове вспыхнула и погасла одна мысль: он искренне верил, что влюблен в Джану. Все в нем подтверждало это – и бессонные ночи, проведенные в мыслях о ней, и жар, накрывавший его с головой при виде девушки, и дрожь, приходившая на смену жару, когда она случайно касалась его запястья теплыми пальцами.

Когда-то мама, самый близкий ему человек на свете, сказала: «Если любишь, ты сразу это поймешь. Знаешь как? Ты расскажешь любимому обо всем, что у тебя на душе. И будешь говорить до тех пор, пока у тебя не останется от него секретов».

Вряд ли его мать, Иоланда, имела в виду мужа. Сколько Тобиас их помнил, мать с отцом никогда особо не откровенничали. Порой они вели себя как чужие: были рядом, но их словно разделяли километры, и разговоры о погоде за окном ничуть это расстояние не сокращали.

Однажды они с матерью сидели в его комнате, и, расстроенная скорым отъездом сына на Норт-Бразер, она стала особенно разговорчива. Сначала щебетала о пустяках, но вдруг снова вернулась к теме любви. Иоланда понимала, что скоро Тобиас попадет в общество сверстников и там обязательно найдется кто-нибудь ему по сердцу. Но все-таки она вела себя так, словно расставание с сыном было для нее не первым и когда-то она уже отпускала от себя того, кого любила.

«Я определенно чего-то не знаю. Эта ее холодность к отцу, страсть к разговорам о настоящем чувстве, нежность, с которой она порой смотрит в окно, будто воображает кого-то на дорожке у дома. Словно она все время кого-то ждет», – подумалось Тобиасу, и разрозненные эскизы их семейной жизни начали складываться в одну картину.

Понимание настоящих отношений между отцом и матерью пришло, когда Тобиас уехал из дома – важное видится на расстоянии. Значит, все эти годы, когда Тобиас был полностью откровенен с ней, Иоланда не была честна с ним в ответ!

Тобиас продолжал каждый день говорить с матерью по скайпу, но о прежнем доверии больше не могло быть и речи. Он тяжело переживал предательство.

Его мысли вернулись к Джане. Она сидела рядом с ним, и он мог бы тотчас, под мерное жужжание мотора и звуки клаксонов, рассказать все, что накопилось в душе. Но ему этого совершенно не хотелось. Вот и думай теперь, что это – первая любовь или мираж, влюбленность, пустая, как обертка от съеденной конфеты.

«А может, нам нужно просто узнать друг друга получше? Тогда все разъяснится и встанет на свои места», – подумал Тобиас. Он умел дать себе срок и хорошо знал, что большинство проблем со временем решаются сами собой.

– Лучше расскажи о себе, – попросил Тобиас. – Мы как следует не познакомились. Я о тебе почти ничего не знаю.

– А я многое знаю о тебе, – подмигнула ему Джана.

– Откуда? – удивился он.

– Я дружу с Эммой, помнишь?

– Вот болтушка, – проворчал Тобиас, и Джана заливисто рассмеялась.

Пока она говорила, Тобиас смотрел на нее во все глаза. Сегодня Джана не стягивала волосы, и блестящие черные пряди струились по плечам. Через минуту Тобиас уже не слушал ее слов, тем более что говорила она торопливо, путая английские слова и не всегда подбирая подходящее определение. Пару раз он поправлял ее, Джана смущенно кивала, и новые ошибки срывались с ее языка тотчас же, иногда совсем нелепые и порой очень смешные. И Тобиас перестал ее слушать. Для него было важно лишь то, что она говорит с ним. И только с ним. Порой касается его руки своей. И воздух вокруг них пахнет манго, этот аромат он не спутает ни с чем. Кажется, выглянешь из окна автобуса и увидишь бескрайний океан, пальмы, белый, как рассыпанный сахар, песок. Может, если у доктора Робертса и Ежи Ратаковски все получится, они с Джаной смогут съездить к ней на родину, на остров Суматру? Почему бы и нет. Разве для здорового человека есть что-нибудь невозможное?

С тех пор, как Тобиас осознал, насколько сильно он отличается от сверстников, его не покидала мысль: как бы он пользовался бесценным даром здоровья, если бы оно у него было. Всю жизнь он только и мог, что сидеть на скамейке запасных во время школьного футбола, скучать в библиотеке, пока остальной класс плавает в бассейне. Или пугливо отходить на обочину, когда одноклассники, бешено крутя педали, несутся, не разбирая дороги, на велосипедах, пронзительно сигналя писклявыми клаксонами. Он мог бесконечно перечислять, что было ему недоступно из-за больного сердца, готового отказать в любую минуту.

На Норт-Бразер доктор Робертс сразу назначил ему поддерживающую терапию. Тобиас никогда еще не чувствовал себя так хорошо и уверенно. Просыпался без кашля и боли в груди, ускорял шаг без одышки и волновался, например в присутствии Джаны, без головокружения. И это только начало. Каждую минуту он предвкушал свою новую жизнь. И Стиг был тысячу раз прав – Тобиас ждал спасительного лечения как ждут чуда.

***

Над Нью-Йорком собирались тучи. Пирс Степплчейз, вонзавшийся тонкой иглой в воды канала, опустел. Поднятые беспокойной природой волны с тихим рыком накатывали на сваи, покусывали острыми зубами, но отступали в нерешительности. Тяжелое дыхание ветра сбивало черных птиц в стаи на разноцветных крышах павильонов. Порыв за порывом, в воздух поднимались блестящие фантики и обертки, выгоревшие на солнце целлофановые пакеты шурша ползли по земле, принесенный с пляжа бледный песок кружился, поднимался и опадал, ложась тонким слоем на серый асфальт.

Габи радовалась, что выбрала утро понедельника для поездки в Луна-парк. Ни очередей, ни толпы, и, несмотря на собирающуюся бурю, она рассчитывала хорошо провести время. Чем сильнее дул холодный ветер, тем больше парк принадлежал только им.

Она посматривала на Артура и Эмму, прилаживала их друг к другу и так и этак и никак не могла понять, как два независимых харизматичных подростка смогли так быстро сродниться душами.

То ли дело Джана и Тобиас – они органично дополняли друг друга. И внешне: белокожий и смуглая, кудрявый блондин и брюнетка. И по характеру: тихий и застенчивый Тобиас и смелая, шумная Джана. Такая пара могла бы провести вместе всю жизнь, но они все никак не могут до конца слиться в одно влюбленное целое.

Габи в очередной раз убедилась, что ни опыту, ни доводам разума нечего противопоставить глубинному шепоту сердца. Как будто собираешь пазл. Кажется, вот эта деталь точно подойдет к соседней. Сначала кладешь их аккуратно рядом, потом крутишь, не веря своим глазам: ну точно она, ошибки быть не может; потом теряешь терпение и с нажимом вколачиваешь выступ в выемку, пока, наконец, не сдаешься. В итоге снова начинаешь поиски и без усилий, легко и органично рядом встают с виду совсем непохожие детали.

Обогнув павильон с лазертаг, Габи нашла Тобиаса, одиноко сидящего на бордюре.

– Грустишь? – спросила Габи так, чтобы ее услышал только Тобиас.

– Как вам сказать… – начал он. – Когда доктор Робертс начнет мое лечение?

– Потерпи немного. Еще месяц, – ответила она. – Сейчас у Робертса и Ратаковски аврал с теми, кому срочно нужна помощь.

– Я был здесь же несколько лет назад с родителями. Они привезли меня в Нью-Йорк на обследование в одну из больниц. И в последний день перед отъездом привели сюда, в Луна-парк. Поход закончился слезами – мне же ничего нельзя! Кругом катались на аттракционах, бегали и кричали. А я сидел и завидовал. Тогда я думал, что лучше бы меня посадили в вагонетку на американских горках и запулили в небо, и пусть я бы умер там от страха, черт с ним. Ну что у меня за жизнь? Прошло уже несколько лет, я попал в единственное место, где меня могут вылечить. Но ничего не изменилось – я опять сижу как дурак, смотрю, завидую и ничего не могу себе позволить.

– Но сегодня ты здесь с друзьями. Скоро Марк и Ежи позаботятся о тебе, и все изменится. Подожди немного, – уговаривала Габи.

– Сколько можно ждать? Уже сегодня я мог бы оседлать «Циклон» и с визгом лететь вниз, ну или хотя бы кататься на том корабле, что раскачивается как сумасшедший, да еще и вертится вокруг своей оси. Но чудо все никак не происходит. Что же мне делать, доктор Хельгбауэр? У меня терпение уже лопнуло!

Габи задумалась. По сути, Тобиас был еще ребенком. Всего пятнадцать лет – для мальчика возраст еще детский. По себе она знала, как в один день слово «терпение» теряет всякий смысл, слетает с губ пустым звуком и испаряется в воздухе, заряженном ожиданием до предела. «Не сегодня, не сейчас…» Ожидание, умение «отложить на потом», терпение – все эти понятия приходят с возрастом. Часть становления личности как раз и заключается в умении отодвигать свои «хотелки» на неопределенный срок. Но что делать, если ожидание до невозможности затянулось?

– Тебе нужно собраться с мыслями, Тобиас, – попросила она. – Не время раскисать из-за американских горок. Воспользуйся своим положением и научись радоваться жизни при любых обстоятельствах. Тебе кажется, что ты станешь счастливым только тогда, когда получишь желаемое. Но это не так. Наши возможности никогда не поспевают за желаниями. И, выздоровев, наверняка через какое-то время ты снова будешь мечтать и ждать. Это привычка, Тобиас. Хотя сейчас тебе трудно в это поверить. Привычка, от которой большинство людей не могут избавиться всю жизнь. Я вижу много возможностей для тебя сегодня: сходи с Джаной за попкорном, покружись на карусели, зайди в комнату смеха, постреляй по мишеням из ружья. Давай договоримся: ты попробуешь сегодня не унывать, а завтра я спрошу у тебя, хорошо ли ты провел время.

– Если я скажу «нет»? – заинтересовался Тобиас.

– Тогда я дам тебе сотню баксов. Наличными, – пообещала Габи.

– А если я хорошо проведу время? – не унимался Тобиас.

– Будешь неделю приносить мне кофе из автомата на первом этаже. Мне так лень к нему бегать.

– По рукам, – согласился Тобиас.

Он встал и не спеша, оглядываясь по сторонам, прошел в сторону аттракционов, выбирая подходящий для начала эксперимента.

***

На секунду Тобиасу показалось, что голова Джаны мелькнула и исчезла за развевающимися на ветру занавесками, прикрывающими вход в комнату смеха. Подойдя ближе, он услышал ее голос. Не такой, как обычно, а словно доносящийся из колодца – гулкий, протяжный, зовущий. Вокруг больше никого не было, только пара девочек из Cas9, шумные подружки, покупали сладкую вату у одетого в клоуна продавца. Как только Тобиас посмотрел на них, девочки обернулись. На него внимательно смотрели две пары одинаковых, ничего не выражающих глаз, две пары побелевших от сахара губ растянулись в насмешливой улыбке. Тобиас ужаснулся: в девочках появилось нечто жуткое, холодное и неживое – две фарфоровые куклы, забытые на чердаке давно ушедшими в мир иной детьми. Но через секунду видение исчезло. Девочки спокойно болтали, поедая одну сахарную вату на двоих.

На плечо Тобиаса легла чья-то рука, и сердце чуть не выскочило из груди. Камалу пришлось похлопать Тобиаса между лопатками, чтобы тот мог вдохнуть воздух.

– Господи, куда ты так уставился? – обеспокоенно спросил Камал.

– Эти, две… – Отдышавшись, Тобиас показал на девочек.

– Подружки Маиса и Тереза? А что с ними не так? Кроме того, что они обе глупы, как курицы, – съязвил Камал.

– Мне показалось, что лица у них какие-то странные, – оправдывался Тобиас.

– Не показалось. Они страдают какой-то очень редкой мутацией, важной для Робертса и Ратаковски. Иногда они и правда выглядят жутко – что-то в их внешности не так… Сразу не скажешь что, но порой они могут напугать. Маиса и Тереза давно в Cas9 и, по-моему, вполне этим довольны. Потому и дружат.

– Они уже здоровы? – ревниво поинтересовался Тобиас.

– Почти. По последней процедуре, режим наблюдения и домой, – кивнул Камал. – Но их внешность, видимо, такой и останется.

Тобиас и Камал вошли в первый, тихий и темный, зал. С задрапированного черной бархатной тканью потолка свисал резиновый паук, лапками припаянный к тонкой прозрачной леске. Для своих пятнадцати лет Камал и Тобиас были достаточно высокими, и насекомое задело их за макушки.

– Это комната смеха или страха? – озадаченно спросил Тобиас. – Я не рассмотрел название.

– Да какая разница, – Камал странно взглянул на него и, неожиданно крепко взяв за рукав, потащил вперед. Он раскрыл высокую дверь, ведущую в еще более темный павильон, уставленный зеркалами.

Тобиасу здесь уже не нравилось.

– Мне нельзя в комнату страха, – выдохнул он.

– Тогда смейся, – зло сказал Камал и захлопнул за ними дверь.

– Что ты делаешь? – удивился Тобиас, но не успел он закончить фразу, как Камал, прибавив шагу, исчез за первой анфиладой зеркал.

– Попробуй, найди меня, – услышал Тобиас звонкий, бесстрастный голос, разносящийся отовсюду сразу.

– Кто это? Кто здесь? – испугался Тобиас.

Голос, что говорил с ним, не был похож ни на чей, тем более на голос Камала.

– Джана, это ты?

– Так вот кого ты ищешь… – протянул голос. – Иди ко мне, Тобиас, я жду тебя…

Тобиас двинулся вперед. У первого зеркала его встретил забавный толстяк с непомерно широким лицом и круглым носом. Тобиас улыбнулся своему искаженному отражению и немного расслабился. Он шел все дальше – второе, третье, четвертое зеркало – и видел в каждом что-то нелепое, нескладное, но все еще похожее на Тобиаса, которого он знал. Первая анфилада подошла к концу. У поворота два зеркала стояли друг напротив друга, создавая иллюзию бесконечных черных дыр и таких же бесконечных светловолосых мальчишек по имени Тобиас, застывших в изумлении перед сотней выстроенных в очередь клонов. В одном из зеркал мелькнула и исчезла человеческая фигура.

– Джана? Камал? – позвал он, но не получил ответа.

Тогда Тобиас свернул в совсем темное помещение, другого края которого не было видно из-за высоких, намного выше его роста, зеркал. Тут он сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Теперь кривые зеркала делали его и без того худое тело еще тоньше. Где-то совсем чуть-чуть в плечах, так что талия казалась чересчур широкой, где-то наоборот – утягивали в поясе, так что Тобиас вспомнил Женщину-осу с фотографий бродячих цирков девятнадцатого века. Он все шел и шел, разглядывая свои отражения, пока не понял, что находится в лабиринте. Повернул назад, сделал несколько шагов и уткнулся прямо в холодную поверхность зеркала. Вправо, влево, чуть наискось – нигде ни просвета, только десятки отражений, скалящих зубы, втягивающих щеки, раздувающих глаза до размеров чайных блюдец. Они взирали на него, куда бы он ни повернулся. Тобиасу хотелось кричать. Он бросился вперед, если это все еще было «вперед», и казалось, путь к отступлению захлопывается со звоном сходящихся вместе зеркал. Гул шагов и сдавленный крик ужаса возносились к черному потолку, отражались от всех поверхностей, скакали вокруг него ополоумевшим эхом. Наконец Тобиас споткнулся о подставленную кем-то из темноты подножку и с грохотом упал, ударившись лбом о зеркало. Оно зашаталось, угрожающе зазвенело и затихло.

Тобиас встал, потирая ушибленный лоб. Он увидел свое отражение – перед ним стояло, вытянувшись во весь рост, скелетоподобное существо. Тощее, с впалыми щеками, ненормально растянутым ртом и расплывшимися темными глазницами. Руки болтались плетьми, вытянутые в каждой косточке. Ноги, прямые и ровные, как коктейльные трубочки, удлинялись вниз, за пределы зеркала, и заканчивались где-то в кромешной темноте. В ужасе Тобиас воззрился на живого мертвеца, и тот посмотрел на него в ответ.

Впервые он явственно ощутил дыхание смерти – не то, зловонное, про которое пишут в книгах, а настоящее. Его окутало влажным, вызывающим озноб маревом, которое не пахнет ничем: ни свежим черноземом, ни вскопанными и перевернутыми вверх корнями незабудками, погруженными в сырой мрак, ни серой кожей червей. Нет, смерть ничем не пахнет. Она – воспоминание о запахах и звуках, пустота, которую можно наполнить любым смыслом, любым миражом. Но мираж тут же растворяется, оставляя после себя только грызущую тоску по утраченной жизни.

«Так вот что такое смерть – ничто. Выход за горизонт событий, где все распадается на мельчайшие частицы и никогда не возвращается назад», – подумал Тобиас и заплакал. Он всхлипывал, жалея себя и страшась будущего до одури. Он отдал бы все за уверенность, что еще много лет с ним не произойдет того, чего он боится больше всего на свете.

– Что она в тебе нашла? – с отвращением произнес голос за его спиной.

Тобиас прекратил всхлипывать и снова посмотрел в зеркало. Позади его неуклюжей долговязой фигурки возвышался огромный, пронзающий черный потолок уродец, с большой головой, раскачивающейся на жирафьей шее. Руки с разбухшими шариками суставов тянулись к горлу Тобиаса, распрямлялись и сгибались в страшном танце пальцев. Это был Камал. Точнее нечто похожее на него, отдаленно его напоминающее. Как только холодные пальцы коснулись кожи на шее, Тобиас закричал, да так оглушительно, что длинный уродец метнулся в сторону и исчез в лабиринте отражений.

Тобиас продолжал кричать, пока не перехватило дыхание. Он упал на четвереньки. Боль в груди сводила его с ума: ноги немели, пальцы рук кололо иглами, глаза готовы были выскочить из орбит. Но он полз к длинной полоске света – единственному спасению из этого черного ада. И как только он уперся головой в дверь, силы его оставили. Руки подогнулись в локтях, запястья вывернулись, будто сломленные ударом кувалды, голова безвольно со стуком упала на пол. В эту же секунду дверь отворилась настежь и Тобиас ощутил сильный порыв ветра, уносящий его в небытие.

***

Даже сквозь шум ветра Габи услышала крик, доносившийся из комнаты смеха. Сначала она приняла его за игру воздуха в трубах и железных конструкциях, но когда вопль стал отчетливым, бросилась к выходу из аттракциона. Стоило ей коснуться ручки двери, как та распахнулась, и к ее ногам на землю повалился бледный как полотно, застывший в позе зародыша Тобиас. С закрытыми глазами и сведенными судорогой пальцами, он напоминал куколку, что по случайности высунулась из кокона и не успела проснуться. Габи опустилась на землю, подхватила голову Тобиаса и положила к себе на колени. Быстрыми движениями она разгибала его закостеневшие пальцы, растирала бледные щеки, похлопывала по груди.

Наконец начался дождь, так давно обещанный природой. Мелкие капли застучали по железным вагонеткам американских горок, зашлепали по асфальту, оставляя на нем крохотные мокрые следы, забарабанили по воде в переполненном желтыми уточками бассейне. Сидящую на земле Габи обступили пациенты Cas9. Испуганная Джана наклонилась над самым лицом Тобиаса и провела пальцем по холодной щеке.

– Доктор Хельгбауэр, он что… – она не смогла договорить. Ее душили слезы.

– О, нет, ну что ты! – успокоила ее Габи.

Габи заметила, что некоторые смотрели с сочувствием, некоторые со страхом, а некоторые с интересом – настоящим любопытством, без примеси других, более подходящих случаю эмоций. Среди последних был и Камал. На какую-то секунду Габи удивилась, потому что помнила, как часто видела Тобиаса и Джану вместе с Камалом. Ей даже казалось, что они втроем подружились.

– Так с ним все в порядке, вон, дышит, – один из мальчиков показал на едва вздымающуюся грудь Тобиаса.

– Конечно, дышит. Просто сердечный приступ. Видимо, Тобиас испугался, – сказала Габи, гладя его по голове.

Джана от облегчения заплакала еще громче.

Прошла уже минута, как Тобиас пришел в себя, но он все еще не открывал глаз. Не было сил даже поднять веки. К тому же ему нравилось общее волнение. Но больше всего он прислушивался к голосу Джаны и не сомневался, что она, наконец, проявила свои настоящие чувства.

Усиливающийся дождь закапал на лицо и Тобиас открыл глаза. Все дети разбежались под крыши и навесы. Двое знакомых мальчиков похлопали Тобиаса по плечу и пожелали быстрее оклематься. Тобиас уже привстал, под один локоть поддерживаемый Габи, под другой – Джаной. Но вдруг он обратил внимание на протяжную, невеселую мелодию, доносившуюся со старой карусели, так не к месту сверкавшей огнями в серый пасмурный день. Единственный пассажир медленно плыл по кругу. Камал сидел спиной к Тобиасу, на гнедой лошади с безумно вытаращенными глазами и удилами промеж крупных зубов. С ее пластикового крупа, который был явно не по росту седоку, свешивались длинные крепкие ноги Камала. Карусель уносила его все дальше – ссутуленного, нескладного, побежденного в соперничестве, в котором участвовал лишь он один.

– Можешь идти? – спросила Джана, еще крепче сжимая локоть Тобиаса.

– Да. Пойдемте вон туда. – Он указал на полупустое кафе.

Они пошли на запах свежесваренного кофе.

Габи принесла себе двойной эспрессо и по чашке капучино с ванильным сиропом для Джаны и Тобиаса. «Они даже сироп любят один и тот же», – про себя отметила Габи.

Когда Габи и Марк еще были вместе, то заходили в двери кафе порознь, занимали самые приватные столики и Марк сам приносил ей кофе. Она пила только двойной эспрессо – чем крепче, тем лучше. Без сахара и молока. А Марк то и дело пробовал что-то новое, не брезговал даже детскими напитками типа какао с маршмеллоу. Тогда Габи казалось, что их непохожесть, не только в части кофейных вкусов, но и во всем остальном, держит их вместе, делает их интересными друг для друга. Но чем дольше они были вместе, тем больше она понимала, что Марк и Габи – просто два краба, по случайности сцепившиеся клешнями, безвольно уносимые подводным течением неизвестно в какую сторону. В итоге разные жизненные цели и ценности поставили крест на их отношениях, которые длились без малого пять лет.

Габи вернулась мыслями к реальности. Тобиас все еще выглядел напуганным.

– Что случилось в той комнате? Ты так ужасно кричал, – спросила она.

Тобиас задумался. Имя Камала готово было сорваться с его языка – он до сих пор чувствовал ледяные пальцы, сомкнувшиеся на его шее. Но потом воспоминание о поникшем, сломленном и уже не опасном враге на нелепой карусельной лошадке вытеснили страх и дали место сочувствию.

– Просто испугался своего отражения, вот и все. Там было темно, что-то померещилось. Глупость, – ответил Тобиас.

Он избегал смотреть на Габи и подумал, что в последнее время вынужден слишком часто обманывать человека, который к нему так добр. Доктор Хельгбауэр заслуживала большего, и Тобиас пообещал себе сделать все, чтобы ее порадовать.

От этой мысли у него стало так хорошо на душе, что он беспечно засмеялся. Попивая капучино без кофеина, он слушал долгий рассказ Габи о каком-то ее знакомом, который… Да и не важно, кто и что. Важны были лишь этот город, это кафе, этот столик и эти двое: женщина и девушка, сидевшие возле него, их приглушенные голоса и громкая дробь дождя, из мороси переросшего в настоящий ливень. Капли стучали в стекло, словно призывали Тобиаса наконец выйти и вдохнуть жизнь полной грудью. Не имеет значения, здоров он уже или нет, может он оседлать промокшую под дождем вагонетку американских горок или должен довольствоваться старомодным тиром и ловлей резиновых уток на удочку. Придет день, и все изменится. Но в тот другой день, возможно, рядом уже не будет ни Габи, ни Джаны. Не будет и того Тобиаса, который есть сейчас – счастливого, полного надежд и каждой клеточкой без опасений вдыхающего жизнь.

– Кажется, я буду носить вам кофе всю неделю, – сказал Тобиас.

Габи удивленно посмотрела на него, потом вспомнила и озорно хмыкнула.

– Ты так меня напугал, что приложи, пожалуйста, к кофе кусок шоколадного кекса.

– Будет сделано, – кивнул Тобиас. – Вы как всегда были правы насчет умения радоваться тому, что есть, и быть здесь и сейчас.

Доктор Хельгбауэр ласково улыбнулась ему и ничего не ответила. Все трое повернулись к окну и смотрели на стекающие по стеклу капли.

Воздух стал необыкновенно свежим, чистым, в небе кружилась пара птиц. Они то садились на воду, то снова взлетали в небо. По пустой улице под одним зонтом шли двое – единственные, кому дождь был нипочем. Артур и Эмма.

Вверх или вниз

«Мы с ней одни в целом мире», – почему-то подумал Артур, крепче сжимая ручку зонта и глядя то на темные воды залива, то на Эмму, идущую рядом. С прошлого приступа, который настиг его дома, прошло больше месяца. И все внутри вроде бы успокоилось, словно ужас и злость выплеснулись в тот день через край и сосуд в душе почти опустел. В Артуре все замерло в ожидании – ни беспокойства, ни галлюцинаций, только штиль и тишина, часто нарушаемые мыслями об Эмме.

Теперь они много времени проводили вместе. Противоположно заряженные, она – плюс, он – минус, они притягивались друг к другу. Артур встречал Эмму утром у ее комнаты и провожал вечером до двери, молча стоял за ее спиной, пока она обходила знакомых, в числе которых были все без исключения пациенты Cas9, рассеянно кивал, если она его о чем-то спрашивала. Эмма не настаивала. Казалось, она чувствует его потребность в душевном покое, впервые за много лет дарованном ему то ли медикаментами, расфасованными Бетти по стаканчикам, то ли эмоциональным выгоранием. Как никто другой, Эмма могла быть с ним рядом, не пересекая личных границ, отпускать его, не ослабляя связующих нитей, смешить его ровно тогда, когда ему хотелось посмеяться, и класть маленькую ладонь на его холодную руку, когда ему вдруг становилось страшно. И ужас, на секунду овладевший им, рассеивался, как с восходом солнца рассеивается утренний туман.

За час, проведенный в Луна-парке, они успели только осмотреться вокруг. Эмма хотела не спеша выбрать первый аттракцион, словно для нее имело принципиальное значение, с чего начать. Артур подумал, что это лишь отголосок ее прежних странностей и навязчивых идей, которые то и дело всплывали по мелочи. Доктор Хельгбауэр в последнее время мало уделяла внимания Эмме, надеясь, что та вполне психологически окрепла и будет сама травить недобитых тараканов в своей голове. Но Эмма предпочитала просто их не замечать. «У всех есть заскоки», – весело говорила она и продолжала раскладывать карандаши в порядке цветов радуги. Однажды Джана решила пошутить и поменяла два из них – едва различимые оттенки зеленого – местами. Через пятнадцать минут после того, как Эмма зашла в свою комнату, чтобы поработать над эскизом витража, она вылетела оттуда с криком и проклятиями, вызывая того, кто сотворил этот ужас, как минимум на кулачный бой. Джана так и не решилась признаться Эмме в содеянном.

Пару раз Артур хотел посоветовать Эмме поговорить с доктором Хельгбауэр, но передумал. В конце концов, не ему было диктовать Эмме, как ей распоряжаться своей психикой. Он и сам был подвешен над бездной: чувство свободы смешивалось с осознанием, что на краю долго не простоишь. Придется либо поворачивать назад к прежнему больному Артуру, который не контролирует собственные эмоции и мысли, либо сделать шаг в неизвестность. Этот шаг мог помочь сделать только доктор Ежи Ратаковски. Но тот по-прежнему был занят другими пациентами. Артур по утрам слушал стук каблуков Бетти по коридору. Она тихонько стучала в очередную дверь и отдавала флешку с планом лечения. Для пациента это значило, что процесс запущен, препарат готов и со дня на день его отведут в стационар. И каждый раз стук раздавался не в его, а в любую другую дверь.

Однажды Артур поймал себя на мысли, что, находясь на материке, думает об острове, а находясь на острове, больше не думает о материке. Он посмотрел на окутанный влажной дымкой Нью-Йорк. Когда закончится его лечение, ему уже исполнится восемнадцать, и с острова ему придется вернуться не в приют, где он провел последние несколько лет, а именно сюда, в город. Только не домой! Он представил, как будет бесцельно бродить среди небоскребов, снимет крохотную квартиру с окном на стену соседнего дома и устроится курьером по доставке еды в китайский ресторан на первом этаже. И дальше его мысль не шла, обессиленная щемящим чувством одиночества и безысходности. Иногда он воображал, что они с Эммой уедут куда-нибудь вместе, но такая мечта дразнила его своей смелостью, и он гнал ее прочь.

С тех пор, как Артур остался сиротой, он хотел рассчитывать только на себя, ни от кого не зависеть, ни к чему не привязываться. Однажды он признался Габи, что с радостью провел бы жизнь в одиночестве, пусть даже и в эфемерном одиночестве среди людей. В тот раз доктор Хельгбауэр сделала пометки в блокноте и оставила его мысль без комментариев, хотя он чувствовал, что она поняла его, будто и сама жила так же. Он все больше доверял Габи, чувствуя, как невидимая нить все крепче связывает их жизни.

***

– Ты слушаешь меня? – Эмма вывела его из задумчивости.

Они смотрели на высившиеся вдалеке американские горки высотой с дом. Аттракцион застыл в ожидании, готовый пробудиться, как только закончится дождь. Вагонетки спали у железного турникета, омываемые потоками воды и обдуваемые ветром. Им снилось, что невидимая рука снова запускает их под самые облака и придает им бешеный разгон по пути к земле.

– Хочешь покататься, – констатировал Артур, глядя на Эмму.

– Еще бы! Никогда на таких не каталась, – вздохнула она.

– Да ну, родители не водили тебя развлечься?

– Ты же знаешь, какой я была «до». Мне это было не нужно. Зато сейчас я прямо чувствую прилив вдохновения – приедем домой, и я сделаю роскошный витраж с несущейся в пропасть алой вагонеткой.

– Домой… Легко ты называешь домом больницу, – сказал Артур, про себя подумав, что она снова разделяет его чувства, просто в отличие от него не боится признаться в них.

– А ты нет? Для многих из нас Cas9 стал, или скоро станет, домом. Для тебя – единственным.

– Как раз думал об этом. Как ты догадалась? – удивился он.

Эмма пожала плечами.

– Просто читаю твои мысли, – сказал она, глядя ему в глаза. – Доктор Робертс смог пробудить во мне дремлющий ген телепатии.

– Ты серьезно? – удивился Артур. – А мне можно такой?

– Да шучу я, дурачок… Хотя, как знать. Говорят, пока неизвестно, как в долгосрочной перспективе изменения в одних частях наших генов повлияют на другие части цепочки.

– О чем ты? – спросил Артур.

– Мы ведь первые люди, на которых тестируют генное редактирование. Раньше это делали только с клетками и животными. Поэтому они так затягивают с лечением некоторых пациентов. Ратаковски должен максимально точно просчитать стратегию редактирования так, чтобы не сбить в нас другие настройки. Понимаешь?

– А, вот ты о чем. Не думал, что все так серьезно. Я уж боялся, что о нас с Тобиасом просто забыли. Теперь мне легче.

– Доктор Робертс говорил, что чем старше мы становимся, тем более непредсказуемо вмешательство в ДНК.

– И что ты думаешь, у нас могут отрасти лишние руки? – фыркнул Артур.

– Хорошо бы. Мне как раз не хватает еще пары для работы со стеклом, – серьезно ответила Эмма.

Артур подумал, что для нее невероятное, фантастическое и даже глупое вполне имеет право на существование. Мир Эммы все еще не был до конца нормальным, и это ему очень нравилось.

Она стояла рядом, ветер развевал выбившиеся из прически светлые пряди, глаза прищурены и внимательно глядят вдаль, за горизонт.

– Что там? – спокойно спросил Артур.

– Конец мира, край Земли, – так же спокойно ответила Эмма.

Оба замолчали. Время стучало метрономом, тик-так, тик-так, на воде раскачивалось гнилое бревно в попытке прибиться, наконец, к берегу. Очередной порыв ветра принес откуда-то запах буррито – острый и насыщенный, почти осязаемый. Эмма и Артур одновременно посмотрели друг на друга и, подчиняясь невидимому сигналу, развернулись и пошли обратно, в сторону Луна-парка, легкими шагами удаляясь прочь от края Земли.

Когда они достигли стальной громады американских горок, проливной дождь перешел в мелкую, едва заметную морось и ветер стих. Вдоль осей, по которым должна нестись вагонетка, зажглась неоновая подсветка: красные, синие, желтые, зеленые огни, невыносимо яркие даже при свете дня. Эмма приложила карту визитера к турникету, и железные ежи разошлись в стороны.

– Пошли, не трусь, – поддразнивала она, усаживаясь прямиком на первый ряд сидений.

Артур догадывался, что во время езды она не будет сидеть, намертво вцепившись в ограждение, а вытянет руки вверх и не перестанет вопить от восторга всю поездку.

Три вагонетки заняли пациенты из Cas9. Эмма все время поворачивалась к двум подружкам, доедавшим белую сахарную вату, и о чем-то с ними переговаривалась. Расправившись с ватой, одна из них бросила палку вниз, на асфальт. Не прошло и секунды, как уличный робот-пылесос, высотой с десятилетнего ребенка, с жужжанием засосал палку, та хрустнула, разломившись в его утробе, и робот покатился дальше. Во время бури ветер разнес по земле столько мусора, что ему придется пару раз зарядиться на базе, прежде чем он соберет все без остатка.

Когда все места оказались заняты, пропускные ежи заблокировали вход, что-то затряслось, закашляло, стальные опоры загудели, и вагонетка тронулась с места.

– Господи, – еле слышно прошептал Артур.

– Ты что, боишься? – удивилась Эмма.

– Нет, что ты… Я просто в ужасе, – пробормотал Артур. От страха его начало мутить. – Кто-нибудь, остановите это, выпустите меня, – шептал он.

Дребезжа, состав пополз вверх на высоту пятнадцатиэтажного дома. Артуру казалось, что его вот-вот вырвет. Он дернул за железную перекладину, придавившую его к сиденью. Ничего удивительного, что перекладина не поддалась. За его спиной хихикали подружки. Похоже, ветер донес до них жалобный шепот Артура, потому что одна из них громко сказала: «Трус несчастный».

Пока вагонетка медленно ползла к краю пропасти, Эмма осматривала город с высоты птичьего полета. Возможно, отсюда был виден ее дом, окна ее комнаты, в которой мать наверняка уже устроила вторую гардеробную. Ее матери всегда было мало места для тряпок, сумочек, туфель и прочего барахла, которое она так любовно перебирала на полках и вешалках.

***

Однажды, когда Эмме было двенадцать, мать оставила ее дома одну. До этого дня рядом с Эммой всегда была няня или другая прислуга, но в тот день все они отпросились по своим делам. Мать тоже не отказалась от своих планов, и впервые в жизни Эмма оказалась в полном одиночестве в четырех стенах. За окном сгущались сумерки, у тротуара стояло запаркованное желтое такси с выключенным световым сигналом. Один из первых беспилотников, которыми теперь никого не удивишь. Эмма высунулась в окно по пояс, в надежде разглядеть черный линкольн матери, подъезжающий к дому, но в полумраке скользили лишь тени, порожденные яркими уличными фонарями. Она неподвижно просидела в ожидании так долго, что волны страха накатили на нее с полной силой. Эмме показалось, что ее бросили, оставили одну навсегда. Здоровый ребенок мог бы занять себя телевизором, утешиться мороженым, заказать пиццу. Но для аутиста все это было недоступно. Уверовав, что она осталась одна на всем свете, Эмма легла на пол и начала вопить, истошно молотя кулаками по блестящему лаку итальянского паркета. Когда силы иссякли, а на костяшках пальцев показалась кровь, Эмма на четвереньках пересекла коридор, вползла в комнату матери, отодвинула тяжелую дверь гардеробной комнаты. В гардеробной было темно и пахло ландышем. Как считала мать, запах ранней весны – то, что нужно светской львице. Просидев в темноте полчаса, Эмма немного успокоилась, дыхание стало ровным. Она поднялась на ноги, дернула за длинные серебристые бусины выключателя, свисавшие с потолка. Один за другим зажглись яркие огни, и Эмма ахнула. Она ни разу раньше не заходила сюда. В одном конце комнаты стояло зеркало в золоченой венецианской раме, высотой не меньше двух метров. В нем отражалась только худая девочка с изможденным лицом и растрепанными белыми волосами. Зато девочка была одета как манекен на витрине бутика – кукла, да и только. Когда мать приносила к ней в комнату новые платья, Эмма не возражала. Чаще всего ей просто было все равно, поэтому ее молчание в ответ на вопрос «Ну как тебе?» было искренним и честным.

Вдоль стен были развешаны десятки платьев, костюмов, шуб. Под некоторыми из них висели бирки с фотографиями украшений, туфель или сумочки, которые идеально подходили именно к этому образу. Под потолком были вделаны несколько видов ламп разного спектра, зажигая которые можно было убедиться, что и одежда, и макияж подобраны правильно и будут хорошо смотреться при любом освещении.

Незатейливому миру Эммы все это было чуждо и незнакомо, словно ее комнату отделяла от комнаты матери целая вселенная. У них даже ванные были раздельными, но она никогда не задумывалась о том, почему в квартире такая планировка. Здесь ее привлекал только запах, густой запах ландыша, знакомый с первых дней жизни. Совсем успокоившись, она осмотрелась, и в голову пришла отличная идея. На пол полетели несколько костюмов и платьев, одна яркая сумочка с отделкой из кожи питона. Ворох одежды перекочевал в комнату Эммы, к ее рабочему столу. К середине ночи, когда шедевр был окончен, в прихожей зазвенели ключи.

– Еще не спишь? – услышала она бодрый голос матери и приближающийся стук тонких высоких каблуков. Когда дверь открылась, на пороге в ореоле света из коридора возникла она – прекрасная, длинноногая, будто сказочная фея. И застыла в ужасе.

– Что ты наделала? – закричала миссис Кросс, подбежала к Эмме, по дороге подломив каблук новых туфель.

Трясущимися руками она выхватывала лоскуты изрезанной, обожаемой одежды, превращенной Эммой и ее штопальной иглой, заправленной черной ниткой, в некое «произведение искусства». Мисс Кросс упала на колени, сжимая в руках широкую простынь из разноцветных лоскутков ткани, и залилась слезами.

– Ты поняла, что это? – счастливо улыбалась Эмма и пыталась расправить свое детище, чтобы матери был виден масштаб творческого воплощения.

В разноцветных лоскутах, которые послужили Эмме деталями импровизированной мозаики, можно было угадать нечто, похожее на портрет женщины. С двух сторон полотна на мир смотрели два зеленых глаза. Рот, созданный из красной кожи питона, в которой мисс Кросс узнала свою сумочку, съехал немного вбок, носа вообще не было. Пестрое творение было по-своему прекрасно, и, возможно, будь мисс Кросс немного терпимей к дочери, она могла бы махнуть рукой на изрезанные тряпки. Но она не была ни хорошей, ни терпимой, ни понимающей матерью. Мисс Кросс поднялась с колен, всунула ногу в спавшую с ноги туфлю и залепила Эмме звонкую пощечину.

– Чтобы я больше не видела тебя в моей комнате, – прорычала она и вышла, хлопнув дверью.

Эмма просидела, как истукан, всю ночь, ни разу не шелохнувшись. Мисс Кросс озвучила то, что здоровому ребенку давно было бы ясно: их дом поделен на две половины не случайно, и двенадцатилетней девочке отныне вход на половину матери был заказан. А для Эммы, с ее чувствительной и по-детски наивной душой, в ту ночь это стало страшным, невыносимым открытием.

***

Лязг спускаемых тормозов в стальных колесах вернул Эмму к реальности. В животе схлопнулось и сжалось – чувство свободного падения вымело из ее головы все мысли до единой. Небо осталось позади, земля – справа, потом слева, потом снова небо, несущееся навстречу, мелькающие тут и там размытые в разноцветную линию неоновые огни. Прижаться к спинке сиденья, чтобы потом рвануться вперед, опасно зависая под собственными ногами, вдруг оказавшимися наверху. Что могло быть лучше? Скорость – лучший доктор, страх – лучший афродизиак, крик – лучший звук во всей Вселенной.

Артур невнятно бормотал нечто, отдаленно похожее на молитву. Зато он был искренним, как никогда. Если бы сейчас вагонетка остановилась и все наконец закончилось, он воспринял бы это как знак и навсегда уверовал бы в высшие силы. Но его продолжало болтать и трясти, швырять в разные стороны на огромной скорости.

Артур крепко зажмурился. Эмма схватила его за руку, но Артур не сразу ощутил прикосновение. Пальцы занемели и побелели от отчаянной силы, с которой он сжимал страховочный поручень. Но, ощутив тепло ее ладони, он открыл наконец глаза. Они летели ввысь, к верхней точке смертельной петли. Эмма посмотрела на него, и они встретились взглядами. Артур понял ее без слов – разжал пальцы, и, перевернутые вверх ногами, они оба задрали руки над головой, чтобы с оглушительным криком метнуться вниз. Словно две птицы, срывающиеся со скалистого обрыва в океан, они закладывали вираж за виражом, сцепленные вместе то ли руками, то ли крыльями.

***

Ближе к полудню Габи созвала общий сбор. Румяные и запыхавшиеся, дети явились на ее зов и выстроились как цыплята вокруг курицы. Габи довольно хмыкнула – такими они нравились ей больше всего: счастливыми, на пару часов забывшими обо всем на свете.

– Сейчас мы вместе идем на колесо обозрения, потом садимся на катер и домой, – сказал она.

– Ну вот, – загудели подружки Маиса и Тереза и одинаково наморщили носики.

– Я позвонила Бетти, и она вызвала для нас катер. Все устали и хотят пообедать.

– Мы уже наелись, – с удовольствием сказал удивительно рослый мальчик и сопроводил свои слова громкой отрыжкой.

Его аномально длинное истощенное тело с будто бы растянутыми костями согнулось в приступе хохота.

– Тогда переваривайте быстрее. На обед сегодня много интересного, – многозначительно сказала Габи.

Все подошли к колесу обозрения. Датчик в кабинке соприкасался с датчиком на посадочном мостике, дверца с писком открывалась, но колесо продолжало медленно двигаться по кругу.

Артур и Тобиас нога в ногу забежали внутрь. В следующую кабинку зашли Джана и Камал вместе, и мысль об этом начала сводить Тобиаса с ума. Он постоянно оглядывался на них, но Камал специально сел к нему спиной. Джана, как всегда, звонко смеялась, но разговора не было слышно.

– Доктор Хельгбауэр говорит, с тобой сегодня что-то случилось. – Артур сел поближе к другу и похлопал его по плечу.

– Потерял сознание. Приступ, – отмахнулся Тобиас.

Он так и не решился рассказать кому-нибудь о том, что случилось в комнате смеха. Ему было неудобно признаться, что девушка стала причиной их с Камалом взаимной неприязни. Это казалось Тобиасу смешным и глупым, словно сюжет дешевой мелодрамы.

– С тобой все в порядке? Что ты все вертишься? – раздраженно спросил Артур, который надеялся на откровенность в обмен на поддержку, а видел лишь рассеянность и полное невнимание.

– Да, прости, – повинился Тобиас, мыслями возвращаясь к Артуру. – Просто Джана… знаешь, такое чувство, что она играет со мной.

– Ты про ее крутеж с Камалом? Это дела девчачьи, не обращай внимания, – попытался утешить его Артур.

– Как думаешь, ко мне она относится иначе? – с надеждой спросил Тобиас.

К сожалению, Артур не отличался деликатностью. Зачастую чужие чувства были ему малопонятны, хотя он изо всех сил старался не причинить никому боли. Но у него плохо получалось.

– На вид так одинаково, – честно ответил он. – Она вообще все время смеется, как в цирке. Может, пора доктору Робертсу что-нибудь с этим сделать?

Тобиас вытаращил на него глаза и потерял дар речи. Он даже не знал, с чего начать обижаться: с оскорбления своих чувств или с оскорбления Джаны. Но, немного подумав, решил, что Артур прав и не хотел его обидеть.

– Ничего ты не понимаешь, – буркнул Тобиас и уставился в смотровое окошко.

Мир неторопливо опускался вниз, блестел под солнечными лучами. С одного борта вода светлела, становясь из серого отражения непогоды в небе послушной гладью с оттенком синего. С другого был город, устремленный в небо стальными шпилями, все еще темный и неприветливый – ему нужно было время, чтобы забыть о дожде и перестать хмуриться.

Габи сидела возле подружек Маисы и Терезы и старалась не слушать их неуемное щебетание. Девочки в Cas9 подобрались все как одна шумные и болтливые, но эта парочка оставила всех далеко позади. Рожденные в разных странах, воспитанные в разных культурах, никогда прежде не встречавшиеся, в первый день знакомства они соединились в одну химеру о двух головах, проворную, шуструю, говорливую, везде сующуюся и всех обсуждающую. Если в Институте Карпентера что-либо происходило, Маиса и Тереза уже были в курсе. Даже Эмма не могла тягаться с ними в осведомленности.

Через месяц со дня знакомства подружки Маиса и Тереза отпросились на свой первый совместный шопинг. Сопровождаемые усталой и недовольной Бетти, они вернулись с одинаковыми покупками. Халаты, ночнушки, флисовые костюмы и майки были одного фасона и отличались друг от друга только цветом или рисунком. Они успели сходить в парикмахерскую и одинаково постричься, уложив волосы одна на левую, другая на правую сторону. Встретив их в коридоре, доктор Робертс застыл от удивления, снял очки, протер их и надел снова – он точно помнил, что в корпусе не было близнецов. Присмотревшись повнимательней, он только покачал головой, лишний раз убедившись, что женская душа для него потемки. Для верности он спросил Габи о состоянии Маисы и Терезы – не нужна ли им поддержка или совместная беседа с психологом. Та лишь холодно посмотрела на него.

– Ты считаешь, что крепкая дружба и привязанность – симптомы психического отклонения?

Марк Робертс предпочел откланяться и закрыть за собой дверь. К чему приведет этот разговор, было известно заранее.

Маисе было тринадцать лет и два месяца, Терезе без двух месяцев тринадцать. Им нравился один и тот же мальчик, но его со дня на день должны были выписать. Поплакав в комнате Терезы на кровати, заваленной плюшевыми мишками, они вскоре успокоились, умылись, поправили растрепавшиеся прически и начали поиск нового предмета обожания. Одного на двоих, естественно.

Именно это обсуждение вынуждена была слушать Габи, которая уже жалела, что села с девочками в одну кабинку. Но тут она услышала имя, которое привлекло ее внимание.

– … Робертс, – сказала Маиса, и это имя унесло порывом ветра.

Габи знала единственного Робертса, и, хотя эту фамилию девочки могли произнести по тысяче причин, она навострила уши.

– Маиса, Тереза, – начала Габи мягко. – Вы говорите о чем-то интересном. Вижу по вашим лицам. Можно мне поучаствовать в вашей беседе?

– Это секрет, доктор Хельгбауэр, – засомневалась Маиса.

– Да ладно тебе, – нетерпеливо ткнула ее в бок Тереза.

Маиса тяжело вздохнула, словно решение давалось ей нелегко.

– Только обещайте, что не будете спрашивать, откуда мы все знаем, – сказала Маиса, и две пары глаз с одинаковым выражением уставились на Габи.

Та готова была пообещать что угодно.

– Так вот… Помните тот день, когда сбежал Стиг? Утром в Институт приехали его отец и мать. Они пошли в кабинет доктора Робертса. Там долго кричали и все такое…

– Это я знаю, я была неподалеку, – нетерпеливо ответила Габи.

Их кабинка начала плавный спуск, и времени для беседы оставалось немного.

– Мы знаем, что вы там были, – хихикнула Тереза.

Габи подумала, что этим хорькам пора устроить хорошую головомойку, чтобы они не совали носы, куда не следует.

– Но после того, как отец Стига вышел из кабинета доктора Робертса, он отправил жену ждать его в холл, а сам пошел в другую сторону.

– Что? Куда он пошел? – удивилась Габи.

– В кабинет доктора Ратаковски. Они о чем-то говорили, и отец Стига вышел весьма довольный, – сказала Маиса.

– Даже руки потирал, – добавила Тереза.

«Вот оно что», – подумала Габи. Второй раз за день Ежи попадал в ее поле зрения и оба раза загадывал загадки, на которые она не знала ответа.

– Но и это еще не все, – Маиса перешла на заговорщицкий шепот.

– В тот же вечер, когда стемнело, доктор Робертс пошел в кабинет к Ратаковски… – Тереза посмотрела на подружку, и они хором выпалили:

– Прямо бегом побежал!

Габи махнула рукой.

– Ничего удивительного. Они работают над проектами вместе.

– Но говорили они не о проектах, доктор Хельгбауэр, – парировала Маиса.

Еще секунда, и Габи готова была сама выдворить парочку из программы. Оказаться на минус первом этаже после отбоя в корпусе не сложно. Cas9 – не тюрьма, и коридоры никто не охраняет. Но понятия простой человеческой порядочности были девочкам явно незнакомы.

– И о чем же они говорили? – холодно спросила Габи.

– Это-то самое интересное, – сверкнула глазами Маиса. – Доктор Робертс был так взволнован, что забыл захлопнуть за собой дверь.

Кабинка почти доехала до мостика, у них была всего пара минут.

– Он выспрашивал доктора Ратаковски, о чем тот говорил с папашей Стига. Мы плохо слышали ответы. Доктор Ратаковски говорил тихо. Но судя по тому, как распалялся доктор Робертс, ничего путного он добиться так и не смог. Он перешел на личности. Говорил, что Нельсон – скользкий тип и чего бы тот ни хотел, ничего хорошего из этого не выйдет. Доктор Робертс бесновался, типа какие могут быть у Ежи и Нельсона общие дела, угрожал, требовал ответов, но голос Ратаковски оставался таким же тихим, – рассказывала Маиса.

Тереза не могла усидеть на месте. Она то и дело пыталась вставить хоть слово. И как только Маиса сделала небольшую паузу, Тереза наконец встряла в разговор.

– В итоге доктор Робертс окончательно потерял терпение. Он заявил, что просматривает все файлы на компьютере Ратаковски, все данные, которые туда попадают, и все, что тот распечатывает. Поэтому его делишки с Нельсоном не останутся незамеченными. Собственно, это все, доктор Хельгбауэр.

Что-то в переданном ей разговоре не нравилось Габи. Она не до конца могла понять, что именно. Больше всего она не любила недосказанности. Наверняка девочки что-то упустили, недопоняли или не удосужились запомнить. Габи знала Ежи Ратаковски много лет, и его поведение казалось ей странным. Он запросто мог бы выставить шефа, директора Института Карпентера, старого друга Марка Робертса за дверь, как только тот повысил голос в его кабинете. Или хотя бы сорваться на крик, возмутиться, послать всех к чертовой матери. Но чего Габи не ожидала – так это буддистского спокойствия в минуту, когда Ратаковски угрожали, допрашивали и упрекали. В этом случае истинный смысл разговора Ежи и Марка мог быть крайне важен.

Довольные собой, девочки уже готовились к выходу, когда Маиса вспомнила кое-что еще:

– Ах да! Мы видели, как вчера вечером Бетти звонила с поста медсестер и меняла билеты для Ратаковски. Билеты на поезд. С эконом-класса на первый класс.

– И куда он едет? – спросила Габи без интереса. Она все еще была погружена в мысли о возможной сделке Ежи и Нельсона.

– В Бриджпорт, Коннектикут, – ответила Тереза, и дверь кабинки открылась.

Габи выскочила на мостки и подвернула ногу. Не обращая внимания на боль в лодыжке, она выдернула из сумки телефон и, спрятавшись за цветастым павильоном с мороженым, быстро набрала номер.

– Уезжайте оттуда, быстро собирайтесь и уезжайте, – затараторила она. – Стиг, попроси у Агаты денег в дорогу. Хватайте вещи и бегом оттуда! Вас нашли!

На обратном пути Габи почти ни с кем не говорила. Ей понадобились все силы, чтобы собрать и пересчитать детей, а потом без происшествий погрузить их на катер. Берег медленно удалялся. Габи села на дальнюю скамью в трюме и погрузилась в свои мысли. Катер набрал скорость. Она приоткрыла иллюминатор, чтобы порывы ветра и холодные брызги разогнали наваждение последнего часа. Нужно было вывести Стига и Эдгара из дома Агаты так, чтобы Ратаковски больше не шел за ними по пятам.

В глубине души Габи понимала: он мог лишь узнать направление, в котором они отправились в бега, и вряд ли ему удалось выяснить точный адрес. Но, запаниковав, она потеряла возможность рассуждать здраво. Сам Ежи Ратаковски, едва ли запомнивший имя хотя бы одного из своих пациентов, с маниакальным упорством преследует Стига. Габи была уверена – именно его. В таком случае визит Горация Нельсона вставал в схему событий как нельзя лучше. О чем они договорились? Было ясно одно – ни тот ни другой не желают Стигу добра. Габи Хельгбауэр с иронией относилась к чужим слабостям, мерзостям и коварству, но впервые она видела воочию, как ребенок становится разменной монетой в азартной игре взрослых. Она смотрела на свой телефон и гадала, не отслеживаются ли все ее звонки. Это была единственная возможность для Ратаковски так быстро выяснить местонахождение мальчиков.

В таком случае ее руки были связаны. До тех пор, пока она не найдет сторонний, наверняка неизвестный службе безопасности аппарат. Таких на острове нет. У пациентов телефоны забирают при заезде. Они общаются с внешним миром только через планшеты. Личные телефоны персонала – и думать нечего, скорее всего тоже под наблюдением. Габи корила себя за то, что не догадалась сразу: каждый из сотрудников подписывал документ о неразглашении. К тому же в нижних этажах Института проводились уникальные исследования. Внешние звонки, скорее всего, как минимум записывались. С ее стороны было непростительной глупостью звонить Агате по личному телефону и обстоятельно обговаривать дальнейшую судьбу мальчиков.

Теперь Габи оставалось только ждать, когда она сможет снова связаться с Агатой. И за время ожидания не сойти с ума от волнения.

Катер, тормозя, повернул правым бортом к мосткам причала и с глухим стуком пришвартовался. Они были дома.

Призраки прошлого

Двери в столовую Cas9 были уже открыты, и дразнящий рецепторы запах распространился по всему первому этажу.

Стеклянную стену в сад покрывали последние капли дождя. Грушевое дерево стучало в стекло корявой веткой в такт порывам ветра. Размеренный стук действовал на Эмму успокаивающе. Она словно была под гипнозом: сидела за столом, не мигая смотрела в сад и видела в нем умиротворение.

Артур не решился ее тревожить. Он занял очередь за едой и набрал порции на двоих. Простая мысль взволновала его. Неожиданно Артур осознал, что прекрасно помнит любимые блюда Эммы, что она пьет и почему, будучи правшой, все-таки держит нож в левой, а не в правой руке. Он мог бы поклясться, что она с радостью съест все, что он самостоятельно выбрал для нее на обед. Артур вернулся к столу – Эмма уже очнулась и потирала руки от нетерпения. Только Тобиас сидел рядом с ней хмурый и ковырялся в остатках горячего. Рагу не было виновато ни в чем, но Тобиас зло мял его вилкой. Он поклялся себе не заговаривать с Джаной, в надежде, что она одумается и прекратит рвать его сердце на куски откровенным флиртом с Камалом. Но Джана знать не знала о своих грехах и спокойно ворковала с соперником Тобиаса, время от времени бросая на ревнивца игривые взгляды.

Мимо их столика странной походкой, будто в замедленной съемке, плыли Маиса и Тереза. Они взяли крен в сторону Тобиаса, и, проходя мимо, Тереза случайно задела его рукой.

– Извини, – машинально откликнулся он.

– Ты меня извини, – пропела Тереза.

Больше всего Тобиасу хотелось бы услышать эти слова от Джаны, но ее не было рядом. Неискушенный в играх с чувствами, он все-таки решил отомстить Джане за каждую минуту, проведенную ею с Камалом.

– Садитесь к нам, – громче нужного пригласил он девочек.

Эмма и Артур переглянулись. Они приготовились посмотреть спектакль и повеселиться.

Не успел старый объект обожания отчалить с Норт-Бразер-Айленд, девочки уже нашли новый. Румяные и смущенные, они ерзали на стульях, не в силах притронуться к еде.

– Попробуй пшеничный сок, он вкусный, – предложил Тобиас.

– Спасибо, я его обожаю. – Тереза осторожно, словно принимая ценный экспонат из рук хранителя музея, взяла у Тобиаса стакан.

Из-за ее плеча выглядывала Маиса. Девочки не замечали, что Артур уже отложил вилку и приготовился излить на них поток своего остроумия. Напрасно Эмма лупила его ногой под столом.

С тех пор, как доктор Ратаковски провел первый сеанс терапии, ранее незнакомые Эмме чувства сострадания, сопереживания и понимания нахлынули на нее с такой силой, что она не справлялась с эмоциями. Габи Хельгбауэр была рядом, днем и даже ночью, когда Эмме особенно нужна была поддержка. Именно Габи объясняла ей, что все происходящее – нормально и здоровые люди испытывают подобные чувства каждый день. И сегодня Эмма, еще не до конца привыкнув к эмпатии своей обновленной натуры, испытывала радость за Тобиаса и глубокую приязнь к Маисе и Терезе. Они были влюблены в дорогого Эмме человека, и девочки тут же завоевали ее сердце.

Артур же был в полной боевой готовности – он на ходу выдумывал неделикатные шутки для ничего не подозревающей троицы. Но Эмма не дала ему развернуться, найдя общую для всех тему.

– Как пахнет этот помидор! – с нескрываемым восхищением Эмма крутила в руках глянцевый плод.

И правда, надрезанный томат источал густой, пряный аромат, словно призывал впиться зубами в алую мякоть.

– С ним что-то не так. Не пойму, в чем дело. – Тобиас недоверчиво смотрел на разрезанные половинки, не решаясь поднести их ко рту.

– В них нет семян, – ответила Маиса.

– Точно! – Все пятеро посмотрели на гладкую, отполированную сердцевину томата.

– Сегодня привезли овощи с острова Рикерс, – сказала Тереза. – У них поспел урожай.

– Это с соседнего острова? Там, где Биосады? – удивился Тобиас.

– Ага. Это они вывели больше ста видов морозоустойчивых плодовых деревьев. Груши, яблони, вишни и сливы должны были давать урожай по несколько раз в год, несмотря на холод. Хороший был проект. Посмотрите в окно.

Маиса говорила громко. С соседних столов тоже обернулись. За стеклом стелился сад: десятки плодовых деревьев. Но их ветви вились и крючились, покрытые густой сочной зеленой листвой. Под тяжестью собственного веса деревья никли к земле, похожие на сгорбленных старичков. Вместо плодов на них холодно блестели куски стекла: желтые на яблонях, горчичные на грушах, фиолетовые на сливах и алые, цвета крови – на вишнях.

– Это я украшала сад, – с гордостью сказала Эмма.

– Эти деревья, привезенные с Рикерс, дали плоды по одному разу. Потом словно замерли – больше не растут и не плодоносят. Только крючатся. Их подарили десять лет назад к открытию Института Карпентера. – Маиса была в курсе всех событий.

– Теперь Биосад получил разрешение Минздрава на ГМО-продукты собственного производства и завозит их нам. Урожая немного, только на нас и хватает, – добавила Тереза.

– Они выращивают там овощи? – спросил Тобиас, глядя в свою тарелку.

– Овощи, фрукты, растения. Все с измененной ДНК. До тех пор, пока они не получат достаточно урожая для массового производства, все выращенное останется бесплодным. Семян нет, чтобы кто-нибудь не вздумал вырастить свои овощи и фрукты вместо Рикерс, – заключила Маиса.

– И это можно есть? – спросил Артур, отодвигая тарелку.

– Можно. Безопасность доказана. Иначе бы нам не прислали урожай, – ответила Маиса.

Наступила тишина: ни звона посуды, ни стука вилок. Каждый смотрел в свою тарелку с подозрением. Умопомрачительный запах разносился по всей столовой. Они словно сидели в парнике, где с ветвей свисают огромные наливные томаты, по чернозему стелются колючие корнишоны, а в горшках возвышаются широкие влажные салатные листы. На тарелках красовалось рагу из овощей, сдобренное ароматными специями; овощи на гриле, с черными полосками на боках; обжаренная с луком цельная бэби-морковь, сладкая, будто выращенная на сахаре. В десертных блюдцах ждали своего часа тыквы, политые медом, запеченные яблоки с корицей, дольки апельсинов в горячем шоколаде, клубника под высокими шапками взбитых сливок. И все бы ничего, если бы в яблоках и апельсинах были косточки, а клубника не казалась отшлифованной до безупречной гладкости.

Эмма с интересом окинула взглядом соседние тарелки, подцепила вилкой кусок кабачка из рагу и закатила глаза.

– Вкусно, сил нет, – промычала она с набитым ртом.

Дальше дело пошло веселее. До конца обеда было слышно лишь довольное чавканье.

***

После обеда Артур ненадолго оставил Эмму. Ему хотелось побыть одному, вслушаться в шепот мыслей в голове, посмаковать все, что случилось с ним в парке аттракционов. В последнее время берег стал лучшим местом для уединения. Черные камни, плеск воды, шум деревьев за спиной. Артур как раз шел к выходу из корпуса, но едва различимый гнусавый голос заставил его остановиться. Артур прислушался – голос декламировал незнакомые строчки с издевкой и явно кривляясь. Выйдя в сад, Артур услышал смешки.

«Дорогой мой мальчик, если ты когда-нибудь спросишь меня, почему я сделала это – я не смогу тебе внятно ответить…» – за словами последовали крик и ругань.

Артур побежал по гравийной дорожке. Вокруг клумбы уже собралась толпа. Голос Эммы, обычно низкий и певучий, в этот раз неожиданно визгливый, с истеричными нотками, доносился из кольца, окружившего дерущихся. Чтобы прорваться внутрь, Артур растолкал зевак локтями, одного из них пнул в бок так сильно, что тот ойкнул и согнулся пополам.

Тобиас сидел на земле. Он размазывал рукой тонкую струйку крови, текущую из носа. На тыльной стороне ладони красовалась свежая ссадина. Артур не сразу разглядел Эмму: ее кофта была черной от налипшей земли, джинсы порваны на коленях, да и вся ее фигура будто спаялась с другим катающимся по земле телом. Она задыхалась от ненависти, молотила кулаками то по воздуху, то по живой плоти, а ее соперник уже вяло отмахивался, прикрывая лицо. Артур перепрыгнул через Тобиаса, схватил Эмму за полы кофты, но ткань с громким треском порвалась и кусок остался в его руке. Эмма обернулась на секунду – этого хватило, чтобы Камал, а это был именно он, повалил ее на землю и вцепился в стянутые пучком на затылке светлые волосы. Он колотил Эмму головой о гравий дорожки с такой яростью, будто хотел вышибить из нее жизнь. Эмма дергала ногами и извивалась, пытаясь скинуть Камала со своей груди, но ее руки были крепко прижаты к телу его коленями.

Артур смотрел, как из ее разбитой скулы сочится кровь, но не мог сдвинуться с места. Руки и ноги его не слушались, звуки доходили до сознания словно через вату, в глазах двоилось. Он снова был дома, в той самой квартире, пятилетним ребенком, и смотрел, как его мать закрывает голову руками от впавшего в бешеную ярость отца. Тогда он видел отца таким впервые и еще не знал, какое бесчисленное количество раз будет стоять вот так, бессильно плача под животное рычание, всхлипывания и глухие звуки ударов.

Кто-то тронул Артура за плечо, и он дернулся как от разряда тока. Джана умоляюще смотрела на него.

– Сделай что-нибудь, не стой вот так, – почти плакала она.

Артур посмотрел вокруг, все еще находясь где-то на полпути между прошлым и настоящим. Пустые лица, любопытные взгляды, кто-то смеется, кто-то обсуждает в голос. Есть и те, кто качает головой. Но никто не двигается с места, словно плотный обод кольца спаял их невидимыми скобами.

И тут он вдруг понял, что как минимум четверо – соседи сверху и снизу, соседи справа и слева – каждый раз слышали страшные звуки, доносящиеся из их квартиры. Он живо представил себе старуху-соседку с ярко накрашенными губами. Она стоит, приложив к стене большое ухо с растянутой серьгами мочкой, и подслушивает, чтобы потом бесконечно смаковать услышанное одинокими ночами. Они все знали, минимум четверо, и никто из них не сдвинулся с места за все те годы, что его отец до полусмерти избивал мать.

Наваждение слетело с Артура в ту же секунду. Он был более рослым и широким в плечах, чем Камал, к тому же старше его на два года. И в один миг, будто соломенную куклу, отшвырнул его от Эммы. Потом он подошел к лежащему на земле врагу. Тот смотрел на него с ужасом. Артуру казалось, что голова его ясна как никогда, мысли встали на свое место. И все правильно: наконец-то он сможет совершить самый верный поступок из всех возможных. Перед ним на земле, скрюченный и жалкий, лежал Камал, и Артур на секунду задумался… но лишь о том, с какого бока лучше всего ударить. Собрал все силы и вложил в удар ту ненависть и боль, что копились в нем столько лет.

***

Тобиас сел у окна. Он держал планшет бережно, словно в нем хранилось нечто драгоценное.

Накануне Тобиас получил от матери письмо. Слишком длинное, слишком неожиданное. Тобиас заволновался. До сих пор мать ни разу не писала ему писем. Тем более начинающихся со слов «Мой дорогой мальчик…». Он не мог усидеть в комнате. С самого детства в минуты волнения Тобиасу нужно было выйти на свежий воздух, прогуляться, придумать что-нибудь, чтобы разогнать кровь и отвлечься.

Он не мог представить себе, что однажды эта привычка будет стоить ему жизни.

Тобиас взял планшет, вышел в сад и уселся под деревом, открыв письмо. Взволнованный, он не заметил приближающегося Камала. План врага зрел на ходу, и, увидев планшет, Камал тут же решился. Тобиас не успел ахнуть, как гаджет оказался у Камала в руках. С издевкой тот громко зачитывал первые строчки письма, пока вокруг них не собрались любопытствующие дети. Тобиас не привык защищаться – никогда раньше ему не приходилось стоять за себя.

Но подоспевшая Эмма была не робкого десятка. После недолгих уговоров, в попытке вернуть планшет, она вцепилась Камалу в горло. Тобиас пытался ее оттащить и получил от Камала по лицу.

Простая история. Но Артур, глядя на них обоих, в ссадинах и синяках, гордых за свою победу, вдруг понял, что Эмма и Тобиас, пожалуй, самые дорогие для него люди на свете. И от этой мысли он стал по-настоящему счастливым.

Они сидели в комнате Тобиаса. Здесь Тобиас снова почувствовал себя в безопасности. Эмма прикладывала к разбитой скуле пузырь со льдом. Она плотно закрыла окно, чтобы их не тревожили голоса, доносящиеся снаружи. Тобиас немного отдышался, успокоился, посмотрел на друзей – кому еще он мог довериться в такую минуту?

Прочистив горло, он начал читать: «Дорогой мой мальчик. Если ты когда-нибудь спросишь меня, почему я сделала это – я не смогу внятно ответить. Но сегодня я постараюсь оправдаться перед тобой. Так, чтобы ты понял и простил меня.

Я знаю, какое важное время настало в твоей жизни. Кому, как не мне, пережившей рядом с тобой каждую секунду твоей мучительной болезни, это понимать. Ты стоишь на пороге перемен. Каждая клеточка твоего тела жаждет новой, здоровой жизни. И скоро твои мечты сбудутся. Я много думала об этом.

В тот день, когда ты уехал, я наконец поняла: со дня твоего рождения наша семья жила единственной целью – твоим будущим. Каждое наше стремление, каждый поступок был подчинен ей без остатка. И теперь будущее почти наступило. Это пьянящее чувство передалось от тебя ко мне. Помни, мы ведь связаны. С тобой все просто – ты болен и получил шанс всей жизни. А я здорова. Что может быть такого, что перевернет мой мир с ног на голову?

Физические и душевные болезни похожи. Хотя в нашем обществе первые считаются важными, а вторые – просто капризом или неумением взять себя в руки. Но обе врастают в самую суть нашего существа. Просыпаешься ли ты утром от спазма в сердце или от того, что все кости выворачивает из суставов от тоски и желания плакать навзрыд, – какая разница! Душевные и физические страдания одинаково тяжелы для их несчастного обладателя. И не стоит судить и рядить, жалеть или обвинять. А это значит, что теперь, когда для тебя сделано все возможное, и я имею право на свою новую жизнь. И на понимание с твоей стороны.

К чему это я… Когда мы с тобой говорили в последний раз, я поняла. Поняла, что ты подозреваешь меня в неискренности. Вдали от дома ты вдруг увидел очевидное – что я не была до конца честна с тобой. Я уловила по голосу, по тому, как ты смотришь на меня через сотни километров, будто чужой или обиженный.

Не сердись. Во-первых, ты все еще подросток. Не хватало тебе моих откровений. Во-вторых, лишь твои заботы всегда были и будут для меня на первом месте. Ничто этого не изменит. Вот почему мы никогда не говорили с тобой о моем прошлом и о том, почему мы с твоим отцом живем вместе словно чужие.

Позволь мне монолог, обдумай все не спеша и не горячась. И только потом позвони или напиши. Я буду ждать столько, сколько тебе понадобится, чтобы все осознать.

За несколько лет до твоего рождения я встретила одного парня. Он был музыкантом, в те дни совершенно нищим, перебирал струны на гитаре в сквере у моего дома. Музыки не получалось, только нестройный ряд звуков, расходившихся в разные стороны без цели и смысла. Но все равно каждый день по дороге на лекции я кидала ему в шляпу доллар. Месяц спустя у нас уже был свой ритуал. Не останавливаясь, я проходила мимо, едва смотрела в его сторону. Он уже ждал меня и наигрывал на гитаре что-то несусветное, предназначенное только для моих выносливых ушей. Но я даже не замедляла шаг, просто бросала доллар в шляпу, и тот исчезал внутри. Он кивал, я видела краем глаза, и смотрел мне вслед, я чувствовала всем своим существом.

В последний день перед летними каникулами я, как обычно, шла к нему навстречу. В кармане я сжимала один доллар. Но неясное чувство тревоги неотступно следовало за мной, и в тот миг, когда я перебегала улицу, чтобы войти в сквер, все стало ясно. Музыки слышно не было. Только дождь стучал крупными каплями по листьям, и по асфальту шуршали колеса машин. Я остановилась как вкопанная. Все вокруг стало для меня чужим и незнакомым, словно я резко проснулась от прекрасного сна, а вокруг только пустота, и никак не понять, где я и зачем здесь очутилась. Так я и стояла на аллее совсем одна, ошеломленная.

Мы снова встретились случайно через пару недель. Достаточно времени, чтобы разочарование уступило место тихой грусти по несбывшемуся, но недостаточно долго, чтобы истереть из сердца остроту чувств. Как все было – не важно. «Привет-привет!» – «Ты меня помнишь?» – «Да, как твои дела?» И все такое неуклюжее и неловкое, с румянцем на щеках и смущением в голосе. Земной шар завертелся под моими ногами в ту минуту, как мы пошли, рука в руке, куда глаза глядят. Я, он и его гитара. Я кормила его обедами и поила кофе. Он жил у меня и пропадал куда-то по ночам. А когда возвращался, словно блудный кот, я все прощала. И не желала замечать, что мы оба любили одного и того же человека – его самого.

Однажды он вернулся только через сутки. Даже не заметил выставленной за дверь спортивной сумки с его пожитками. Просто переступил через нее и ворвался в комнату, как ураган. Кто-то из друзей рассказал ему про дом на мысе. Никогда не видела человека, который так быстро загорался мечтой. И если это случалось, он размахивал руками, ходил из угла в угол и никак не мог успокоиться. Через час я знала все о доме на мысе. Вокруг только океан и единственное пустынное шоссе. Волны, огромные и хмурые, разбивают темные валуны, вылизывают скалистый берег. В доме стоит печь, в печи тлеют дрова. И мы там поселимся. Обязательно. Он все говорил и говорил, сжимая свою гитару за гриф, крепко, словно только она не давала ему взлететь к потолку. А я смотрела на его сумку и думала, что половина вещей собрана, а в дорогу надо бы приготовить сэндвичей. И как быть с учебой? Ну ее, мне все равно не нравилась моя специализация.

На забытом Богом клочке земли мы провели самые счастливые дни моей жизни. (Кроме тех, что прошли рядом с тобой, мой мальчик.) Сколько – не важно. Хоть день, хоть год, хоть век. Время течет иначе, когда любишь, потому что любовь дает тебе удивительную силу брать нити времени в ладони и растягивать по своему усмотрению. Мы глядели на бушующий океан, топили печь, пили дешевое вино и закусывали жареной мелкой рыбешкой – нашим нехитрым уловом. Такое вот счастье, простое и без затей.

Я бы не писала тебе сейчас, если бы мы так и остались в том доме. Однажды я проснулась, а его нет. Просто собрался в ночи и ушел. Он жил и любил урывками, короткими промежутками, стремительно несся к разрыву, к перемене места. И так раз за разом, год за годом, со мной и с другими девушками, до меня и, уверена, после. Наверняка я была не первой, от кого он уходил вот так: забрав с собой гитару, сумку с вещами и саму жизнь. Печь погасла, я ее больше ни разу не топила. Просто сидела у окна и смотрела на океан, на розовую полосу рассвета, растянутую над водой. Я до сих пор смотрю в окно каждый день. Пора избавиться от этой привычки раз и навсегда.

Теперь, я надеюсь, ты меня поймешь. Я ушла от твоего отца вскоре после того, как ты уехал. Я долго не могла решиться, но все-таки собрала вещи и взяла билет на поезд. Сейчас я в пути, возвращаюсь в дом на мысе. Он выставлен на продажу именно теперь! Что же это еще, как не судьба, Тобиас?

Я куплю его. Встречу там саму себя, сидящую у погасшей печи, и попрощаюсь с прошлым. Снова наколю дров и расстелю постель. Для тебя, мой мальчик, там будет отдельная комната. И не только она, а все, что ты захочешь.

Меня ждет новая жизнь без сожалений, без памяти о несбывшемся, без вечного ожидания. Новая жизнь в старом доме, с тобой вдвоем. Наша общая, новая жизнь. Мы вместе идем к выздоровлению – каждый своим путем. Главное, что вместе. И нас ждет свежий ветер, девятый вал и огромные валуны, розовые от лучей рассвета.

Знаешь, каким бывает рассвет над океаном? Очень хочу тебе его показать.

Люблю тебя, сынок. Твоя мама.

Иоланда Мур».

***

Эмма во все глаза смотрела на Тобиаса. Если он решился посвятить их в самое сокровенное и важное, значит, они и правда друзья. И Тобиас, и Артур – настоящие друзья, каких у нее до сих пор не было.

– Тебе надо побыть одному, – сказал Артур.

– Ты прав. Переварить такое непросто, – тихо сказал Тобиас. – Мне нужно пройтись.

Когда он вышел за дверь, Артур и Эмма сели ближе друг к другу. Оба посмотрели в окно на кроны деревьев, в которых играл солнечный свет.

– Он справится, – сказала Эмма, и больше они не произнесли ни слова.

Как только аккуратные гравийные дорожки Cas9, вдоль которых тянулись разноцветные фонарики, остались позади, Тобиас сделал глубокий вдох. Теперь он знал, что развод родителей не станет концом света и в их жизни все равно найдется место для него – достаточно много места, чтобы Тобиас всегда чувствовал себя любимым. Он уже представлял себе крепкий коренастый дом, способный выдержать любую бурю, окна своей комнаты и печную трубу, из которой горячими белыми облаками, словно дыхание в морозный день, вылетает и тут же рассеивается дым.

Темные воды

На одном из новостных порталов Эмма наткнулась на фотографии острова Рикерс. Снятые во всей красе уникальные цветы и растения так заворожили ее, что с тех пор Эмма только и говорила, что о поездке на остров. Путь на Рикерс занимал не больше пятнадцати минут на катере. Доктор Робертс пообещал получить для них разрешение у давнего друга, директора Биосада, и попросить проводника по острову. Эмме не сиделось на месте, она считала дни до поездки так, словно это было путешествие на диковинный континент.

Озадаченный ее поведением, Артур зашел к доктору Хельгбауэр после завтрака.

– Для Эммы сейчас важно иметь мечту, Артур, – сказала Габи, заваривая чай. – Теперь она смотрит на жизнь другими глазами. Далекое кажется ей близким, близкое – далеким, загадочное – возможным и возможное – невероятным. Ты пройдешь через нечто подобное, когда поправишься. Вместе с долгими болезнями уходит большая часть нас самих, освобождая место для новых «нас». Уж каким будет этот новый человек, решать ему самому. А Эмма… Она ничего не делает наполовину. Поэтому все, что происходит в ее жизни, она воспринимает через бурю эмоций.

– Иногда она так радуется по пустякам или расстраивается из-за ерунды, – добавил Артур.

– Вот-вот, – кивнула Габи. – Береги Эмму. Ее мир только начал формироваться и оттого хрупок. Кстати, она заказала очень много стекла. Придется тебе помочь завтра выгрузить его с катера.

– Зачем ей столько? – удивился Артур.

– Говорит, сюрприз, – улыбнулась Габи. – Я давно жду от нее новых творческих идей. Теперь ее витражи должны стать другими. Когда Эмму привезли к нам, я первым делом посмотрела десяток ее работ. Какие-то путаные: люди, животные, пейзажи, просто фигуры – будто разбитые на осколки. То глаза на месте рта, то хвосты вместо лап, то небо вверх ногами. Странное было впечатление. С первым уколом, когда она вышла из стационара, ее работы стали другими. Мир начал обретать для нее целостность. С каждой процедурой части картин вставали на свои места.

– Вы считаете, это хорошо – видеть мир как все? Может, лучше ей было остаться не такой, как другие? – возразил Артур.

– «Не такое, как у других» не всегда делает его обладателя счастливым, – ответила Габи.

– Зачем вы это говорите? – спросил Артур.

– Я хочу, чтобы ты понял, как девушка, которая тебе нравится, смогла прийти к себе самой. Ее творчество, как призма, отражает ее душу.

– Но цель вашей истории об Эмме все равно не в этом, верно?

– Да, Артур. Ты догадлив.

– Пока меня не пролечили, – ответил Артур. – Как знать, что будет с моей сообразительностью потом.

– Ты – шизофреник. Твой мозг бывает остро заточен, словно бритва. А бывает, что ты не понимаешь, где находишься, и воспринимаешь окружающее словно через вату. Сейчас ты в первом состоянии. Читаешь мои мысли и намерения между строк. Знаешь почему?

– Потому что все еще не доверяю вам до конца?

– Как сурикат, который высунул нос из норы, но все еще боится любой тени, – ответила Габи.

– Поэтому вы откладываете мое лечение? – спросил он.

– Нет, Артур. Я давно подписала твои бумаги, просто вакцина еще не готова. Но сейчас ты подтвердил мои сомнения, сказав, что Эмме было бы лучше остаться такой, какой она была до лечения – особенной.

– Я сам вырыл себе яму, – усмехнулся Артур.

– Не Эмме, а тебе, как ты считаешь, будет лучше сохранить самого себя. Ты все еще цепляешься за свою историю – ту страшную трагедию, что произошла с твоими родителями. Тебе больно, жутко до дрожи, но ты продолжаешь тащить на себе огромное бремя, не в силах от него отказаться. Потому что боишься, что вместе с прошлым отпустишь от себя любовь к матери, ненависть к отцу и того Артура, которым стал в тот день.

– Иногда мне кажется, что я больше не могу. Я хочу начать новую жизнь с Эммой. Не бояться, что вдруг сорвусь в галлюцинации. Но я не представляю другой жизни. Прошлое высасывает из меня силы, после очередного приступа я внутри пустой.

– Я помогу тебе, поверь. Но ты должен воспринимать меня как друга. Не слушай внутренний голос. Он настраивает тебя против любого, кто может пролить свет на темноту внутри. Артур, ты знаешь, что мог бы написать отказ от лечения и уплыть с Норт-Бразер, если бы захотел. Но я уверена, что такая мысль даже не приходила тебе в голову.

– И правда, я никогда не думал об этом, – ошарашенно прошептал Артур.

– Потому что на самом деле ты готов. Осталось только осознать это и захотеть по-настоящему.

– Я должен обдумать ваши слова, доктор Хельгбауэр, – серьезно сказал Артур.

– Скоро тебе восемнадцать. После стольких лет горе и страх изжили свое, перегорели, осталась лишь иллюзия. Пора перелистнуть страницу.

Через два дня Артур помогал Эмме собирать сэндвичи в дорогу. Они получили разрешение посетить Рикерс. Катер ждали с минуты на минуту. В комнате Эммы целый угол до потолка был заставлен коробками. Каждую она надрезала сбоку, чтобы взглянуть на содержимое. Из разрезов торчали клочки картонной стружки, в темной утробе поблескивало разноцветное стекло. Пока они собирались, Артур пересказал ей часть разговора с Габи. Ту часть, которая касалась его самого. Она внимательно слушала, хотя ни разу не посмотрела в его сторону: заворачивала сэндвичи в вощеную бумагу, наливала воду в бутылки и сыпала ягоды в картонные лоточки. Эмма не произнесла ни слова.

– Тебе неинтересно. Могла бы сказать сразу, – пробурчал Артур.

– О чем ты? Просто я думаю. На самом деле я согласна с доктором Хельгбауэр. Она видит тебя четче, чем ты сам. Но…

– Что «но»? – нетерпеливо спросил Артур.

– Я никогда не цеплялась за то, кем была. Когда мать привезла меня сюда, и я наконец осознала, что могу стать нормальной – ну хорошо, обыкновенной, – мне было наплевать даже на свой талант. В какой-то момент я сказала Габи: пусть все ухнет к черту, даже витражи пусть рассыплются на тысячи осколков. Я хочу видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким он существует в моей одинокой, болезненной действительности. И через пару дней Бетти пришла ко мне утром с флешкой от Ратаковски.

– Так в чем же «но»? – напомнил ей Артур.

– В том, что Габи права. До готовности еще далеко. Ты и есть твоя болезнь. Шизофрения накрепко связывает тебя с отцом, матерью и всем твоим прошлым, и без нее ты перестанешь быть Артуром. Ты будешь готов не раньше, чем новое и счастливое заполнит тебя хотя бы отчасти. Тогда, излечившись, ты не исчезнешь – твоя новая жизнь тебе этого не позволит.

Артур на секунду перестал дышать.

– Будешь моей новой жизнью? – вдруг спросил он.

– Спрашиваешь! – выдохнула Эмма, подойдя к нему вплотную.

Вокруг Артура закружился мир, свет стал ослепительно ярким, он зажмурился, и тепло разлилось по телу, спускаясь от макушки к ногам. Губы касались воздушного и исчезающего, еле ощутимого, словно облако. Легкое покалывание тока, электрические разряды, слезы, почему-то подступающие к глазам. Прошло так много времени, вечность, прежде чем Артур снова сделал вдох.

***

Пока Артур и Эмма собирали корзину для пикника, Тобиас отправился к причалу встречать катер. На самом деле ему просто нужно было побыть наедине с собой. От поездки он отказался. Что бы ни говорила мать, семья Тобиаса распалась на части. И никакие биосады не могли отвлечь его от этих мыслей.

Теперь отец казался ему чужим и далеким, оставленным на предыдущей странице. Связь между ними словно прервалась. Но мать продолжала быть частью Тобиаса. Мысленно он уже обходил мыс, на котором стоял их новый дом, планировал, где поставит моторную лодку, накрытую синим брезентом, выкопает яму под пруд с соленой водой и заведет в ней мальков.

Озадаченная его поведением Джана последовала за Тобиасом к причалу.

– Ты меня игнорируешь? – спросила она, нахмурив брови.

– Что? Нет, что ты… – растерялся Тобиас, досадуя, что не может рассказать Джане обо всем, что чувствует.

Он был уверен – она не поймет. Не в характере Джаны было сопереживать и поддерживать. Она жила в собственном мире, где всегда светит солнце, и не любила раскисать подолгу.

– Едешь на Рикерс вместе с друзьями? – спросила она.

– Не хочется. Останусь здесь. Пусть побудут вдвоем, третий лишний.

– Так вот о чем ты думаешь… Вы друзья, я же вижу. Это я не вписываюсь в вашу троицу.

– С недавних пор Артур и Эмма все чаще проводят время вместе. Так что боюсь, скоро не будет никакой троицы, – грустно сказал Тобиас.

– Не отчаивайся. Настоящая дружба все переживет, – махнула рукой Джана. И словно отмахнулась от неудобной темы. – Давай лучше пойдем в наш фруктовый сад. Вчера Бетти расставила под деревьями шезлонги – это значит, скоро придет жаркий август.

– Откуда ты знаешь? – спросил Тобиас. – Давно здесь?

– Больше года… – задумчиво ответила Джана, пожимая плечами.

Тобиас только сейчас заметил, что она накинула на обнаженные плечи легкую шаль, такую тонкую, что под ней виднелась нежная смуглая кожа. Они сели в широкий шезлонг под деревом. Над головами тихо звенели зеленые куски стекла, примотанные к ветвям простой бечевкой.

– Так Эмма видит яблоки, – Джана показала пальцем наверх.

Когда Тобиас поднял голову, луч солнца упал на одно из зеленых стекол и, преломившись, лег на ствол дерева трехцветной радугой.

– Я думал, никто не задерживается здесь так надолго, – сказал Тобиас, все еще глядя на радужное пятнышко на стволе.

– Почему нет? Зависит от болезни. Мое заболевание не такое уж и редкое, правда, оно почти никогда не проявляется у женщин. Таких, как я, в мире не больше нескольких десятков. Повезло, что именно меня взяли в программу Cas9. Гемофилия – неприятная штука.

– О! – Тобиас посмотрел на нее внимательно, словно пытался найти в чертах ее лица признаки благородства. – Болезнь королей.

– Еще каких! – засмеялась Джана. – Моя мать – сборщица чая на Суматре, а отец каждый день катает туристов на слоне. Ношу корону не снимая.

– Много курсов осталось пройти? – спросил Тобиас в надежде, что она проведет на острове еще как минимум год.

На секунду он испугался, что Джану скоро выпишут. Он ни разу не думал об этом, словно она просто не могла уехать без него.

– Еще один. Доктор Ратаковски просто волшебник. Без него у меня не было бы надежды. Хотела поблагодарить его лично, но он такой бука! Однажды мы с ним столкнулись у корпуса для персонала, я его окликнула, но он только прибавил шагу.

– Думаешь, он такой из-за сына?

– Отчего же еще? Ну да ладно, – опять махнула рукой Джана.

Тобиас убедился: ее ушей не должны касаться тяжелые темы разговора. Порой деликатно, порой напрямую и без обиняков она тут же меняла направление беседы.

– Никогда не был на Суматре, – сказал Тобиас и удобнее устроился на лежаке. Может, пришло время расслабиться и на минуту-другую забыть о проблемах? – Расскажешь?

Он закрыл глаза. Сквозь тонкую кожу век просвечивали лучи солнца. Яркое, оно давало немного тепла. Коротко остриженная трава пахла свежестью, птицы пели в густых кронах, цветы поднимали головы и широко раскрывали лепестки, купаясь в лучах. А Джана говорила о Суматре.

С каждым ее словом прохладное утреннее солнце уступало место раскаленному желтому диску; шелест ветвей становился шорохом острых пальмовых листьев; воды Ист-Ривер звучали песней океана, накатывающего не на черные острые камни, а на белый горячий песок. Тобиас видел свою бледную кожу шоколадной, щедро пропитанной жарой и соленым воздухом; светлые мягкие кудри – черными и упругими; серые глаза – темными, как спелые вишни. Нью-Йорк покоился под зелеными холмами с чайными плантациями, по широким улицам текли вниз быстрые реки, а переулки стали тропами, протоптанными широкими, словно стволы деревьев, слоновьими ногами. Тобиас лежал на циновке у самой кромки воды, теплые волны едва касались его стоп, вдалеке на неизвестном языке перекликались рыбаки. Они вытаскивали на берег разноцветные лодки. В сетях били хвостами еще живые рыбы. Их чешуя ослепительно блестела. Поднялся ветер, пальмы наклонили широкие головы сначала вправо, потом влево, словно смирялись перед величием природы, создавшей этот рай на Земле. Его длинные загорелые руки коснулись податливого песка, и пальцы погрузились в сыпучие глубины. По воде шел слон, по лазурному небу плыла сборщица чая с корзинкой на голове и улыбалась улыбкой Джаны, а на песке лежали тысячи притихших стеклянных рыбешек, обмотанных простой бечевкой. Все как одна – удивительного зеленого цвета.

Джана не решилась его будить.

***

Катер причалил с опозданием в полчаса. Трое рабочих, широкие в плечах и под два метра ростом, выгружали ящики с овощами и фруктами, привезенные с Рикерс. Один из них, в матроске с растянутыми рукавами, покатил тележки по мосткам. Деревяшки скрипнули под тяжестью груза, заскрипели опоры, но мост выдержал. Артур и Эмма переглянулись, а грузчики не обратили на звуки ни малейшего внимания. С грохотом они повезли тележки в сторону хранилища, где сдали их Бетти. В такие дни она с достоинством исполняла роль институтской экономки.

– Нас встретит мистер Фа Вонг, директор Института биотехнологий. А вот его фото.

Эмма повернула планшет, и Артур засмеялся. Лицо Фа Вонга, спрятанное под маской безумного зубастого цветка, взирало на них с экрана круглыми мультяшными глазами.

– Неужели они занимаются садоводством? Больше похоже, что бездельничают и сидят в соцсетях под нелепыми масками, – сказал Артур.

– Смотри, не скажи ему это в лицо, – засмеялась Эмма.

Артур подумал, что она и правда считает такое возможным.

На полпути к острову в брюхе катера что-то защелкало. За щелчками раздался громкий треск, и судно дернуло назад, словно оно зацепилось винтом.

– Черт его побрал, – матрос пробежал мимо, отчаянно матерясь.

– Что у них там стряслось? – спросил Артур. – Обойдем палубу, посмотрим, что там.

– Может, камень? – предположила Эмма.

– Не знаю. Тут должно быть глубоко. Да и катер все время ходит этим маршрутом, откуда здесь взяться огромному камню?

С одного борта палуба была уставлена пустыми ящиками, на полу валялись уже сгнившие овощи.

– Какая тут антисанитария, – поморщилась Эмма.

Она пнула ногой плесневелый огурец.

– Надеюсь, на Рикерс будет чище. Иначе я не смогу больше есть в нашей столовой, – сказал Артур.

Мотор взревел снова, катер качнуло, он попытался рвануть вперед, но безрезультатно. Капитан дергал рычаг, винт силился прокрутиться, но только изрыгал белую пену. Двое помощников свесились за борт. Невидимое препятствие не давало катеру сдвинуться с места.

– Обойдем рубку и сами глянем, что к чему, – сказал Артур и взял Эмму за руку.

По другому борту все было точно так же: желто-серая вода, в толщу которой едва проникал свет. Мотор окончательно заглох, наступила тишина. Только нечто тяжелое билось о борт размеренно и монотонно. Артур свесился через перила как можно ниже, но рассмотреть что-либо в мутной воде было невозможно.

Эмма шла на стук. С каждым шагом она удалялась влево по борту, к корме. Источник звука приближался, и Эмма медленно, но верно двигалась ему навстречу. Сделанные на заказ белые кроссовки, подаренные ей матерью перед отъездом на Норт-Бразер, мягко пружинили на воздушной подошве. Она внимательно всматривалась в воду. То, что билось о борт, было внизу, прямо под ней, оставалось только различить его силуэт. Эмма перегнулась через перила. Под ее ногой хлюпнул огурец. Тот самый, который она сама пнула ногой, чтобы убрать с дороги. Руки напряглись до предела, но она не успела вовремя сориентироваться и через секунду уже висела за бортом, цепляясь одной рукой за скользкую хромированную балясину.

Артур услышал ее крик. Единственный раз Эмма успела позвать его по имени, прежде чем раздался плеск. Он подбежал к тому месту, откуда Эмма сорвалась вниз. Ее голова то появлялась на поверхности, то исчезала. Последний раз Артур плавал много лет назад и не был уверен, что сможет сделать это снова. Он судорожно искал глазами спасательный круг или жилет, но их не было – судно совершало пятнадцатиминутные переходы между островами, и никто не счел нужным проверить его оснащение.

Артур метался по палубе, но оба грузчика и капитан куда-то подевались. Вокруг никого не было, только катер раскачивался из стороны в сторону под порывами ветра. Артур занес ногу над перилами, чтобы перемахнуть вниз. Но в последнюю секунду передумал – можно подождать еще двадцать секунд, вдруг кто-нибудь придет на помощь.

«Раз, два, три, четыре…» – считал он, и сердце бешено колотилось.

Эмма больше не появлялась над поверхностью. Она беспомощно разводила руками и ногами в темной воде. Воздуха не хватало, в сознании все путалось. На днище катера было не за что зацепиться. С другой стороны борта на канате болтался якорь, но туда можно было только доплыть. Эмма подняла глаза наверх и была готова мысленно попрощаться с жизнью. Ей было жаль себя, жаль Артура. Даже оставленные в углу нераспакованные коробки со стеклом казались ей такими трогательными – она успела представить, как после ее смерти их выносят и сваливают в мусор. И ее витражи, сгинувшие в безвестности, ненужные, забытые… Как много можно прочувствовать и пережить за одну минуту! Когда воздух в легких был уже на исходе и в глазах потемнело, Эмма заплакала. Ее горячие слезы смешивались с водами Ист-Ривер, уносились вниз по течению. Она закрыла глаза.

Одной ногой Эмма уперлась в нечто твердое. Пока она барахталась, ее отнесло на пару метров вниз, к гребному винту. Зеленые водоросли, длинные и цепкие, крепко обхватили лопасти. Но они не могли застопорить катер во время движения. Это сделал намотанный на основание винта коричневый ремень, мужской, широкий, с бляшкой. Эмма сделала слабое движение обеими руками, раздвинула водоросли и открыла рот в беззвучном крике. Остатки кислорода поднялись пузырями на поверхность.

Как только Артур увидел пузыри воздуха, он понял – дело совсем плохо. Он корил себя за несообразительность. Ему следовало догадаться раньше, что Эмме негде было учиться плавать. До лечения она была аутистом-савантом, а их не водят в бассейн и не возят на курорт. Он перегнулся через металлические перила и бросился в воду.

Артур вытянул ноги стрункой, руки по швам. Ему казалось, что Эмма должна быть уже глубоко, и «солдатиком» удастся быстрее уйти под воду. В первую же секунду вода оглушила и поглотила его. Артур повернул голову и принялся старательно грести по направлению к неясной тени, маячившей вдали. Эмма вцепилась руками в пучок водорослей. Ее глаза были открыты, но взгляд словно потух. Прямо перед ней темным силуэтом раскачивалось тело, крепко зацепившееся за винт ремнем на джинсах. Артур обхватил Эмму за талию, прижал ее к себе. Он погладил ее по голове, но она не реагировала. Тогда он посмотрел в сторону тела: темноволосый затылок, черный свитер. «Вот так и мы с ней будем болтаться тут, как тряпичные куклы, жалкие и жуткие», – подумал он и крепче прижался к Эмме.

Тело покачивалось. Его влекло неумолимое течение, но зацепившийся ремень не давал двинуться с места. Поэтому тело начало медленное, словно сонное, вращение вокруг своей оси. Артур зажмурился. Но любопытство быстро пересилило страх. Он посмотрел в лицо утопленника. Тот стал почти неузнаваем – одутловатый, серый, потерявший человеческие черты. Но все-таки такой знакомый – Артур встретился взглядом с карими, остекленевшими глазами Эдгара Дюпье.

***

Тобиас проснулся, Джаны рядом не было. Он лежал в шезлонге, пытаясь сохранить в памяти остатки сна. По небу еле ползла серая, налитая свинцом туча, порывы неожиданно холодного ветра раскачивали стеклянные гирлянды. Оглядевшись вокруг, Тобиас нехотя поднялся и побрел в сторону Cas9. Артур и Эмма наверняка уже уплыли на Рикерс. Оставалось только коротать остаток дня в одиночестве.

В безлюдном корпусе стояла тишина. На нижних этажах рабочий день был в самом разгаре, никто из персонала не поднимался наверх. Два мальчика сделали вылазку к клумбам, что-то в них поискали и, подгоняемые ветром, понеслись назад бегом. На диване в холле болтали ногами в такт Маиса и Тереза.

– Привет, девочки. Вы не видели Джану? – спросил Тобиас.

– Как же, – подружки переглянулись и хихикнули. – Последний раз мы видели ее, когда она заходила в комнату Камала.

– Ясно, – тяжело вздохнул Тобиас и пошел по коридору, сам не понимая, куда и зачем идет.

День был на удивление спокойным. Двое выписались рано утром, а новеньких еще не привезли. В палатах стационара проводили мойку – с минус первого этажа доносился гул водяного насоса. Лифты, которые обычно поглощали и выплевывали врачей и персонал, стояли порожними – в лабораториях работали без перерывов.

Впервые Тобиас зашел в часть коридора, противоположную жилым комнатам пациентов. Сплошные технические помещения, подсобки и кладовые. Все двери были приоткрыты для проветривания. Аккуратно расставленные тележки, швабры, ведра, холодильники с лекарствами – ничего, что могло бы заинтересовать Тобиаса. Он дошел почти до конца коридора и готов был повернуть обратно.

Из-под последней двери виднелась полоска света. Тобиас повернул ручку и застыл, изумленный и смущенный.

– Бетти, что ты тут делаешь? – спросил он с порога, не извинившись.

– Привет, дорогой. Заходи, присаживайся, – улыбнулась Бетти, поднимая румяное круглое лицо от вязания.

– Не знал, что ты живешь здесь. Почему не в корпусе для персонала? – спросил Тобиас.

Он утонул в мягком, разваленном на полу пуфе. Набитый песком и разогретый потоками теплого воздуха от радиатора, пуф тут же принял форму его тела.

– Так удобнее. У нас бывают тяжелые пациенты. По правилам даже они должны жить отдельно. Я ставлю им радионяню и прихожу ночью, если больной заплачет или закричит. К тому же мой рабочий день начинается в пять утра. Было бы нелепо отходить далеко от Cas9.

Ему нравилось в комнате Бетти. Все здесь было таким же домашним и спокойным, как она сама. На полу возле ее ног в прозрачном контейнере лежал десяток красных и белых клубков.

– Что ты вяжешь? – с интересом спросил Тобиас.

– Подарок брату. Мы видимся раз в год, на Рождество.

Тобиас удивился: ему казалось, что до зимы пройдет сотня лет.

– Где он живет? – спросил Тобиас.

– Когда как. Последние пару лет жил в Айове. Но, думаю, в этот раз переедет. Он все время переезжает. Не может найти место, которое станет его домом. Когда поселится в новом городе, напишет или позвонит. Буду знать, куда везти этот свитер. – Она мерно постукивала спицами, иногда тихонько притопывала в такт, отсчитывая петли.

– А твои дети, ты их навестишь?

– У меня нет детей, – безмятежно ответила Бетти, не поднимая головы от вязания. – Я работаю с доктором Робертсом много лет. По две смены. Просто потому, что вы все и есть мои дети.

– А я никогда не задумывался, хочу ли когда-нибудь завести семью, – пробормотал Тобиас.

Снаружи моросил дождь, мелкие капли стучали в стекло, деревья раскачивались, сатир в фонтане пускал тонкую, грустную струю воды из опрокинутого кувшина.

– Рано думать о таком в пятнадцать лет, – мягко сказала Бетти и распустила один ряд.

– Я боялся надеяться. Думал, не доживу до жены и детей. Но теперь я здесь, и это кажется мне возможным, по-настоящему реальным. Несмотря на то, что лечение еще не начали. Это просто вопрос времени.

– Я часто вижу тебя вместе с Джаной. Она хорошая девочка, – сказала Бетти.

– Знаю. Хотя иногда она нарочно старается позлить меня, заставляет ревновать. Не понимаю, нормально ли это? – сказал Тобиас и сам удивился своей откровенности.

До сих пор он говорил по душам только с матерью. Но та была далеко, и спрашивать ее о Джане по видеосвязи казалось ему нелепым. Бетти, напротив, была рядом, уютная, спокойная, она казалась воплощением гармонии.

– Не терзайся сомнениями. Первая любовь бывает разной. Вряд ли ты знаешь, что творится у Джаны в душе. Ее настоящие мысли навсегда останутся для тебя загадкой. Не строй предположений. Наслаждайся тем, о чем поет твое сердце. Если теперь ты счастлив и полон надежды – прекрасно. Это все, что ты можешь знать о ваших отношениях наверняка. Остальное – иллюзия, темные воды, в которых водятся одни призраки. Радуйся любви, пока она освещает твою жизнь.

– Предлагаешь просто любить и не задумываться? – спросил Тобиас.

– Именно. Если сегодня ты обижен на нее – обижайся. Если завтра вы будете вместе мечтать о счастливом будущем – мечтай. Наслаждайся и перестань надумывать. Ни к чему это.

– Мне нравится. Хорошие слова, – кивнул Тобиас и снова посмотрел на вязание.

– Дай Бог, чтобы все у вас было хорошо, – отозвалась Бетти и перекрестилась.

– Ты верующая? – удивился Тобиас.

– А что в этом такого? Ты смотришь на меня как на инопланетянку.

– Вовсе нет, – смутился Тобиас. – Просто ты работаешь в научном институте. Мне казалось, тут нет места таким штукам…

– «Таким штукам»? Честное слово, Тобиас, странное выражение. Многие сотрудники здесь верят, молятся, каждый по-своему. Доктор Робертс пригласил лучшие умы из многих стран. Похоже, под одной крышей собрались все возможные религии.

– Я выбрал для себя науку. Если Бог сделал меня больным от рождения, какой смысл в него верить? Что мне у него просить – здоровья? А то он не знал, что у меня больное сердце. Нет, Бетти, либо наука, либо вера.

– Выбирать необязательно, Тобиас. Разве это не Божий замысел – десятки, а скоро и сотни выздоровевших детей? Думаешь, человек сам способен на такое? Несколько лет назад сюда завезли новейшие 3D-принтеры для печати тканей и органов. Наши ученые жаждали проводить на них полноценные опыты, говорили про «новую эру гуманных исследований» без опытов на животных. И что в итоге? Через год, намучившись, они снова заказали полный виварий зверей и забросили затею с напечатанными органами. Вот тебе и сила науки. Бог создал нечто такое, до чего наша наука никогда не дотянется. И большая часть ученых это знает, потому что каждый день видит Его возможности. А ты не знаешь, Тобиас. Ты обижаешься как маленький на Его замысел, а он тебе просто непонятен.

– Мне понятно главное: если Робертс и Ратаковски вылечат меня, они дадут мне новую жизнь, и спасибо я скажу им. А не Богу, от игр которого им приходится меня лечить. Нет, Бетти, боюсь, во мне совсем нет веры в Бога. И она мне не нужна. Я верю в науку. Очень верю, по-настоящему. Только она может меня спасти.

– Жалко, что ты меня не слышишь, Тобиас. Ты умный, добросердечный мальчик, но пока мало что смыслишь в жизни. Не стоит обижаться на то, чего не понимаешь. Ну, веришь ты в науку, и верь. Может, однажды ты станешь думать по-другому. Нам не дано увидеть всю картину мира в целом, и понять для чего нужны беды и страдания. Это замысел Божий, недоступный нашему разуму.

С ласковой улыбкой Бетти задумчиво смотрела на Тобиаса. Если бы мальчик из штата Филадельфия не был болен, то никогда не встретил бы девочку с далекого острова Суматра. Неисповедимы пути Господни.

Тобиас больше не спорил.

Бетти вплетала белый узор в красное полотно.

– Хочешь чаю? Забыла предложить. Как невежливо с моей стороны. – Не дождавшись ответа, Бетти сняла с колен мягкие клубки, положила спицы на стол и подошла к стенному шкафу.

– У тебя там что, гитара? – Тобиас привстал, указывая пальцем в темное нутро шкафа.

– Ага. Она старая, – сказала Бетти, извлекая с верхней полки жестяную банку и заварочный чайник.

«Неужели опять гитара?» – подумал Тобиас.

– Сыграешь мне?

– О, что ты! – махнула рукой Бетти и засмеялась. – Ее подарил мне брат, чтобы я всегда помнила о нем. Правда, он купил себе новую. А с этой красавицей начинал. Играл на улицах, записал первый диск в каком-то гараже у друзей.

– В Нью-Йорке? Мы с отцом часто слушали тут уличных музыкантов.

– Нет! Это было давно, в Филадельфии.

Тобиас почувствовал себя так, будто сквозь него прошел слабый разряд тока. Теперь он должен был спросить. Такое совпадение казалось невозможным. Мало ли в Филадельфии уличных музыкантов?

– А твой брат, например, любил когда-нибудь? Творческие люди и все такое… Они обычно знают толк в сердечных делах.

– Любил, и не раз. Постоянно находит новую музу. Правда, ни одна из них не держится в его… – Бетти осеклась, – жизни… больше недели. Но была у него одна девушка, давно, не помню, как ее звали. Все уши про нее прожужжал. Я думала, он изменится, остепенится. Она очень его любила. А он, как обычно, ушел искать ветра в поле. Потом одумался, спрашивал, куда уехала, кто видел. Никто и ничего. Он до сих пор словно высматривает ее в каждой новой женщине, но не находит. Такая любовь тоже бывает – несбереженная, и потому навсегда потерянная.

– Может, он до сих пор любит ту девушку? – едва выдохнул Тобиас, глядя на притаившуюся в темноте шкафа гитару.

Видение их нового дома на острове, его моторная лодка под брезентом и растопленная матерью печь блекли перед внутренним взором. И как он ни старался, не мог удержать исчезающий мираж.

– Любит? Даже не знаю. Порой и в своих чувствах не разобраться, а уж в чужих… – ответила Бетти, разливая чай в две чашки.

Тобиас подошел к шкафу и с силой захлопнул дверцы. Тьма поглотила злосчастную гитару. Бетти удивленно посмотрела на него, но ни о чем не спросила.

***

– Артур, Эмма! – громко кричала на улице Габи.

Расплескав чай, Бетти резко поставила чашку на стол и выбежала в коридор. Тобиас выглянул в окно. Марк Робертс и Габи быстро удалялись в сторону причала. Тобиас и Бетти бросились вслед за ними.

– Я снова тут, доктор Робертс, – хмуро сказал инспектор Брайс. – Второй раз после побега Стига Нельсона.

Осторожно ступая, он сошел на скрипучие мостки причала.

Двое полицейских вели Эмму под руки. Закутанная в плед, она была похожа на мокрого воробушка – маленького и испуганного. Артур кое-как сам выбрался из катера. Габи сжала его в объятиях. Бетти бережно обхватила Эмму за плечи. Тобиасу не терпелось узнать, что случилось на катере.

– Так кто был в воде? – не дождавшись конца сбивчивого рассказа Артура, спросила Габи.

– Эдгар Дюпье, – ответил Артур.

– Этого не может быть, ты ошибся, – попыталась улыбнуться Габи.

На секунду ей показалось, что с Артуром случился очередной приступ галлюцинаций. Она была уверена, что Стиг и Эдгар сейчас на полпути к новому убежищу, за сотни километров от Ист-Ривер.

– Нет, доктор Хельгбауэр, это был он, – подтвердила Эмма.

– Еще раз повторяю, этого просто не может быть, – уверенно сказала Габи. – Вам обоим показалось, вот и все. Идите по своим комнатам. Бетти, позаботься о детях.

Проводив их взглядом, Габи повернулась к Брайсу и Робертсу.

– Я хотел бы поговорить с мистером Робертсом наедине, – сказал Брайс, глядя Габи в глаза.

– У нас нет секретов от доктора Хельгбауэр, – одернул его Робертс. – Говорите.

– Водолазы извлекли тело. Прошло достаточно много времени, но его еще можно опознать. Завтра получим результат генетической экспертизы. С его родителями мы свяжемся сами. У нас для таких вещей есть специальный человек, знаете ли, – почему-то смутился инспектор Брайс.

Габи поняла: Брайс боялся выглядеть малодушным, но в подобных обстоятельствах никому не хотелось бы оповещать близких.

– Так кого вы нашли, инспектор? – спросила Габи. – Только не говорите, что Эдгара Дюпье. Эту историю я уже слышала.

– Мисс Хельгбауэр, мы уверены, что это именно он, – ответил Брайс, внимательно глядя на нее.

– Послушайте, это какая-то ошибка, – запротестовала она.

– А почему вы так в этом уверены? – спросил Брайс и сделал широкий шаг ей навстречу.

Габи не позволила себе растеряться. Это выдало бы ее с головой.

– Они со Стигом уплыли вместе. А тело второго мальчика вы не нашли. Резонно предположить, что с ними все в порядке, – сказала она.

– Странная у вас логика, – пробурчал Брайс, решив, что в минуту потрясения человек не способен мыслить здраво. – А теперь посмотрите-ка на это. – Он повернул к ней планшет.

Габи закрыла глаза руками. Она отдала бы все на свете, чтобы запомнить Эдгара не таким, как на его последнем фото. Но теперь при звуке его имени показанное Брайсом будет всегда всплывать у нее в памяти.

– Прекратите, Брайс, – огрызнулся доктор Робертс. – Ваша выходка неуместна. Мисс Хельгбауэр не обязана опознавать тело.

– И то правда, – замялся Брайс, поняв, что переборщил.

Габи съежилась, чтобы скрыть дрожь. Марк Робертс положил руки ей на плечи.

– Мне нужен выходной, Марк, – прошептала Габи, облизывая пересохшие губы.

– Конечно. Прямо сегодня. Я вызову тебе водное такси. Съезди домой, отдохни, – согласился Марк, поглаживая ее по спине.

– Если быстро соберетесь, можете поехать с нами, – предложил Брайс.

Через минуту Габи уже шла по причалу к полицейскому катеру.

Инспектор сел рядом с ней на палубе, но за время пути не сказал ни слова. Габи то вскакивала с места, то садилась обратно. Каждую минуту пальцами она нащупывала телефон в кармане ветровки. Как только они сошли на берег, она коротко попрощалась с Брайсом и побежала к стоянке. За припаркованным грузовиком стоял старый одинокий городской телефон-автомат. Она набрала номер Агаты. Длинные гудки. Никто не брал трубку. Габи набирала номер снова и снова. Безрезультатно. Она осмотрелась вокруг. Нужно было как-то скоротать время, прежде чем позвонить снова. Габи пролистала сообщения от подруги в своем мобильном.

«Эдгар и Стиг тут. Все в порядке. Люблю, целую». Коротко и ясно. К тому времени, как Агата писала это сообщение, Эдгар лежал на дне Ист-Ривер уже сутки. Обогнув кузов грузовика, Габи вышла на дорожку стоянки и всмотрелась в огни города. Вечерело. Все краски стали яркими и четкими, с синим отливом, только за темными силуэтами небоскребов садилось огненно-рыжее солнце.

В дальнем конце блеснул яркий свет. Последний луч, отражаясь от поверхности автомобиля, зажегся факелом и тут же погас. Габи пригляделась: из машины выходил высокий нескладный мужчина. Его угловатые движения и пружинящая походка были ей слишком хорошо знакомы. И, еще не разглядев его лица, она уже поняла, кто именно шагает в сторону реки.

– Ежи, что ты тут делаешь?

Она подошла к нему сзади в надежде на эффект неожиданности. И не ошиблась. Ратаковски обернулся, и самодовольная улыбка погасла на его лице, сменившись растерянностью. Если бы не труп на дне реки, Габи могла бы гордиться собой – похоже, Ежи «нашел» беглеца Стига, но он пока еще не понял, как крупно облажался.

– Я сделал все дела в городе и еду назад, – сказал Ратаковски неохотно.

Но Габи уже не слушала. Она снова шла в сторону грузовика, к городскому телефону-автомату, который не прослушивался службой безопасности Норт-Бразер, чтобы оттуда сделать звонок Агате. Та наконец сняла трубку.

– Дорогая, что случилось? – спросила Агата бодро, и у Габи немного отлегло от сердца.

– Послушай, я всего на секунду. Со Стигом и Эдгаром все в порядке?

– Я помогла им собраться, и мы стали ждать, когда к нам заявится этот хмурый господин в плаще. Все сделали, как ты сказала. Я видела на камерах, что он приближается к дому и заглядывает в окно. Стиг специально слонялся по гостиной, чтобы тот его сразу увидел. Посмотрел – и, пригнувшись, пошел прочь. А мальчики сразу куда-то уехали, – ответила Агата.

– Ничего не понимаю. Их все-таки было двое? – Габи настолько растерялась, что у нее закружилась голова.

– Конечно, Эдгар и Стиг. А сколько их должно было быть?

– Ты не давала им денег в дорогу? – уточнила Габи, поняв, что Агата не упомянула этой важной детали.

– Нет, что ты. У Эдгара есть карта. Проблем с деньгами у них не будет, – ответила Агата.

– Но по картам Эдгара не было никаких движений! Иначе их бы сразу засекли. Банк доложил бы о точке снятия наличных или оплаты картой сразу в полицию.

– Я в этом не разбираюсь, дорогая, – мягко сказала Агата.

– Спасибо тебе. Я позвоню, как только узнаю что-нибудь про них, – сказала Габи едва слышно.

– Что значит узнаешь? Не ты ли сама спланировала их переезд в безопасное место?

– Не все так просто, – ответила Габи.

– Надеюсь, все будет хорошо. Я привязалась к мальчикам. Они просто прелесть, – откликнулась Агата и, послав Габи воздушный поцелуй, отключилась.

Ратаковски стоял у воды, выпрямив спину. Габи хорошо знала эту осанку победителя. Так он выглядел всякий раз, когда ему наконец удавалось создать правильную вакцину для пациента. Она встала рядом, плечом к плечу. Спрашивать его было опасно. Если он заподозрит, что Габи роет носом на его поляне, то сменит тактику или будет вести себя крайне осторожно. Да и расспросы все равно ни к чему не приведут – правды просто так не добиться.

Они смотрели на темнеющую воду, на остров Норт-Бразер с белыми стенами корпусов Института Карпентера. Оба помнили многих, кто приезжал на остров работать в Институте и вскоре уезжал оттуда, не сумев посвятить этому месту всего себя без остатка. А те, кто оставался, рано или поздно понимали – остров стал для них чем-то большим. Единственным домом. По-другому и быть не могло – Норт-Бразер-Айленд ревнив и принимает только тех, кто готов остаться здесь навсегда.

Миражи вечной жизни

Завтракали поздно, как обычно в выходной день. На Норт-Бразер вдали от суеты время шло незаметно. Единственными вехами дней недели были выходные, когда подъем продлевали на час позже и отбой на полтора часа. К завтраку Тобиас успел проголодаться и, как обычно, первым стоял у витрины с кашами и яйцами пашот. За ним подносом гремел Артур. А Эмма, начисто лишенная аппетита этим утром, пила кофе за столиком у окна.

– Привет, Тобиас, – лукаво пропела Маиса.

– Привет, Тобиас. – Тереза кокетливо склонила голову на бок.

Обе показались Артуру ужасно смешными и нелепыми, а Тобиас покраснел до кончиков ушей.

– Привет, девочки, – веселился Артур. – Уже накрашенные! Какая прелесть. По утрам вы выглядите лучше всех.

– О! Спасибо, Артур, – заверещали Маиса и Тереза, а Тобиас уткнулся лицом в поднос – они явно не поняли шутку.

– Он имеет в виду, что вы красивы только по утрам, глупые курицы, – рявкнула Джана, стоявшая за ними в очереди.

Маиса резко развернулась, сжав кулаки, но вовремя подоспевшая Эмма разрядила обстановку.

– Пойдемте, девочки, выпьем кофе вместе. – Она повела их за столик.

Артур продолжал веселиться над собственной шуткой.

– Не стоило с ними так говорить, – сказал Тобиас Джане, но та даже ухом не повела.

– Еще как стоило. А то ты не понимаешь, ради чего они так размалевались? Я через стенку слышала, как они шуршат кисточками и щелкают консилером в своей комнате. В шесть утра!

– Смотрю, тебе не спалось? – поинтересовался Артур. – Мечтала о Камале, не могла глаз сомкнуть? – Сегодня он явно был в ударе.

Тобиас шлепнул ложку каши мимо тарелки, выругался и пошел в другой конец зала.

– Не обижайся, – извинился Артур, присаживаясь рядом и подвигая ему свою порцию овсянки. – Ты пользуешься такой популярностью! Я просто обязан позлорадствовать. Эмма осталась наедине с подружками, и, судя по ее лицу, они мучают ее глупыми разговорами. Видишь, на что мы идем ради тебя?

– Ладно, это и правда забавно. Я всю жизнь провел на скамейке запасных, во всех смыслах. И тут такое – сразу три девчонки. Злорадствуй. Мне все равно круто.

– Вот это разговор! Молодец. Если не хочешь оборачиваться, то скажу: Джана села одна и лопает сэндвич с какой-то водорослью. Зеленая гадость. И пьет она что-то зеленое. Что вообще за хрень у нее в меню?

– Японские нори на хлебце и коктейль из киви, рукколы, шпината и укропа. Что-то там для здоровья, – пробурчал Тобиас, отправляя в рот большой кусок жареного хлеба с колечком маринованного лука.

– И как вы собираетесь целоваться? Одна на вкус как растение, второй – как зловонный луковый пирожок, – загоготал Артур.

– Тише ты! Ничего мы не целуемся, – осадил его Тобиас, но остатки лука отложил в сторону.

– Еще ни разу? Вы же сидите вместе у тебя в комнате по вечерам. Сканворды, что ли, разгадываете? – прямодушно удивился Артур.

– Не, в машинки гоняем на планшетах. У нас онлайн-баттлы с ребятами из Токио. Пока играем, разговариваем. Или молчим. И вообще, судят по себе. – Хитро прищурившись, Тобиас посмотрел на Артура. – Ну-ка, признавайся!

Пока Артур говорил, Тобиас успел съесть фруктовый салат, яичницу, вторую порцию каши и выпить чашку зеленого чая. Артур наблюдал, как Тобиас уплетает ложку за ложкой, хотя под майкой у того все равно проглядывали ребра.

Артур так углубился в воспоминания о том, что случилось в комнате Эммы перед отъездом на Рикерс, что сболтнул Тобиасу лишнего. От удивления тот даже перестал жевать и уставился на Артура с набитым ртом.

Эмма, Маиса и Тереза закончили завтрак и уже шли к их столику. По растерянному взгляду Тобиаса и румянцу Артура Эмма быстро догадалась, о чем шла речь, и с ходу дала Артуру крепкий подзатыльник.

– Я смотрю, ты тут разболтался кое о чем интимном! – грозно сказала она.

– Да брось ты, Эмма, – оправдывался Артур, потирая голову.

Растерянность Тобиаса сменилась неудержимым весельем. A Маисе и Терезе не терпелось узнать подробности страшной находки на дне Ист-Ривер.

– Может, расскажете, как все было вчера там, на катере? – Подружки умоляюще смотрели на Артура и Эмму.

– И не подумаем. – Артур сразу помрачнел и замолчал.

– Вам не нужно знать о таких вещах, – сказала Эмма тихо. – Основное вы слышали, подробности ни к чему. Мы и сами хотим забыть все, что там случилось, и больше не говорим об Эдгаре Дюпье. Доктор Хельгбауэр вкатила нам по три дополнительных сеанса, чтобы привести наши чувства и мысли в порядок. Давайте сменим тему.

Разочарованная Маиса подумала, нехотя достала из кармана планшет и подвинула ближе коробку из-под печенья. Затем приложила камеру к штрих-коду.

– Сменим так сменим. Ну вот, готово. Дата и место производства. Номер партии. Короче, работает.

– Что это за ерунда? Зачем тебе знать, откуда взялось это печенье? – недоуменно спросил Артур.

– Да так, мне дали приложение в довесок к одному очень нужному. Все равно бесплатно, пусть будет, – пожала плечами Маиса.

– А нужное – это, видимо, «1001 способ вдвоем соблазнить одного парня», – снова начал прикалываться Артур.

Эмма внимательно смотрела на него: он либо и правда оставил мертвое тело Дюпье в прошлом, либо очень хорошо скрывал свои истинные чувства.

Подружки хмыкнули в унисон и многозначительно посмотрели на Тобиаса. Тот ответил им извиняющимся взглядом, и, вполне этим довольные, они гордо удалились.

– Короче так, Артур, – сказала Эмма. – Собирайся в дорогу. Я попросила доктора Хельгбауэр дать нам еще один шанс съездить на Рикерс. Давай с нами, Тобиас. В этот раз приедет личный катер директора Биосада. Габи говорит, у этого катера дно прозрачное.

– Не придется нырять, чтобы рассмотреть труп. Очень удобно, – пошутил Артур, но никто не засмеялся.

– Ты готова опять проделать тот же путь? После всего случившегося? – удивился Тобиас.

– Не готова. На самом деле нет. Но мы с доктором Хельгбауэр решили, что так будет лучше. Нельзя давать страху застояться, потом с ним трудно будет бороться. Нам с Артуром надо просто добраться до Рикерс без приключений, тогда воспоминания об увиденном в Ист-Ривер потеряют свою страшную силу.

– Согласен, – отозвался Артур.

Он думал о другом воспоминании, страшная сила которого так и засела в его сердце навсегда. Если бы ему повезло с врачом сразу после произошедшего с его отцом и матерью, и кто-то вроде Габи Хельгбауэр занялся бы его лечением, то его жизнь сложилась бы иначе. И все эти годы он не был бы заложником безграничного ужаса, обитающего в его собственной голове.

Чтобы воспоминания об увиденном на дне реки не нахлынули с новой силой, до самого вечера Артур ни на минуту не расставался с друзьями. Негласный договор с Эммой заставлял обоих делать вид, что истории с Эдгаром Дюпье никогда не было.

***

Каждый день в девять вечера Ратаковски входил в палату сына, чтобы пожелать ему «сладких снов». Привычка делала свое дело – не глядя на часы, Ежи прерывал работу, вставал с кресла, шел в другой конец коридора до стационара. Это словосочетание – «сладкие сны» – было последней связующей нитью с их прошлой жизнью. С вечерами, проведенными дома, на постели у окна, в проеме которого на черном небе горели яркие точки звезд. «Сладкие сны» никак не вписывались в назойливый писк датчиков, в метры трубок, идущих из ноздрей и рук Майчека, в размеренные вздохи кислородной помпы. Но Майчеку ничего менять не хотелось – сладкие так сладкие, пусть будет так.

– Как прошел твой день, па? – Майчек открыл глаза.

Сегодня его лицо не было отекшим и одутловатым. Наоборот, он выглядел бодрым и полным сил. Ежи помог сыну сесть в постели, поправил подушку под его спиной.

– Хотел бы я рассказать тебе все, что случилось. Но будет слишком долго. Уже поздно.

– Хоть немного. Ты ездил в город, я вижу, – сказал Майчек и покачал большой головой.

– Как ты догадался? – удивился Ежи.

– У тебя круги вокруг глаз. Еле заметные. Светлые круги, потому что ты был в темных очках. А на лице серая дорожная пыль, потому что катер был дизельный и выхлопы от него черные.

– Ты угадал про катер, – вздохнул Ежи. Он не был готов солгать сыну, но сказать ему лишь часть правды мог не краснея. – Решил сделать тебе подарок. Зашел в зоомагазин и купил там маленький интерактивный аквариум. И поселил там, как ты думаешь кого?

Ежи достал из кармана халата прозрачный куб. Майчек заглянул внутрь. Подсвеченная розовым светом вода таинственно мерцала, по задней стенке куба поднимались пузыри, похожие на праздничные шарики, отпущенные в небо. В кристальной воде деловито курсировала медуза. Она то сжимала, то раздувала бледную юбку с воланами, похожая на невесту-утопленницу, одинокую и прекрасную. Внутри белого тела вспыхивало и гасло красное «сердечко».

– Сюда встроены проекторы, – объяснял Ежи. – С одной стороны куба такой фон, что кажется, будто медуза плавает в океане возле маленького островка. С другой – что она живет среди ледников Антарктики, с третьей – медуза на фоне африканской реки. Смотри, там на берегу крокодил! – Ежи и сам радовался как ребенок. Майчек медленно крутил куб вокруг оси. – Ну а с четвертой стороны можешь просто на нее полюбоваться, без всяких эффектов.

– Ничего себе, это просто обалдеть что такое! – Майчек крепко держал куб худыми морщинистыми руками.

Он не отрывал глаз от иллюзорного мира медузы. От трех иллюзорных миров.

– Ночью подсветка станет синей и над всеми пейзажами зажгутся звезды, – ликовал Ежи.

– Это одна из тех медуз, которых привезли из Японии, для экспериментов? – спросил Майчек.

– Одна из двух сотен, да. Бессмертная Туритопсис, – сказал Ежи.

Майчек задумался.

– Она всю жизнь проживет в кубе. Разве это правильно?

– Медуза не имеет сознания. Ей все равно, где и как жить, – ответил Ежи сыну.

– Тогда зачем ей это все? Эти нильские крокодилы, айсберги с пингвинами или остров с пальмой. Пусть бы жила в своем бидоне без всяких развлечений, – расстроился Майчек. Он поставил куб на одеяло, но все еще крепко его держал.

– Это просто игрушка, сынок. Медузе неведомо счастье или удовольствие. Она существует для твоего удовольствия и счастья. Не более того. Просто заглядывай внутрь и мечтай. Каждая вещь имеет предназначение – вот что важно. Этот аквариум существует для тебя, и, если ты будешь любоваться миром внутри, его предназначение будет исполнено.

– А в чем мое предназначение? – спросил Майчек, не глядя на отца.

– Ты – не вещь, а человек. Твое предназначение в том, чтобы тебя любили. Как люблю тебя я. Очень-очень.

– Такое дело мне по душе, – развеселился Майчек и снова поднял куб к глазам.

В палате погас яркий свет, вместо него включилась приглушенная мягкая подсветка. Отбой. В аквариуме свет сменился на глубокий синий. На одной стенке крокодил плюхнулся с берега в воду, поднял со дна ил, проплыл мимо медузы и исчез из виду. Майчек повернул куб: в черном небе над Антарктикой ярко горели звезды. Они были словно кнопочки, круглые и четкие, какими люди никогда не увидят их в шумных городах. Пингвины встали строем и неуклюжим маршем один за другим исчезли в темной пещере внутри ледяной глыбы. С третьей стороны на необитаемом островке с пальмы слетел какаду, разрыл лапой песок и уткнулся в него головой, оставив все тело и яркий хвост мерзнуть под холодным светом звезд. Только Туритопсис, символ вечной жизни и вечной борьбы Майчека за жизнь, все так же бесстрастно танцевала, покачивая куполом в такт ночи.

Куб спал, спал и Майчек, только Ежи Ратаковски сидел на постели сына и смотрел на него, не отрывая глаз.

***

Ежи вышел из палаты и плотно закрыл за собой дверь. Пора было приступать к делам. Спустившись на минус второй этаж, он прошел по длинному коридору и приложил пропуск к датчику. На «Поле жизни» царил тот же полумрак. Он прошел вдоль первого ряда зародышей, даже не посмотрев на них. Еще два ряда, три, десять рядов спящих в искусственных матках эмбрионов не привлекли его внимания. Он обогнул последний ряд и подошел к пяти банкам, стоящим отдельно возле лабораторного стола. Подсоединенные к автономному насосу, закачивающему питательный раствор внутрь, они мирно спали в теплых водах. Ранним утром лаборанты отсоединили их от общего стенда и поставили отдельно по просьбе Марка Робертса. Данные показывали, что именно они и были нужны Ратаковски для дальнейшей работы.

Ежи подумал, что уже много лет они с Робертсом были заодно. В каком-то смысле они даже остались друзьями. Насколько это возможно: двое помешанных на работе людей вряд ли составят веселую компанию. Но вот теперь их интересы расходились в противоположные стороны. Марк знал – у Ежи остается все меньше времени на поиски лекарства для сына. «Вакцина от старости», так они его называли. Но Марк наивно полагал, что поставил Ежи в безвыходное положение, отслеживая каждый его шаг и пресекая любые контакты с внешним научным миром. Все ради единственной цели: не позволить украсть разработки Ратаковски до того, как Институт Карпентера запатентует вакцину. Но у Марка Робертса не было детей. Он не мог представить себе, на что готов отец ради шанса спасти своего ребенка. Своевременного шанса.

Ежи был подписан на все рассылки научных журналов на родном польском и английском языках. Все чаще в статьях появлялись пространные рассуждения о том, что китайские генетики уже добились невероятных успехов в борьбе со старением организма. Этика, красочные фантазии о том, как человечество будет жить в новом мире вечной молодости… Перенаселение, спекуляция вакциной, социальная перестройка общества, шутки про людей «кому за двести». Ежи пропускал эти абзацы. Он искренне ненавидел как непрактичных мечтателей, так и костные умы паникеров, которые напоминали ему средневековых церковников. Прогресс казался им проделками дьявола, а костры, разожженные для ученых, – панацеей от апокалипсиса.

Цепкий взгляд высматривал истинную ценность публикаций – крупицу нужной информации. Но в китайских лабораториях также хорошо умели хранить секреты. Однако сдаваться было еще рано. Для скорейшего завершения работы ему не хватало нескольких важных исследований. И Ежи готов был получить данные любым путем, чего бы это ни стоило.

Он протер очки и еще раз заглянул в банки. Его мальчик когда-то был вот таким же, маленьким и беспомощным. На секунду мысль мелькнула в его голове и тут же исчезла. Сколько бы жалости он ни испытывал к зародышам, она улетучивалась без следа при воспоминании о сыне.

Ежи набрал номер Горация Нельсона. Прекрасно зная о прослушке, Ратаковски пользовался защищенной системой связи. Но даже так приходилось быть осторожным и не болтать лишнего. В этот раз ему не пришлось говорить самому. За первым гудком послышался знакомый ледяной тон, которым Гораций приветствовал его.

– Я вижу, вы решили пошутить надо мной, доктор. Мы не нашли Стига там, куда вы нас отправили, – прошипел Нельсон. – Смешно, забавно. Но я не расположен к вашим играм, когда дело касается моего сына.

Ежи похолодел, тело покрылось мурашками.

– Я видел его своими глазами в том доме, мистер Нельсон. И сразу сообщил вам.

– Вполне возможно. Но когда мои люди нагрянули к женщине, она была в доме одна. Никаких следов Стига не было и в помине.

– Видимо, они сменили укрытие. Я продолжу поиски, мистер Нельсон, – оправдывался Ежи, все крепче сжимая в руке телефон, пока костяшки пальцев не побелели.

– Вы, видимо, не в курсе, что на дне Ист-Ривер нашли его сообщника, Эдгара Дюпье. Я думаю, что дальнейшие поиски сына более не в моих интересах… – рассуждал Нельсон.

Он выжидал ответной реакции и дождался ее.

– Вы не можете так поступить, Гораций, – с дрожью в голосе запротестовал Ратаковски. – Наша сделка должна остаться в силе. У меня нет другого выхода.

– Это вы не понимаете. Если Стига найдут, его будут допрашивать. Я знаю его скверный характер и не уверен, что это не он столкнул пацана в воду, – парировал Нельсон.

– Но он не сможет прятаться всю жизнь. Какой смысл отправлять его в вечные бега, если вы даже не уверены? Я помогу вам найти сына, потому что догадываюсь, куда он мог отправиться. И вы заберете его домой. Дальше все в вашей власти. Но мне нужен контакт с китайскими генетиками, и я его требую. В обмен на Стига.

– То, что вы говорите, доктор Ратаковски, имеет смысл, – задумался Гораций. Его голос немного смягчился. – Что ж, предположим, на нашем пути возникла простая заминка. Буду ждать от вас адрес, и на этот раз без проколов. Тогда вы получите то, что хотите.

Ежи дал отбой первым. Его трясло. Он не имел ни малейшего представления о том, куда мог отправиться проклятый Стиг.

Хотим все знать

Август плыл над Нью-Йорком в жарком мареве, купался в солнце и выжигал траву на полянах Cas9. Собирались в дорогу у Тобиаса. Эмма начала работу над своим шедевром и никого не пускала в свою комнату. Из ее одежды то и дело торчали смятые пружинки картонной стружки, ладони стали красными от постоянной работы с ножовкой. Один раз Артур вытащил из ее растрепанных волос кусок прозрачной лески. Походный рюкзак Эммы тоже был утыкан обрезками лески, поэтому ей поручили взять только пледы для пикника. Никому не хотелось найти в сэндвичах или соке что-нибудь из ее материалов.

Вечер они провели втроем. Артур и Тобиас сели с планшетами. Они перекидывались короткими фразами об игре, не имеющими для Эммы никакого смысла. Она склонилась над альбомом, где, прикрывшись рукой, делала наброски. Светлая прядь выбилась из пучка и свесилась на бледный лоб. Артур имел неосторожность засмотреться на нее, подсвеченную мягким светом настольной лампы, и проиграл. Тобиас победно вскинул руки.

– Ну и хрен с ним, пойду спать. – Артур широко зевнул и пошел к себе.

Тобиас исполнял танец победителя: он размахивал руками, рычал и неистово вращал бедрами. Но через минуту согнулся от боли в груди и сел на пол, уткнув голову в колени. Эмма крепко обняла его и держала в объятиях до тех пор, пока Тобиасу не стало лучше.

– Как мне надоела эта боль, Эмма, – жалобно шептал Тобиас, и крупные слезы обиды текли по его щекам.

– Потерпи немного. У тебя прекрасное сердце, оно все выдержит. Только потерпи, – шептала Эмма в ответ.

Эмма и Артур уже крепко спали, когда Тобиас сидел у окна и перечитывал на планшете письмо матери. Он занес палец над клавиатурой, чтобы напечатать ответ, но в дверь постучали.

– Кто там? – спросил Тобиас, отпирая замок.

На пороге стояла Джана. Воплощенная нимфа: халат с леопардовым принтом и тапочки с меховыми помпонами.

– Ой, – только и произнес Тобиас, отшатнувшись.

– И тебе привет, – проворковала Джана как можно тише.

– Зайдешь? – ошарашенный Тобиас пожалел, что еще не принял таблетки от сердца, – того и гляди он получит очередной приступ.

– Нет, я на минуту, – ответила Джана, и Тобиас почувствовал то ли разочарование, то ли облегчение. – Хочу извиниться. Мне не стоило так вести себя сегодня утром.

– Подружки обиделись, это точно, – сказал Тобиас.

– Курицы получили по заслугам, – заверила Джана. – Мне жаль, что тебе было неудобно и стыдно все это слушать. Я буду сдержаннее в следующий раз. Просто… Я ревную, ты знаешь…

Тобиас испытал невероятный прилив радости, словно ему случайно положили пару лишних куриных крылышек в закусочной. Он был готов втащить Джану к себе для продолжения такой многообещающей беседы и уже протянул к ней руку, но с трудом заставил себя повременить.

– Поедешь завтра с нами в Биосад? – осторожно предложил он. – Сходи с утра к доктору Робертсу. Может, он разрешит.

– Договорились! – обрадовалась Джана.

Она изящно повернулась кругом, давая Тобиасу рассмотреть халатик. По бокам оказались прозрачные вставки из тонкого кружева от подола и до верха, едва скрывавшие атласную смуглую кожу.

– Нравится?

– Да-да, очень, – заволновался Тобиас, уставившись на округлые бока Джаны.

– Тогда спокойной ночи, – прошептала она нежно и, шурша тапочками с помпонами, исчезла в темноте.

***

Тобиас проснулся одним из первых в корпусе. Он накидал в тарелку почти все, что было в меню, и позавтракал впрок дня на три. Перекинув рюкзак через плечо, Тобиас вышел на улицу. Раннее утро встретило его теплыми лучами и свежим ветром. Он подставил лицо солнцу и закрыл глаза: за прикрытыми веками мелькали разноцветные пятна.

Маиса выглянула в окно и увидела Тобиаса. Обе девочки надели босоножки, собрали волосы в одинаковые хвосты и выбежали на улицу. Постукивая каблучками по гравию, они быстро приближались к нему, как приближаются к цветку пчелы – прямо по курсу, никуда не сворачивая. Тобиас оглянулся. Выражение лиц девочек ясно говорило, что они что-то задумали.

– Выкладывайте, – сказал Тобиас, сразу переходя к делу.

– Я знала, что ты понимаешь нас без слов, – выдохнула Тереза и радостно приобняла Маису.

– Пойдем, мы кое-что тебе покажем, – предложила Маиса и подмигнула Терезе.

– Скоро придет катер. Мы едем на Рикерс. – Тобиас перекладывал сэндвичи в вощеной бумаге в другой отдел рюкзака.

– Ничего, мы быстро. Оставь рюкзак тут, никому не нужны твои мерзкие зеленые сэндвичи из водорослей, – брезгливо произнесла Тереза.

– Не мои, – парировал Тобиас, но рюкзак все-таки положил на землю.

Они прошли вдоль глухой стены Cas9, обогнули широкую клумбу, усаженную миниатюрными тюльпанами насыщенного фиолетового цвета. За корпусом для персонала возвышались старые, не тронутые при застройке деревья. Ветви в нижней части стволов были спилены или обрезаны. Острые сучья угрожающе щерились, как разъяренные дикобразы. Казалось, вдали от глаз обитателей острова царствовал совсем другой мир: дикий, не обузданный газонокосилкой и садовыми ножницами. В лохматой траве трещали цикады, редкие цветы проигрывали битву с сорняками и торчали тут и там в беспорядке. Прижимаясь к стене корпуса, они свернули за угол и оказались в тени деревьев. Между стволами было тихо, сыро и пахло грибами.

– Техники разобрали деревянный забор. Скоро поставят новый, капитальный, стальной. Видишь, рамы уже вкопаны в землю? И проход в эту часть острова снова закроется. Но пока мы должны воспользоваться случаем, – сказала Маиса.

– Зачем я вам здесь нужен? Могли бы сходить сами.

– Нам нужно проводить больше времени вместе! – без тени смущения ответила Тереза. – Может, мы с Маисой переманим тебя в нашу компанию.

– Я был уверен, что за деревьями остров заканчивается. – Тобиас решил сменить тему.

И правда – недалеко уже блестела гладь Ист-Ривер. Но у самого края, спрятанный от посторонних глаз, стоял широкий ангар. Травяной настил на железной крыше служил камуфляжем. Стены, обитые имитацией под мох, сливались с пейзажем. Они обошли ангар и оказались у самого берега. В воду уходил еще один причал, стоящий на крепких стальных сваях. От него к массивным воротам ангара тянулись по земле две глубокие борозды, словно кто-то постоянно возил здесь груженые тележки. «Парадный» причал, которым пользовались все обитатели Норт-Бразер, казался шаткой рухлядью по сравнению с этой прочной массивной конструкцией.

– Будто тут что-то таскают или волокут по земле, – отметил Тобиас, ощупывая черную влажную почву.

– Мы осмотрели вход. Никак не пробраться. Спецдопуск. Но мы что-нибудь придумаем, – подытожила Маиса уверенно.

– Вам не стоит соваться в такие дела, – сказал Тобиас.

Место было каким-то неприветливым, отторгающим, словно было спрятано не без причины.

– Но мы должны знать, что там, – возразила Тереза.

– Мы должны все знать, – поддакнула Маиса.

Тобиас посмотрел на smartwatch – Эмма прислала сообщение, что катер вот-вот прибудет.

– Мне пора. Пойдемте обратно, – заторопился Тобиас, бросая последний взгляд на причал и ангар.

Деревья над их головами застыли без движения, словно наблюдая за ними. Или на самом деле наблюдали? Тобиас заметил несколько видеокамер, развешанных на ветвях.

– Мы еще побудем тут, подумаем, как пробраться внутрь, – ответила Маиса, и подружки направились в противоположную от причала сторону.

Охваченный нехорошим предчувствием, Тобиас вышел на светлую ухоженную поляну между корпусами. Здесь страх понемногу рассеялся. Он подумал, что девочкам стоило бы вести себя осторожнее. Когда он, Артур и Эмма сунулись на минус второй этаж и зашли на «Поле жизни», доктор Робертс обещал закрыть глаза на их проделку, но при одном условии. Они больше никогда не должны совать нос в «рабочие дела Института». Тобиас едва ли понял, что значила эта фраза, но временный, охраняемый камерами проход в закрытую часть острова однозначно относился к этому понятию.

В тот день Марк Робертс четко объяснил, что за любопытство пациенты будут наказаны исключением из программы, на каком бы этапе лечения они ни находились. Тогда Тобиасу на секунду показалось, что в словах доктора Робертса о детях в искусственных матках пропущено нечто важное. Он то ли недоговаривал, то ли просто не счел нужным вдаваться в подробности. Но в те дни он был слишком занят отключенным от системы жизнеобеспечения младенцем, чтобы как следует обдумать слова Робертса.

***

Джана махала ему рукой с катера. Тобиас подхватил свой рюкзак с земли и поспешил на борт. Артур и Эмма, как обычно вместе, уже были здесь. Раньше они пользовались грузовыми катерами или простыми водными такси. Но личное судно директора Биосада приятно удивило их откровенной роскошью. При взгляде на него с легкостью верилось и в слухи о прозрачном днище, и в две спальни на борту, и в отсек с домашним кинотеатром. Поначалу они крепко держались за поручни, привыкая к чувству зыбкости под ногами. Мотор завелся, остров начал медленное движение назад. Джана заглянула в каюту и отрапортовала, что там и правда стеклянное дно. После этого вопрос о спуске вниз закрылся сам собой – желающих снова найти что-нибудь на дне Ист-Ривер не было.

Остров Рикерс приближался. Бетонные постройки с узкими окнами – бывшие тюремные корпуса – опоясывали остров. Между ними, хмурыми и серыми, раскинулись прозрачные сверкающие полусферы кислородных парников. Сотообразные люки на их крышах были открыты. Изнутри, будто дыхание в холодный день, поднимался в небо пар. Высокие травы, густые и сочные, росли вдоль всей заводи с причалом. На мелководье с одной стороны толпились гордые фиолетовые ирисы, с другой росла невыразимо розовая, душистая плакун-трава. По всей поверхности заводи плавали кувшинки – от белых до огненно-желтых, цвета расплавленного солнца. От такого великолепия Эмма ахнула. Будто загипнотизированные, они с Джаной сошли на берег и склонились к цветам, наполовину свесившись над водой. Джана протянула руку и наклонила роскошный фиолетовый ирис. Тот покорно приник к ее личику.

Артур закатал рукав. Пошарив в холодной речной воде, он потянул плотный стебель желтой кувшинки, и та поплыла прямо к Эмме. Она глядела на цветок, словно на чудо.

– Это тебе, – сказал Артур.

Тобиас оглядел пестрое полотно водяных цветов. В свете утреннего солнца они дышали, наполнялись неоновыми красками. Ничего подобного он не видел даже на фотографиях.

– Так радушно мы встречаем гостей. – Они услышали радостный голос Фа Вонга, директора Биосада. – Вы станете первыми пациентами Норт-Бразер, посетившими Рикерс. Надеюсь, не последними.

Директор Биосада подошел и пожал руку каждому.

– Доктор Робертс был удивлен, когда вы дали разрешение на экскурсию, – сказала Эмма.

– Еще бы! Рикерс – это лаборатория под открытым небом, где посторонние будут только мешать налаженным рабочим процессам. Так мы считали раньше. Но теперь я решил попробовать – похоже, остров давно нуждается в гостях. И восторженных отзывах, правда? Итак, добро пожаловать на Рикерс!

Они шли вдоль широкой аллеи, усаженной кустами роз всех возможных цветов и оттенков.

– Круглогодичное цветение, – торжественно объявил Фа Вонг. – Моя гордость.

– Зачем это нужно? – спросил Артур, принюхиваясь.

Сквозь сплошную пелену розового аромата он различил едва заметный горький запах полыни.

– Для красоты! – засмеялся Фа Вонг. – На самом деле мы давно сотрудничаем с парфюмерными домами. Для них такое изобилие – настоящая благодать. К тому же если вы поднесете розу близко к носу… – он взял в ладони крупную головку красного, будто свежепролитая кровь, цветка, – почувствуете аромат в десять раз более сильный, чем у немодифицированного цветка.

– Я чувствую горькие терпкие нотки, – признался Артур.

– У вас великолепный нюх! – воскликнул Фа Вонг. – В том секторе чайные розы. Да, грешат полынным послевкусием. Не вся работа по замещению генов бывает удачной. Но в этот раз побочный эффект оказался неожиданным успехом. Одна из крупнейших парфюмерных компаний заключила контракт на эксклюзивные поставки отбракованного сорта.

Эмма стояла, уткнувшись носом в прохладные бутоны. Артуру пришлось потянуть ее за рукав, и она нехотя поплелась за ним, будто бычок на веревочке.

– Похоже, ты под впечатлением, – сказал Артур.

– Еще бы. Посмотри вокруг. – Эмма провела рукой вдоль горизонта. – Ничего не напоминает?

Артур присмотрелся. Если не считать серых стен бывшей тюрьмы, весь остров был разноцветным и фантастически пестрым.

– Витраж, – вздохнула Эмма. – Живой, настоящий. Лучшее, на что способна природа. Когда мне было десять, мать взяла меня с собой на цветочный рынок. Мы встали рано утром, оделись в спортивные костюмы. Если бы ты знал мою мать, понял бы – с той же вероятностью она могла бы надеть скафандр. Такси затормозило так резко, что вода из лужи у тротуара обдала брызгами стекло. Я помню жесткое заднее сиденье, полудрему, миражи на стекле – все рассеялось в момент, когда на меня нахлынуло безумие красок. Пионы оказались так близко к моему лицу, их лепестки щекотали кончик носа. Розы дотрагивались до плеча, желая познакомиться. Лилии не желали говорить со мной, глядели высокомерно и отворачивали головы. Они были оранжевыми – плохой цвет, я тоже не желала с ними говорить. Зато тюльпаны приняли меня как родную. Кто-то сказал «голландские», и мать взяла целую охапку. Она утонула в красно-розовой лавине. Я подхватила зелено-белую сотню тюльпанов. Букет меня обнял. Развернувшись, я налетела на подсолнухи. Они наклонились, чтобы посмотреть на меня, одобрительно закивали головами, черные семечки посыпались, запахло маслом. Под ногами стелился ковер из лаванды – от каждого шага хрустели сухие цветки…

– И что было дальше? – спросил Артур, зачарованный ее видениями.

– А дальше была любовь к цветам, которая не проходит до сих пор, – пожала плечами Эмма.

Августовское солнце распалилось. В кустах застрекотали сверчки, и вокруг одновременно забегали десятки поливальных машинок. Они катились по дорожкам, приземистые, крепкие, выстреливая тонкими струями воды из круглых башенок точно под корень растений.

Тобиас и Джана шли за Фа Вонгом по пятам, забрасывая его вопросами. Наконец они оказались перед искрящейся сферой кислородного парника.

– Тут нет входа, – озадачился Тобиас.

Вместо ответа Фа Вонг приложил пропуск к еле заметному выступу на стене, и соты начали складываться друг с другом, образуя проем в гладком корпусе. Изнутри на них подул прохладный влажный ветер.

– То, что мы выращиваем здесь, требует особенного климата. – Фа Вонг исчез в плотной зелени. – За мной, не отставайте, – крикнул он.

– Ой, колется! – Джана отшатнулась от длинного кислотно-зеленого язычка какого-то растения и прильнула к Тобиасу.

Они вышли на свободный от растений участок земли.

– Прошу любить и восхищаться, – начал Фа Вонг, оглядывая благодарную публику. – Сад редких цветов, я бы сказал, существующих в единственном экземпляре. Уже двадцать лет назад они входили в Красную книгу. Теперь эти виды вы можете встретить только у нас в парниках. И больше нигде в мире.

– Это же просто шиповник. – Тобиас ткнул пальцем в сердцевину роскошного цветка на колючем кусте.

– Не шиповник, друг мой, а красная камелия. Самое редкое растение на Земле. На мой взгляд, одно из прекраснейших. Нам удалось увеличить его численность до пяти экземпляров. Может показаться незначительным, но это огромный шаг в нашей дружбе с этой капризной красавицей.

– А где все остальные виды? – поинтересовалась Джана, жадно разглядывая камелию.

– Жильцы парника отделены друг от друга плотной завесой зелени. В каждой зоне сохраняется свой микроклимат. Они дружные, но предпочитают сидеть по своим комнатам.

Артур многозначительно взглянул на Эмму, но та, как и Джана, была настроена серьезно. Девочки не замечали никого, кроме питомцев доктора Вонга. Зато Тобиас разделял сарказм Артура, и дальше они пошли рядом, то и дело перебрасываясь ехидными замечаниями в адрес Фа Вонга, пылающего неуемной страстью к цветам.

Чтобы пройти в следующий сектор, им пришлось пригнуть головы. Но длинная лиана все равно цапнула Артура за волосы, и он дал ей хорошего тычка. Тобиас добавил за друга и за просто так. Эмма покосилась на них как на идиотов и взяла Джану под руку. Девочки встали за спиной доктора Вонга, преисполненные благоговейного трепета. И было от чего.

С первого взгляда Тобиасу показалось, что перед ними разгорается пожар. Огромное дерево, сверху донизу усыпанное алыми цветами. Длинные пестики высунулись наружу, похожие на алчущие крови языки хищников. Они пронизывали воздух тонкими антеннами, лизали его лепестками, воспламеняясь, источали удушающий аромат дыма и лавы.

– Кокио. Правда, немного модифицирован. Но согласитесь, производит впечатление, – обрадовался доктор Вонг и погладил пальцем один из цветков.

Джана и Эмма плотнее прижались друг к другу и посмотрели вверх. Дерево поднималось до самой вершины купола, отражаясь пламенем в его стеклянной поверхности.

Следующий сектор было не так просто найти. За искусственным водоемом, на поверхности которого дрейфовали черные кувшинки, в зарослях лиан спряталась низкая дверь. Найти ее без проводника было невозможно. По взмаху руки Фа Вонга дверь отъехала влево. Они вошли внутрь. Но внутри ничего не было. Артур посмотрел по сторонам.

– Голубые бананы, – закричал от восторга Тобиас.

Он так высоко задрал голову, что чуть не свалился на пол. С деревянных потолочных балок свисали длинные гроздья цветов, похожих на голубые бананы. Артур подпрыгнул и дотянулся до гладкого лепестка.

– Нефритовый цветок с Филиппин. Другое название – нефритовые гроздья. Правда, прекрасные?

– Еще какие, – умилялся Тобиас.

– А теперь смотрите, – сказал Фа Вонг и щелкнул выключателем.

Свет погас. Потолок купола стал светонепроницаемым, и в помещении наступили сумерки. Не тьма, а именно сумерки, потому что сверху свисали тысячи нефритовых ночников, разгоняющих тьму своим таинственным светом. Как зачарованные, все пятеро смотрели на сказочные цветы, превратившие купол в сапфировое небо. В тишине шипели поливальные машинки, из соседних отсеков доносились приглушенные голоса сотрудников Биосада, жужжали шланги и гремели ведерки для пересадки растений. Но в нефритовой комнате весь остальной мир казался далеким и нереальным.

Фа Вонг нехотя зажег свет.

– Нам нужно двигаться дальше. Впереди много важного. Кстати, кое с чем вы уже знакомы. Так что буду краток, – объявил он.

Они вышли с другой стороны сферы и оказались на улице. После влажности парника воздух снаружи казался сухим и нестерпимо жарким.

– Биосад! Узнаю знакомые деревья, – обрадовалась Эмма и погладила ствол яблони, будто встретила давнюю подругу.

– Я видел, как вы украсили сад на Норт-Бразер, мисс Кросс. Прекрасно и восхитительно, – поклонился ей Фа Вонг.

Они шли под тенью яблонь и груш. Только на деревьях Рикерс, в отличие от сада Института Карпентера, весели плоды, а не стекляшки. Ветви опасно гнулись под тяжестью урожая. Поддерживающие рогатки не давали им сломаться. На одной ветке Артур насчитал два десятка красных глянцевых яблок, похожих на лакированные бильярдные шары.

– Вы можете угоститься урожаем, – предложил Фа Вонг и выжидающе посмотрел на Эмму и Джану.

Те сорвали по груше. Джана впилась зубами в сахарную мякоть. Сок потек по рукам и закапал на землю. Эмма засмеялась и откусила от красного бока груши. Внутри не было семечек.

– Мальчики, вот сливы. Без косточек, можно есть целиком, – предложил Фа Вонг.

Сливы на Норд-Бразер еще ни разу не привозили. На вкус они оказались словно мед. Мякоть таяла во рту, на языке превращалась в сироп.

– Вот это да. Росли бы у нас такие, я бы из сада не вылезал, – сказал любитель поесть Тобиас, вытирая рукавом подбородок.

– Мы обновим ваш сад в честь двадцатилетия Института Карпентера, обещаю, – подмигнул Фа Вонг.

По дороге до бывшего тюремного корпуса, где теперь разместились лаборатории и часть овощной базы, они успели наесться вишни и черешни. Тобиас жалел, что взял с собой столько еды. Он готов был выкинуть тяжелый рюкзак прямо под деревьями.

Перед входом в блок Фа Вонг остановился и повернулся к ним с выражением торжества на лице.

– Теперь вы посетите святая святых нашего острова. Эти здания – обитель лучших ученых-биологов современности! Бывшая тюрьма, ставшая надеждой для миллионов голодающих жителей планеты. Бывшие мрачные казематы. Теперь здесь день и ночь горят ультрафиолетовые лампы жизни. Бывшие камеры, в которых сегодня вы увидите генно-отредактированные, выпестованные с любовью разные виды овощей. Тут же вы сможете еще поесть, – неожиданно приземленно закончил он высокопарную речь и, картинно раскинув руки в стороны, вошел в двери.

***

Они ожидали увидеть внутри что угодно: серые стены, выкрашенные казенной масляной краской, решетки дверей, ведущие в темные камеры, теперь плотно засаженные ветвистыми растениями. Но то, что предстало перед ними, составляло неожиданный контраст с мрачной наружностью здания бывшей тюрьмы. Коридоры наполнял ослепительный теплый свет, словно два солнца соединились вместе. Джана провела рукой по лицу – влага, много влаги, невидимый глазу туман окутывал их с головы до ног. Волосы Эммы, которые она долго и упорно выпрямляла плойкой, тут же пошли веселыми локонами, а на коже заблестели капли росы.

– Придется потом сохнуть, – проворчал Артур.

– Перед выходом вас ждет специальная комната. За пару секунд одежда и кожа высохнут полностью. Все продумано, – беззаботно ответил Фа Вонг. – Прошу любить и жаловать.

Двери, которые пятнадцать лет назад последний раз запирали камеры, были убраны. Отсеки стояли открытыми, повсюду неспешно ходили сотрудники в белых защитных костюмах, перчатках и марлевых повязках. Их рукава, закатанные по локоть, фиксировались кипенно-белыми манжетами.

– Здесь не место инфекциям и вирусам. Собственно, мы соблюдаем те же меры предосторожности, что и в больничных корпусах. Многие растения еще находятся на карантине, или в стадии эксперимента. Мы не сможем получить точные данные, если на овощи будут чихать, а салаты брать грязными руками. Но вас мы переодевать не стали – овощи не люди, пара визитеров не нанесет им вреда.

– А там у вас что? – спросила Эмма.

Она вглядывалась в конец длинного широкого коридора. Проем двери, затянутый прозрачной пленкой, светился мягким фиолетовым светом.

– Там вас ждет нечто интересное. И мы скоро туда доберемся. А пока посмотрите-ка сюда. – Вонг указал на коридор, сворачивающий вправо.

Они перешли по стальному мостику на другую сторону отсека. Артур и Тобиас заглядывали в каждую камеру. Во многих ютились вполне знакомые овощи, но странных цветов или форм: бледно-фиолетовые помидоры, серые баклажаны, круглые огурцы с острыми, будто гвозди, пупырышками.

– Такое чувство, что на Рикерс просто развлекаются, а не занимаются наукой, – прошептал Артур.

Но доктор Вонг, видимо, обладал острым слухом. Он обернулся и просиял дружелюбной улыбкой.

– Может показаться, что мы экспериментируем с формой и цветом овощей. Это верно лишь отчасти. Мы экспериментируем с их свойствами. Например, вот эти серые баклажаны содержат в пятнадцать раз больше хлорогеновой кислоты, чем стандартные. Благодаря этому наш баклажан обладает невероятными противораковыми свойствами. Каково, а? Индустрия здорового питания трепещет и рукоплещет. А эти огурцы? Не смотрите на их шарообразную форму – побочный эффект генного редактирования. Порой у потомства измененных овощей и фруктов проявляются, так сказать, неожиданные мутации. Но они не опасны для здоровья человека. Уродства, не более того. Да и то, как посмотреть, – красота понятие относительное. Так вот, эти красавчики устойчивы ко всем видам вредителей. Нет опрыскивания – нет токсинов. Вуаля! – Доктор Вонг зашел в отсек и сорвал пять огурцов. От одного из них тут же откусил сам. В фиолетовом свете ламп его белый халат казался игривым розовым, а кожа неестественно загорелой.

– Ужас! На это просто страшно смотреть, – содрогнулся Тобиас, показывая на просторный отсек.

Из коробов, заполненных сухой серой землей, торчали лысые желтые головки с перекошенными открытыми ртами и пустыми глазницами.

– Согласен, они отвратительны на вид. Вот что значит доверить редактирование студенту-практиканту, – пожал плечами Фа Вонг, глядя на беззвучно кричащих уродцев.

Эмма и Джана подошли поближе и наклонились над кадками.

– Это что, картофелины? – поморщилась Эмма и ткнула пальцем в один из плодов.

– Да, просто картошка. Неплохая на вкус, кстати. Для варки самое то. Но издалека смотрится чудовищно. Эти малютки еще в процессе эксперимента. Будь они посимпатичнее – произвели бы фурор на рынке. Дети доедали бы картошечку без уговоров «за маму, и еще за папу». Но увы. Пойдемте дальше.

Они подошли к широкому проему, затянутому пленкой. Фа Вонг отодвинул ее в сторону и пригласил всех последовать за ним. Перед ними простиралась бездна, уходящая на пять этажей вниз. Все этажи, кроме самого нижнего, горели фиолетовым светом.

– Вот оно, бьющееся сердце Рикерс. Здесь расположены основные теплицы. Та продукция, которую поставляют к вам на стол. Овощи и фрукты, прошедшие все мыслимые и немыслимые экспертизы, тщательный отбор и одобрение научного сообщества. Компания, которая финансирует наши исследования, должна занять тридцать процентов мирового рынка семян. Для начала. Дальше – больше. Выращенные из наших семян плоды не будут давать собственных – новый урожай можно получить только из вновь приобретенных у нас семян. Коммерция, да и только. Но что делать?

Он вызвал лифт. В кабину зашли еще несколько сотрудников в защитных костюмах. Они почтительно кивнули, и Фа Вонг ответил им приветливой улыбкой. Эмма и Артур шли вдоль теплиц, вдыхая пряный запах земли. Насколько хватало глаз, по всему этажу простиралось поле зеленого салата с одной стороны и томатов с другой. Ультрафиолетовые лампы, подвешенные на длинных стальных тросах, нависали над грядками. Между рядами стояли тумбы с датчиками: измеряли температуру и влажность.

– А что у вас на самом нижнем этаже? – спросила Джана, свесившись через перила.

– Грибницы. Весьма неплохие. У нас растут двести видов съедобных грибов.

Они спустились еще ниже. Выйдя из лифта, Артур поднял голову вверх. Отсюда здание Биосада было похоже на высокую башню, увенчанную стеклянным куполом.

– Мы сняли часть крыши, когда переделывали корпус из тюрьмы в теплицу. Окно купола приоткрывается автоматически, когда влажность внутри сильно возрастает, – сказал Фа Вонг.

В темных и сырых отсеках жили своей тайной жизнью десятки тысяч грибов. Они молча смотрели на незваных гостей. Грибы теснились вокруг искусственных пеньков, тонули в банках с бурой жидкостью, нежились на темном субстрате, выглядывали из черной земли, перешептывались во мраке.

– Итак, экскурсия окончена, друзья. Предлагаю подняться в столовую. Для вас приготовлен специальный обед. Повар у нас – просто волшебник. Работал в ресторанах, заслуживших звезды Мишлена. Но предпочитает кормить нас, простых тружеников науки. Как он считает, «великие ученые умы должны питаться как боги». Поверьте, его стряпню вы будете помнить всю жизнь. На первое у нас грибное консоме. На второе – баклажан с кокосом, чили, манго и яблоком. А на десерт фиалковое мороженое с цветками бузины в лимонной глазури. Или вишня с можжевеловым кремом. На выбор. Можно и то, и другое, – засмеялся Фа Вонг.

Тобиас раскрыл рюкзак, вынул аккуратно запакованные пакеты с сэндвичами и выкинул их в мусорный бак.

Роковая ошибка

Маиса сидела у окна, подперев пухлую щеку. Голубая вода в фонтане с сатиром била сильной струей. В брызгах на солнце проявилась радуга.

– Могу надеть зеленые кеды, как думаешь? – спросила Тереза неуверенно.

Маиса оглянулась и недоуменно уставилась на подругу.

– На мне розовые балетки… Тебе нужны твои, голубые. И во что это такое ты одета?

Красный единорог на сером худи Терезы бил копытом по белому облаку. Тереза отступила к зеркалу и окинула себя взглядом.

– Сегодня мне хочется так! – упрямо сказала она и натянула зеленые кроссовки.

– Я не могу ходить в платье, если ты будешь в спортивном костюме! – вскричала Маиса и бросилась к шкафу с вещами. – Вот это тебе нужно надеть, сейчас же! – она сдернула с вешалки летнее платье в мелкий цветок и протянула его Терезе. – Ну же! – нетерпеливо потребовала она.

– Не хочу и не буду, – надулась Тереза и отвернулась.

– Тебе обязательно со мной спорить сегодня? – удивилась Маиса и обошла подругу по кругу, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– Неужели мы должны всегда делать то, что ты хочешь? Я тоже имею право выбирать одежду. И обувь. И сериал на вечер, – завелась Тереза, и ее кофейного цвета глаза наполнились слезами.

– Ну ладно, ладно, – примирительно ответила Маиса. – Только не расстраивайся. Давай каждая из нас будет главной, через день. Вот и все. Сегодня ты решаешь, что и как. Завтра я.

– Ты уверена? – с благодарностью откликнулась Тереза.

– Пойду к себе переоденусь. Фиолетовый пони и оранжевые кроссовки, – подмигнула Маиса и вышла.

Тереза долго смотрела вслед лучшей подруге.

День они провели вместе, не расставались ни на минуту. На прием к доктору Хельгбауэр тоже пошли вдвоем.

– Тереза, подожди, пожалуйста, в коридоре. Я приму тебя, как только мы с Маисой закончим, – сказала Габи, выглядывая из кабинета.

Подогнув ноги, Маиса села в глубокое кресле напротив Габи. Так она чувствовала себя как дома. Ничто в кабинете доктора Хельгбауэр не напоминало о том, что она врач, а ее подопечные – всего лишь пациенты. Как всегда, на столе стояла ваза с печеньем, а на столике в углу – чайник, который при желании можно было вскипятить самому. Габи коллекционировала чай. Рассыпной и в пакетиках. Его привозили из разных уголков планеты, а некоторые из них Габи покупала на аукционах.

Маиса была неусидчива. Она поерзала в кресле, и через минуту уже подошла к столику. Пока кипел чайник, Маиса откинула тяжелую деревянную крышку чайной коробки, инкрустированную золотым слоном, и заглянула внутрь.

– Новые поступления? – спросила она, с любопытством разглядывая хлопковый мешочек с завязками.

– Тайский синий. Цветок клитории нужно заварить прямо в чашке. Отвар станет синим. Если добавишь лимон – цвет изменится на малиновый. Попробуй, – предложила Габи.

– Последний? Оставлю Терезе. Она будет в восторге. – Маиса положила мешочек. – Я лучше пуэр выпью. – Она отломила кусок чайной лепешки и кинула в фарфоровую чашку.

– Очень заботливо с твоей стороны. Честно. Терезе повезло с подругой. У вас все ладится? – спросила Габи, сама не зная почему. Она была уверена, что Маиса кивнет и они приступят к сеансу. Но та медлила с ответом.

– Можешь рассказать мне, что тебя беспокоит, – предложила Габи.

– Даже не знаю, доктор Хельгбауэр. Еще не нашла определения для своих чувств. Мы с Терезой – словно близнецы. Вы знаете. Все знают. Когда мы встретились, будто нашли друг друга через много лет разлуки. Но последнее время… Она пытается отделиться от меня. То хочет побыть одна, то требует одеться по-своему, как сегодня, то задумается о своем. Если я спрашиваю – отмахивается, как от назойливой мухи.

– Тебе тяжело говорить об этом? – спросила Габи, услышав в ее голосе нотки грусти.

– Иногда я думаю, пройдет время, и Тереза перестанет дружить со мной. И я окажусь… располовиненной. Потому что она нужна мне как воздух.

– Ты никогда не говорила мне, что так привязало тебя к Терезе, – напомнила Габи и незаметно достала планшет.

Она нашла личную карточку Маисы и приготовилась печатать заметки.

– У меня в детстве была близняшка, – сказала Маиса, и Габи удивленно взглянула на нее.

– Ты не говорила об этом никому, даже доктору Робертсу. Ничего подобного нет в твоем личном деле. – Габи внимательно пролистала досье.

– Это было давно. Близняшка прожила пару часов после родов. Мама рожала нас дома, в крохотной деревне около города Фес в Марокко, под присмотром повитухи. Отец деспотичен и всегда был себе на уме. Он не позволил отвезти маму в больницу. Я никогда не чувствовала утрату. Какой была бы моя жизнь, будь близняшка жива? Не задумывалась ни на минуту. До того дня, как встретила Терезу. Тогда все внутри меня перевернулось.

Габи внимательно смотрела на Маису. «Наконец загадка их отношений с подругой прояснилась. Тереза была безвольна и податлива. Не предложи Маиса дружбу, Тереза вполне обошлась бы без нее. Не настаивай Маиса на образе близнецов, Тереза с удовольствием сама выбирала бы гардероб. Но когда-нибудь Маисе придется увидеть реальную картину их дружбы. Она ведет, Тереза идет за ней. Стоит немного ослабить трос, как Терезу тут же снесет в сторону. Но сейчас Маиса еще не готова принять правду. Для нее время, проведенное с Терезой, – время исцеления душевной раны. Настолько глубокой, что Маиса ни разу не признавалась в ее существовании. Близнецы связаны узами, которые наука не может объяснить до конца. Поэтому Маисе так нужна эта навязчивая дружба с Терезой. Но Тереза, похоже, начала уставать от подруги», – думала Габи.

– Теперь тебе часто приходится уступать ей?

– Все чаще и чаще. И меня это беспокоит. Думаю, если бы у нас все было хорошо, нам бы не пришлось ломать собственные планы в угоду друг другу.

– Но Маиса, вы ведь не близнецы. Вы – подруги. Рано или поздно ты это осознаешь. Не дави на Терезу. Если вы найдете баланс между желаниями друг друга, конфликты прекратятся, – посоветовала Габи.

– Мы не ссоримся, – сказала Маиса неуверенно.

– Пока нет. Потому что ты сама идешь на уступки. Но тебе это надоест. Будь аккуратна и вдумчива. А я дам тебе задание.

– Написать, что меня тяготит в наших отношениях с Терезой? – серьезно спросила Маиса.

– Нет. Написать имя твоей сестры. Ей должны были его дать при рождении. Или ты, когда думала о ней, сама дала ей имя.

Маиса вздрогнула и испуганно посмотрела на Габи. В ее глазах была паника.

– Это необходимо, поверь. Жду тебя через два дня на следующий сеанс. – Доктор Хельгбауэр сняла очки, что означало: сеанс окончен.

– И принести вам ее имя? – тихо спросила Маиса.

– Нет, что ты. Спрячь его в укромном месте, где даже Тереза не сможет его найти. Пусть оно всегда будет рядом с тобой.

Маиса вышла из кабинета озадаченной. Тереза посмотрела на нее и весело улыбнулась. На сердце у Маисы потеплело, и страх прошел. Она обняла подругу и проводила ее до двери. Глядя на них, Габи подумала: «Путь Маисы к себе самой будет долгим. Она и вправду словно половинка, которой для движения необходим костыль. Будет это Тереза или кто-то другой. Нужно с этим бороться». В висках у Габи застучала кровь, адреналин делал свое дело. Когда на горизонте появлялась интересная задача, у доктора Хельгбауэр вырастали крылья.

Если бы она знала, что ее планам на Маису не суждено сбыться…

Дойдя до своей комнаты, Маиса напрочь забыла о просьбе доктора Хельгбауэр. У них с Терезой намечалось нечто поинтереснее копания в прошлом. Маиса открыла шкаф и извлекла из него зеленый плащ. Имея бурную фантазию, можно было принять его за камуфляж, и Маисе этого было достаточно. Она повесила плащ на дверцу шкафа, положила в карман фонарик, веревку, швейцарский складной ножик, больше подходящий для маникюра, чем для «больших дел», бутылку воды, на случай если Тереза захочет пить, и пару шоколадок – вдруг ожидание затянется надолго?

***

Ночь застала девочек в комнате Маисы. Они ждали, прислушиваясь к редким шагам в коридоре. Тереза наотрез отказалась распихивать скарб по своим карманам – она желала идти налегке. Маисе пришлось взять себе еще планшет и контейнер с любимым соком Терезы. В ее голове на секунду мелькнули слова Габи о том, что она не сможет вечно идти на уступки капризам подруги, но Маиса затолкала эти воспоминания подальше и надежно закрыла на замок.

– Пусто, – убедилась Тереза, высунув голову в коридор. – Пора идти.

Пригнувшись, они пробежали под стойкой сестринского поста и, слегка приоткрыв входную дверь, выбежали на улицу. Ночь вступила в свои права. Тереза подняла глаза к небу – свет огней Нью-Йорка придавал высоким облакам оранжевый оттенок, маскируя самые яркие звезды.

– Подожди минутку, – попросила она Маису.

Тереза облокотилась о ствол старого дерева. Как и сотни раз до этого, ей понадобилась всего секунда, чтобы мысленно снова оказаться дома в Мехико. Веснушки звезд, рассыпанные на черном небе, низкие разноцветные домики. Узкие улочки дышат запахом овощей и теста. Мать готовит энчиладу. Значит, скоро Тереза вернется домой, полностью здоровая и ужасно голодная. Будет Терезе праздник. Настоящий, лучше Рождества.

Все в ее теле насыщено молодой ночью, растущим месяцем и ожиданием. Она остановит водителя на соседней улице, выйдет, легко хлопнув дверью, посмотрит, как горящие круглые фары исчезают за поворотом. Никто в доме не услышит шорох шин и не узнает, что Тереза, их девочка, уже спешит к ним. Ногой она упрется в первую ступень щербатой каменной лестницы. Каких-то пять ступеней, но их было достаточно, чтобы однажды в детстве она, споткнувшись, сломала руку. На последней, пятой, она остановится и прижмется спиной к шершавой стене их дома. Поднимет ладонь вверх – упрется в кованую решетку окна первого этажа, раскинет руки, а по сторонам – вьющиеся стволы разросшейся бугенвиллии. Придет день, волшебный куст заслонит окно Терезы, и яркие фиолетовые цветки с желтыми сердцевинами заглянут в ее спальню.

Она простоит там долго, принюхиваясь и прислушиваясь, пока не впитает в себя Мехико до краев, будто никогда отсюда не уезжала. Пока родные руки не подхватят ее из темноты и не подбросят в воздух, увлекут в дом и закружат под радостный смех и нескончаемые разговоры длиною в ночь.

Тереза почувствовала, как Маиса тянет ее за рукав, и впервые испытала острое чувство обиды по отношению к подруге. Но, когда она посмотрела на Маису, чувство быстро прошло. Тереза взяла ее за руку и крепко стиснула пальцы. Побыть наедине с мечтами бывает необходимо, но что может быть лучше, чем вернуться к Маисе, стоящей перед ней в нелепом зеленом плаще с оттопыренными карманами.

– Ладно, пойдем, не то пропустим веселуху, – заговорщицки шепнула Тереза, и они бегом понеслись через газон к скрытой от глаз тропе.

Зажигать карманный фонарь было глупо. В темноте за ангаром кто-то переговаривался. У тайного причала чернел силуэт баржи. Подруги подкрались ближе к ангару. На крыше неожиданно зажегся прожектор охраны. Ослепительно яркий, его свет был направлен на колею, ведущую к воде, и девочки увидели длинную боковину грузовой баржи. Ворота ангара распахнулись, и в свете фонаря по тропе проехала вагонетка на колесах, груженная деревянными ящиками.

– Осторожно, господи, только не наклоните и не переверните, – услышали они голос доктора Робертса.

Тереза и Маиса вжались в стену и накинули на голову зеленые капюшоны. Маскировка оказалась удачной – оттенок плащей почти совпадал с цветом вьюна, густо разросшегося по стене ангара. Колеса вагонетки, которую толкали двое грузчиков, с лязгом въехали на стальное дно баржи. От звука трения металла о металл Тереза вздрогнула.

– Может, достаточно? – спросила она тихо с надеждой, что Маиса тоже чувствует опасность. Но, глядя в прищуренные глаза подруги, она увидела только веселый огонек азарта и поняла – придется идти до конца.

– Следующая партия! – распорядился доктор Робертс, и все участники погрузки вернулись в ангар.

Маиса вылезла из укрытия. Тереза, оглядываясь, пошла за ней. Почти ползком они пробрались по мосткам причала и протиснулись между двумя деревянными ящиками.

– Может, это аппаратура для исследований? – предположила Тереза.

– Почему ее вывозят ночью? – задумалась Маиса. – Куда проще было бы сделать дела днем.

Тереза обошла ящик вокруг.

– Тут ничего не написано. Только штрих-код, и какой-то странный. Никогда таких не видела, – задумалась она, вглядываясь в длинные вертикальные линии, на концах которых вместо цифр стояли согласные буквы.

Маиса достала планшет из кармана.

– Вот когда нам пригодится приложение по штрих-кодам, – сказала она, и экран планшета осветил ее лицо. – Если они поддаются расшифровке – программа сделает свое дело.

Она навела камеру на штрих-код. Программа долго не отвечала. Маиса провела пальцем по экрану.

– Завис, что ли? – разочарованно сказала она.

– Дай-ка мне планшет. Нет, вроде грузится. Погоди…

Тереза оказалась права. На экране высветилась расшифровка. «5 августа 2042 года, остров Норт-Бразер, груз 10031, партия 24. Назначение: Баннак, Монтана».

– Что это за место такое? Никогда не слышала, – недоумевала Тереза.

– И что внутри ящика – совершенно непонятно, – расстроилась Маиса.

Голос доктора Робертса донесся до них издалека, но речь слышалась отчетливо. Значит, они вышли из ангара и будут грузить следующую партию. Маиса и Тереза спрятались за ящиком и притихли.

– У вас на все про все пятнадцать минут, – строго сказал доктор Робертс.

Тереза выглянула из-за ящика. Она побоялась высоко поднять голову, хотя поблизости никого не было видно.

– Видимо, грузят вагонетки. Пора мотать отсюда, – насторожилась Маиса, и они крадучись покинули укрытие.

Яркий луч света ударил им прямо в лицо и ослепил обеих. Цепкие руки поволокли Маису вперед, к причалу, а Терезу вправо, к воде. Маиса попыталась закричать, но мозолистые ладони крепко сошлись на ее горле и сдавили его со всей силы. В глазах потемнело. Из последних сил она ловила ртом воздух, но в конце концов потеряла сознание. Перед тем, как обмякнуть в грубых руках, она подумала: «Почему Тереза не издала ни звука? Трусиха!» – разозлилась она и отключилась.

Тереза не была трусихой. Она не задумываясь могла вцепиться обидчику в лицо или прокусить палец. Но быстро сообразила, что бороться не имело смысла. Молча, не сопротивляясь, она сдалась высокому мужчине в растянутой матроске. Он заломил ей руки за спину и повел в ангар. Тереза покорно пошла с ним. Как только она почувствовала, что его хватка немного ослабла, вывернула тонкие запястья и бросилась бежать. Матрос кинулся за ней, но Тереза знала дорогу до Cas9 как свои пять пальцев. Она успела добраться до главного входа, но за ее спиной уже слышались торопливые шаги и несколько приглушенных голосов. Тереза резко свернула, прижалась к траве и поползла по земле вдоль стены корпуса, для верности накрывшись зеленым плащом. Она поравнялась со знакомым окном, привстала и постучала в темное стекло. Люси жила напротив Маисы, они иногда проводили время втроем.

– Уже поздно, – зевнула Люси, приоткрывая окно и глядя на Терезу. – Ужас, на тебе лица нет, что такое?

– Помолчи и послушай, – начала Тереза, оглядываясь.

Голоса приближались, в траве рыскали несколько пятен света от фонарей.

– Узнай, что такое Баннак, Монтана. Это штрих-коды на ящиках. – Тереза торопливо отдала планшет Люси. – Потом расскажешь. Только никому не говори, что я спрашивала. Обещаешь?

– Тереза, ты свихнулась? И кто там ходит? – не унималась встревоженная Люси.

– Закрой окно и спрячься в комнате. Спрячь планшет. Узнай про Баннак. Прошу тебя!

– Ладно, ладно, – ответила Люси.

Она хотела высунуть голову в окно, но Тереза схватила раму рукой и потянула на себя. Окно захлопнулось, оставив Люси в темноте ее комнаты в полном недоумении.

Тереза снова пригнулась к траве и быстро поползла в сторону причала, приминая цветы на клумбах и царапая ладони о мелкие камешки. Вода была уже совсем рядом. Лихорадочно соображая, что делать дальше, Тереза выползла на берег и немного привстала.

– И куда теперь, Тереза? – услышала она холодный голос доктора Робертса за своей спиной.

«Видимо, никуда», – подумала она.

Не оборачиваясь на Робертса, Тереза посмотрела на небо и закрыла глаза. Пока две пары цепких рук тащили ее в неизвестном направлении, Тереза думала только о доме: высокое небо, яркие краски, запах цветов в кромешной тьме ночи, редкие фонари, смех в клубах табачного дыма, звон посуды, громкие родные голоса.

Про Маису Тереза даже не вспомнила.

***

Маиса очнулась в комнате. Тусклый свет единственной настольной лампы едва рассеивал темноту. Она лежала на свежезастеленной кровати, у изголовья стоял простой деревянный некрашеный столик. Обстановка в комнате показалась ей весьма аскетичной: ни рабочего стола с подставкой для планшета, ни чайника, ничего, что было бы связано с техникой. В отрытом шкафу сиротливо весели аккуратно сшитые и выглаженные рубашки, брюки из холщовой ткани и белые блузы. Все такое старомодное. Казалось, она провалилась в дыру во времени и попала в прошлое. Возле двери на стене не было ни электронных замков, ни датчиков. Зато под латунной ручкой зияла скважина, простая и неожиданная – двери с такими замками давно не выпускали. Самого ключа не было ни в ячейке, ни на столике у двери. Маиса подергала ручку, но дверь не поддалась. Она села на пол, на мягкий ковер цвета красного вина, и задумалась. Видимо, ее продержат здесь в качестве наказания, лишив благ цивилизации, пока она не осознает свою вину. Доктор Хельгбауэр вынесет вердикт «покаялась», и все наконец закончится.

Замок звякнул, дверь приоткрылась, и доктор Робертс неспешно вошел внутрь. Его жесткий, испытующий взгляд напугал Маису. Похоже, одним наказанием дело не ограничится.

– Маиса, присядь, пожалуйста, на табурет, – то ли попросил, то ли скомандовал Робертс.

Она покорно поднялась и устроилась на краю жесткого, неудобного табурета. Сам доктор Робертс сел на стул, такой же простой и незатейливый, как и все в этой комнате.

– Где я нахожусь? – спросила Маиса, надеясь, что доктор Робертс прервет молчание и перестанет сверлить ее глазами.

– Подсобное помещение недалеко от Cas9. Мы оборудовали жилье для нового пациента. Он прибудет днем. Пока ты побудешь здесь. До выяснения всех обстоятельств, – ответил доктор Робертс.

– Здесь все такое странное, будто в монашеской келье. – Маиса слабо улыбнулась, глядя на доктора Робертса.

– Верно. Я рад, что у нас получилось создать такую атмосферу. Новый пациент предпочитает аскетичный образ жизни. Хотя… Маиса, здесь не ты задаешь вопросы! Не слишком ли ты любопытна для человека, нарушившего закон?

– Я ничего не нарушала! – удивленно воскликнула Маиса.

– Как же! Если ты внимательно читала устав Института Карпентера, то помнишь: глава 21, параграф 13 ясно говорит о том, что после отбоя все пациенты обязаны находиться в своих комнатах. Мы закрываем глаза на мышиную возню с посещением комнат друзей или игры допоздна, но выход наружу ночью нельзя оставить без внимания, – серьезно сказал доктор Робертс.

Маисе показалось, что его фраза была скорее насмешкой, чем реальной причиной разбирательства. Какой такой устав? Марк Робертс прикрывал формальностями явно принятое решение.

– И что будет со мной за нарушение «устава-главы-параграфа»? – Маиса состроила гримасу, показывая, что поняла намерения Робертса.

– Тебя исключат, Маиса. Из программы. Навсегда, – холодно сказал доктор Робертс.

– Но вы не можете! – воскликнула Маиса.

До этого момента она втайне надеялась, что ей уготованы общественные работы в саду или одиночное заключение в своей комнате.

– Не можете! Я еще не прошла весь курс лечения!

– Что верно, то верно. Ты находишься перед заключительным этапом. Но еще не здорова. Тем не менее мне пришлось принять нелегкое решение. Ты отправляешься домой. Сейчас, сегодня. Остается только сдать наш планшет и smartwatch, и мы отдадим тебе твой мобильный.

– Что со мной будет дальше? Что, если симптомы снова появятся? – заплакала Маиса.

Ей было все равно, что подумает этот напыщенный индюк. Сдерживать слезы не было сил.

– Тебе придется решать этот вопрос дома, в Марокко. В поселке, где ты родилась и куда отправишься, нет нормального медицинского обслуживания. А семья вряд ли озаботится твоим здоровьем. Ты снова будешь вставать в пять утра, пасти коз и, может быть, вспоминать о потерянном шансе на полноценную жизнь. Как тебе такое будущее? – доктор Робертс был с ней жесток, и Маиса не понимала, за что.

– Где Тереза? – спросила она сквозь слезы.

– Отдыхает перед долгой поездкой. Ее ждет та же участь, – ответил доктор Робертс.

– Она спрашивала про меня?

– Нет. Она не спрашивала. И, предвидя твой следующий вопрос, я не позволю вам попрощаться. Каждая из вас проведет остаток времени на острове там, где сейчас находится, – ответил доктор Робертс.

– Почему вы не дадите нам встретиться? Мы бы обменялись адресами, телефонами. Как мы найдем друг друга после отъезда? – рыдала Маиса, вытирая лицо рукавом толстовки.

– Дело в том, что встречи с Терезой хочешь только ты. Она же считает, что ты стала причиной ее исключения. По твоей прихоти она отправится домой недолеченной. Правда, она не против вернуться к семье. Для меня это уже утешение, – вздохнул доктор Робертс.

– Не может быть. Вы лжете! Вы специально обманываете меня, чтобы не дать увидеться с подругой! – горячилась Маиса.

Она даже привстала с табурета, но потом обессиленно рухнула обратно.

– Как ты слепа, девочка, – вздохнул Робертс. – Но теперь к делу. Я попрошу тебя рассказать о том, что вы делали у ангара ночью, что видели и слышали. Только правду. Если я почувствую, что ты мне лжешь, придется применить медикаментозные методы… беседы, так сказать. А мне бы этого не хотелось. Мы ведь раньше прекрасно ладили, – блеснул очками Робертс.

Маиса отшатнулась от него, словно он зажал в руке нож. Но, взяв себя в руки, начала рассказывать. Она остановилась на том, как они с Терезой влезли на баржу и спрятались за ящиками.

– Значит, вы не вскрывали содержимое? – спросил Робертс, хотя и сам прекрасно знал, что нет.

После поимки девочек он лично осмотрел ящики, они были прочно запечатаны. Он подозревал, что подруги просто баловались, искали приключений на свою голову, ничего важного не видели и не слышали. Даже если бы они заглянули в ангар, в нем стояли те же запакованные контейнеры без ясных опознавательных знаков, а при грузчиках Робертс ни разу не проговорился об их содержимом. Тем не менее они должны были стать показательным примером для других детей. Он надеялся, что Габи Хельгбауэр ясно донесет до всех пациентов суть отчисления Маисы и Терезы.

– Не открывали. Ничего не слышали и не видели. Мы просто играли, – плакала Маиса, решив, что детали со штрих-кодом лучше пропустить.

– Я так и понял. Но ваша игра обошлась вам слишком дорого, – ответил доктор Робертс и поднялся.

– Я не смогу без Терезы! Как вы не понимаете? Я умру без нее. Она мне как сестра. Хотя бы не разлучайте нас, отправьте куда-нибудь вместе, – взмолилась Маиса и сложила руки ладонями вверх, как во время чтения суры.

– Прости, Маиса, ничего не поделаешь. Я прежде всего врач. Но я и управляющий. Все, что ты видишь в Институте Карпентера, создано моими руками, написано мной и обдумано бессонными ночами. Даже жаль, что это место названо не моим именем… Так вот, я – творец всего, что ты видишь вокруг. И для того, чтобы поддерживать порядок в сложном механизме, все его составляющие должны соблюдать дисциплину и подчиняться. А вы нарушили мои правила, я потерял контроль. Такое не должно повториться. Прощай, Маиса.

Он закрыл за собой дверь и повернул ключ снаружи.

Маиса повалилась на кровать и зарыдала. Завыла, запричитала, заголосила, чтобы звуком собственного голоса заглушить безысходную тоску по Терезе. Ее не страшило возвращение домой, не пугала возможность рецидива болезни. Все, чего она хотела, это оказаться рядом с Терезой, прижаться к ней и почувствовать ее рядом. Так близко, как бывает только у близнецов, – душой и телом. Постепенно лицо Терезы стало стираться, расплываться и терять знакомые черты. На месте Терезы, перед внутренним взором, она вдруг увидела себя саму. Маиса посмотрела на себя и ответила себе таким взглядом, в котором любовь и нежность могли бы растопить ледники. Очертания сестры-близнеца, потерянного в детстве, становились все четче. Ее лицо, точь-в-точь как у Маисы: округлое, с пухлыми губами, брови стрелками, глаза цвета табака – проявлялось из глубин сердца, как проявляется изображение на фотобумаге под красным светом лампы. Маиса перестала плакать. Она сидела с закрытыми глазами и любовалась новым видением, чувствуя, как гармония и радость наполняют все ее существо.

– Медина, – прошептала она. И повторяла это имя до самого рассвета.

Когда утром Бетти вошла в комнату, на постели перед ней сидела совсем другая, светящаяся от счастья Маиса. В руке она сжимала листок с написанным вязью именем.

Обретя саму себя, Маиса начала новую главу своей истории. Если бы Габи узнала об этом, гордости доктора Хельгбауэр не было бы предела.

Неотвратимое наказание

Габи проснулась раньше обычного с таким чувством, будто видела дурной сон, но забыла его содержание. Интуиция редко ее подводила – день не предвещал ничего хорошего. В коридоре она столкнулась с Бетти. Та, едва сдерживая эмоции, умоляла Габи «спасти девочек» и заставить Робертса передумать. Едва дослушав Бетти до конца, Габи кинулась к лифту.

– Марк, честно говоря, я в полном недоумении. Почему ты так поступил с девочками? – она ворвалась в его кабинет без стука.

– И ты туда же! Я уже слышал гневную тираду Бетти о том, что мне следует и чего не следует делать. Не думал, что эта добрая женщина может быть такой настойчивой. Повторю тебе то же, что сказал ей: Маиса и Тереза отправляются по домам. Это мое окончательное решение.

– Они виноваты только в том, что ночью вышли из корпуса? Куда они ходили?

– Играли в прятки на территории, – слукавил Марк Робертс не моргнув глазом. По сути, это было правдой, просто не всей.

– Ты не можешь исключить их из программы за это! Ты спятил! – воскликнула Габи.

– Могу, мисс Хельгбауэр. Не забывайте о субординации. В конце концов, вы подчиняетесь мне, а не наоборот.

– Но когда Эмма, Артур и Тобиас влезли на «Поле жизни», они отделались выговором, – напомнила она. – Даже смерть девочки из искусственной матки ты замял с легкостью!

«Они не видели ничего такого, о чем не знали бы все вокруг», – подумал Марк Робертс. Но вслух сказал другое:

– Эта троица не покидала пределы корпуса. В уставе четко прописан запрет на выход наружу после отбоя.

Объяснение было бредовым, притянутым за уши, и он корил себя за то, что не подготовился как следует к подобным вопросам.

– Да ты просто монстр! – выдохнула Габи.

– Думай, что говоришь, дорогуша, – не выдержал Робертс. Ему совсем не хотелось сносить оскорбления в собственном кабинете.

– Так вот как ты заговорил, Марк, – ехидно прищурилась Габи.

– Послушай, прости! Но я не собираюсь обсуждать свои решения, – смягчился доктор Робертс, глядя, как лицо Габи покрывается красными пятнами гнева.

Когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, он любил такие минуты. Габи Хельгбауэр была опасна, если действительно выходила из себя. И Марк представлял, что в его руках зажженная спичка. Кинет он ее в порох или задует пламя – решать ему.

– Могу я поговорить с девочками до их отъезда? – спросила Габи, вставая. Она считала, что ответ ей уже известен, и готова была пойти к ним.

– Нет, – коротко ответил Марк, и Габи застыла как громом пораженная.

– Это еще почему?

– Тебе пора принимать пациентов. У нас сегодня пополнение. Самое интересное за всю историю Института Карпентера, – сменил тему Марк.

– Плевать мне на пополнение. Что, снова не обсуждаешь свои решения? С каких это пор? Помнится, один раз ты уже принял самостоятельное непреклонное решение, лишив жизни нашего ребенка. – В ярости она сжала кулаки.

– Не надо об этом, – тяжело вздохнул Марк. – Во-первых, нерожденного ребенка. Во-вторых, у нас с тобой не было выбора. Если бы брат моей жены Александр Карпентер узнал о нашей связи, он вышвырнул бы нас обоих из своего института. И заодно смолотил нашу репутацию в труху. Ты хотела закончить научную карьеру официанткой в ресторане? Это было бы единственное место, куда бы тебя взяли. Да и меня тоже. Мы сто раз говорили об этом, но ты все никак не успокоишься!

– Я не могу успокоиться, Марк. Потому что твое решение, твоя трусость перед Карпентером и твоей женой сделали меня калекой. Исполосованной бочкой с пустым нутром. Постучи по моему животу, Марк, там только эхо! Вот она, цена твоих проклятых решений!

Подойдя к столу, она взмахом обеих рук смела с него все, что стояло на лакированной поверхности. Бумаги, пресс-папье, компьютер – все с грохотом повалилось на пол. Габи выскочила за дверь, хлопнув ею напоследок.

Она направилась прямиком к Бетти.

– Где их держат? – спросила она, и Бетти по ее лицу поняла, что лишних вопросов задавать не следует.

– Я знаю, где Маиса. Но не смогу провести тебя туда. Окна кабинета доктора Робертса выходят прямо на здание, где ее держат. А к Терезе можем пойти прямо сейчас.

Они вышли из корпуса и прошли вдоль цветущих клумб. Место заточения Терезы удивило Габи: ее заперли в подсобном помещении склада, где хранились ненужные кровати, столики и кресла. Все было набросано как попало, а единственное пыльное окошко не открывалось и почти не пропускало свет внутрь. Когда Бетти открыла дверь, запах сырости ударил им в нос. Тереза сидела в старом кресле, тоскливо съежившись, поджав под себя ноги. Увидев Габи, она вскочила и бросилась ей навстречу.

– Доктор Хельгбауэр, слава Богу! – почти закричала она, обнимая Габи за шею.

– Тереза, детка, я совсем растерялась. Не понимаю, что вы натворили, чтобы так с вами поступать, – Габи сжала ее в объятиях.

– Мы пошли ночью туда, к ангару, – начала Тереза.

– К тому ангару? За деревьями? Но там давно ничего нет. Правда, я не ходила в ту часть острова несколько лет. Думала, там нечего делать…

– Еще как есть чего, доктор Хельгбауэр! – быстро заговорила Тереза. – По ночам внутри носят какие-то ящики. Там все оборудовано для погрузки и выгрузки. И причал совсем новый. Подходит баржа и забирает эти ящики неизвестно куда.

– О чем ты? Что можно вывозить с острова по ночам? Тут нет ничего секретного, – говорила Габи, поглаживая Терезу по голове.

– Кто-то идет, – Бетти просунула голову в дверь. Все это время она стояла снаружи, наблюдая. – Вы не сможете выйти. Спрячьтесь внутри.

Габи отпустила Терезу, крепко поцеловав ее в щеку.

– Ты ни в чем не виновата. Я узнаю, что здесь произошло. Береги себя, дорогая. – Габи хотела сказать девочке, что очень привязалась к ней и будет скучать, но за дверью Бетти уже заговорила с незнакомым мужчиной.

– Я ждала вас тут. Могу помочь Терезе собраться и проводить ее, – сказала Бетти спокойным голосом.

– Не нужно. Катер уже прибыл. Мы забираем девочку. Ее вещи собраны и упакованы?

– Да. А вторая девочка? – спросила Бетти.

– За ней приедем чуть позже, – ответил неизвестный мужчина за дверью.

– Тогда я покормлю ее перед отъездом, – твердо ответила Бетти.

– Как вам будет угодно, – неожиданно вежливо сказал он.

Человек снаружи был не просто матросом с катера. Что-то в его речи, в том, как отрывисто он произносил слова, выдавая каждое по отдельности, словно команду, напоминало речь военного. Габи надежно укрылась за длинным диваном с рваной дырой в обивке.

Дверь отворилась, и твердые шаги приблизились к тому месту, где сидела Тереза.

– Вставайте, идите за мной, – спокойно сказал мужской голос.

– Куда мы идем? – спросила, дрожа, Тереза.

– Вы едете домой. А я прослежу, чтобы вас туда благополучно доставили. По пути вам придется ответить на пару вопросов. Поднимайтесь, – не терпящим возражений тоном добавил мужчина.

Габи не осмелилась выглянуть из-за дивана. Если он и впрямь был военным или служил раньше, то его ухо с легкостью уловит любой шорох в комнате.

Дверь снова закрылась, стало тихо и темно.

– Доктор Хельгбауэр, вы тут? – спросила Бетти шепотом, входя в помещение.

– Тут, – ответила Габи, вылезая из-за дивана и отряхиваясь.

– Они ушли, – констатировала Бетти, на всякий случай выглянув в маленькое окошко.

– О чем говорила Тереза? Что там в ангаре?

– Понятия не имею. Не хожу туда. К тому же всем на острове строго запрещено появляться снаружи после отбоя. Поэтому доктор Робертс оборудовал мне комнату прямо в Cas9, а не в здании для персонала. Чтобы не пришлось выходить по ночам, если пациентам потребуется помощь старшей медсестры.

– И правда… Никогда не задумывалась над этим – никто не выходит наружу после отбоя. Вот оно что! Значит, так, никому ни слова. Выведи меня отсюда, чтобы никто не знал, что я была у Терезы.

Габи вернулась в свой кабинет и села в кресло. О работе думать она не могла. Приближался час приема пациентов, но перед ее глазами стояло испуганное лицо Терезы. Что бы там ни было, в ангаре наверняка велись хозяйственные работы. Габи хорошо знала девочек – обе умели заиграться так, что начинали верить собственным фантазиям. Видимо, Марк все же решил устроить показательную порку, чтобы поддержать дисциплину среди детей. Иногда его решения бывают необдуманно жестокими – и это Габи тоже знала наверняка.

За новыми волнениями она на время забыла про Эдгара, явившегося со дна Ист-Ривер. Но в Институте Карпентера был один человек, который думал только об этом. Ежи Ратаковски готовился к разговору с Габи. Только она могла направить его на след беглеца Стига.

***

К вечеру на реке разбушевался ветер. Когда Фа Вонг предложил гостям провести ночь на острове, с согласия доктора Робертса, все четверо дружно закивали. После «мишленовского» обеда они готовы были остаться здесь навсегда. Из окна размером во всю стену открывался вид на сад редких цветов и реку позади него. Кадки и стенды с диковинными цветами, расставленные по углам, делали комнату похожей на зеленые джунгли. Закатное солнце светило в окно. Тобиас, Джана, Артур и Эмма сели рядом, наслаждаясь розово-голубым пожаром. Перед тем, как погаснуть, уступив место ночи, солнце вдруг протянуло последний луч, и кромка неба из розово-голубой стала золотистой. Джана прижалась плечом к Тобиасу, а Эмма и Артур коротко переглянулись, но этого было достаточно, чтобы оба улыбнулись.

Их забрали с Рикерс только следующим утром. Берега Норт-Бразер приближались, спокойные, темные, неприветливые.

– Ничего, я сама донесу. – Уставшая Эмма волокла рюкзак по полу коридора. Внутри звякали контейнеры с едой из столовой Биосада.

– Не забудь, мы должны доесть паек вместе, – в сотый раз напомнил ей Тобиас, с вожделением глядя на рюкзак с дарами от шеф-повара.

Артур пришел к завтраку последним. Он не встал в очередь на раздачу, а сразу занял столик у окна вместе с Эммой и Тобиасом.

– Где Джана? – спросила Эмма.

– Спит у себя. Говорит, ночью кто-то из нас храпел, и она не выспалась, – ответил Тобиас.

– И не сказала кто, – заметила Эмма саркастично.

– Уж не ты ли, друг мой? – добавил Артур, глядя на Тобиаса в упор.

– Не я, – ничуть не смутился тот и со смаком надкусил аранчини.

– Похоже, мы поздно пришли. Не вижу подружек, – заметил Артур, которому не терпелось посмотреть, как жизнерадостные Маиса и Тереза будут флиртовать с Тобиасом.

– Они обычно сидят тут от начала и до упора, собирая слухи и сплетни, – Эмма оглянулась.

– Люси, где Маиса и Тереза? – окликнула Эмма девочку, чья комната располагалась как раз напротив комнаты Маисы.

– Как, вы не знаете? – Люси похлопала ресницами и тут же села за их столик, не дожидаясь приглашения.

Она оказалась такой же сплетницей, как и подружки. Но все, что она знала, ограничивалось ночным появлением Терезы и тем, что рано утром двое незнакомых мужчин собирали вещи в комнате Маисы.

– Ничего не пойму, – растерялась Эмма. – Собирали ее вещи? А Тереза?

– И Терезы нет, – кивнула Люси. – Я хотела зайти к ней, но и там дверь оказалась приоткрытой, а внутри пусто. Ее вещи собирала Бетти, я видела ее с чемоданом Терезы. А вот у Маисы эти двое не оставили даже покрывала и постельного белья.

– Это еще почему? – удивился Тобиас.

– Видимо, паковали наспех, не знали, что из вещей точно принадлежит Маисе.

– И не знали, что белье нам выдают казенное, – ответил Артур. – Значит, это был кто-то чужой.

– Рано утром приплыл катер. Сначала они отвезли Терезу. Я хотела выйти на улицу, но в дверях стояла Бетти. По уставу время до шести утра считается ночью, и все выходы заперты. Потом вернулись за Маисой.

– Так что Тереза сказала тебе ночью? Что они натворили? – спросил Артур.

– Она отдала мне планшет и сказала какие-то два слова типа кода на ящиках. Забыла, даже не записала. Какое-то место. То ли Брускок… А, нет! Баннак и Монтана, кажется! Точно оно. Просила узнать, что это и где.

– Узнала? – заинтересовался Тобиас.

– Пока нет. Думала после завтрака спросить у кого-нибудь.

– Не советую. Если учесть, что за это Маису и Терезу выслали с острова, тебе ни к чему попадаться на той же истории.

– И как нам узнать, что это за место? – спросила Эмма.

– Люси, отдай нам планшет Терезы, будет худо, если его найдут в твоей комнате, – предложил Тобиас.

– Не вопрос. Просуну его тебе под дверь, – заверила Люси.

Они склонились низко над столом, почти касаясь головами друг друга.

– Все запросы в инете на острове видит служба безопасности. Так что вам нужно выехать с острова и подключиться к wi-fi на материке, – предложила Люси.

– Нам? – удивился Артур.

– Что бы там ни было, если за это девочек исключили из программы, я не собираюсь участвовать. Делайте, что хотите, а я ничего не видела и не слышала, – твердо сказала Люси и встала из-за стола.

– Может, она права, – задумалась Эмма, глядя ей вслед.

– Может. Но интересно же! Просто мы предпримем меры предосторожности. Итак… – начал Артур.

– Итак, нам надо дождаться следующей поездки. Но планшеты все равно принадлежат институту. Может, админы увидят всю историю запросов, как только мы вернемся, – предположил Тобиас.

– Нам нужен гаджет кого-нибудь из персонала. У них есть личные, потому что они подписывают соглашение о неразглашении и все равно не рискнут вынести информацию за пределы Норт-Бразер, – сказала Эмма.

– Единственный, кто поедет с нами – это доктор Хельгбауэр, – сказал Артур, и все трое удовлетворенно переглянулись.

Попросить у Габи телефон и выйти с него в интернет было несложно. Пара упражнений из уроков актерского мастерства и правдоподобная история сделают свое дело.

– Забыл вам кое-что сказать. Видимо, это имеет отношение к делу, – начал Тобиас.

Он в подробностях описал свой поход к ангару вместе с девочками.

– Вот оно что, – задумался Артур. – Становится все интереснее.

– Наверняка теперь передвижения отслеживаются. Мы не можем пойти туда просто так, – сказала Эмма.

– Придумаем, где наша не пропадала! – воодушевился Артур.

Сибиряк

Без Маисы и Терезы в корпусе стало тихо и пусто. Все разбрелись кто куда. Вдруг оказалось, что именно подружки, будто праздничный салют, оживляли это место своим присутствием, громким смехом и постоянной возней. Расстроенная, Эмма в своей комнате погрузилась в работу над новым витражом, Артур помогал ей колоть стекла.

Тобиас и Джана решили скоротать время в саду. По пути с ними поравнялась Габи Хельгбауэр.

– Иду встречать нового пациента, – сказала она. Оживленный голос резко контрастировал со следами усталости на лице.

– Мы шли в сад, но можем составить вам компанию, – предложил Тобиас.

– Конечно, буду рада, – кивнула Габи.

Втроем они подошли к пустому причалу. Часы показывали половину десятого.

– Немного опаздывают. – Габи глядела вдаль.

– Утром отсюда увезли Маису и Терезу, – сказал Тобиас.

– Да, верно. Предвосхищая следующий вопрос: что случилось – не знаю. Когда я встала с постели, девочек уже увезли, – слукавила Габи.

– Как думаете, с ними все будет в порядке? – спросила Джана.

– Я уверена, что они справятся. А вот и катер.

Пришвартовав катер, капитан заглушил мотор.

– Привет ученым! – Он козырнул и подмигнул Габи, будто старый знакомый.

Тобиас посмотрел на Габи и вдруг увидел то, чего не замечал раньше: она была привлекательной. Даже красивой. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы вызывать у мужчин интерес.

Через секунду пассажир уже сходил на мостки причала. Джана и Тобиас удивленно переглянулись, а Габи округлила глаза.

Вновь прибывший пациент – мальчик, лет пятнадцати, не больше. Со свежим и румяным лицом, голубыми глазами, русыми волосами, он бы выглядел вполне обычно. Если бы не весь его гардероб: странная холщовая одежда, будто пошитая вручную и простроченная толстой нитью; вместо кроссовок, какие ожидаешь встретить у любого подростка, на ногах красовалось нечто из черной кожи, на столь тонкой подошве, что их обладатель мог чувствовать землю под ногами. К тому же новенький с таким любопытством смотрел по сторонам, будто свалился с другой планеты.

– Рад видеть вас! – Доктор Робертс уже спешил к причалу.

– Добро пожаловать, – сказал Ежи Ратаковски по-русски. Хотя он давно не практиковался в этом языке, на острове больше не было никого, кто мог бы перевести для мальчика слова доктора Робертса.

Мальчик сдержанно кивнул. Габи стояла, не веря своим глазам: с какой стати Ежи Ратаковски вышел из своего кабинета ради какого-то пациента?

– Кто это? – шепотом спросил Тобиас.

– Наш новенький. Очень желанный гость… Он из России, из сибирского поселения старообрядцев, – ответил доктор Робертс.

– Не понимает по-английски? – наивно спросила Джана.

– Нет, только по-русски. Поэтому Ежи нам необходим в качестве переводчика. Хотя его знания далеки от идеала, – пожал плечами доктор Робертс.

– А как мы поймем, что он нам говорит? – спросил Тобиас, глядя, как Ежи Ратаковски уводит нового пациента по направлению к Cas9.

– Он не говорит. Поэтому мы его привезли. В поселении, откуда он родом, не говорит никто. Их называют «молчащая сотня». Примерно столько старообрядцев живет в этой местности. Почему они рождаются с подобным отклонением – загадка. Немногие ученые, которым позволили осмотреть жителей поселения, уверены, что с физиологией у них полный порядок. Тем не менее…

– И как его зовут? – спросила Габи, предвкушая трудную для психолога задачу.

– Никто не знает. У них нет документов. А как его имя – нам тоже никто не сказал, – усмехнулся Марк Робертс.

Джана и Тобиас поспешили в корпус – Эмме и Артуру наверняка будет интересно узнать, что в институте теперь живет…

– Сибиряк! – воскликнула Эмма радостно.

И с ее легкой руки эта кличка отныне прочно закрепилась за мальчиком.

***

Доктор Робертс прохаживался по кабинету Ежи Ратаковски, крайне довольный собой.

– Ты обещал мне нечто важное, Марк. Но я не думал, что это будет практика русского языка, – раздраженно говорил Ратаковски.

– Это тоже пойдет тебе на пользу. Лингвистические упражнения тонизируют мозг. Но не переживай – наш новосел как коробочка, а внутри прячется кое-что очень ценное, – лукаво улыбнулся Робертс.

– На самом деле он умеет говорить? – предположил Ежи.

– Нет, он действительно немой. Или нечто в этом роде. Тут я сказал правду. Вот только не всю. Он представляет интерес с другой точки зрения. Сколько лет ты бы ему дал?

– Предположим, пятнадцать. Я не очень разбираюсь в подростках. – Ежи выглядел заинтересованным.

– Там-та-дам, держись за стул. Ему больше пятидесяти! – воскликнул Марк и победно вскинул руки.

– Ты меня разыгрываешь, – не поверил Ратаковски.

– Я похож на клоуна? Нет, друг мой. И он в поселении не один такой. Помимо того, что они не говорят все до единого (но это уже не наша забота), так еще и почти не стареют.

– Как ты узнал? У них нет документов! – засомневался Ежи.

– Паспортов или других идентификаторов нет. Но каждые десять лет среди поселенцев проходит перепись. К ним наведываются работники социальных служб. Поскольку местные не могут ответить ни на один вопрос, им раздали номера. Каждый поселенец носит с собой карточку, в которой отмечена дата последнего посещения соцслужбами. У нашего «мальчика» их пять.

– Марк, он мог взять чужую карточку… – усмехнулся Ежи, полагая, что разговор о чудесном пациенте сейчас закончится.

– Ты думаешь, мы так просты? Те люди, что приезжали в поселение в этом году, представились соцслужбами, но на самом деле это были наши сотрудники министерства здравоохранения. Им нужно было проверить информацию, правда ли в поселении люди живут так долго и не стареют. У самой пожилой поселенки на карточке десять отметок – сто лет, Ежи! Она выглядит на сорок! Это было невероятно, – волновался Марк Робертс.

– Господи! Неужели мы нашли ключ? – взмолился Ежи.

– Возможно. Я бы даже сказал, более чем. Сотрудникам министерства удалось вывезти только этого… И мальчиком его не назовешь, и мужчиной.

– Забрали силой? – поинтересовался Ратаковски.

– Вовсе нет. Было бы хлопотно. Он согласился поехать сам. Никто не может понять почему. До того момента, как его вывезли из поселения, прямо из тайги, он даже компьютера не видел. Семьи живут в самых простых условиях: тяжелый быт, ручной труд. Держат кое-какой скот, добывают ягоды и орехи. В общем, отмотай лет двести назад, и ты поймешь, о чем я, – махнул рукой Марк.

– Он будет нужен мне завтра, – строго сказал Ежи.

– Не вопрос, – одобрительно улыбнулся Марк.

– Габи будет с ним работать? Она может узнать про него что-нибудь и догадается, зачем его сюда привезли. Мы не имеем права ставить на нем эксперименты. Если она пронюхает, нам крышка.

– Как узнает, Ежи? Он же не говорит. И не умеет писать по-английски. Не думаю, что она добьется от него вообще чего-нибудь. Но, дабы не вызывать подозрений, лучше относиться к нему как к обычному пациенту. Всем положены сеансы с психологом. Да будет так.

Ежи Ратаковски покачал головой. Ему хотелось немедленно взять чудесного новичка в оборот и начать работу.

– Слушай, Ежи, а как там твои эмбрионы? В министерстве интересуются, – спросил Марк Робертс.

– Можешь зайти посмотреть на них, – нахмурился Ратаковски.

Марк подошел к стеллажу с яркими канцелярскими папками. Он пробежал пальцами по ряду и вынул одну из них, красную. Потайная дверь тут же отъехала в сторону, и за стеной открылась просторная оборудованная лаборатория.

Пройдя внутрь, Марк направился прямиком к зародышам. Заглянул в каждую банку, и его настроение тут же сошло на нет. У каждого из них он разглядел дряблую морщинистую кожу, увеличенная голова едва помещалась под крышкой, а насосы, подающие питательную смесь, работали медленно и вяло, словно сами готовились отправиться на тот свет.

– Твою мать, – выругался Марк.

– Но теперь у нас появилась надежда, – сказал Ежи и улыбнулся.

***

Бетти провела Сибиряка в его комнату. Она недоумевала, почему его поселили отдельно от всех, в подсобном помещении.

Весь вид мальчика очень нравился Бетти. Аккуратный, опрятный, войдя в комнату, он разулся и поставил старые, но чистые башмаки возле двери. Затем подошел к кровати и сел на край, сложив руки и улыбаясь чему-то своему. Подумав немного, он достал из-за пазухи и поставил на столик две блеклые иконки: они были написаны незатейливо, словно мастер не обладал ни граммом художественного таланта, но его сердце было полно любви. Бетти не удержалась и подошла поближе. Она склонилась над иконками и почувствовала удивительное тепло, разливающееся по всему ее телу. Она перекрестилась, и на душе стало светло и ясно.

– Надеюсь, тебе тут понравится, – сказал ему Бетти.

Она развела руками, изображая радушное приветствие. Мальчик склонил голову и широко улыбнулся, что Бетти расшифровала как знак благодарности.

Когда Сибиряк остался наедине с собой, он попрыгал на постели – мягкая. Совсем не такая, как он привык. Матрас весело пружинил, ортопедическая подушка так и звала в свои объятия. Накрывшись одеялом с головой, Сибиряк тут же крепко уснул. Ему хотелось хорошенько отдохнуть прежде, чем выйти в новый, удивительный мир, о существовании которого он раньше только догадывался. Но все его догадки были лишь бледной тенью реальности двадцать первого века.

В своей комнате Эмма готовилась к знакомству с новеньким. Она прокручивала в голове их первую встречу и так и этак, каждый раз напоминая себе, что ей предстоит всего лишь монолог. Артур и Тобиас взялись подсказывать ей, какие жесты покажут Сибиряку, что ему здесь рады. Эмма старательно репетировала. Она размахивала руками перед зеркалом, а Тобиас и Артур надрывались от смеха, глядя на ее пассажи. Не выдержав издевательства, Эмма запустила в них тапком и вышла из комнаты. Она направилась к Джане, где до полудня обе сообща махали руками и советовались.

К обеду Cas9 снова оживился. Слух о пациенте из Сибири не муссировал только ленивый. Все пришли в столовую раньше обычного, но, к всеобщему огорчению, Сибиряк так и не появился.

Эмма, Артур, Тобиас и Джана не выдержали.

– Если гора не идет к Магомеду… – процитировала Эмма.

– Мы пойдем к горе, – заключил Артур.

Они направились прямиком к двухэтажному зданию, где когда-то был хозблок, а теперь большинство помещений пустовало. Свободный вход без идентификатора настраивал на дружелюбный лад. Джана тихо постучалась в дверь. За шорохом последовали шаги. Сибиряк только проснулся. Глаза у него были ясными и голубыми, как небо в весенний день. Белая кожа, широкий румянец на щеках, вполне здоровый и сытый вид.

Эмма и Артур ожидали увидеть дикаря, голодного и испуганного, но на них с любопытством смотрел веселый мальчик. Он кивнул пестрой делегации визитеров, и Эмма, как по команде, начала свое шоу. Через минуту Сибиряк не выдержал и громко расхохотался, глядя, как Эмма вычерчивает в воздухе понятные ей одной символы дружбы и гостеприимства. Вслед за ним смех перестали сдерживать Артур, Джана и Тобиас. Эмма сделала вид, что обиделась, и картинно надула губы, после чего приступ смеха захлестнул ее с головой. Вскоре они уже гуляли впятером между клумбами, показывая новенькому остров.

Укол новой жизни

Наволочка была теплой от первого утреннего луча, падающего на подушку. Тобиас подставил руку под луч и почувствовал радость предвкушения, необъяснимое предчувствие. Стук в дверь прервал его мысли. Бетти стояла на пороге с флешкой в руке.

– На ней все инструкции от доктора Ратаковски. Наконец пришла и твоя очередь. Я рада за тебя, Тобиас, – сказала Бетти и удалилась. Она хорошо знала, как не терпится пациентам поскорее прочитать содержимое флешки.

Все утро Тобиас изучал схему лечения. Он не понял и половины из объяснений доктора Ратаковски: включение и выключение генов, выбор ДНК-мишеней, редактирование при помощи липидных наночастиц… «Темный лес», – подумал про себя Тобиас и закрыл файл. Большая часть написанного так и осталась для него загадкой, но он все же почувствовал себя увереннее. Схемы, графики, планы и незнакомые значки словно говорили: доктор Ратаковски отлично понимает, что собирается сделать. Главное, Тобиас все-таки понял – лечение будет проходить в несколько этапов. Постепенное редактирование и контроль в стационаре, и в промежутке между ними – время, проведенное с Джаной.

Томительное ожидание, которое не давало ему дышать свободно с тех пор, как отец привез его на Норт-Бразер, наконец отпустило. Легкий, словно перышко, Тобиас вскочил с кресла и уверенным шагом направился к Джане.

– Не спишь? – спросил он для начала, но всем видом показывал, что пришел с важной новостью.

– Мне пришло сообщение, что завтра я пройду последний курс терапии, – сказала Джана, немного смутившись.

Тобиас почувствовал, как у него упало сердце.

– Значит, тебя скоро выписывают? – спросил он, хотя по ее расстроенному виду понял, каким будет ответ.

– Если все пойдет по плану, то через неделю, – сказала она, не глядя ему в глаза. – Ты что-то хотел сказать?

– Да. Приходила Бетти, дала флешку…

Тобиас не думал, что произнесет новость, которую ждал всю жизнь, вот так – скомкано, еле выговаривая слова. Радость куда-то улетучилась, осталась только растерянность.

– Боже! Это прекрасно! – всплеснула руками просиявшая Джана.

Она подбежала к Тобиасу и обняла его так крепко, что в его шее хрустнуло.

– Значит, я остаюсь здесь без тебя? – спросил Тобиас, не разделяя ее радости.

– Ну и что? Каких-то несколько месяцев. Я много думала. Я вернусь домой, на Суматру. Когда будешь уже здоров, приедешь к нам в гости. Дом у нас небольшой, но уютный. Я все тебе покажу. Покатаешься на слоне с отцом, поможешь матери собирать чай. Обещаю манго на завтрак, обед и ужин. Из окна моей комнаты вид на пальмы и океан. Как тебе такое предложение?

Тобиас никогда прежде не был так счастлив. Столько лет он представлял себе, какой будет его жизнь, если случится чудо выздоровления. И теперь она воочию представала перед ним – настоящее путешествие к Джане, в другой мир, непохожий ни на что виденное раньше.

Прямо из комнаты Джаны он набрал номер матери. Тобиасу не терпелось спросить, отпустит ли она его на Суматру. Счастливое лицо Иоланды Мур возникло на экране планшета. История с братом Бетти была совершенно забыта, просто вылетела у Тобиаса из головы. До тех пор, пока за спиной Иоланды не показались плотные бревна, темный камин и незнакомые ему окна дома на мысе.

– Посмотри-ка, сынок, и угадай, откуда я говорю с тобой? – весело спросила Иоланда.

– Ты уже переехала? Вижу… О, камин… – растерянно произнес Тобиас.

– Это печь, – прошептала Джана, стоя за его спиной.

– Может, познакомишь нас? – спросила Иоланда.

Тобиасу не пришлось ничего делать самому. Джана потеснила его перед камерой планшета и через десять минут мать Тобиаса уже разрешила им встретиться хоть на Луне. Через одиннадцать – Джана была приглашена в гости, через пятнадцать – они планировали совместный шопинг. Если бы Тобиас вышел из комнаты и провел час где-нибудь в саду, ни Иоланда, ни Джана этого не заметили бы. Его немного расстроило, что Джана сама рассказала о начале лечения, но обе так ликовали и восхваляли Робертса и Ратаковски, что Тобиас не мог держать на них обиду.

Новая встреча Иоланды с ее первой любовью грозила стать крахом надежд Тобиаса на спокойную жизнь в доме на мысе. Он мог биться об заклад, что в их жизни появится третий, незваный и чужой, брат Бетти, этот неприкаянный бездельник с гитарой наперевес. Он будет дружески трепать Тобиаса по голове и займет собой большую часть дома. Разбросанные вещи, неряшливая ванная, песни дурным голосом и мать, глядящая влюбленными глазами на престарелого барда. Все это вызывало в нем дрожь отвращения.

Впервые Тобиас решил поделиться с Джаной сокровенным. К его удивлению, пересказ письма матери и история с братом Бетти не заняли и десяти минут.

Джана не отмахнулась от проблемы и не сказала, что все утрясется само собой. Они сидели в саду, друг напротив друга, на коврике для пикника, взбудораженные чувством, которое еще вчера было лишь намеком, а сегодня вдруг стало вполне осязаемой близостью.

– Тебе неприятно думать об этом человеке. Ну неужели он нагрянет к вам с матерью на мыс? – спросила Джана.

– И, чего доброго, останется навсегда, – фыркнул Тобиас.

– Если это вообще он. Может, просто совпадение?

– Вряд ли. То, что рассказала про него Бетти, и то, что я знаю от мамы, не похоже на совпадение, – грустно сказал Тобиас.

– Тогда не говори ей ничего, – предложила Джана. – Иоланда никогда не узнает правду. Вы будете жить спокойно, как ты и мечтал.

– Все бы ничего, но что-то меня гложет, – признался Тобиас. – Такое чувство, что я не имею права скрывать от нее правду.

– Хочешь, скажу почему? – спросила Джана.

Тобиас понадеялся, что она облечет его неясные мысли в слова.

– Валяй, – сказал он.

– Потому что Иоланда была с тобой откровенна. Она поведала тебе самое важное, что столько лет ее мучило. А ты собираешься ответить ей обманом, – начала Джана.

– Молчанием, а не обманом, – поправил ее Тобиас.

– Одно и то же, сам понимаешь. И ты также знаешь, что это нечестно по отношению к матери. Этот человек – ее заноза. И как ты можешь лишить ее выбора: послать его или прожить с ним остаток жизни?

– Ничего себе! – удивился Тобиас. – Ты у Габи Хельгбауэр научилась такому?

– И у нее тоже. Планирую стать психологом. Даже факультет подобрала. Здесь, в Штатах, – неожиданно призналась Джана и вся засветилась от гордости.

– У тебя получится, – обрадовался за нее Тобиас. – Ты права. Если мама когда-нибудь снова заговорит об этом человеке, расстроится или признается, что до сих пор любит его, разве я смогу спокойно смотреть ей в глаза? Слушать ее, сочувственно кивать, зная, что не дал ей возможности решить свою судьбу.

– И я о том же! – сказала Джана и протянула ему сэндвич.

Пока они ели, разноцветные солнечные зайчики весело прыгали в траве, отражаясь от развешенных на ветвях осколков стекла. Тобиас почувствовал себя гораздо лучше, словно камень с души свалился. Он решил не готовиться к разговору с матерью, потому что знал – правильные слова найдутся сами собой.

***

На следующий день, рано утром, Тобиас и Джана вместе спустились на минус первый этаж. Их сопровождала незнакомая медсестра из стационара. Она вкратце объяснила Тобиасу порядок действий.

– Сначала ты проследуешь в лабораторию. Там тебе еще раз расскажут о методе лечения. Достаточно доходчиво. Ты должен полностью понять, что будет происходить в процессе. Порядок проведения процедур, наличие болезненных ощущений, возможные побочные эффекты. Процедура начнется, как только сотрудник лаборатории уверится, что ты все понял и готов подписать согласие, – сказала она.

– Но мы уже подписывали бумаги, когда приехали, – засомневался Тобиас.

– На каждую отдельную процедуру положено новое согласие. Таков закон. Он защищает вас самих и был принят в тот период, когда генное редактирование впервые было одобрено применительно к людям, – ответила медсестра.

– А для тех, что выращивают на «Поле жизни»? – неожиданно для себя спросил Тобиас.

– Ни в коем случае. Исследования на маленьких детях и эмбрионах запрещены Конвенцией о правах ребенка. Лечение могут начать, только если пациенту уже исполнилось девять и аккредитованный министерством психолог, такой как доктор Хельгбауэр, подтверждает, что пациент полностью осознает, на что он идет, давая письменное согласие. Только так. Любое нарушение грозит Международным уголовным судом в Гааге. Но такой инцидент был единственный раз.

– Здесь, в Институте? – спросила Джана.

– Нет, слава Богу. Лет пять назад, в Швейцарии. По решению суда закрыли весь институт генетических исследований, а виновные получили по двадцать пять лет тюрьмы. Они ставили эксперименты над совсем маленькими детьми. Нарушение возрастных требований. С тех пор никто не рискует ответить головой за такие ошибки.

Она вела их вдоль широких ярко освещенных коридоров. Направо, налево, прямо – минус первый этаж был гораздо больше, чем те, что находились над землей. Тобиас вспомнил огромное «Поле жизни» этажом ниже. Скрытая от глаз пирамида института пугала его. Казалось, архитектор хотел спрятать самое важное подальше, создать ложное впечатление обыкновенного научного отделения.

Наконец они были на месте. Навстречу им вышел высокий, сутулый, удивительно жизнерадостный молодой мужчина.

– Ян, помощник доктора Ратаковски. Приятно познакомиться. – Тобиас пожал протянутую ему руку. – Привет, Джана. У тебя сегодня последняя процедура. Начнем с тебя. Потом займемся тобой, Тобиас. Подожди меня в коридоре.

Тобиас сел на диван. Медсестра быстро удалялась, и шуршание подошвы ее мягких туфель удалялось вместе с ней. Через стеклянную стену было хорошо видно Джану. Ее склоненную над распечатками голову, собранные в хвост черные блестящие волосы, худи в разноцветную полоску.

У Тобиаса появилось странное ощущение, что он оказался не готов к тому, чего ждал столько лет. Через пару часов ему станет намного лучше, и большая часть страхов уже сегодня навсегда останется позади. «Готов ли я попрощаться со своей болезнью?» – подумал он и не стал обвинять себя за подобные мысли. Благодаря Габи он был способен посмотреть правде в глаза. Практически для всех пациентов Cas9 болезнь является сутью их самих, и вылечить ее все равно что вырвать хоть и больной, но все-таки свой зуб. Страшно. И это нормально.

Не так давно доктор Хельгбауэр дала Тобиасу задание: ответить честно, ни в чем себя не упрекая, насколько и почему он спаян со своим недугом; какие сомнения в необходимости лечения, пусть даже вопреки здравому смыслу, могут у него возникнуть. После сеанса Тобиас честно заглядывал внутрь своего сердца, но видел только тени новой жизни, так заманчиво плясавшие и манившие за собой.

Но сейчас, сидя на широком кожаном диване, за час до первого укола, он понял. Перед ним возникло очень давнее воспоминание. Однажды в детстве после ужина Тобиас так разыгрался, что пробежал вверх и вниз по лестнице раз десять. Он то забывал в спальне на втором этаже плюшевого мишку, то пытался собрать разбросанный конструктор, то пробовал скатиться вниз по перилам. Внутри словно завели звонкую пружину. Ничуть не утомившись, Тобиас решил поиграть в прятки. Сквозь решетку гардеробного шкафа он смотрел, как родители ищут его по всему дому, зовут его по имени. От быстрого бега, прыжков и волнения в левой стороне груди защемило. Тобиас попытался восстановить сбившееся дыхание, но волна боли накатила с огромной силой и согнула его пополам. Он приподнялся, схватил стальную перекладину для вешалок, костяшки пальцев побелели. Тобиас попробовал встать, подтянулся одной рукой, но перекладина с треском повалилась ему на голову, увлекая за собой пальто и пиджаки. Последнее, что он помнил, это как дверь шкафа открылась и отец вытащил его из-под горы одежды.

Когда Тобиас открыл глаза, возле кровати стоял взволнованный отец, на глазах у матери блестели слезы. В тот миг Тобиас был убежден, что его любят только за хрупкость, болезненность и возможность исчезнуть с лица земли в любой момент. Эта мысль так прочно закрепилась и пустила столь глубокие корни, что он и сам никогда не признавался себе в этом. Но сейчас пришло время честно спросить себя: «А что, если, когда я вылечусь, мама перестанет ждать меня на мысе? Отец решит, что я уже не нуждаюсь в нем, и больше не приедет навестить меня? Что, если Джана на самом деле испытывает лишь жалость ко мне? А когда я поправлюсь, поймет, что я такой же обыкновенный человек, как и десятки других вокруг нее? Что, если все, за что меня любят и ценят, – это мое больное сердце?» Как только вопрос был задан, вместе с ним пришла паника. Тобиасу захотелось отложить начало лечения. Хотя бы на день, чтобы поговорить обо всем с Габи Хельгбауэр. Но дверь в лабораторию распахнулась, и Джана вышла к нему, сияя улыбкой.

– Готов? – спросила она.

– Нет, – испуганно ответил Тобиас.

Принтер выплевывал схему его лечения прямо в руки доктору Яну.

– С ума сошел? – испугалась Джана.

Тобиас почувствовал в груди знакомое ускорение сердечного ритма. Чуть сбивчивое, заметное только ему, неровное. Он посмотрел на Джану.

– Ты будешь со мной, когда я исцелюсь?

– Исцелишься? Что за слово глупое. Боже мой, Тобиас, да я уже и билеты на Суматру для тебя присмотрела. На декабрь. Потом покажу.

Тобиас слегка подпрыгнул и радостно вскинул руки над головой. С левой стороны все еще покалывало, но постепенно отпускало.

Ян раскладывал перед Тобиасом графики и схемы, сердце окончательно вошло в правильный ритм. Только ровное тик-так, тик-так, ненадежные часики его жизни, отмеряющие минуты до чуда.

Ян протянул Тобиасу согласие на экране планшета.

– Осведомлен о побочных эффектах, – снова повторил Тобиас.

До этого Ян долго объяснял ему все возможные отклонения от курса, которые доктор Ратаковски смог предусмотреть.

– Если хочешь, пройдемся по списку еще раз, – терпеливо сказал он.

– Даже не знаю. Больше всего меня смущает пункт «смерть». Честно говоря, меня никто не предупреждал, что лечение может закончиться вот так, – обеспокоенно сказал Тобиас.

– Это стандартная формулировка. Любое вмешательство может повлечь летальный исход. Даже посещение дантиста. Или… Ну хотя бы детская прививка. Мы не имеем права не предупредить тебя об этом. Но вероятность подобного исхода крайне мала. Может, даже сводится к нулю.

– А что из перечисленного вероятнее? – озадачился Тобиас, листая длинный список.

– Любые отклонения, связанные с неконтролируемыми мутациями в последующем. Раньше, на заре геномного редактирования, ученые еще не могли предсказывать, как изменения в одних частях генов скажутся на других участках. Но теперь мы многое знаем. При лечении гипертрофической кардиомиопатии мы постарались предусмотреть все возможные побочные эффекты. Вероятность их проявления также крайне мала. Иначе нам не разрешили бы практиковать метод генетических ножниц на тебе, – сказал Ян.

– Если вы уверены… – все еще с сомнением произнес Тобиас.

– Уверены – не то слово. Знаешь, сколько наших пациентов вышли из Института Карпентера здоровыми? Больше сотни. И ни одного не вынесли вперед ногами, – пошутил Ян.

– Ясно! – Тобиас почувствовал облегчение.

Сомнения показались ему глупыми и пустыми. Страх перед побочными эффектами ничто перед страхом внезапной остановки сердца. Он взял стилус и поставил размашистую твердую подпись под согласием.

Вместе с Яном они шли в процедурную. Тобиас и Джана держались за руки, едва поспевая за бодрым шагом помощника доктора Ратаковски. Они сплели пальцы и не отпускали их до того момента, как обоих посадили в поставленные рядом медицинские кресла. Под одобрительные кивки Яна медсестра внесла два подноса со шприцами. Один предназначался Тобиасу, другой – Джане. Девочка уже несколько раз до этого проходила процедуру и молча улыбнулась Тобиасу, показывая, что все идет как надо.

Когда тонкая игла коснулась сгиба локтя Тобиаса, он зажмурился и представил себе странную картину: мыс, вокруг океан, голые камни, их с матерью дом, окруженный пальмами, и слон, разгуливающий вдоль берега. От несуразности картинки Тобиас захихикал. Игла была уже глубоко в вене, когда он понял, что процесс исцеления начался.

***

Ночь они встретили в соседних боксах стационара. Тобиас тихо постучал по перегородке, Джана ответила ему морзянкой: SOS. Похоже, это было все, что она знала.

По полу застучали каблуки. Возле перегородки появилась медсестра, одетая в голубой халат на молнии.

– У тебя все в порядке? – спросила она.

– Немного кружится голова, – признался Тобиас.

– Это нормально. Поэтому вам запрещено вставать еще сутки, – ответила медсестра и подошла к его монитору.

– Все в норме? – спросил Тобиас, глядя, как она озабоченно изучает показатели.

– Думаю, да. Через пару часов к вам придет доктор Робертс, проверит данные и осмотрит место укола. Он все проконтролирует, – сказала она, но на всякий случай сделала принтскрин экрана и отправила доктору Робертсу на почту.

Джана затихла. Тобиас попытался привстать – на высоте полутора метров стена перегородки из глухой становилась стеклянной. Он надеялся посмотреть на Джану, хотя бы секунду, но от первой же попытки подтянуться на руках и принять вертикальное положение в глазах потемнело, сердце сдавило, словно тисками. Монитор запищал, и зеленый сигнал стал оранжевым.

– Что тут происходит? – Медсестра снова стояла у его постели и хмуро смотрела на Тобиаса сверху вниз.

– Не знаю, я просто повернулся немного, – солгал Тобиас.

– Не шевелись, хорошо? Постарайся уснуть. Я дам тебе снотворное. К приходу доктора Робертса проснешься. – Она ввела шприц в катетер на его руке.

Тобиас почувствовал легкое жжение. Оно медленно поползло вверх по вене, причиняя боль. Но вскоре переросло в тепло, затем, ближе к локтю, совсем исчезло. Веки стали тяжелыми, будто налились свинцом. Повернувшись к перегородке, он громко сказал Джане:

– Разбуди меня на Суматре.

– Не могу ждать так долго, – ответила она, и Тобиас отключился.

***

Обход доктора Робертса начался с Джаны. Когда Марк зашел в ее бокс, она лежала на высоких подушках и читала электронную книгу.

– Как поживает наша островитянка? – спросил он.

– Лучше всех, – бодро откликнулась Джана, отложив планшет.

– Что читаешь? – спросил доктор Робертс.

Он проверил данные с ее мониторов за последние два часа и остался доволен показателями.

– «Движение вверх» Агнесс Лурбек, – честно ответила Джана, полагая, что доктор Робертс не оценит ее выбор. Роман о любви и смерти в 2070 году в городе будущего вряд ли войдет в шорт-лист Букера.

– Отличная вещь, кстати. Под конец тебя ждет самое интересное, – подмигнул он.

Джана подумала о том, как мало она знает о Марке Робертсе несмотря на то, что находится под одной крышей с ним больше года.

За перегородкой простонал Тобиас. Датчик снова запищал, и доктор Робертс поспешил к нему. Джана услышала резкий звук – Тобиаса тошнило. Он застонал с новой силой. Джана насторожилась – ее первая инъекция чуть меньше года назад прошла хорошо. Никаких побочных эффектов или плохого самочувствия. Но с Тобиасом все было не так просто. Мимо ее бокса пробежала дежурная бригада и та самая медсестра, которая провожала их на минус первый этаж. Доктор Робертс отдавал короткие распоряжения, но Джана не слышала его слов за оглушительным писком монитора. Лампочка мигала красным, отражаясь в гладком потолке над головой Джаны. Одна из медсестер задернула штору у входа в ее бокс. Впервые Джане стало по-настоящему страшно за Тобиаса. Она никогда не думала, что список возможных последствий, перечисленных в согласии, реален.

На секунду за перегородкой наступила тишина. Джана прислушалась. По проходу гремела колесами тележка с чем-то тяжелым и стеклянным. Снова все звуки стихли, только со стальной поверхности выгружали металлические предметы.

– Включите монитор снова, – распорядился доктор Робертс.

Пронзительный сигнал перешел в равномерный писк, и Джана, все это время неотрывно смотревшая в отражение на потолке, наконец увидела зеленый огонек.

– Все позади, Тобиас, – мягко произнес доктор Робертс.

Тележки загромыхали в противоположном направлении, и каблучки медсестер звонко разошлись по стационару.

– Не переживай. Не все переносят инъекции так же хорошо, как ты. – Доктор Робертс снова зашел к ней в бокс. Он все еще выглядел испуганным, но лицо его постепенно расслаблялось.

– С Тобиасом все будет в порядке? – с надеждой спросила Джана.

– Будет. Нам нужно посмотреть за ним эту ночь. Я останусь в своем кабинете, если что – срочно спущусь сюда. Не волнуйся, ничего страшного не произойдет. Он сейчас спит. Я отключил его планшет. Похоже, Артур и Эмма уже пишут ему вовсю.

– Нехорошо читать чужие уведомления, – театрально нахмурилась Джана.

– Я не виноват, что они всплывают во весь экран, – пожал плечами Робертс и, пожелав ей спокойной ночи, ушел.

***

До отбоя оставалось еще полчаса. Джана не могла больше читать, вертелась из стороны в сторону, надеясь занять себя хоть чем-то. Краем глаза она заметила движение, тень, растянувшуюся на полу.

– Кто тут? – спросила она, но тень не двигалась. – Не прячьтесь, я все равно вас вижу!

Джану охватило беспокойство. Она не услышала приближающихся шагов, никаких звуков. Никому из персонала не пришло бы в голову застыть посреди дороги, притаившись и выжидая. Скинув одеяло, Джана, вопреки запрету, спустила босые ноги на пол. Пальцы коснулись ледяной плитки пола, гладкой и темной, как поверхность озера в пасмурную ночь. Она потянула за собой штатив с капельницей, но он оказался привинчен к полу. Джана прикинула длину трубки – ее вполне хватало, чтобы высунуться наружу. Как можно тише она прошлепала босыми ногами и быстро выглянула в проход.

Джана испуганно вскрикнула, запрыгнула на кровать и схватила пульт вызова медсестры. Но кнопку нажимать не стала, держа палец наготове. То, что стояло в проходе, сначала сильно ее напугало. Но она тут же спохватилась: большеголовый мальчик с печальными глазами-блюдцами был ей знаком. Тень пошевелилась, и Майчек, одетый в широкую больничную робу, опасливо заглянул в бокс.

– Прости, Майчек, – извинилась Джана. Давно она не чувствовала себя такой виноватой.

– Ничего, я привык, – ответил Майчек. – Мы вроде не знакомы.

– Ты приходил на лекцию доктора Робертса о бессмертной медузе, – напомнила Джана.

– Было дело, – все еще стоя в проходе, кивнул Майчек.

Неестественно большая голова сидела на тонкой морщинистой шее, как леденец на палочке. Гладкий лоб, безволосый череп и синие реки вен, расходящиеся под кожей, – поверить, что перед ней девятилетний ребенок, а не жуткий старик, было непросто.

– Посидишь со мной? – предложила Джана и подвинулась на кровати, освободив Майчеку место.

Майчек вез за собой переносную капельницу. Катетер в его вене казался мучительным орудием пыток – на руках почти не было жира и мышц, только обвислая кожа вся в коричневых пигментных пятнах. Он поставил ногу в белом тапочке на приступку у кровати, с трудом влез наверх и сел рядом с Джаной.

– Я видела тебя всего один раз за весь год. Почему ты не выходишь наверх, к нам? Пообедал бы в столовой, прошелся по саду… Да мало ли дел на свете!

– Порой я прогуливаюсь тут, по стационару. Сейчас мне лучше. Больше сил. Ненамного, но достаточно, чтобы размять ноги, – он говорил отрывисто, короткими фразами, словно дыхания не хватало для длинных предложений. – Но это все, что я могу.

– Наверняка тебя могли бы вывезти на коляске. Это же просто, – сказала Джана, но осеклась. Она почувствовала, что причина затворничества Майчека была не в этом. – Или ты думаешь, кто-то посмеет смеяться над тобой?

– Никто не будет смеяться, – Майчек помотал головой. – Но я не хочу, чтобы меня знали вот таким. Я такой жуткий, что боюсь своего отражения в зеркале. Что может быть приятного в том, чтобы на меня уставились несколько десятков пар глаз, рассматривали, жалели? Чем меньше меня таким видят, тем лучше.

– Твой отец найдет лекарство. Он из кабинета почти не выходит, все работает и работает, даже страшно за него, – поддержала его Джана.

Свет погас, и вместо ярких ламп дневного света зажглись тусклые синие лампы на стенах. При таком освещении Майчек выглядел еще необычнее, настоящий пришелец с другой планеты. Джана даже залюбовалась на него. При ближайшем рассмотрении его отталкивающая внешность казалась загадочной, трогательной и хрупкой: прозрачная кожа, тело как тростинка, внимательные печальные глаза.

– Если не отец, то никто на свете. Я верю, что он найдет вакцину. Но не верю, что когда-нибудь снова стану тем, кем должен быть, – девятилетним мальчишкой. Несколько лет назад я еще сопротивлялся и хотел бороться. А потом постепенно свыкся. Вот смотрю в зеркало и чувствую себя таким же старичком, каким и выгляжу. Я даже не представляю себя здоровым, как будто этого не может быть.

– Нельзя так думать, Майчек. Бетти всегда говорит: «По вере вашей дано вам будет». Ты обязан верить, что твой отец тебе поможет. Иначе ничего не получится!

Майчек только покачал головой, словно не желал спорить о том, что давно было для него решено.

– Мне тяжело много говорить. Так что теперь придется тебе меня развлечь. Расскажи про себя, – попросил Майчек. – Ты ведь не из Нью-Йорка?

– Точно, ты догадливый, – ответила она и включила планшет, чтобы показать ему фотографии своего родного острова.

Если Джане предлагали поговорить о доме, она готова была тут же воспользоваться шансом и болтать не останавливаясь.

Сохраняя тайны

После завтрака Артур и Эмма зашли за Сибиряком. К подсобному помещению, где была оборудована его комната, вела узкая тропинка, по обеим сторонам цвели кусты дикой лаванды. Окно было распахнуто, внутри от ветра колыхалась прозрачная белая занавеска. Эмма постучала в стекло и, не удержавшись от любопытства, заглянула внутрь. Сибиряк сидел на некрашеном табурете, расставив перед собой миски с орехами и ягодами. От тарелки с кашей поднимался пар, а в середине таял желтый кусок масла. Эмма и Артур, наевшиеся шоколадных хлопьев и фасоли с сосисками, подозрительно посмотрели друг на друга. Жестом Сибиряк пригласил их войти.

В его комнате царил полный порядок. При таком количестве личных вещей это было неудивительно. Сложенная стопкой одежда, пара разноцветных плетеных салфеток на столе, тарелки и чашки в углу на полке. Больше ничего – ни техники, ни розеток, ни зарядных устройств.

Эмма села возле Сибиряка на свободный табурет и понюхала кашу.

– Пахнет вкусно, – сказала она Артуру.

Сибиряк протянул ей ложку. Эмма аккуратно подцепила кашу с растекшимся по ней маслом.

– Ничего себе! Интересно, из чего она сварена? Никогда не видела такой крупы. Артур, попробуй, – сказала она, одобрительно покачивая головой.

– Не стоит. В меня уже не лезет, – отказался он, глядя, как Эмма, вдобавок к каше, таскает орехи и набивает ими полный рот.

Идти рядом с Сибиряком было одно удовольствие. Он все время оглядывался по сторонам, на каждом шагу пытался рассмотреть роботов-поливальщиков, датчики состояния грунта на клумбах, даже влез в высокий колючий куст, внутри которого прятался музыкальный динамик. Все новое он воспринимал с восхищением и достоинством, словно прибыл из параллельной вселенной, где все тоже прекрасно и загадочно, но совсем по-другому. Артур догадывался, что пока мальчика транспортировали в Штаты, он получил такое количество впечатлений, что уже перестал чему-либо удивляться, скорее наслаждался и впитывал, смотрел и рассматривал.

На минус первом этаже было многолюдно. Повсюду, меряя торопливыми шагами коридор, сновали лаборанты, врачи в белых халатах переходили из помещения в помещение. Многие кабинеты имели прозрачные стены, так что любой проходящий мог заглянуть внутрь лаборатории, но все компьютеры были повернуты экраном к глухой стене.

В своем боксе в стационаре Джана уже встречала друзей. Эмма крепко обняла ее, и девочки защебетали о чем-то своем, так что Артуру ничего не оставалось, как сразу пойти к Тобиасу. Тот все еще дремал, ресницы едва подрагивали, а на груди рубашки желтело оставленное накануне вечером пятно.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Артур, как только Тобиас приоткрыл глаза.

– Да так себе, – ответил он, и Артур помог Тобиасу присесть. – Первый день новой жизни я представлял себе иначе.

– Выглядишь ты жутко. Но я рад, что все прошло более-менее хорошо. Кстати, мы пришли с Сибиряком, – сказал Артур, оглядываясь, но их спутника нигде не было видно.

– Может, он у девочек в боксе? – спросил Тобиас, вслушиваясь в веселый смех Джаны и Эммы.

Но его не было и там.

Когда они вошли в стационар, Сибиряк растерялся. Никогда раньше он не видел такого стерильного, белого, напичканного аппаратурой помещения. Запах медикаментов сбивал с ног. Зажав нос, он шел между рядами боксов: кое-где было пусто, а где-то лежали пациенты, подключенные к аппаратам. Он мельком оглядывал трубки, идущие от их рук и лиц, катетеры, провода пульсометров, обмотанные вокруг запястий. Интуитивно Сибиряк чувствовал, что все это неправильно, болезнь не должна быть такой – белой и холодной, с резким, противоестественным запахом. В мире, из которого он прибыл, в котором прошли пятьдесят два года его жизни, комната больного пахла травами, отварами, пусть и не всегда приятными на вкус, вокруг лежали влажные компрессы, смоченные ледяной родниковой водой, со стен ласково смотрели иконы, а вместо назойливого писка мониторов день и ночь слышался шепот тайги. В раздумьях он дошел до конца блока и остановился перед стеклянной дверью отдельной палаты. Внутри, на простынях, утопая в мягких подушках, лежал маленький худой человечек с большой головой и огромными глазами. Майчек рассматривал подарок отца – бессмертную медузу в волшебном аквариуме. На одной из видеограней куба, над крохотным островом посреди океана, солнце вошло в зенит и нещадно припекало бедного попугая. Медуза курсировала мимо изображения, обмахиваясь бледным куполом. Сибиряк открыл дверь в палату, не постучавшись. Майчек удивленно посмотрел на него.

– Ты ко мне? – спросил он.

Сибиряк помахал ему рукой и показал на свои губы.

– Так ты немой! – сочувственно сказал Майчек.

В нежданном госте, в том, как он смотрел на Майчека, была неведомая сила, словно с первого взгляда он протянул между ними связующую нить.

Сибиряк сел рядом на постель и положил ладонь на руку Майчека. В месте соприкосновения нарастало тепло, распространялось выше и выше, пока наконец Майчек не ощутил всем телом удивительную легкость и прилив энергии, которых не испытывал уже давно. Пальцы его расслабились, и стеклянный аквариум полетел на пол. Майчек испуганно ахнул, но Сибиряк, проявив завидную ловкость, поймал игрушку в последнюю секунду. Майчек протянул руку, чтобы взять у него куб. Ему вдруг показалось, что морщины на коже, в том месте, где его касался Сибиряк, немного разгладились. Он внимательно присмотрелся – нет, все-таки ошибся. Но его сердце продолжало учащенно биться и кровь стучала в голове. Теперь Майчек был уверен, что не ошибся в одном – его новый неожиданный друг был здесь неспроста и жизнь Майчека скоро изменится.

***

Габи никак не могла распланировать первый сеанс с новым пациентом. За долгие годы практики она пару раз имела дело с немыми. Общались просто – она говорила, они набирали ответ на компьютере. Ничего сложного. К сожалению, для доктора Хельгбауэр, Сибиряк не знал английского языка, а она по-русски могла сказать разве что «Здравствуйте». Словарный запас из одного слова и молчаливый собеседник – вряд ли их сеанс ожидал оглушительный успех. Но Габи не привыкла сдаваться так легко. Особенно после разговора с Марком Робертсом.

– Не думаю, что ты сможешь вынести из вашего общения хоть что-то полезное, – усомнился Марк, глядя на нее с усмешкой.

– Тебя забавляет, что я нахожусь в затруднительном положении? – спросила Габи с вызовом.

– Еще бы. Мне всегда было интересно, как далеко простирается твоя самоуверенность. Не безосновательная – ты один из лучших психологов, допущенных к работе в нашей отрасли.

– Один из? – спросила Габи, не веря своим ушам.

– В Китае есть некая мисс Чу Линг. Она также работает с пациентами перед процедурами. Ходят слухи, что после ее сеансов дети становятся послушными и податливыми и легко переносят любые психические и физические трансформации. Не чувствуют боли, не жалуются, не замечают происходящих с ними изменений, – произнес Марк Робертс шепотом.

– Вряд ли она подслушивает нас под дверью, Марк, – укоризненно сказала Габи. – Похоже, она просто-напросто гипнотерапевт. Может быть, блестящий и в своем роде уникальный. Но все же без гипноза не обходится. Я все поняла, когда ты сказал, что дети не чувствуют боли и дискомфорта после процедур. Все просто и очевидно.

– Может, и тебе стоило бы применить гипноз на некоторых психически лабильных пациентах? – спросил он.

– Не считаю возможным, – чопорно отозвалась Габи. – Я против любого насилия и давления на личность. Дискомфорт, боль и сомнения естественны. Их нужно преодолевать, чтобы услышать себя, а не запирать их гипнозом в ящик Пандоры глубоко в подсознании. Не хочу даже говорить об этом.

– Ладно, я все понял. Прости, что задел твое профессиональное эго. Проведи сеанс с Сибиряком и отчитайся мне. А там посмотрим, – заключил Марк.

– С кем?

– Сибиряк. Эмма придумала. Почему бы и нет, – ответил он.

– Не поняла, Марк. У него что, нет личной карты с именем и фамилией? – спросила Габи, открыв досье Сибиряка. В графах «личные данные» стоял прочерк.

– Откуда? – засмеялся Робертс. – Его поселение в тайге. На тысячи километров одни деревья да дикие звери.

– А как вы вывезли его из России? Без личной карты, визы, паспорта…

– Спецрейсом. От министерства здравоохранения. Без досмотра пассажиров, – ответил Марк.

– Они прислали спецрейс за каким-то неговорящим мальчиком?! О чем ты? Да для спецрейса нужен как минимум захворавший министр, – Габи в упор смотрела на Робертса.

Ей не понравилось, как он заерзал в кресле и стал нервно потирать руки.

– Все дело в умении договориться с вышестоящим начальством. Тебе пора, – отрезал Марк и уткнулся в монитор.

– Если ты что-то от меня скрываешь, скажи сразу. Теперь он и мой пациент тоже!

– Решительно ничего. Нам обоим пора приниматься за дела, – сказал Робертс, и озадаченная Габи вышла из кабинета.

Глядя ей вслед, Марк Робертс задумался. Может, не стоило разрешать ей работать с Сибиряком? Неизвестно, какие методы общения с ним она выберет. Он не умеет писать, печатать, не говорит, не понимает ее. Но как знать, вдруг Габи Хельгбауэр, притча во языцех от психологии, сможет найти к нему подход?

***

По дороге в кабинет путь Габи неожиданно преградил Ежи Ратаковски. Он редко поднимался на второй этаж, но сейчас явно ожидал ее появления. Ежи долго готовился к разговору, который смог бы ненароком вывести его на след Стига. Он предполагал, впрочем, что Габи могла и сама находиться в неведении о судьбе беглеца.

– Хотел поговорить с тобой о Майчеке, – начал Ратаковски издалека.

– Проходи, Ежи, присаживайся, – пригласила Габи. – Я с ним давно не работала, – напомнила она.

– В том-то и дело. Когда работала, после нескольких сеансов с тобой сын чувствовал себя гораздо увереннее, – кивнул с благодарностью Ежи.

– Это прекрасно. Но сейчас он держится благодаря тебе, – заверила его Габи.

– Последнее время мне кажется, что он теряет надежду дожить до создания вакцины. Мы проводим поддерживающую терапию. Например, сейчас Майчек почувствовал себя гораздо лучше. Я постоянно напоминаю ему, что успех уже близок, осталось еще совсем немного, – сказал Ежи.

– Может быть, тебе стоит чаще говорить с ним об этом? Детям порой нужно повторять одно и то же по многу раз. Они и любимые сказки готовы слушать бесконечно. Им не надоедает, наоборот – чем больше рассказываешь, тем больше в них веры, – заметила Габи.

Ежи планировал аккуратно перевести беседу с Майчека на вопрос о Стиге. Он знал: Габи агрессивно воспримет новость о том, что Гораций Нельсон не оставил идею насильно «вылечить» сына. Ежи придется солгать насчет намерений Горация, зато в пылу спора Габи вполне может о чем-нибудь проболтаться.

– Знаешь, я и сам каждый вечер говорю с Майчеком о том, что он чувствует. Раньше он с энтузиазмом смотрел в будущее. Я видел готовность к борьбе. Теперь я не слышу от него ничего подобного. Мы просто беседуем, чаще всего обо мне самом. Майчек стал больше спрашивать, а когда я отвечаю, смотрит куда-то вдаль и думает непонятно о чем, – приукрасил Ратаковски. – Может, он не хочет больше слушать мои бесконечные обещания и нужно на время оставить его в покое? Перестать говорить о вакцине и его болезни… Даже если мне трудно будет не затрагивать эту тему, я отец и должен принять его выбор.

Ежи вплотную подвел разговор к Горацию Нельсону, для которого выбор сына не значил ровным счетом ничего. Но Габи прервала его, незаметно для себя самой дав ему подсказку. Многоходовка с ложью о Нельсоне даже не понадобилась.

– Полагаю, мне стоит поработать с ним еще несколько раз. Завтра я спущусь в стационар и зайду к Майчеку. Посмотрим, от чего скис наш милый мальчик, – сказала она.

– Думаешь, стоит снова начать сеансы с ним? – спросил Ежи. – Мне кажется, ты уже знаешь его страхи и надежды.

– Стоит заглянуть в его разум еще раз. Иногда полезно снова поискать там, где уже искали. И там, где искать никто больше не собирается. Наша психика любит возводить новые лабиринты на местах бывших раскопок, – ответила она.

«Там, где уже искали, ничего не нашли и снова никто искать не собирается!» – просиял Ратаковски. Он понял, что ответ на вопрос, где прячется Стиг, прост до неприличия. Беглец все это время был под самым носом у полиции и Горация Нельсона. Тут Габи была права. Никто не ищет там, где однажды ничего не нашел. Такое место – лучшее укрытие.

Прежде чем звонить Горацию, он решил проверить свою теорию. Через час к Норт-Бразер прибыл катер. Водное такси домчало его до материка. Нью-Йорк уже проснулся, взбодрился кофе, сделал пробежку и отправился на работу. У Ежи всегда захватывало дух, когда катер причаливал к берегу. Десятки раз он проделывал этот путь, и каждый раз город встречал его громким гулом, ярким светом и сумасшедшей энергией. Нью-Йорк и Норт-Бразер словно были двумя мирами, разделенными тонкой полосой воды. На Норт-Бразер царили порядок и размеренность, покой и тишина. В городе все было с точностью да наоборот. И сейчас, сойдя на берег, Ежи глубоко вдохнул беспокойный воздух, прислушался к шуму машин и сирен, окинул взглядом толпу туристов, вывалившихся из автобуса, и бодро зашагал в сторону станции метрополитена. Если он прав и Стиг прячется там, где он подозревает, то Гораций Нельсон исполнит свое обещание и даст ему флешку с результатами исследования китайских ученых. Исследования крови Сибиряка и флешка – все, что нужно Ежи Ратаковски, чтобы найти лекарство от старости и спасти сына.

***

После разговора с Ратаковски у Габи на душе сделалось неспокойно. Она прокручивала его слова в голове и так и этак, но никак не могла понять, что вдруг так его обрадовало. Настолько, что Ежи вскочил с места и, не прощаясь, выскочил вон из ее кабинета. Габи посмотрела на часы: почти двенадцать. Бетти должна привести новенького. «Как его назвали?» – подумала она, и в ту же секунду раздался стук в дверь.

– Доктор Хельгбауэр, здесь новый пациент, – сказала Бетти и мягко подтолкнула застывшего в дверях подростка.

– Спасибо, Бетти, – кивнула Габи. – Прости, ты его не представила.

– Сибиряк, доктор Хельгбауэр. Честно, не знала, как представить его по-другому, – смутилась Бетти.

– Ничего, и так сгодится.

Габи молча показала на стул перед широким массивным столом, ножки которого украшали львиные лапы. Но Сибиряк помотал головой и тут же направился к ее столику с чайной коллекцией. Габи включила чайник и открыла тяжелую крышку деревянной коробки.

– Здесь все можно пробовать. Не стесняйся, – произнесла она, сопровождая каждое слово широким жестом и улыбкой.

Сибиряк провел пальцами по шуршащим мешочкам, круглым блинам прессованного чая, по пакетикам в упаковках. Он принюхивался снова и снова, будто искал источник знакомого запаха. Не найдя его в коробке, он отошел левее, к высокому книжному стеллажу. Открыв дверцу, Сибиряк отодвинул книги, просунул руку в темноту полки и извлек оттуда красивую коробочку с выгравированной на крышке шишкой.

– Боже! Она пропала столько лет назад! Я искала этот чай. – Габи бережно взяла протянутую ей коробочку. – Видимо, кто-то из пациентов спрятал шкатулку. Это таежный чай, привезен из России одним из наших университетских преподавателей. Я давно собираю коллекцию.

Они с Сибиряком сели рядом у окна и открыли шкатулку. Внутри пахло мятой, малиной и тимьяном. Сибиряк осторожно высыпал содержимое на столик, взял карандаш и бумагу и принялся рисовать.

– Вижу. Это какой-то корень, – кивнула Габи, глядя на его рисунок. Сибиряк приложил найденный сморщенный корешок к изображению.

– Смородина. Очень похоже! Здорово! И земляника. А брусника – точь-в-точь. Ни за что не узнала бы эти ягоды в сушеном виде. Они изрядно потеряли форму, – засмеялась она.

Закончив с карандашом, Сибиряк собрал чай в коробочку и подошел к чайнику.

– Я поставлю снова, – сказала Габи, но он остановил ее руку на полпути к выключателю.

Сибиряк коснулся ладонью поверхности чайника и поднял палец вверх.

– Хорошо, подождем, – согласилась Габи.

Через пять минут вода остыла до нужной температуры. Габи принесла чашки и чайник. Сибиряк разложил заварку, предварительно пересчитав ягоды и корни и отсеяв лишние. Вода покрывала каждую ягоду. Смоченные, они снова раскрывались, напитывались соком, набирали силу. В чайнике переливались красные, фиолетовые, зеленые дары природы. Отвар был похож на ларец с драгоценностями, открытый возле окна в солнечный день.

«Вот, значит, как. Все оказалось проще, чем я думала. Мы можем общаться с помощью простых рисунков. Будет забавно и медленно, зато мы установим дружеский контакт. Этого на первое время вполне хватит», – подумала Габи и сделала глоток. Ничего вкуснее она в жизни не пила. Сибиряк усмехнулся и покачал головой, как бы показывая, что дома пробовал и получше.

У них оставалось еще много времени. Доктор Хельгбауэр усадила Сибиряка в кресло, придвинула подставку под ноутбук, разложив на ней карандаши и бумагу. За полчаса она узнала о нем многое. По рисункам она словно видела его дом: бревенчатый, коренастый, прочно сросшийся с черной влажной землей. Вокруг вековые сосны, разлапистые ели, тишина и покой.

– Как тебя зовут? – спросила она. – Я – Габи. А ты? – она показала на него пальцем.

Сибиряк наклонился к листку и нарисовал солнце.

– «Свет. Солнечный свет. Светило… Стоит посмотреть в интернете имена с похожим звучанием на русском», – подумала Габи.

– А сколько тебе лет? – спросила она и взяла листок. Габи начертила тридцать восемь палочек. – Мне тридцать восемь.

В ответ Сибиряк кивнул и взял у нее карандаш. Он все чертил и чертил, когда Габи остановила его и помотала головой.

– Нет. Тебе пятнадцать-шестнадцать, не больше, – сказала она, вычеркивая часть линий.

Но Сибиряк упрямо помотал головой в ответ. Он нарисовал новые линии, пятьдесят две штуки, и удовлетворенно кивнул. Доктор Хельгбауэр долго смотрела на рисунок, и в ее голове возникло сомнение, пока неясное, эфемерное. Она отложила листок и проводила Сибиряка до двери. Сеанс был окончен.

В коридоре его ждала Бетти.

– Что ты тут делаешь? Разве этот пациент не может сам найти дорогу до комнаты? – удивилась Габи.

– Я должна отвести его на обследование в лабораторию, доктор Хельгбауэр, – ответила Бетти.

– Почему так сразу? Он прибыл только вчера. Я думала, мальчику дадут передохнуть после такого путешествия. Я бы настаивала на отдыхе.

– Доктор Робертс вряд ли с вами согласится. Сибиряку прописан полный цикл обследований, по четыре в день. В течение всей недели. Такое чувство, что мальчика хотят просканировать с ног до головы. Никогда не видела такой дотошности. К тому же не знаю, как он спит, но свет в его окне горел всю ночь, – сказала Бетти.

– Это совершенно невозможно! Смена часовых поясов, адаптация, непривычный мир вокруг. Они хотят, чтобы Сибиряк заговорил, но, судя по всему, его проблема не только генетическая, но и психологическая. Какого результата они ждут, если замучают его до смерти? Да и в чем спешка? Я пойду к Марку, – заявила Габи. – Но сначала схожу с вами на минус первый. Проведаю Джану и Тобиаса, зайду к Майчеку.

Как только они спустились на минус первый этаж, у самых дверей лифта их уже ждал лаборант Ежи Ратаковски – Ян.

– Наконец-то, – выдохнул он, беря Сибиряка под руку.

Тот одернул руку и уставился на Яна.

– Не стоит с ним так. Пациент еще не адаптировался как следует, – хмуро заметила доктор Хельгбауэр.

– Простите, виноват. Но мы спешим. Звонил доктор Ратаковски. Он требовал результаты анализов, а мы до сих пор даже кровь у него не взяли, – задыхаясь, тараторил Ян.

– Звонил? Его нет на острове? – забеспокоилась Габи.

– Уехал на материк. Должен вернуться к вечеру. Если у вас есть вопросы, я все передам, доктор Хельгбауэр, – говорил Ян на бегу.

Бетти, Сибиряку и Габи приходилось нагонять его.

«Теперь у меня к Ежи много вопросов. Так и знала, что наш с ним разговор навел его на какую-то мысль. Это было так очевидно. Но не могу понять, на какую. И зачем ему так срочно понадобились анализы Сибиряка?»

Ян нырнул в лабораторию, захватив Сибиряка с собой.

– Подожду его здесь, – сказала Бетти, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы. – Нам целый день мотаться по анализам.

– Можешь показать мне их список от Робертса? – спросила Габи.

– Да там целое полотно! – возразила Бетти.

– Я сейчас иду к Марку. Может, предложу ему освободить Сибиряка от нескольких процедур, чтобы дать ему время на отдых.

– Надеюсь, у вас все получится, – вздохнула Бетти. – Мне тоже не хочется всю неделю таскаться за Сибиряком. Дел невпроворот.

Она достала планшет и открыла список анализов и исследований.

– Черт возьми, да они с ума сошли, – ужаснулась Габи. – Не знала, что такие исследования вообще бывают.

– То-то и оно. Не понимаю, что с ним такое, но доктор Робертс и доктор Ратаковски взялись за него всерьез.

– Он не говорит, как и все в его поселении, – повторила Габи то, что сказал ей Робертс.

– Велика важность, чтобы поднимать на ноги весь персонал. – Бетти тяжело опустилась на диван и прикрыла усталые веки.

Через стекло Габи смотрела, как Сибиряка усадили в процедурное кресло и надели на палец датчик. С виду просто подросток, ничего особенного. Но за последние десять минут она окончательно убедилась, что интуиция ее не подвела: интерес к нему со стороны Марка и Ежи огромен, и для чего-то он тщательно скрывается.

***

Габи поднялась в кабинет Марка Робертса, но не нашла его там.

«Куда они все подевались? Ни Марка, ни Ежи. Боюсь по возвращении Ежи узнать что-нибудь плохое. Терпеть не могу неизвестность». Она снова спустилась на первый этаж и вышла в сад. Марк сидел на гранитной кромке фонтана, по локоть опустив руку в воду.

– Давно не видела тебя сидящим без дела. – Габи подошла к нему и присела рядом.

– Должен и у меня быть выходной. Хоть раз в год. Пора поберечь себя, – ответил Робертс.

– Если Ежи добьется успеха, мы с тобой снова обретем вторую молодость. Как прежде будем работать по двадцать часов в сутки, не чувствуя усталости, – сказала Габи, опуская пальцы в сверкающую голубыми бликами воду.

– Ты говорила с ним о его исследованиях? – насторожился Марк.

– Да нет, он пришел обсудить со мной сына. Майчек последнее время начал терять надежду. Думаю, Ежи загоняет себя, совершенно не считаясь со своими возможностями, лишь бы быстрее найти лекарство. Он редко выходит из кабинета и выглядит, честно говоря, просто ужасно, – посетовала Габи, внимательно глядя на Марка.

– Как раз сегодня он взял выходной. Сказал, ему нужно подумать, привести мысли в порядок, – расслабился Марк.

– Даже не представляю, где он может «отдохнуть». С его-то характером. Вряд ли он поедет в стриптиз-клуб – слишком брезглив. А прогулки в парке ему глубоко безразличны, Ежи нет до природных красот никакого дела, – начала Габи в надежде, что Марк Робертс даст ей наводку.

Но он, видимо, и сам был не в курсе. Разговор заканчивался ничем, но вдруг Марк сменил тему.

– Ты говорила с новым пациентом? Как он тебе? – спросил Марк.

– Мы выпили вместе чай. Лучший способ установить дружеский контакт. Потом мы общались с помощью рисунков. Это долго и малоинформативно, но я хочу, чтобы он почувствовал себя спокойнее, понял, что здесь ему рады и не причинят зла. Правда, Марк? – она пристально посмотрела на него.

– О чем это ты? Зуб даю, что он не просто заговорит так, что его не остановишь, но и пару языков выучит до конца года. Нужно только понять, что с ним такое.

– Не стоит играть со мной в эти игры. Скажи правду. Я с самого начала почувствовала подвох. Во-первых, спецрейс. Министерство не пошлет свой самолет даже за самым необычным подростком. Во-вторых, не знаю, что это за легенда о «молчащей сотне» из тайги, но она точно не стоит того, чтобы так с ним возиться. Конечно, он немного странный. Я бы даже сказала, в нем чувствуется огромная скрытая энергия. Может, это из-за того, что Сибиряк рос в слиянии с природой и все его пять чувств настроены удивительно тонко. Мы оглушены мегаполисом и даже не представляем себе, насколько велики человеческие способности, если их не замусоривают мегатоннами запахов, звуков и образов. Но это не все. Скажи мне правду, Марк. Ты знаешь, как тяжело мне чувствовать себя обманутой дурой.

– Решительно ничего не могу добавить к твоим заметкам насчет мальчика. Поверь, иногда то, что кажется необъяснимым, – просто стечение обстоятельств, – пожал плечами Марк. Ему начал надоедать этот разговор.

– Тогда давай я подведу тебя к честному ответу на мой вопрос. Ратаковски ухватился за Сибиряка обеими руками, штудирует его организм вдоль и поперек. Ежи помешан на лекарстве от старости. Это его навязчивая идея. К тому же когда я спросила у Сибиряка, сколько ему лет, он нарисовал пятьдесят две линии. – Терпению Габи приходил конец.

– О чем ты говоришь? Он просто не понял тебя, вот и все, – криво усмехнулся Марк.

– Черта с два, не морочь мне голову. Если сложить все факты воедино, получается вполне ясная картина. Спрошу тебя еще раз: кто он такой и зачем вы его сюда привезли?

Марк Робертс выпрямил спину, опустил намокший в фонтане рукав и застегнул пуговицы на халате. Габи знала – так он готовился к важному разговору. Его лицо было испуганным и серьезным.

– Я прошу тебя, не лезь в это, – сказал он, не глядя Габи в глаза.

– Почему?

– Ты не понимаешь, во что вмешиваешься. Если ты хочешь правду, я ее скажу. Да, Сибиряк выглядит гораздо младше своих лет. Как и все в их поселении. Также все они не говорят. Может, есть какая-то взаимосвязь, сбой в генетическом коде, а может и нет. Этот человек бесценен для науки. А его особенность держится втайне по одной простой причине – если другие институты узнают, откуда мы его вывезли… Сама подумай. Поселенцев начнут насильно забирать на исследования. Есть страны с менее гуманным законодательством и ученые без особых моральных принципов. От поселения не оставят камня на камне. Если эти люди – ключ, то мы приговорим их, вынеся на обозрение общественности одного из них, – сказал Марк и выжидающе посмотрел на Габи.

– К тому же вы с Ратаковски не хотите делиться ценным материалом для исследований? – уточнила она, все же смягчившись.

– И это тоже, – не стал возражать Марк.

– Ты прав. В последнее время я редко соглашаюсь с тобой, но сейчас готова поддержать. Никто ничего не узнает. Но я прослежу, чтобы Сибиряку не причинили вреда. Не знаю, как для тебя, но для Ежи границы дозволенного давно размыты. – Габи поднялась. – И не забывай, так или иначе он должен подписать согласие на свое лечение, поняв, от чего и для чего именно его собираются лечить. Только я могу дать добро на процедуры, когда он будет психологически готов. Я прослежу, чтобы без соблюдения формальностей вы с Ежи его не трогали. Только исследования, не более того.

Марк смотрел ей вслед. Тонкая фигурка Габи в развевающемся платье и балетках летела над травой. Она ловко пригибалась под ветвями фруктовых деревьев, но один раз все же задела головой висящее желтое стеклышко – оно закачалось и засияло, бросая яркий зайчик света на ее спину. Марку хотелось кричать, рвать и метать. Он схватил себя за голову, потом закрыл лицо руками и зарычал по-звериному, тихим, но страшным рокотом безысходности и боли, как рычит попавший в капкан тигр. «Я проявил слабость. Я должен был солгать ей. Наврать что угодно, самую несусветную глупость. Пусть бы она ненавидела меня, презирала, считала мудаком. Как я мог признаться ей!» – шептал Марк в отчаянии.

Габи пообещала хранить их тайну. Но Марк не мог, не имел права рассчитывать на ее молчание. Он хорошо ее знал. Теперь она будет следить за каждым шагом Сибиряка, за тем, что они с ним делают. И правда выйдет наружу. Правда о том, что в недрах Института Карпентера не спрашивают согласия и не подписывают бумаг те, чью жизнь Марк Робертс и Ежи Ратаковски кладут на алтарь «вакцины от старости». И он, и Ратаковски прекрасно понимали, что рано или поздно им, возможно, придется делать контрольную проверку на Сибиряке, подвергнуть его риску, причинить ему вред. А если они допустят ошибку – то он умрет.

Вечную молодость будут считать даром и проклятием, вратами в земной рай и бездной, ведущей в ад. Ею будут спекулировать: награждать и казнить, даровать и отнимать. Но что он может с этим поделать? Доктор Марк Робертс – всего лишь исполнитель, палач с топором, перед которым лежит очередная жертва.

Все вокруг прекрасно знали, над чем работает Ежи Ратаковски, великий ученый ум с бешеной мотивацией в лице умирающего сына. В нескольких странах велись подобные исследования. Хотя бы из этого не приходилось делать тайну. Но Марк Робертс день и ночь стоял на страже одного единственного факта: в Институте Карпентера проводят эксперименты не только на животных и клетках, что разрешено законом, но и на людях. Не на добровольцах, а именно на еще не родившихся детях. «Поле жизни» стало для Ратаковски отличным плацдармом. Именно работа с зародышами помогла ему добиться невероятных успехов в короткие сроки. Если широкая общественность узнает об этом, весь институт разнесут к чертям собачьим. На следующий день на остров высадится десант из активистов, журналистов и полиции, а в министерстве здравоохранения слетят все головы до единой. Возможно, волна накроет и президента со всей его администрацией.

Марк и Ежи переступили черту под ободряющие кивки кабинетных чиновников. Когда он выбирал новых зародышей для Ратаковски, перед ним часто всплывали лощеные лица тех, кто покрывал их деятельность. Лица смотрели на себя в зеркало, выискивая морщины и пигментные пятна, а когда находили, отсылали Марку очередной гневный запрос с требованием отчитаться об успехах Ратаковски. Их панический ужас перед неизбежным старением и смертью стал подписью под приговором многим маленьким человечкам, скрюченным в искусственных матках. А теперь и Сибиряк попал в те же жернова.

Габи невероятно умна. Она сказала истинную правду – для Ратаковски давно не существует границ дозволенного. Но ей и в голову не могло прийти, что отсутствие у него этических норм – лишь самая верхушка огромного айсберга, страшного и разрушительного.

Теперь расставание неизбежно. Он не позволит доктору Хельгбауэр лезть в их тайные дела и мешать им. Марку придется сделать все возможное, чтобы его Габи, женщина, без которой он не представлял своей жизни, как можно скорее навсегда покинула остров.

Осколки иллюзий

Ежи возвращался из города на Норт-Бразер. Он стоял на носу катера, обдуваемый ветром. Его пиджак промок, пропитанный брызгами, но он не замечал дискомфорта. Гораций Нельсон ответил на звонок почти сразу.

– Надеюсь, наш договор в силе, – победно произнес Ратаковски.

– Неужели вы нашли его? – удивился Гораций.

Ежи услышал, как тот встал с кресла и меряет комнату шагами.

– Нашел. Даже был там. На этот раз меня точно никто не видел, – сказал он.

– Есть гарантии, что мы снова не останемся у разбитого корыта? Как в прошлый раз. Мой сын хитер. Если он что-то заподозрит… – начал Гораций.

– В этот раз вам не о чем беспокоиться. Уверен, когда вы прибудете на место – возьмете его тепленьким, – уверил его Ратаковски.

– Прекрасно. Я рад, что доверил вам столь деликатное дело. Как только я заберу сына домой, займусь получением информации. Данные, которые вы просили, не так-то легко раздобыть. Результаты экспериментов в Китае засекречены, но у меня достаточно связей, чтобы получить то, что вам нужно. Придется немного подождать, – сказал Гораций.

– Сколько? У меня нет времени ждать, мистер Нельсон. Вы знаете, что стоит на кону! – разозлился Ежи.

– Судьба человечества? Миллиарды долларов? Это терпит, – хмыкнул Гораций.

– Мой сын, черт бы вас побрал! Вы прекрасно знаете об этом, – почти закричал Ежи.

– Полегче на поворотах, доктор. Первые два мотива не менее значимы, – холодно парировал Нельсон.

– Вам нравится выставлять себя скотиной? Ваше право! Но сейчас дело касается моей семьи, – взревел Ратаковски.

– Чувствую, дальнейший разговор все только ухудшит. Если сегодня мой сын окажется дома, вы получите то, что я обещал. В как можно более короткие сроки, – отчеканил Гораций и дал отбой.

– Свинья, – крикнул Ежи в трубку и пожалел, что Гораций не услышал его слов.

На причале его ждала Габи Хельгбауэр. Она куталась в огромный зеленый шерстяной палантин, отчего стала похожа на гусеницу, хоть и красивую, но забавную. Ежи посмотрел на нее и невольно улыбнулся. Ненависть к Горацию Нельсону отпустила, осталось лишь чувство хорошо сделанного им дела. Ежи был уверен, что у Майчека еще есть время и пара недель до передачи флешки ничего не изменит.

– Не ожидал увидеть тебя на свежем воздухе в разгар рабочего дня, – сказал он с улыбкой.

– Я ждала тебя, – ответила Габи и замолчала, всматриваясь в его лицо.

На мгновение выражение лица Ежи сменилось на обеспокоенное, но он тут же взял себя в руки. Габи представила, как за секунду в его голове промелькнули несколько вариантов предстоящего разговора. Но она все еще не была уверена, что причиной его отъезда был именно Стиг. Если так – уже все равно ничего не поделаешь. Ратаковски ни за что не признается, зачем ввязался в поиски мальчика. Что бы ни случилось на материке – оно уже произошло. И теперь единственный человек, которому она еще могла помочь, это Сибиряк.

– Мы с Марком беседовали. Новенькому назначено слишком много анализов и процедур. Я так понимаю, тебе не терпится его изучить. Но так не годится. Сибиряк еще не адаптировался. Дай ему время, пусть расслабится, поживет здесь немного, – попросила Габи.

– Я поступаю так, как считаю нужным, – отрезал Ратаковски.

– Марк рассказал мне, в чем настоящая загадка пришельца из «молчащей сотни». Можешь не юлить. Но пара дней ничего не решит. За сутки с ним провели семь исследований. Это невозможно. У тебя достаточно материала, чтобы начать работу. Прошу тебя. Сибиряк вернулся вчера сам не свой. Иглы, трубки, мониторы, все это его пугает, хотя он старается не подавать вида.

– Он все тебе рассказал? Этот… – Ратаковски не мог подобрать слов. На щеках выступили красные пятна.

– Прости, Ежи. Я сама начала догадываться. Марку пришлось рассказать, – ответила она.

– Не лезла бы ты не в свое дело, – бросил Ратаковски и быстро зашагал в сторону Cas9.

– Обещай, что постараешься. Пара дней! – крикнула Габи ему вдогонку.

Ежи ворвался в кабинет Марка Робертса.

– Ты спятил? Или эмоции взяли верх над рассудком? Хотя это одно и то же в твоем случае, – выпалил он, запыхавшись.

– Я всегда любил в ней прямоту и настойчивость. Как она прекрасна, когда добивается своего, когда борется за то, что считает правильным… – устало проговорил Марк.

– Хватит сантиментов, Марк, – сухо сказал Ратаковски. – Теперь Хельгбауэр будет совать нос в наши дела. Хотя бы в те, что касаются Сибиряка. Он нужен мне прямо сейчас. А она требует прервать исследования на пару дней. Что прикажешь делать?

– Дай ему передышку. Пусть Габи успокоится, – так же тихо сказал Марк. Он выглядел смертельно уставшим.

– Надеюсь, ты умолчал обо всем остальном? И о моей лаборатории за стеной? А, герой-любовник? – ехидно спросил Ежи.

– Не дури. Больше она ничего не узнает, – заверил его Марк.

– Знаешь, о чем я думаю? Ты до сих пор боишься, что она увидит твое истинное лицо. Для тебя мнение Габи так же ценно, как и раньше. Когда вы вместе, я просто физически чувствую связь между вами. Она до сих пор не разорвана. Но если Габи поймет, что ты такое на самом деле, ты потеряешь ее навсегда. Теперь уже по-настоящему.

– Я уже потерял ее. В тот день, когда уговорил сделать аборт. Бесполезно думать о потерях. Рано или поздно она обо всем догадается. Габи умница, и я всегда этим гордился, словно ее интеллект – моих рук дело. Ты прав в одном – если она поймет, чем мы с тобой тут занимаемся, наступит настоящий конец света. И я должен вывести ее из игры прежде, чем станет слишком поздно.

– Дело твое. Никогда не смыслил в подобных играх. Из тебя вышел бы неплохой политик. По крайней мере, до сих пор мы балансируем на грани разоблачения, и только ты можешь удержать этот баланс. Надеюсь на тебя, – сказал Ежи и вышел.

Марк провел рукой по поверхности стола. Красное дерево было теплым. Он пощупал подлокотники кресла – шершавые, упругие. Повернулся к окну, посмотрел на серые воды реки и доки на противоположном берегу. Краны вращались, опускались и вытягивались, словно паук делал разминку перед охотой. В лучах солнца ржавые одутловатые бока цистерн не казались такими уж мрачными – скорее они были частью модного урбанистического пейзажа. Все, что видел Марк, все, чего касались его руки, все, что улавливал его слух, было настолько ему знакомо, что с годами незаметно сделалось частью его существа. В этом кабинете он принял такое количество решений, в том числе и судьбоносных, что их невозможно сосчитать.

Сколько жертв было принесено ради Института Карпентера? И сколько еще будет? Их с Габи любовь, которая до сих пор теплится в его сердце живучим угольком. Их с Габи ребенок, которому Марк не позволил родиться. Дружба с Ежи тоже встала в этот ряд. Сегодняшний разговор снова доказал Марку, как хорошо Ежи его понимает и как тонко чувствует движения его души. Он скучал по тем временам, когда они с Ратаковски работали вместе, склонившись над распечатками, были направлены в одну сторону, как два флюгера на одной крыше. Его, Марка, собственная жизнь, наконец, – чем не жертва? Агнец на алтаре генетики. Разве он мечтал о том, чтобы выбирать детей из искусственных маток для экспериментов? Да, Марк хотел славы и всегда был амбициозен. Ему казалось, что только движение вперед и оглушительная победа сделают его по-настоящему счастливым. Именно поэтому он настоял на том, чтобы взять проект по борьбе со старостью в свои руки. Но теперь, когда Марк был почти у цели, а до триумфа рукой подать, он не чувствовал радости. Только опустошение внутри. Может, пустоту заполнят овации того дня, когда он выйдет перед миллионной аудиторией и предъявит им «вакцину от старости»? Может быть. Но пока пустота все росла и все труднее было ее игнорировать. Марк знал, что вокруг него никого не осталось. Его окружали иллюзии отношений. Старый друг Ежи и их потерянная дружба, бывшая любовница Габи и их потерянная любовь, бывший весельчак и добряк Марк Робертс и его потерянное счастье.

По привычке Марк повернулся в кресле, включил компьютер и открыл план на день. От дурных мыслей спасала только их виновница – работа.

***

– Меня скоро выпишут. – Джана покачивалась в подвесном кресле-коконе в саду.

Тобиас смотрел на нее из низкого шезлонга, отчего ему приходилось все время задирать голову. Он снял кроссовки и теперь ноги утопали в свежестриженной траве. По щиколотке деловито полз муравей.

– Я точно смогу приехать к тебе? – спросил он и приготовился слушать.

– Ты спрашиваешь меня об этом по десять раз на дню. Точно, говорю же. Не буду больше ничего рассказывать, – заупрямилась Джана.

– Ну пожалуйста! Ради меня. Про пляж и пальмы не забудь, – настаивал Тобиас.

– Ладно. Последний раз, – согласилась Джана.

По дорожке в сторону комнаты Сибиряка прошла Бетти. Она помахала им рукой, обогнула разросшиеся кусты садового вереска и скрылась из виду.

– Сначала ответь мне, ты сказал Иоланде про брата Бетти? – спросила Джана.

– Да, сегодня утром, – ответил Тобиас.

Джана свесила голову из кокона и сердито на него посмотрела.

– Так чего же ты молчишь?

– Не хочу говорить об этом, – мрачно ответил Тобиас. Но слова так и рвались наружу. – Ну ладно, слушай. Мама была в шоке. Она сделала десять тысяч предположений, что этот человек может быть вовсе не ее первой любовью и вся эта история просто совпадение. Потом она минут пять молчала. Мы говорили по видеосвязи, и я видел, что она все время дотрагивается до основания безымянного пальца, словно пытается нащупать снятое обручальное кольцо. Они с отцом еще не развелись, но мама избавилась от всего, что ей напоминало о нем. Честно говоря, я до последнего надеялся, что она выполнит свое обещание.

– Навсегда попрощаться с прошлым в том доме? – спросила Джана.

– Вот именно. Но я зря надеялся. Она попросила аккуратно выяснить у Бетти либо его номер телефона, либо адрес. Только так, чтобы никто ни о чем не догадался, – нахмурился Тобиас.

– Почему это? Ей неудобно? Или она боится, что бродячий музыкант сбежит раньше времени, узнав, что Иоланда его ищет? – усмехнулась Джана.

– Почему бы и нет. Однажды он уже так поступил, – кивнул Тобиас.

– Поговоришь с Бетти?

– Не сейчас. Не хочу даже думать обо всем этом. Мама ждала столько лет, подождет еще немного. Сейчас я хочу только одного – прочувствовать весь путь выздоровления: каждая клеточка моего сердца меняется, ритм ударов становится четким, как хронограф. Все беспокойства оставим на потом, – ответил Тобиас.

Джана снова скрылась в подвесном коконе. Тобиас протянул руку и коснулся плотной натянутой ткани там, где должна быть ее пятка.

– Ай, щекотно, – засмеялась Джана.

Тобиас на минуту притаился. Затем бесшумно поднялся, обхватил кокон руками и начал неистово щекотать Джану, быстро перебирая пальцами. Она завизжала, но выбраться из плена ткани было невозможно. Тобиас раскачивал кокон все сильнее и сильнее, пока тот не перевернулся и Джана, взвизгнув, не выпала на землю. На секунду Тобиасу показалось, что она разозлится, но, повалившись в траву, Джана захохотала.

– Что за шум? Кто тут развлекается без нас? – Эмма и Артур приближались, держась за руки.

– Просто хотим скоротать время, – ответил Тобиас.

– Мы тут кое-что нашли. Завтра, в последний день августа, начинается большое световое шоу над Нью-Йорком. Оно продлится всю ночь! В афише подробный обзор площадок, с которых будут отлично видны световые инсталляции, – вдохновенно рассказывала Эмма.

– Более того, половина города соберется посмотреть, как будут ставить аппаратуру. Говорят, некоторые прожекторы размером с добротный коттедж, – подхватил Артур.

– А программа какая? – спросила Джана. – Просто свет смотреть неинтересно.

– Еще чего, просто свет! Как только стемнеет, на главных высотках покажут сказки из света для детей. К десяти вечера начнется арт-проект музея MOMA, самый большой в истории искусства. В чатах пишут, будет что-то грандиозное. Они собрали несколько самых одиозных художников современности, чтобы те создали скульптуры из света. Не просто что-то там на стенах и окнах, а настоящие трехмерные изображения. Зрителям будет казаться, что все происходящее в небе и на зданиях можно буквально пощупать рукой. Хотя это просто свет. Так-то, – восхищалась Эмма.

– А когда Эмма прочитала про световые витражи размером с небо над Нью-Йорком, мне пришлось дать ей успокоительное, – усмехнулся Артур.

– Я побежала к Хельгбауэр, выпросила поезду в город. Мы хотим приехать днем, посмотреть на установку оборудования. И остаться до середины ночи, увидеть шоу с крыши высотки. Габи предложила свою квартиру на Манхэттене. Выйдем на крышу, там есть терраса с креслами и столиками. – Эмма задыхалась от восторга.

– Обеими руками «за»! – обрадовалась Джана.

– А нам уже можно? – с сомнением спросил Тобиас.

– Естественно, я и про вас спросила. Всем все можно, – кивнула Эмма. – Едем завтра днем.

– Заодно приведем в исполнение наш план. Если вы про него не забыли, – на всякий случай напомнил Тобиас.

– Попросим у Габи ее мобильник, найдем в интернете, что это за штрих-код «Баннак, Монтана» на ящиках. Мы все помним, – отмахнулась Эмма. – Кстати, о витражах. Я закончила свою работу. Приглашаю вас вечером после ужина посмотреть на самое внушительное, и по размерам тоже, творение Эммы Кросс.

– Почем билет? – спросила Джана. В ее глазах прыгали озорные чертики, которые так нравились Тобиасу.

– Для друзей бесплатно. Когда мое творение окажется в музее современного искусства, я еще на нем нехило заработаю, – уверенно сказала Эмма.

– Скромность наше все, – засмеялся Артур и нежно погладил Эмму по плечу. Та довольно замурлыкала.

Притаптывая траву, прямо через клумбы с цветами к ним спешила Бетти. Ее лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, широкая грудь высоко вздымалась, а пояс сестринского халата перекрутился на бок.

– Вы не видели Сибиряка? – выдохнула она.

– Он стоял у лифта в Cas9, – ответила Эмма. – А что?

– Его нет в комнате. Я заволновалась. Последнее время он болтается непонятно где, потом выныривает из ниоткуда. У нас четко расписанный график процедур, и мне приходится каждый раз извиняться за опоздание, – пожаловалась Бетти.

– Он часто бывает у Майчека. Не знаю, как они нашли общий язык, но, по-моему, им вместе интересно, – заметил Тобиас.

– Так вот куда он пропадает. И не подумала бы искать его в стационаре, – удивилась Бетти. – Спасибо. Пойду за ним.

В дверях Cas9 Бетти налетела на Камала. Он обвел глазами сад и, увидев Джану, весело помахал ей рукой. Джана помахала в ответ и вприпрыжку направилась прямиком к нему.

– Снова здорóво, – нахмурился Тобиас.

– Так пойди с ней, – подтолкнула его Эмма.

Совет был дельный. Когда Тобиас нагнал Джану, приветливое лицо Камала тут же изменилось до неузнаваемости.

– Приходи ко мне, поиграем в драконов онлайн до обеда, – сказал Камал Джане, напрочь проигнорировав Тобиаса.

– Почему бы и нет, – с удовольствием откликнулась Джана.

– Я тоже пойду. Обожаю игры, – нахально вставил Тобиас.

Стоило Джане отвернуться, как рука Камала больно сжала его плечо.

– Никуда ты не пойдешь, – прошипел он. – Оставь нас с Джаной в покое хотя бы на пару часов. Не могу больше видеть твою рожу.

– Мне позвать Эмму, чтобы она снова тебя отлупила? – спросил Тобиас, оглядываясь. Но Джана уже зашла в двери Cas9.

– Смотри-ка, какой смелый. Натравишь на меня девчонку? А самому духу не хватает померяться со мной силами? – Лицо Камала приобрело нехорошее выражение, миндалевидные черные глаза сузились, пальцы побелели, и Тобиас почувствовал острую боль в том месте, где они сжали его кость.

– Ты прекрасно знаешь, что мы с Джаной вместе. Прекрати унижаться, – сказал Тобиас как можно спокойнее, превозмогая боль.

– Мы еще посмотрим, кто с кем вместе. День на день не приходится, – огрызнулся Камал и, оттолкнув Тобиаса, побежал за Джаной.

Тобиас ударился о стену. В голове помутилось. Он вдруг снова почувствовал ужас, который испытал в комнате смеха, когда Камал пытался напугать его до смерти. Тобиас корил себя за то, что никому не рассказал о произошедшем. Если агрессивный Камал задумает отомстить и, чего доброго, однажды до него доберется, его некому будет защитить.

***

Закат окрасил воды Ист-Ривер в глубокий синий цвет. Солнце еще стояло над горизонтом, но уже не грело, оно устало и готовилось отойти ко сну. Оранжевый диск, четко очерченный на безоблачном небе, бросал лучи прямо в окна Эммы Кросс.

– Пора! – сказала она и повлекла Артура за собой.

Тобиас, Джана и лично приглашенный Эммой Сибиряк пошли вслед за ними. Эмма встала у двери и торжественно произнесла:

– Представляю вам свою первую трехмерную картину-витраж, размах которой поразит ваше воображение. – Она приложила палец к датчику, и дверь распахнулась.

Джана ахнула, Тобиас потерял дар речи, Артур восхищенно всплеснул руками. Первым внутрь вошел Сибиряк. Он осторожно ступал между свисающими с высокого потолка нитями, на которые, словно бусины, были нанизаны куски разноцветного стекла. Вся комната была увешана сверху донизу. При взгляде от двери витраж полностью повторял вид за окном: то же оранжевое солнце, тот же берег, те же деревья по сторонам. Казалось, Эмма с точностью воспроизвела то, что видела каждый вечер. Когда лучи заката проникли внутрь сквозь открытое окно, пронизывая каждое стеклышко и превращая его в свет, подвесной витраж ожил. При малейшем движении ветра стекла поворачивались, искрясь и медленно качаясь, от чего инсталляция становилась волшебной игрой цвета и формы. Вслед за Сибиряком Артур вошел внутрь и, с нежностью касаясь пальцами покачивающихся нитей, прошел между ними. Едва заметное слуху позвякивание стекла успокаивало, яркие всполохи света волновали, бесконечное пространство нитей завораживало. Синее стекло, имитирующее небо, на свету стало голубым. Нижний ряд, изображающий траву, казался светло-зеленым, усыпанным розовыми и фиолетовыми осколками.

Солнце скрылось за горизонтом, витраж погас, как гаснет пламя свечи. Сибиряк подошел к Эмме и начал аплодировать. За ним последовали остальные. Эмма чинно поклонилась, словно стояла на большой сцене.

– Это было невероятно, – сказал Артур, обнимая ее за плечи.

– Ты просто умница! Изнутри инсталляции общая картина сохраняется. Сверху небо, внизу трава, вдали вода. Это просто потрясающе, – шумно восхищалась Джана.

– Друзья, спасибо! Я хочу предложить эту работу галерее, которую посоветовала Габи. Ее знакомая – известный искусствовед, у нее небольшое помещение в Сохо. Может быть, она сможет помочь мне с выставкой. Если вам так понравилось, то у меня есть шанс, – радовалась Эмма.

Они вышли на улицу, когда сумерки уже коснулись земли. Эмма оглянулась, всматриваясь в окно своей спальни. Внутри, едва различимый, таинственно сверкал витраж.

– Это твоя мечта, и у тебя все получится, – сказал Артур, глядя на желтые огни фонарей, которые загорались над гравийными дорожками один за одним, словно кто-то невидимый поворачивал выстроенные в ряд рубильники.

Эмма молча кивнула. Она подумала, что ни разу не говорила Артуру, почему на самом деле так жаждет выставляться в модных галереях, продавать свои работы, сниматься для обложек глянцевых журналов. Только для того, чтобы ее мать, светская львица Лора Кросс, наконец-то стала гордиться ею. В своем воображении Эмма часто рисовала минуту триумфа, когда одну из ее работ продадут на «Сотбис» и ее мать в конце концов признается: зря она считала Эмму главной ошибкой и тяготой своей жизни. Они вместе встанут перед объективами камер, направленных на таких похожих и теперь близких друг другу мать и дочь Кросс, улыбнутся одинаковой ослепительной улыбкой. От мысли, что она окажется под прицелом всеобщего внимания, Эмме становилось не по себе, мысли путались и видение исчезало, оставляя после себя привкус панического страха.

В такие минуты Эмма заглядывала глубоко внутрь собственной души. В ее характере не было ничего от публичности. На самом деле ей хотелось заниматься творчеством вдали от суеты, подальше от людских толп, изредка выбираясь на встречи с арт-дилерами в какое-нибудь тихое кафе и получая гонорары банковскими переводами. Но она отметала эти мысли, снова и снова заставляя себя желать другой, яркой и шумной жизни во вспышках камер в качестве известной художницы. Только так, думала Эмма, она сможет быть возле матери по-настоящему, разделяя ее интересы и статус, и заслужить ее любовь.

В последнее время она все легче находила в своих фантазиях место для Артура. Эмма чувствовала, что он – единственный человек, который любит ее, несмотря ни на что. Даже если она утопит все свои витражи в Ист-Ривер и больше никогда не вспомнит о своем даре, он будет все так же носить ей завтрак и провожать вечером до двери. В мыслях о нем Эмма наконец находила покой: какую бы жизнь она ни выбрала, Артур станет ее опорой, и каждый день он продолжал убеждать ее в этом одним лишь своим присутствием.

Они пошли обратно к корпусу Cas9. До отбоя оставалось десять минут. Бетти вышла к ним навстречу, чтобы проводить Сибиряка в его комнату. На этот раз он сам взял Бетти под руку, от чего на ее лице появилось странное, задумчиво-счастливое выражение. Артур смотрел им вслед.

– Заметила, когда Сибиряк дотрагивается до руки, чувствуешь тепло? – спросил он Эмму.

– Еще бы. Когда мы ходили к Джане и Тобиасу в стационар, я видела кое-что интересное. В палате Майчека горел свет, но он, видимо, крепко спал. Сибиряк сидел на его постели и улыбался. Его рука лежала на руке Майчека, и мне на мгновение показалось, что стариковское лицо Майчека стало таким, каким и должно быть в девять лет – забавным, курносым, с гладкой розовой кожей без синих прожилок. Я приникла к стеклу, но Сибиряк обернулся, и Майчек снова стал самим собой. Не знаю, что это было.

Они дошли до двери Эммы. Джана и Тобиас попрощались и разошлись по своим комнатам. Зажегся приглушенный свет, и тихий свист, ненавязчивый, но слышный во всех уголках Cas9, возвестил отбой.

– Может, зайдешь? – спросила Эмма, открывая дверь.

В комнате мягко блестели и мелодично звенели нити витража. Свет от высокого фонаря на дорожке сада падал косыми лучами на разноцветное стекло. Артур вошел, и новое чувство охватило его целиком. Комната Эммы казалась ему Нарнией, а сам он чувствовал себя кем-то другим, персонажем пока неизвестной ему книги. Слишком фантастически выглядело все вокруг. Нити стекла свисали и над постелью Эммы, просто были короче остальных, касающихся пола. Когда она свернула одеяло и скинула подушку на пол, инсталляция закачалась, рассыпая многоцветные искры. Артур не мог пошевелиться. Он смотрел, как Эмма легко ступает между нитей, появляясь и исчезая, переходя из тьмы к свету и обратно, в лучах уличного фонаря и в тени наполняющих комнату предметов. Как крылья взметнулись полы ее широкой накидки, змеиной кожей соскользнула с тела водолазка, она выбралась из джинсов, как выбирается из тесного кокона новорожденная бабочка. В распахнутое настежь окно непрошенным гостем влетел прохладный ветер, разгоняя мурашки по их телам, охлаждая разгоряченную кожу, унося с собой сомнения. Мир вокруг них стал иллюзией, луна шла по небу неизменным маршрутом, крыльями резала воздух черная птица, в земле под корнями цветов копошились землеройки.

Небесный театр

– Не отставайте от меня ни на шаг. Скорее всего, на месте установки светового оборудования будет много народа. Если потеряемся – сразу пишите мне. Я отслежу ваше местонахождение по GPS. Идемте, – скомандовала Габи.

Она бодро шагала вдоль причала. Джана и Тобиас шли вслед за ней, Эмма и Артур следом.

– Просто ума не приложу, как Габи собирается смотреть за нами в такой толпе. – Эмма показала вдаль, где чернела людская масса.

Из грузовиков подъемным краном вынимали стальные громады прожекторов. Зацепленный на крюк длинного толстого троса, прожектор, казалось, вот-вот с грохотом повалится на землю. Самый маленький из них был размером с легковую машину, а от вида самого крупного захватывало дух. Казалось, их свет будет видно из космоса.

– Космонавты на МКС обещали сделать фотографии прямо с орбиты, – сказал Тобиас, указывая на небо.

– «По всему городу расположены пять площадок, по десять световых точек на каждой. Часть из них с визуальными эффектами. Они будут транслировать видео на стены зданий. На каждой площадке: команда операторов, режиссер и живой оркестр, динамики для звуковой трансляции. На каждой улице, в каждом самом тесном переулке будет слышна симфоническая музыка», – Джана читала афишу вслух.

На площадь выехал еще один грузовик. Дверца кузова с треском поползла вверх, сложилась гармошкой, из темного нутра на толпу глазом цветного стекла воззрился прожектор величиной с сельский дом. Габи подвела всех поближе к заграждению. К грузовику выкатили подножку. Подъехал кран, двое грузчиков внесли стальной крюк внутрь, гулко щелкнул замок, и кран дал задний ход. Грохот, похожий на раскаты грома, оглушал и пугал одновременно. Прожектор скреб пузом по полу грузового отделения, упирался и цеплялся крыльями за стенки кузова. Мотор крана ревел на полной мощности, но его сил не хватало, чтобы вытянуть громадину из ее убежища. Второй кран спешил на помощь. Двумя крюками и двумя парами тросов едва удавалось двигать прожектор к платформе.

– Одно его стекло с пятьюдесятью тысячами светодиодов весит несколько тонн, – сказала Джана, сверяясь с описанием в афише.

– Не хотел бы я стоять рядом, если он рухнет, – проворчал Тобиас и попятился от ограждения.

– Не дрейфь, дружище, – усмехнулся Артур. – Лучше посмотри-ка наверх. Вот уж чего следует бояться.

Над их головой по натянутому между зданий канату плавно перемещался гигантский динамик. Стальная рука сдвинула его немного вперед и остановилась. На одном конце канатной дороги стоял человек с пультом управления. Он сверился с планшетом, кивнул сам себе, нажал на кнопку, и стальная рука щелкнула замками на динамике, плотно закрепив его на канате. Сделав свое дело, она поползла обратно к хозяину, отсоединилась от каната и, шевеля пальцами, как паук лапами, протопала внутрь здания.

Они провели весь вечер, обсуждая приготовления к «Небесному театру», пока Эмма наконец не вспомнила про их план.

– Надо взять у Габи телефон и посмотреть все, что мы хотели, – сказала она.

– Я запомнил штрих-код с планшета Терезы, – ответил Тобиас.

– Тогда пойду попрошу телефон, – вызвался Артур.

Он обошел заграждение и нашел Габи на скамейке с кофе в руке. Она сидела одна, с серьезно-озабоченным лицом.

– Мисс Хельгбауэр, можно с вами поговорить? – спросил Артур, присаживаясь возле нее.

– С удовольствием. Мы давно не виделись у меня в кабинете. Ты пропустил сеанс на этой неделе, – без тени осуждения сказала она.

– Я был не готов говорить. Вы знаете, что даже сейчас мне некомфортно, потому что в нескольких кварталах отсюда мой дом. То место, где случилось самое страшное в моей жизни, – сказал Артур.

– Понимаю. Точнее, могу представить. Тебя все еще тревожат видения прошлого? Ты давно не фиксировал в электронном журнале головную боль или приступы галлюцинаций. Каждую неделю я просматриваю твои заметки, но ничего не нахожу.

– И правда, похоже, приступы прекратились уже давно. Я и не вспоминал о них, – задумался Артур.

– Был занят чем-то другим? – подмигнула Габи.

Артур покраснел до корней волос.

– О боже, я не то имела в виду. – Габи не удержалась от смеха. – Я хотела сказать про Сибиряка, про Эмму с ее удивительным творческим прорывом. Но, я смотрю, твоя жизнь гораздо насыщеннее.

– Вы меня смущаете, доктор Хельгбауэр, – пробормотал Артур.

– Зови меня просто Габи. Вне пределов Института Карпентера, конечно. Когда мы покидаем остров, границы отношений «врач – пациент» перестают быть такими четкими. Если хорошенько подумать, мы можем быть, например, друзьями или просто собеседниками, – предложила она.

– Почему бы и нет. Сейчас я чувствую себя гораздо лучше, чем раньше. Я перестал бояться самого себя, новых приступов, когда прошлое засасывало меня воронкой, из которой не было выхода. Вместо страха остался дискомфорт «а вдруг снова», но эти мысли быстро проходят.

– Как думаешь, почему? – спросила Габи.

– Доктор Робертс подобрал для меня отличные поддерживающие лекарства? – предположил Артур.

– Есть еще идеи?

– Только такая. С тех пор, как Бетти приносит мне таблетки, я перестал бояться и все симптомы шизофрении вдруг сгладились. Не исчезли – думаю, нет, – но стали менее заметны. – Артур посмотрел, как Эмма и Джана входят в двери кофейни.

– И что ты теперь чувствуешь? Тебе нравится новый Артур, свободный от старой болезни? – спросила Габи.

– Еще бы. Я и сам не заметил, как вступил в новую жизнь. Тобиас все время говорит такое слово… «исцелился». Высокопарно, но, мне кажется, вполне отражает происходящее в теле и в душе, – сказал Артур.

– Может, ты просто влюбился? – Габи лукаво улыбнулась.

– Вот еще, влюбился! Ничего подобного, – ответил Артур серьезно. – Я люблю Эмму. По-настоящему. Доктор Хельг… Габи, вы могли бы поговорить с доктором Робертсом? Я готов к лечению, а его все никак не начнут. – Артур внимательно посмотрел на доктора Хельгбауэр.

– Я давно подписала твои бумаги. Уверен, что хочешь поторопить начало лечения? – строго спросила она.

– Абсолютно. Прошлое отпустило, но лекарства – это временно. Даже не хочу думать, что однажды тот Артур, дерганый и безумный, запуганный до смерти, снова вернется в мою жизнь. Я хочу оставить страх там, где ему и место – в глубинах памяти. Никогда не забуду того, что случилось с моими родителями, и тот ужас, который пережил. Но я не хочу, чтобы видения снова управляли моей жизнью. Пора двигаться дальше.

– Я давно мечтала услышать от тебя эти слова, – обрадовалась Габи и положила руку ему на плечо.

Он накрыл ее своей ладонью. Габи почувствовала, как слезы подступают к глазам, и их появление удивило ее. Артур был сиротой, он казался ей беззащитным и хрупким, молящим о поддержке и любви. Если бы у нее был сын, она отдала бы ему всю свою нерастраченную любовь. Если бы был сын. Габи вдруг представила себе, что Артур – и есть тот мальчик, которому не суждено было появиться на свет. На секунду она поверила в собственную фантазию и тонкими теплыми пальцами крепко сжала руку Артура в своей.

«Ты и не знаешь, что вместо лекарств Марк Робертс прописал тебе плацебо… Милый мальчик, ты сам нашел дорогу к свободе от прошлого. И я горжусь тобой», – думала Габи, ласково гладя Артура по голове. Он не сопротивлялся. Напротив, склонился ближе к ее плечу и подставил затылок. Возможно, он вспоминал прикосновения матери. Или просто доверился Габи по-настоящему, перестав наконец возводить между ними стены.

Эмма и Джана принесли кофе. Габи убрала руку от затылка Артура, немного смутившись. Она подумала, что на взгляд стороннего человека, не знающего их историю, между ними не могло быть ничего общего. Но она верила: ничто так не сближает людей, как потеря. Рядом с Артуром не было никого, кто смог бы понять его так, как Габи. Джана жила в полной счастливой семье, Тобиас, хоть и столкнулся с разводом родителей, но пережил его вдали от эпицентра событий, Эмма выросла возле матери, с которой до сих пор надеялась наладить отношения. Только одинокая Габи, потерявшая возможность осуществить свою главную мечту – стать матерью, утратившая ее вместе со своим неродившимся ребенком, и Артур, переживший неописуемый ужас и оставшийся круглым сиротой, могли понять друг друга. Любой, кто искренне сопереживает, но не испытывал на себе ничего подобного, всего лишь помогает держаться на плаву, как спасательный круг. Но тело страдающего все равно остается в воде, далекое от спасительного берега. Ей представлялось, что только люди, прошедшие через похожие трагедии, могут по-настоящему помочь друг другу выплыть из ледяных вод отчаяния.

Пришла пора им с Артуром выйти на новый уровень доверительных отношений. Как только Ежи разработает для него схему лечения, не оставляющую шизофрении ни одного шанса, Артура ждет еще одно испытание – безостановочная трансформация личности, которую он сможет пережить, только если Габи встанет рядом с ним, бок о бок. Поддержка друзей придаст ему сил, любовь зацепит его за желание жить, но делать шаги к исцелению, переставлять ноги в ритме меняющейся психики он сможет только при помощи доктора Хельгбауэр. Их время пришло, и только сейчас Габи поняла, как долго она ждала шанса помочь Артуру. Она привязалась к нему сильнее, чем думала, хотя на то не было никаких видимых причин. Зачастую сердце преподносит нам сюрпризы.

– Скоро сумерки. Шоу начнется в восемь, – сказала Джана.

– Тогда пора вызывать такси, – откликнулась Габи. – Если поспешим, я успею напоить вас чаем и накормить чем-нибудь из морозилки. Разогретым, конечно.

Она достала из кармана телефон. Артур посмотрел на него с удивлением. Он так увлекся разговором, что совсем забыл об «очень важном задании». Эмма бросила на него вопросительный взгляд, но Артур отрицательно помотал головой. Подошел Тобиас.

– Доктор Хельгбауэр, можно одолжить у вас телефон на минуту? Мне просто позвонить надо, – сказал Тобиас.

– Кому хочешь позвонить? – спросила Габи, размышляя.

Пациентам не зря установили ограничения на личные контакты. Разрешались только звонки близким родственникам по мессенджерам. Скорее всего, велась запись разговоров, хотя никого из пациентов в подробности не посвящали. Габи уважала желание Марка сохранить порядок, держать все под контролем, и, глядя на его работу, она видела результат. Но лицо Тобиаса было таким невинным, что Габи готова была поступиться правилами.

– Только скажи, кому будешь звонить, и можешь забирать телефон, – сказала она, глядя Тобиасу в глаза.

– Маме, кому же еще, – ответил Тобиас простодушно. – Ей одиноко в новом доме. Вокруг только скалы и океан. Хочу сделать ей сюрприз, рассказать о празднике. О том, как я счастлив.

Последняя фраза убедила Габи. Она спросила Тобиаса скорее для порядка, чем из подозрительности. К тому же, если так просто раздавать средства связи при выезде на материк, все дети начнут выпрашивать свои пять минут неурочных разговоров.

– У тебя несколько минут. Как раз до приезда такси, – сказала Габи.

Тобиас, Джана и Эмма отошли чуть дальше по улице. Артур так и остался рядом с Габи на скамейке. Последнее время ему хотелось проводить с доктором Хельгбауэр больше времени. Если бы они могли сидеть вот так, да еще и втроем – он, Габи и Эмма, – это было бы здорово.

– Набери номер Иоланды и сразу сбрось, чтобы звонок не успел пройти. Хельгбауэр увидит, что ты звонил матери, – прошептала Эмма.

– Готово, – отрапортовал Тобиас, нажав отбой. – Дальше что?

– Давай в поисковик. Набери штрих-код и посмотрим, что это даст.

– В поиске ничего такого нет, – покачал головой Тобиас.

– Такси стоит на светофоре, – сказала Джана. – Давай быстрее.

– Сейчас, погоди. На пятой странице тоже ничего. Черт, – торопился Тобиас.

– Погоди, вот тут. Форум, закрытый, правда. – Эмма кликнула по ссылке.

– Вот нечто похожее. Нажми на фото, – подсказала Джана.

– Да, точно, длинные штрихи и буквы «WZUOD12769». Это что, военная база? – удивился Тобиас.

– Написано, что да, военная база в городе Баннак, Монтана. – Эмма проскроллила ветку форума. – Но это не точно. Никто не знает, что там. Журналистское расследование…

– Что могут отсылать на военную базу с Норт-Бразер? Оборудование? – задумался Тобиас.

– Если там есть база. Ты же видишь, мало ли кто и что пишет. Потом разберемся. Тобиас, сделай быстренько фото страницы на планшет и удаляй историю поиска, такси паркуется. – Джана дернула его за рукав.

Габи уже спешила к ним.

– Готовы? Я поеду в первом такси. Кто со мной, забирайтесь. Адрес я ввела в обе заказанные машины. Встречаемся у подъезда.

***

Через пятнадцать минут они остановились у серой бетонной высотки. Стройные ряды окон на прямом теле здания, никаких излишеств. Никто бы не удивился, если бы внутри оказался бизнес-центр, а вовсе не жилье. И это было отчасти правдой. За стеклянными вращающимися дверьми на широком ресепшн сидели несколько секретарей. Пройти внутрь можно было только по пропускам.

– Мисс Хельгбауэр, давно вас не видел, – радушно улыбнулся охранник, опуская металлические заслонки турникета на входе.

– Все дети – мои гости сегодня, – приветливо откликнулась она.

– Хорошо. Если что-то понадобится, у нас новый портье. Позвоните по тому же номеру, что и раньше.

– Надо же… – огорчилась Габи. – Как давно меня здесь не было. Я думала, дома все остается без изменений.

– Несколько фирм съехали из офисов. Теперь помещение интернет-магазина арендует контора по продаже квадрокоптеров, – сказал охранник.

– А жаль. Я заказывала в этом магазине живые цветы с доставкой, ждала их всего пять минут. И пахло на этаже просто прекрасно. А что мне делать с квадрокоптерами? Да ну, ты меня расстроил.

Они зашли в лифт вместе с толпой строго одетых офисных работников.

– Не похоже на жилой дом, – сказал Артур, оглядываясь.

– Апартаменты. Вокруг офисы. Мне так комфортнее. Я давно живу на Норт-Бразер, там у меня есть все, что нужно. А здесь открою собственный кабинет, если придется уехать с острова, – ответила Габи, ведя их по длинному коридору.

– И вам не хочется уюта? Домашнего питомца и гипюровых штор на окнах? – спросила Джана, заглядывая в открытые двери офисов.

– Питомцы у меня долго не живут. Не умею заботиться ни о ком, кроме себя, – покачала головой Габи. – Здесь не так неуютно, как вам кажется.

Она открыла входную дверь. В просторной прихожей, отделанной деревянными панелями, на вешалке из оленьих рогов висели зонты. В калошнице красовались сапоги рядом с летними легкими туфлями. Развешанные по стенам абстрактные картины, точно подобранные под стиль и цветовую гамму жилища, были оформлены в толстые золоченые рамы. Темно-зеленые шелковые обои с золотыми виньетками слегка блестели.

Они прошли в кухню.

– Никаких фотографий, ничего личного, даже чашки и те все одинаковые. Как будто у хозяйки нет любимой посуды, – шепотом заметила Эмма.

Габи открыла дверцы кухонных шкафов в поисках чая и заварочного чайника. Она выставила на стол обеденный сервиз и салфетки, педантично разложив их на одинаковом расстоянии друг от друга.

– Может, в спальне? Наверняка там ее халаты, пижамы и прочая дребедень, – предположил Тобиас.

– Пошли, посмотрим, – весело откликнулась Джана.

Они вышли в коридор, бесшумно ступая по мягкому ковру. Единственная массивная дверь из темного дерева была приоткрыта. С первого взгляда было видно, что в спальне давно никто не ночевал. Объемное покрывало шотландской шерсти, табуретки на лакированных ножках, шахматная доска на столике, зачем-то оставленная в изножье кровати. В высоких шкафах с распахнутыми дверцами только одежда в полиэтиленовых футлярах и пластиковые коробки с плотно закрытыми крышками.

– Норт-Бразер не оставляет времени ни на что другое. Для меня жизнь стала работой, а работа – жизнью. Вы не найдете здесь ничего, что можно принять за домашний уют. – Габи стояла в дверном проеме.

– Вам не жаль? Я имею в виду, тут прекрасные виды из окон. Ваш рабочий стол так и приглашает разложить на нем бумаги и поставить компьютер. Да и весь интерьер вполне дружелюбный. Кажется, в такой квартире я бы жила с удовольствием, – сказала Джана, нисколько не смутившись, что они с Тобиасом влезли в чужую спальню.

– Может быть, и так. Однажды я обязательно здесь обоснуюсь. Эта квартира ждет меня. Каждый раз, когда я открываю дверь, я чувствую это. Но наше время еще не пришло. Пока мой дом – на Норт-Бразер, но я всегда знаю, что мне есть куда пойти. Это успокаивает, – сказала Габи. – Пойдемте чай пить. Я нашла в морозилке нечто съедобное. Не отравитесь точно. Но и удовольствия не получите. Полуфабрикаты…

– Может, закажем пиццу? – предложил Тобиас.

– Отличная идея! – обрадовалась Габи. – Можно будет забрать ее на крышу и занять места. В здании не много жителей, а офисные работники вряд ли имеют доступ наверх. Но поторопиться все же стоит. Там мало столиков. – И она закинула покрытые наледью коробки с полуфабрикатами обратно в морозилку.

***

Она провела их к запасному выходу. Рядом со вторым лифтом на лестничной площадке сияла красная надпись: «Только для жильцов». Габи повернула специальный ключ, висевший на связке с пропускными картами, и кабина поднялась на последний этаж. Двери открылись, и порыв свежего ветра ворвался внутрь, увлекая за собой разноцветные конфетти.

– Видимо, не мы одни считаем крышу лучшим местом для праздника, – сказала Габи, подняла петарду-хлопушку с пола и метким броском отправила ее в урну.

– Тут просто невероятно! – выдохнула Джана.

Они стояли, обдуваемые ветром, среди высаженных в кадках кипарисов. Стеклянное заграждение, начищенное до блеска, доходило взрослому до пояса, но дополнительные стальные перила преграждали путь вниз любому, кто захотел бы сделать шаг по направлению к бездне. Здесь во всем чувствовались приватность и уважение к уединению. Круглые столики прятались за прямоугольными чашами, засаженными густым вереском. На шезлонгах, отгороженных друг от друга высокой самшитовой изгородью, мирно лежали мягкие гостевые пледы.

– Помогите сдвинуть два столика. И, мальчики, подтяните сюда шезлонги, – скомандовала Габи.

Передвинув кадки с растениями, они отгородились от внешнего мира. Внизу, за стеклянным заграждением, сигналили машины, ревели моторы, лаяли псы, стучали молотки, что-то ломалось, трещало, булькало, ахало, город не замолкал ни на секунду, перебивая сам себя и сам себя перекрикивая.

– Смотрите, началось! – Джана указала на темное небо.

– Колонка далеко внизу. Но акустика тут – что надо, – обрадовалась Эмма, услышав первые отчетливые ноты симфонического оркестра.

Артур прислушался. За самшитовой изгородью, приглушающей звук голосов, говорили между собой мужчина и женщина. Женщина засмеялась, звонко и мелодично. Артур взял Эмму за руку. Худые и гибкие, они уместились на одном шезлонге, накрылись одним пледом и жевали один кусок пиццы с двух сторон. Габи потихоньку поглядывала на них, умиляясь и немного завидуя. Теперь она не могла бы представить себя рядом с Марком Робертсом. Слишком многое отделяло их друг от друга. Безвозвратно, будто астронавты, выброшенные в открытый космос, они разлетались все дальше и дальше, и не за что было зацепиться, чтобы остановить движение в разлуку.

Луч прожектора водил плотным пальцем по черному небу. К нему добавился второй, третий, и рисунок стал отчетливым и ясным. Сказочные герои оживали, порождаемые светом. Они метались по стенам высоток, по земле, фонарным столбам, снова взмывали в небо и падали оттуда, легкие и прозрачные, устремленные вниз под надрыв скрипки и уханье рояля. Внезапно всех застывших на крыше зрителей затопило светом. Прожектор метнул высокий луч прямо на башню здания. Габи закрыла лицо руками и засмеялась. Все сидевшие на крыше бросились к заграждению, чтобы подставить лицо под разноцветные лучи прожекторов. Джана, Тобиас, Габи, Эмма и Артур на время стали частью картины, сказочного полотна, развернувшегося во все здание. Артур смотрел, как мраморно-белое лицо Эммы озаряет голубой свет, делающий ее похожей на Аватар. Габи купалась в желтом, подставляя ладони под призрачную краску. Тобиас отошел на пару шагов от Джаны, чтобы попасть в плен зеленому, сочному, как весенний газон, оттенку. Джана фотографировала на планшет все, что попадалось в прицел объектива. Она вытянула руку как можно дальше и включила фронтальную камеру.

– Иди сюда, быстрее, – крикнула она Тобиасу, и ее слова заглушил новый всплеск музыки.

Щелкнул затвор, Джана осталась довольна.

– Пошли отсюда, – шепнул Тобиас в ту самую секунду, когда воцарилась зыбкая тишина, пауза перед новым оглушительным раскатом музыки.

Тобиас взял Джану за руку, и они покинули крышу. Вышли не замеченными никем, кроме зоркой Габи Хельгбауэр. Она вошла в приложение «Умный дом» и дистанционно отперла замок на дверях своей квартиры. Когда Тобиас и Джана подошли к двери, им оставалось только бесшумно, словно две тени, скользнуть внутрь.

В спальне бесновался свет. Он метался от стены к стене, отражался в стеклах книжного шкафа, сыпался на постель и таял на простынях. Джана и Тобиас чувствовали себя пьяными. Они были оглушены музыкой, перед глазами прыгали разноцветные пятна, то и дело озаряя их лица и тела. В промежутках между вспышками света наступала кромешная темнота, обещающая и зовущая. В ней молниеносно растворялись предметы одежды. Мгновения тьмы между вспышками света забрали сначала кофту Джаны, потом ее плиссированную юбку, затем кроссовки с серебряными звездами и, наконец, нижнее белье. Тело Джаны обрело лиловый оттенок, затем исчезло, появилось в красном и снова погрузилось в ночь. В серванте под напором мятежных басов прыгали бокалы. Пол под ногами Тобиаса вибрировал, отдаваясь дрожью во всем его существе. Надрывно рявкнула музыка, ударив по ним, словно девятый вал по деревянной рыбацкой лодке. По стене пробежала волна света и погасла, оставив после себя многоцветные брызги. Джана и Тобиас нырнули в еле различимый силуэт широкой постели и исчезли в ее пуховом, осыпанном искрами нутре.

Я просто устал

Ежи освободился раньше обычного. Как только стемнело, он вышел на улицу прогуляться. Сибиряк катил коляску с Майчеком по дорожке между деревьями. На крик Ежи Сибиряк удивленно обернулся.

– Что ты делаешь? Оставь моего сына в покое!

– Господи, папа! Мы будем смотреть шоу «Небесный театр». Прекрати панику! Ты что, думаешь, Сибиряк решил утопить меня в Ист-Ривер? – огорчился Майчек.

Ежи спохватился. Действительно, что плохого мог сделать его сыну этот безобидный человек. С другой стороны, Ежи не могло прийти в голову, что у Майчека есть друзья.

– Пойдем с нами, – предложил Майчек, беря отца за руку.

– Ладно. Только ненадолго. Ты замерзнешь, – строго сказал Ежи, но Сибиряк достал из корзинки под креслом теплое одеяло.

– Предусмотрительно, – одобрил Ежи, немного успокоившись.

– Сегодня особенная ночь. Я это чувствую. Дело не только в «Небесном театре», – задумчиво сказал Майчек.

– Дело в том, что у тебя появился друг? – спросил его Ежи.

– Мы давно дружим, – ответил Майчек, посмотрев на Сибиряка. Тот утвердительно кивнул.

– Во-первых, он появился здесь месяц назад. Во-вторых, как он тебя понимает? Он же не знает ни слова на английском, – удивился Ежи.

– С каждым днем он понимает все больше слов. Он очень быстро учится, – с гордостью сказал Майчек, словно быстрый прогресс Сибиряка был его заслугой. – А месяц для меня как год, ты же знаешь.

– К сожалению, знаю, дорогой, – ответил Ежи и посмотрел на экран планшета. Он оставил лаборантов делать анализы крови Сибиряка, несмотря на пятничный вечер и поздний час. Но пока от них не было никаких вестей.

По воде сплавлялась одинокая баржа, груженная бревнами и каким-то хламом. Вокруг шелестели деревья, воздух наполнился запахом жареных креветок, из окон корпуса для персонала разлетались джазовые ноты.

– Представляешь, что творится сейчас в городе? Безумие! – задумчиво сказал Майчек.

– Нам и тут хорошо. Ты бы слишком устал от долгой поездки, – успокоил его отец.

– В последнее время я чувствую только усталость. Да и кто бы меня отпустил в город? Но это ничего. Мир мне больше не особо интересен. Теперь я часто просыпаюсь с чувством покоя на душе. Такого никогда еще не было. Раньше я мог подскочить ночью от мысли, что моя болезнь – не страшный сон и все происходит взаправду. Но теперь я крепко сплю и чувствую себя спокойно, как будто все так, как должно быть. Папа, даже если ты не найдешь лекарство, ничего страшного. Я совершенно не расстроюсь.

– Как ты можешь говорить такое! День и ночь я работаю над тем, чтобы ты выздоровел! Потерпи еще чуть-чуть, – в ужасе пролепетал Ежи. – Ты не понимаешь, что с тобой происходит. Это просто депрессия! Хельгбауэр выпишет тебе таблетки, и все наладится.

– Еще таблетки. Еще капельницы. Еще ожидание. Тебе пора услышать меня. Столько лет я смотрел, как мое тело искривляется, кукожится. Я боялся. Мы оба боялись. Время было моим кошмаром. Но теперь оно – мой друг.

Ежи заткнул уши руками. Он отказывался слушать сына, ни один звук, ни одна буква не должны были проникнуть в его разум. Но все они проникали. По отдельности, обрывками – не важно. Смысл был предельно ясен. И в глубине души Ежи понимал – с недавних пор он все видел, но отказывался признаться себе в увиденном. И на этот раз он все-таки заставил себя отмахнуться от страшной правды.

– Я поговорю с Габи. Курс антидепрессантов – и ты снова станешь собой.

Майчек укоризненно посмотрел на отца.

Вдруг Сибиряк показал наверх, где зажглись первые лучи прожекторов. До конца представления они сидели на прогретых дневным солнцем деревянных мостках причала, жевали яблоки, Ежи и Майчек тихо переговаривались. О чем угодно, только не о главном.

А Сибиряк неотрывно смотрел в небо и на верхушки небоскребов, озаренные световым представлением. Он думал о том, что не зря согласился уехать с пришлыми людьми, которых видел впервые в жизни, сесть в огромную железку, взмывающую в небо, приземлиться в необъятном городе, грохочущем и лязгающем стальной пастью. Теперь он знает, что чужаки не опасны, над их облаками нет ни ангелов, ни Бога, а стальной лязг – просто шумное приветствие, доносящееся из бедлама людей, машин и бетона. Он чувствовал себя скрепой, зацепившей сразу два мира, два времени. Один, знакомый ему, простой и понятный, в тайге с ее шепотом, песнями кузнечиков и журчанием ручья. Другой – словно находящийся на чужой планете. Его называют Нью-Йорк. Странное слово, похожее на крик птицы кедровки. Все здесь непонятно и ново, удивляет и настораживает.

Сибиряк с самого начала пообещал себе не бояться, все воспринимать с интересом и благодарностью. Это был единственный способ не сойти с ума, оказавшись в водовороте впечатлений. Он представил себя ребенком, открытым новому для него миру. Тем самым Сибиряк оказал себе большую услугу. Он оставался спокоен и не нуждался ни в адаптации, ни в психологической поддержке. Он чувствовал себя превосходно, как ребенок в парке аттракционов – только что не кричал от восторга. Он ни секунды не жалел о сделанном выборе. Жизнь в тайге все больше отходила в прошлое, забывалась, снесенная бурным потоком впечатлений.

После окончания шоу, очумевший от развернувшегося на материке «Небесного театра», Сибиряк вез по гравийной дорожке кресло-каталку с укутанным в шерстяное одеяло Майчеком. Рядом шел доктор Ратаковски. Ежи давно не чувствовал себя таким потерянным. А Майчек беспрестанно болтал о красках в небе, о завершившем шоу салюте, о музыке, доносящейся до Норт-Бразер хотя и не всеми нотами, но вполне отчетливо и полно.

Они проводили Сибиряка до его комнаты, и отец сам покатил сына в корпус Cas9. Всю дорогу Ежи был погружен в свои мысли. Он заставлял себя думать о том, что лекарство для Майчека вот-вот найдется. И в это мгновение планшет в кармане издал сигнал. Ежи посмотрел уведомление. Лаборанты что-то нашли в образце крови Сибиряка. Возможно, эта ночь станет главной в жизни обоих Ратаковски.

***

Ночью Сибиряк подскочил в постели, мокрый от пота. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Тусклый серый свет, едва отличимый от тьмы, проникал через открытое окно, стелился по полу и наползал на задранный край простыни. Сброшенное на пол одеяло, свесившаяся подушка и синяк на руке – результат удара о тумбочку, подсказывали Сибиряку, что он долго метался по постели, безуспешно борясь с настигшими его во сне страхами.

Что же так напугало его? Кажется, он ехал на велосипеде рядом с Майчеком. Ночной пустой парк, редкие желтые огни высоких фонарей среди древесных крон. Сибиряк все время боялся потерять равновесие, упасть с велосипеда. Майчек декламировал стихи. Очень красивые, понятные каждым словом и до того трогающие Сибиряка за душу, что на глаза наворачивались слезы, а велосипед под ним так и норовил накрениться в сторону, мешая полностью погрузиться в поэтическое настроение.

– Я знаю эти стихи, – сказал Сибиряк Майчеку, вцепившись в вихляющий руль.

– Их написала моя мама, – ответил Майчек, шмыгнув носом.

– Не знал, что это была она! На прошлой неделе я был на ее творческом вечере в деревянной избе, где-то недалеко отсюда. Там тепло и хорошо внутри, так спокойно. Я был поражен красотой рифмы и певучестью, с которой твоя мать декламировала стихи. – Сибиряк с наслаждением вспоминал бревенчатую избу, озаренную таинственным светом свечей, скамейки, простые, но удобные, на которых сидели внимательные задумчивые слушатели.

– Ты не мог быть на ее вечере. Моя мама уже давно умерла, – спокойно сказал Майчек.

Они продолжали колесить по парковым дорожкам. Изредка на темных газонах появлялись собачники, матери с детьми и колясками, просто прохожие. Майчек свернул на узкую аллею, в конце которой высилась зеленая изгородь. Он спешился и раздвинул руками плотную зелень. За ней серел в блеклом свете фонаря высокий крест. Простой, неотесанный, он был похож на кусок пористой пемзы в человеческий рост.

– Вот ее имя. Моей мамы нет в живых уже много-много лет, – повторил Майчек, нежно погладил крест и снова оседлал свой велосипед.

Они двинулись дальше. Сибиряку было все тяжелее держать руль, страх падения накатывал на него с новой силой, но было нечто, что беспокоило его все больше и больше. Он посмотрел на Майчека.

– Если я видел твою маму, а ее давно уже нет на этом свете, значит ли это, что и меня давно нет? Может, мы с ней когда-то встречались, я и правда был на ее вечере, но сейчас я лишь память времени, мертвый чужак? Призрак, которого ты видишь?

«Неужели я умер?» – спросил себя Сибиряк, и ужас охватил его.

Он снова посмотрел вперед, велосипед несся под гору и все набирал скорость. На руле не было тормоза, педали бессильно прокручивались назад, цепь жужжала, ноги не доставали до земли. Мягкая дорожка парка превратилась в асфальт, бесконечно тянущийся вниз навстречу далеким огням города. Сибиряк закричал что было сил, но ни звука не вырвалось из раскрытого рта. Вдруг на дорогу вышла женщина. Она сложила детскую коляску прямо посреди проезжей части и положила ее поперек. Сибиряк понял, что вот-вот налетит на нее, но скорость стала просто немыслимой. Он снова попробовал закричать, и наконец жуткие ноты смогли вырваться из его легких и понеслись быстрее велосипеда, мчащегося навстречу верному столкновению. Он замахал руками в воздухе, почувствовал резкую боль в руке и наконец проснулся.

Сибиряк посмотрел на руку. Огромный синяк болел и наливался красными точками. Он опустил рукав рубашки и встал, чтобы ходьбой разогнать неприятные мысли. На часах – четыре утра. Сибиряк задумался. В его поселении считалось, что в час перед рассветом, тяжелый и хмурый, уходят те, кто должен покинуть этот мир. Его мать и отец по очереди ушли именно так. И сейчас он чувствовал отголосок тяжести, сжимающей сердце. Как и тогда, в дни смерти своих родителей, он предчувствовал приближающуюся беду. Надев ботинки и накинув куртку, Сибиряк вопреки запрету вышел из комнаты на улицу. В Cas9 зажегся свет. «Это комната Бетти», – подумал он и забеспокоился. Он знал, что еще слишком рано для утреннего обхода. В нескольких окнах корпуса для персонала вдруг тоже засиял свет. Через минуту оттуда выскочили несколько человек и бегом бросились в Cas9. Сибиряк побежал за ними.

В тишине коридоров, удаляясь, стучали широкие каблуки туфель Бетти. В ту минуту, как Сибиряк подумал о Майчеке, его сердце сжалось. Он бросился к лифту, едва дождавшись, пока двери откроются, влетел внутрь. На минус первом этаже ярко горел свет. В стационаре царила паника, ввозили аппараты, гремели каталки, сновали какие-то люди с серыми лицами и заспанными глазами. В палату Майчека набилось больше народа, чем она могла вместить. Хором чирикали датчики, шприцы вылетали из хрустящих одноразовых упаковок, в дверь протискивался аппарат УЗИ – он ударялся о косяки и никак не хотел заезжать внутрь. Один из санитаров рванул на себя стальной косяк, и тот удивительно легко отскочил от проема. Аппарат наконец загнали в палату.

Бетти лихорадочно металась между людьми в белых халатах. Она пыталась помочь, но, судя по ее взволнованному лицу, у нее ничего не получалось. Все роли были уже разобраны. Слаженный механизм из врачей-реаниматологов делал свое дело. На мониторах то и дело загорался оранжевый свет, но потом снова начинал мигать красный. Майчека бросало из стороны в сторону, он метался на постели, как, должно быть, метался в кошмарном сне Сибиряк. Глядя на него, можно было подумать, что его движения осознанны и сильны, но все мышцы Майчека содрогались в непроизвольных спазмах. Судороги мешали медсестрам вводить препараты, тонкие руки постоянно взметались в воздух и опадали плетьми. В конце концов из вены Майчека вылетел катетер, один из врачей, отшатнувшись, повалил на пол и разбил стойку с капельницей. Бросившаяся на помощь Бетти поскользнулась на разлитом содержимом и, падая, увлекла за собой поднос с инструментами. С грохотом и лязгом по полу рассыпались шприцы, жгуты, трубки и ампулы. Бетти отползла в угол, потирая ушибленную ногу. Она смотрела на безумие, творившееся в палате, орущие мониторы, бегающий взад и вперед персонал, молитвенно сжимала руки и что-то шептала. Сибиряк прижался к стеклу, не в силах сделать ни шагу вперед. С силой хлопнула дверь в стационар. Ежи Ратаковски в пижаме и тапочках несся по проходу между притихшими боксами, сам похожий на бледную смерть. Синяки под глазами только усиливали страшную схожесть. Монитор давно горел красным, хотя Сибиряк потерял счет времени. Все происходящее могло длиться сколько угодно: час или минуту.

– Отойдите, быстро вон отсюда, – взревел Ратаковски, бросаясь к сыну.

Персонал посторонился, пропуская его к постели, но все остались в палате. Теперь Майчек затих, он выглядел мирно спящим, не более того. Казалось, вся паника вокруг него – просто ошибка, и сейчас он протрет глаза, присядет на подушках и спокойно оглядит собравшихся вокруг перепуганных людей.

Но Сибиряк знал, что этого не будет. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Теперь сердце забилось ровнее, кровь перестала стучать в голове. Он почувствовал тепло, разливающееся от ладоней до локтей. Ощущение усиливалось, руки сами собой приподнялись и сложились – ладонь к ладони. Между ними Сибиряк почувствовал горячий поток, жар, обжигающий и мощный. Не разнимая рук, он вошел в дверь палаты и, не обращая внимания на удивление собравшихся, подошел прямо к постели Майчека.

Ратаковски с силой давил сыну на грудь, наваливаясь всей тяжестью тела. Сибиряк прикоснулся обеими руками к расслабившимся после конвульсий кистям рук Майчека. Одновременно с его прикосновением Ежи Ратаковски ударил сына кулаком в область сердца. Монитор весело чирикнул, словно птица, довольная собственным полетом, красный огонек сменился оранжевым, и через секунду Майчек сделал глубокий вдох и закашлялся. Ежи упал на пол, уткнулся лицом в стальную ножку медицинской кровати и заплакал. Сибиряк не отпускал запястья Майчека до тех пор, пока тот не открыл глаза.

– Мне приснился страшный сон, – прошептал Майчек, облизывая языком тонкие пересохшие губы.

– Не говори, у тебя нет сил, – попросил его Ежи, присаживаясь на край постели.

– Нет, пока я не забыл. Мне приснилось, что мы с Сибиряком катаемся на велосипедах. Сибиряк сказал, что мама снова читает свои стихи. А потом я увидел ее могилу. И так испугался, что понесся куда-то на велосипеде. Впереди была бездна. Но Сибиряк перегнал меня и с криком упал с велосипеда на асфальт, преградив мне путь. Я остановился. Но когда посмотрел на него, лежащего на земле, еще живого, то понял, что я сам давно уже мертв, просто привидение. Было совсем не страшно. На сердце наконец стало радостно. Мне нужно туда, там мама, и она читает стихи. Я должен снова услышать ее голос… – шептал слабеющий Майчек, заливаясь слезами.

Сибиряк выбежал из палаты. Он задыхался. Только часть слов была ему понятна, но их полный смысл встал перед ним во весь рост. Они с Майчеком были связаны, их судьбы переплелись, будущее расходилось где-то вдали, но сейчас они были словно цепи ДНК, неотделимые друг от друга.

***

До тех пор, пока его не забрали из тайги, Сибиряк даже представить себе не мог, насколько отличается от обычных людей. Его можно было переодеть, научить пользоваться гаджетами, кое-как вписать в беснующийся мир города. Но все равно он видел и понимал окружающее шестым чувством.

Многие поколения «молчащей сотни» жили в Сибири своей особенной жизнью. Прислушиваясь к тайге, они так срослись с мирозданием, что силы природы проходили сквозь них каждую секунду, даря телу естественную возможность регенерации, а значит больше сотни лет жизни. Тепло, таившееся в кистях их рук, видения, смысл которых они могли объяснить лишь сердцем. Дети тайги унаследовали могущество природы, отринутое жителями больших городов.

Эта энергия до сих пор циркулировала в Сибиряке. Но ее не было ни в одном человеке, с которым он встречался со времени отъезда из дома. Они казались ему глухими, слепыми, слабыми и беззащитными, эти оглушенные звуками и ослепленные огнями люди.

А этот ребенок-старик! Сибиряк содрогался от жалости при мысли о том, что чувствует его новый друг, глядя на себя в зеркало. Теперь Сибиряк догадывался, зачем его привезли сюда и почему отец Майчека сканирует его кровь вдоль и поперек. И был уверен, что рано или поздно Ежи найдет в нем то, что ищет. Природная возможность тела восстанавливаться десятилетиями, сохраняя здоровье и молодость до последнего дня. Возможно, ради этого Сибиряк проделал такой долгий путь, начал новую жизнь, чтобы выполнить свое предназначение – подарить людям во всем мире вакцину от старости, полученную из его крови. Людям – и Майчеку Ратаковски.

Майчек лежал в палате и мирно сопел, измученный и усталый. Большая голова покоилась на подушках, на лбу пульсировала синяя полнокровная вена – торжество жизни, движение, ритм. Прикоснувшись к своему лбу, Сибиряк почувствовал такое же размеренное биение, такт в такт. Он вернулся к себе в комнату, лег в постель и закрыл глаза. Возможно, ему снова приснится такой же сон, что и его другу.

***

В эту ночь не спалось и Марку Робертсу. Ему позвонили, только когда Майчеку уже стало лучше. В комнате было прохладно, и он беспокойно ворочался с боку на бок. С тех пор, как работа поглотила его целиком, он сменил мягкий ортопедический матрас на твердый настил, гостеприимную подушку на набитый поролоном комкастый подголовник. Ему казалось, в таких условиях невозможно поваляться поутру «ну еще полчасика», и с тех пор старался как можно меньше времени проводить на своем аскетичном ложе.

Но сегодня Марк как никогда нуждался в отдыхе. После случившегося с Майчеком силы оставили его. Он знал, что без сына Ратаковски окажется неспособен ни на какую деятельность. Если бы вдруг Майчека не стало сегодня ночью, их открытие, продукт нескольких лет работы, накрылось бы медным тазом. Ребенок должен жить хотя бы до того, как Ратаковски подведет последнюю черту в своих исследованиях. Смысл жизни Марка Робертса находился в зависимости от воли случая, от течения болезни Майчека. Осознав это, Марк потерял покой. Он лежал на постели и смотрел на темный квадрат потолка, на котором, качая длинными лапами ветвей, метались тени деревьев. И сон, как назло, не шел. Обвинив во всем неудобное ложе, Марк пару раз злобно ударил подголовник кулаками, куски поролона внутри сдвинулись в сторону, отчего лежать на нем стало еще неудобнее. Охваченный отчаянием, Робертс встал, в сердцах ударил настольные часы, которые показывали, что выспаться сегодня он уже не успеет, пошел в Cas9 и спустился на минус первый этаж.

Кабинет Ежи практически никогда не пустовал по ночам. Тем более что диван на ночь становился для Ежи постелью. И сейчас из-под двери пробивалась тонкая полоска света. Марк тихонько постучал. В ответ донеслось едва различимое ворчание, и замок щелкнул.

– Не спится. Можно войти? – мрачно спросил Марк, протискиваясь в дверь мимо Ежи.

– Я бы не разрешил. Но, смотрю, тебе приспичило, – устало сказал Ратаковски.

– Мне рассказали, что случилось сегодня с Майчеком. Я очень переживаю за него. – Марк сел в кресло.

– Конечно, ты же знаешь его с рождения, – кивнул Ежи, усаживаясь в кресло напротив. – Налить?

Он достал из-под стола бутылку виски и два стакана.

– Лед? – спросил он, протягивая руку к холодильнику.

– Знаешь же, что нет, – мотнул головой Марк.

– Хоть что-то не изменилось, – вздохнул Ежи.

– Мы сами стремились к переменам. Помнишь, как мы сидели в кампусе примерно вот так, как сейчас, только с дешевым пойлом, в очках и с прыщами, и говорили до утра?

– Прыщи твои помню. И мерзкое пойло. А все, о чем мы тогда мечтали, оказалось фуфлом. Ни один из нас не думал, что мы добьемся такого успеха. Ладно, скоро добьемся. Знаешь, почему-то именно сегодня я наконец поверил, что нахожусь на финишной прямой, – сказал Ежи и сделал глоток.

– Твои загнанные лошадки из лаборатории что-то нашли? – спросил Марк, весь обратившись в слух.

Ежи показал ему файл на экране планшета. В комнате повисла выжидательная тишина.

– Черт, и правда. Возможно, они нащупали причину, почему Сибиряк так долго сохраняет молодость. Регенерация. Нечто подобное регенерации медузы Туритопсис. Тут есть над чем подумать. Более того, я никогда не видел ничего похожего у людей. Если мы проведем несколько опытов с собаками из вивария, через неделю-две можно будет поздравлять друг друга с главным открытием в истории человечества. – Марк уставился на Ежи, его глаза горели азартом, как у охотящейся в ночи кошки.

– Собаки еще не все, что нам нужно. Ты знаешь. Выдели мне несколько зародышей. Нас снова ждут бессонные ночи, но, я надеюсь, в этот раз они не будут напрасными, – сказал Ежи.

– Могу дать троих, не больше, – ответил Марк, подумав.

– Сойдет. Да ладно, не будем загадывать. Почему тебе не спится? – спросил Ежи, внезапно сменив тему.

– Говорю же, волновался за Майчека, – отозвался Марк, чувствуя, как сон накатывает на него с каждым глотком виски, а напряжение улетучивается, будто бесплотный эфир.

– Сегодня, когда я реанимировал сына, кое-что случилось. Не первый раз я слышу от своих медсестер, которые берут анализы у Сибиряка, что в нем есть необыкновенная сила. Чушь, конечно. Одна глупышка утверждала, что Сибиряк одним прикосновением избавил ее от мигрени. Представляешь? Правда, за полчаса до этого она приняла таблетку, но утверждает, что препарат тут ни при чем. Даже Ян, и тот со смущением поведал мне, что руки у Сибиряка необычно теплые. Сибиряк, словно почувствовав неладное, во время забора крови вдруг коснулся его щеки. У Яна незалеченная киста под седьмым нижним зубом. Он сделал рентген у нашего стоматолога, а киста уменьшилась в два раза. Как ему показалось. Предыдущий рентген он оставил в своей квартире в Нью-Йорке, – усмехнулся Ежи.

– Габи как-то обмолвилась, что про Сибиряка здесь ходит много слухов. Когда я говорю с ним или просто нахожусь рядом, мне становится легко и хорошо. Не могу сказать, что он лечит и лечит ли вообще, у меня ничего не болит, но возле него действительно чувствуешь какое-то силовое поле, – задумался Марк.

– Просто не верится, что ты говоришь это. Больше тебе не наливаю. Ужас, Марк, ты же ученый, – удивился Ежи.

– В том-то и дело, – сказал Марк, окончательно расслабившись. Он откинул голову на подголовник и смотрел на Ежи словно через дымчатую призму дремы. – Когда я только поступил в университет, мне казалось, что наука знает о мире все. Все может описать, объяснить и разложить по полочкам. Но за тридцать лет мы совершили столько открытий, настолько широко раздвинули горизонты, что однажды я понял – когда я начинал, генетика была в зачаточном состоянии. И было так самонадеянно полагать в те годы, что мы все знали. И представляешь, что я понял? Что и сейчас мы не осознаем и сотой доли того, что таят в себе человек и природа. Несмотря на все усилия, на тонны исследований, мы до сих пор блуждаем во тьме. Неужели ты думаешь, что я настолько самонадеян, чтобы высмеять неординарные способности Сибиряка? Просто мы с тобой еще не понимаем, что происходит в его организме и как он влияет на окружающий мир. Через тридцать лет мы будем сидеть в этих же креслах, пить еще более дорогой виски и смеяться над сегодняшними скудными научными знаниями. Почему бы и нет? Чем дольше я постигаю науку, тем меньше удивительного готов отрицать.

– Может быть, ты и прав, но мы все-таки живем в двадцать первом веке и знаем гораздо больше, чем сто лет назад, – пожал плечами Ежи.

– А ты вообрази себе человека в конце девятнадцатого века. Скажи ему, что стотонные железные птицы поднимутся в небо вместе с людьми, а стальные ракеты выйдут в космос. Вот представишь себе его реакцию и поймешь, что ничегошеньки мы не знаем о мире наверняка. А многие из тех, кто родился в конце девятнадцатого века и крутил пальцем у виска при мысли о самолетах и полете на Луну, застали-таки эру покорения неба и космоса. Вот и думай, может ли Сибиряк лечить руками, или что там про него говорят. Я тебе скажу: да хрен его знает.

– Давно мы с тобой не говорили вот так. Хотя раньше мы спорили. Я бы смел тебя парой доводов в труху. Но сейчас ты вроде как мой босс, так что промолчу. – Ежи поднял сверкающий гранями стакан.

– Тебе просто нечем крыть. – Марк поднял стакан в ответ. – Давай-ка выпьем за успех. За то, что у нас в жизни все еще есть цель.

– За то, что у нас все еще есть дружба. Какая-никакая, но все же сойдет для двух амбициозных очкастых говнюков от науки, – сказал Ежи и осушил стакан.

Марк нехотя поднялся с кресла.

– Ну, с добрым утром, Ежи, – сказал он.

– И правда. В столовой, наверное, уже подают завтрак. Я как раз проголодался, – сказал Ежи, потягиваясь.

– В кои-то веки пойдем, поедим вместе с подчиненными, – предложил Марк.

– Давай. Как бы у них аппетит не пропал, – пошутил Ежи.

Желтая роза войны

Марк и Ежи пришли в столовую на первом этаже корпуса для персонала. За столиками уже сидели несколько лаборантов с красными от бессонницы глазами.

– Уже сентябрь, Ежи, а Артур и Камал все еще не начали лечение. Скоро им надо будет сделать первый укол, – сказал Марк, нарезая кусок бекона.

– Я и забыл про них, – поморщился Ратаковски.

– Тебе нужно скорее подготовить для них вакцину, – напомнил Марк. – У обоих шизофрения, только виды разные. У Артура параноидальная, с бредом и галлюцинациями. А у Камала кататоническая, и он может быть опасен. Лекарства смягчают его приступы агрессии, но не полностью.

– Я знаю и учел эти нюансы в кодах двух вакцин. У меня были наработки – лекарства почти готовы. Теперь Ян сделает все сам, – отмахнулся от проблемы Ежи.

– Что? Ты спятил! Нельзя поручать такое дело помощнику! Господи, да неизвестно, что он там наворотит. Какого черта! – ужаснулся Марк.

– Да что ты паникуешь! Он просто соберет мои наработки воедино и доведет дело до конца. У меня нет времени заниматься пациентами, Марк, и ты об этом прекрасно знаешь, – парировал Ежи.

– Это не повод рисковать жизнью и здоровьем этих детей. Мог бы подождать пару дней, сделать все сам, а потом браться за данные по Сибиряку. Я больше не принимаю новеньких, чтобы у тебя осталось время для основного дела. Но будь добр, отнестись серьезно к тем, кто уже здесь лечится, – завелся Марк.

– У Майчека нет времени ждать. Ян толковый парень. Я бы не доверился ему, если бы не был на сто процентов убежден в его квалификации. Мы должны как можно скорее долечить оставшихся пациентов, чтобы я мог полностью посвятить себя вакцине от старости. Поэтому я так спешу и хочу быстрее сделать инъекции всем больным. А с мальчиками все будет отлично. Если ты настаиваешь, можешь сам все перепроверить, и только после этого начнем лечение, – предложил Ежи. – Немного практики тебе не повредит, после стольких лет, проведенных в кабинете.

– Ну ты и наглец! Черт с тобой. Но впредь прошу тебя: прежде чем перекидывать свою работу на других, советуйся со мной, – сказал Марк.

После завтрака Ежи вернулся в Cas9. Ян, как обычно, сидел перед компьютером, ссутулившись, и потирал опухшие от усталости веки.

– Дашь потом Марку Робертсу посмотреть материалы по Артуру и Камалу. Он хочет убедиться, что ты закончишь работу над лекарствами правильно. Ты знаешь, чем может обернуться малейшая ошибка. Начнем лечение, когда он даст добро, – сказал Ежи.

– Я прямо сейчас соберу распечатки, – ответил Ян, закопавшись в высокой стопке бумаг. – Хочу, чтобы и вы посмотрели на некоторые моменты, которые мне непонятны…

Ежи нетерпеливо переминался с ноги на ногу. В его кармане звякнуло оповещение на планшете. В соседней лаборатории творилась неразбериха. В образцах ДНК Сибиряка было много неожиданностей, от которых у Ежи закружилась голова.

– Ладно, у меня нет времени. Давай-ка сам, – сказал Ежи и поспешил в соседнюю лабораторию.

Ян уткнулся в монитор. «Поспать бы», – подумал он и утомленно положил голову на руки.

***

Дождь разбудил Джану мерным постукиванием о стекло, словно почтовый голубь стучал клювом и просился внутрь. Под ее окнами дремал розовый куст. Желтые лепестки слегка раскрытого бутона купались в крупных каплях воды. Джана свесилась из окна и надломила один цветок. Стебель трещал, хрустел, но не желал сдаваться. Не сдавалась и она. Свесившись еще ниже, она крутила надломленный стебель, пока тот не оторвался от куста.

«Желтая роза – это к разлуке», – подумала Джана, прижала бутон к лицу и оглядела свою комнату. Чемоданы собраны и ждут у двери, постель не убрана – впрочем, как обычно. За все время пребывания на острове Джана ни разу ее не заправила. Дело принципа: какой смысл выполнять ненужную работу? Утром застилать, вечером расстилать – глупый ритуал. Тем более, Тобиас не обращал внимания на беспорядок. Когда Джана убедилась, что его не беспокоит одежда, разбросанная по всей комнате, торчащие из-под кровати носки и грязные следы от кроссовок на ковре, она полюбила его сильнее прежнего.

– Ты рано собралась, – сказал Тобиас, когда Джана зашла к нему попрощаться. – Я думал, мы будем вместе хотя бы до обеда. К тому же Артур и Эмма еще спят. Нельзя уезжать, ничего им не сказав.

– Ну что ты тараторишь, глупый. У меня еще есть немного времени. Нужно успеть выбраться с острова, доехать в аэропорт и не опоздать на рейс. Может, я и легкомысленная особа, но уж точно не хочу торчать на холодных скамейках сутки до следующего вылета на Суматру, – веселилась Джана.

– Рад, что ты в приподнятом настроении, – расстроился Тобиас. Ему казалось, что Джана должна быть как минимум грустна и тиха, поглощена предчувствием разлуки.

– Да ну тебя, – засмеялась она, протягивая Тобиасу розу. – Смотри, что я сорвала утром под окном. Вчера ночью на ветках еще спали бутоны, маленькие и плотно закрытые. Я уж думала, не дождусь, когда они раскроются. А под утро я наконец задремала и вдруг почувствовала запах. Такой терпкий, насыщенный. Я не открывала глаз, просто лежала и прислушивалась к аромату. А потом пошел дождь.

– У меня нет вазы, – засуетился Тобиас.

– Ничего, может, найдется у Камала.

– Ты и ему такую выдернула? – раздраженно спросил Тобиас, подобрав, как ему казалось, унизительное слово.

– Да что ты! Просто у него может быть ваза. Успокойся. Пойду попрощаюсь с ним, – сказала Джана и исчезла в коридоре.

Тобиас сжал кулаки и топнул ногой. Ему хотелось догнать Джану на полпути и заставить ее вернуться. Но он бессильно стоял на том же месте. Дверь напротив распахнулась, Артур и Эмма вместе вышли в коридор, сонно потирая глаза.

– Джана уже встала? Ей уезжать скоро, – пробормотала заспанная Эмма.

– Она пошла к Камалу «прощаться», – язвительно заметил Тобиас, пропуская друзей к себе.

– Желтая роза. Мило, – многозначительно улыбнулся Артур, похлопав Тобиаса по плечу.

В дверь постучали.

– Кого принесло в такую рань? – удивилась Эмма.

– Тобиас, открой. Не могу найти Артура. – Из-за двери голос Бетти звучал, словно из колодца.

Бетти стояла в проеме двери, протягивая Артуру флешку.

– Наконец-то, Артур, поздравляю. Но ты стал первым, кто нарушил мой непреложный ритуал. Я должна была вручить ее в твоей комнате, разбудив тебя стуком в дверь, – посетовала Бетти.

– Да какая разница. – Артур выхватил у нее флешку, сгорая от нетерпения.

– Похоже, кто-то вступает в новую жизнь? – проворковала Эмма, поглаживая Артура по спине.

– Еще бы. Не могу дождаться, – сказал Артур. – Прости, Тобиас. У тебя сегодня паршивый день. А я радуюсь.

– О чем речь! Я тоже рад за тебя. Даже не верится, что у нас с тобой все получается так, как мы хотели, – подбодрил его Тобиас.

Джана впорхнула в комнату, неся с собой аромат терпкого мужского парфюма.

– Что за вонь! – огрызнулся Тобиас.

– Камал ждал моего прихода и перестарался с духами. Кстати, ты подал мне отличную идею. Ему я тоже сорвала цветок. Не розу, конечно, простую фиалку. Он засушит ее в вакуумной сушке, чтобы та сохранила цвет навсегда, – кокетливо пожала плечами Джана.

Эмма и Артур переглянулись.

– Она действительно не понимает или прикалывается? – прошептал Артур на ухо Эмме.

– По-моему, ей нравится смотреть, как у Тобиаса вытягивается лицо и багровеют уши, – хихикнула Эмма. – Такая вот у них любовь.

Джана прихорошилась перед зеркалом, покружилась, осматривая себя с ног до головы.

– Кстати, ему сегодня тоже вручили флешку. Бетти пришла при мне, – сказала Джана.

– Вот черт, – огорчился Тобиас.

Ему и в голову не приходило, что его враг только начинает лечение, а это значит, останется на Норт-Бразер надолго. Тобиас действительно испугался. Вероятность того, что после отъезда Джаны их с Камалом отношения наладятся, сводилась к нулю. Не потому, что Тобиас не хотел примирения. Он успел немного узнать своего соперника. Всем своим видом Камал показывал, что испытывает к Тобиасу безумную личную неприязнь, и Джана, возможно, стала лишь предлогом. Просто Камалу нужно всегда иметь объект для ненависти, такая у него болезнь. И Тобиасу не повезло.

Оставшийся до отъезда Джаны час они провели в саду. Между деревьями раскрылись автоматические навесы от дождя, похожие на гигантские разноцветные зонты. Лежаки под ними все равно немного намокали, а подушки на них отсырели. Артур и Тобиас расстелили на земле походное непромокаемое покрывало. Габи Хельгбауэр принесла сок и бутерброды. Ветра почти не было, а мелкая осенняя морось, проходящая сквозь любые навесы, ничуть им не мешала.

– Выпьем за твое успешное возвращение домой, – сказала Габи, высоко подняв бумажный стаканчик.

– И за успех лечения Артура, – предложила Эмма.

Артур скромно потупился. Габи округлила глаза.

– Так скоро? Не может быть. Как Ратаковски мог так быстро составить план лечения?

– Может, все давно было готово? – спросил Артур.

– Даже не знаю. Я подписала твои бумаги, Артур, и недавно напоминала Ратаковски о тебе. Он говорил, что еще не приступал к вакцине. У Ежи могли быть наработки – ведь он знал, что тебя в любом случае будут лечить. На доработку самой вакцины время еще есть. Но чтобы так быстро закончить план процедур… – удивилась Габи.

– И Камал приступает с завтрашнего дня. Он тоже не ожидал прихода Бетти с хорошими новостями, – заметила Джана, надкусывая бутерброд с ветчиной и пикулями.

– Невероятно. Похоже, у доктора Ратаковски открылось второе дыхание.

Габи видела свет в кабинете Ежи, когда ходила ночью в стационар к одному из пациентов. Мальчик проснулся в своем боксе, испугался и начал безутешно плакать. Бетти позвала ее успокоить беднягу. По лаборатории сновал его помощник, молодой доктор Ян. Он распечатывал листы бумаги и чиркал в них шариковой ручкой, тяжело вздыхал и тер красные от усталости глаза. «Неужели они смогли так быстро составить схему лечения для двоих пациентов? Даже если у Ежи были наработки, стоило несколько раз проверить данные, провести коррекцию гена. Ни к чему было так торопиться», – подумала Габи.

Они проводили Джану до катера. Дождь все усиливался. Тобиас и Артур помогли занести чемоданы.

– Ну что, пора нам прощаться, – сказала Джана, сморгнув с черных ресниц то ли слезу, то ли каплю дождя.

Тобиасу хотелось думать, что она наконец-то плачет. Но, судя по улыбке, пусть немного грустной, но так идущей ее лицу, Джана не сильно переживала. Тобиас совершенно поник. Габи с грустью смотрела, как он ждет от Джаны ответного проявления чувства, как втягивает голову в плечи, готовый вот-вот обидеться, развернуться и пойти прочь. В конце концов она решилась вмешаться.

– Джана, милая, нам тяжело прощаться с тобой, – сказала она громко, чтобы шум барабанящего по деревянным мосткам дождя не заглушил ее слова.

– Мне тоже очень тяжело, – сказала Джана. – Точнее, нет, я рада.

– Что? – поразился Тобиас.

– Я рада, что лечение на Норт-Бразер подошло к концу. Я наконец-то совершенно здорова. Для меня это много значит. На острове бывало всякое: то тяжело, то здорово. Особенно здорово, когда у меня появились все вы. – Она ласково посмотрела на притихшую компанию.

– Мы помним, Джана, – кивнули Габи и Эмма одновременно. – Тебе пришлось перенести намного больше процедур, чем мы рассчитывали. Когда мы потеряли надежду на твое выздоровление, Ратаковски все-таки совершил чудо.

– Тогда вы понимаете, как важен этот отъезд. Единственное, чего мне жаль, – так это нашей команды. Нам было хорошо вместе. По вам я буду жутко скучать, доктор Хельгбауэр, – сказала Джана, крепко обнимая Габи за шею.

– А мы? По нам будешь? – спросила Эмма, вытирая глаза ладонью. На ее щеках блестели не дождевые капли, а настоящие слезы.

– А чего мне по вам скучать? Мы же скоро увидимся, – искренне удивилась Джана. – Тобиас, я тебе билеты уже нашла, ты прилетишь ко мне зимой. Не унывай! Артур и Эмма, я вас в друзья добавлю, как только снова включу свой телефон. А потом, может, я прилечу к Тобиасу в Штаты. Мы все нагрянем к нему домой. Не думаю, что Иоланда будет против… – предложила Джана.

Когда катер отчалил от черного каменистого берега, Габи взяла Тобиаса под руку. Они шли под теплым проливным дождем медленно, так как все равно давно промокли насквозь.

– Ты видишь, для Джаны ваша разлука – временное неудобство. Она всегда смотрит вперед, что бы ни случилось. И если тебе больно понимать, что завтра ты проснешься, а ее не будет рядом, то Джана просто об этом не задумывается. Все месяцы ожидания, когда тебя наконец выпишут и ты приедешь к ней на Суматру, для нее просто не существуют. «Завтра» начинается для Джаны с твоего приезда, – лихо закручивала Габи в надежде правильно выразить мысль.

– Вы имеете в виду, Джана знает, что все будет хорошо, мы все снова будем вместе, и это будет довольно скоро? – уточнил Тобиас.

– Да, именно это я и имела в виду, – улыбнулась Габи.

Ей хотелось обнять Тобиаса, пожалеть его. Но он неожиданно повеселел.

– И правда, время летит быстро. Я помню свой приезд, будто это было вчера. Прошло больше трех месяцев. Столько событий… Думаю, Джана права. Оглянуться не успею, как уже буду сидеть в самолете, готовясь к новой встрече, – бодро сказал Тобиас. – И нечего раскисать.

Они вошли в Cas9.

– Пойду переоденусь. Встретимся за завтраком, – попрощалась Эмма.

– Я тоже. Артур, займи столик, – попросил Тобиас, стряхивая со светлых кудрей дождевые капли.

На душе у него все еще скребли кошки. Прийти на завтрак и не увидеть там Джану, не говорить с ней до выписки. Может, стоит попросить доктора Робертса, чтобы он дал разрешение звонить Джане по мессенджеру?

Тобиас вошел в комнату и остановился как громом пораженный. На столе, куда он поставил стакан с желтой розой, расползлось мокрое пятно. Осколки стакана рассыпались по полу. То, что осталось от желтой розы, было разбросано по комнате: раздавленные лепестки, вырванные из бутона озверевшей от ненависти рукой. Тобиас покосился на открытое окно. Единственный человек, который мог додуматься до подобной выходки, возможно, ждал его за плотными занавесками или прятался под кроватью. Тобиас настежь открыл дверь, чтобы в случае нападения позвать на помощь. Он тихо подкрался к постели и, рывком упав на пол, заглянул в темноту. Там никого не было. За дверцами шкафа что-то упало. Тобиас вздрогнул и, ничего не соображая от волнения, дернул на себя створки. В шкафу было пусто. Чья-то тень промелькнула за спиной. Резко обернувшись, Тобиас успел увидеть силуэт, выскользнувший в коридор через раскрытую дверь. Он выбежал из комнаты. Быстро удаляясь, по коридору бесшумно, как дикая кошка, бежал Камал. Тобиас поднял желтый лепесток. Кажется, враг объявил ему настоящую войну.

Отец и сын

Третья неделя сентября выдалась на редкость спокойной. По крайней мере, наверху, на первых двух этажах Cas9. Эмма, Артур и Тобиас коротали пасмурные дни под навесами в шезлонгах, уходили спать раньше обычного, оттого что скука вытягивала из них все силы. Артур каждый день навещал кабинет доктора Хельгбауэр. Ударный курс психотерапии сильно сблизил его и Габи. Порой он задерживался у нее после сеанса, болтая о том о сем. Эмма всей душой поддерживала их теплые отношения. Жизнь на поверхности Норт-Бразер шла своим чередом.

Но на минусовых этажах в лабораториях по-прежнему не спали, дежурили посменно, в том числе и ночью, распечатывали тонны бумаг, извели весь виварий, заказывали десятки мышей, собак и обезьян, но и их не хватало для экспериментов.

Ратаковски с нетерпением ждал звонка Горация Нельсона. Он готов был сам выйти с ним на связь, лишь бы быстрее получить обещанную флешку. Данных по крови Сибиряка и его удивительной способности к регенерации хватило для вакцины, но свести все воедино, создать обрамление для ключевого элемента – готового для транспортировки в живой организм кода ДНК, можно было только по наработкам китайских генетиков. Что бы они ни скрывали, как бы ни прятали свои открытия, Ежи точно знал – у них есть то, что ему нужно. Он понимал: Гораций медлит не потому, что хочет его извести, а лишь по той причине, что ценные сведения достать не так просто. И чем они ценнее, тем больше терпения придется проявить.

Марк Робертс вроде бы ни о чем не догадывался. Он периодически заходил в кабинет Ратаковски, смотрел его новые наработки, кивал головой и уходил, удовлетворенный промежуточным результатом. Ежи страшно было подумать, что сделает Марк, если узнает, в чем заключалась сделка с Нельсоном. Он ни за что не поверит, что Ежи смог добыть важные сведения у конкурирующих иностранных лабораторий, ничего не предоставив им взамен. Так же, как и не сможет доказать своим инвесторам, что ни одной буквы, ни одного слова не вышло за пределы Норт-Бразер. В лучшем случае случится скандал, в худшем – они с Марком потеряют должности и головы. И то и другое было бы весьма неприятно. Хорошо, что Майчек опять чувствовал себя сносно. Курс поддерживающей терапии давал ему временную фору. У Ратаковски появился шанс проявить осторожность, при этом закончить работу вовремя.

Все, что Ежи мог сделать, сидя в своем кабинете, уже было сделано и перепроверено трижды. Он мерил шагами тайную лабораторию, заглядывал в пробирки, нетерпеливо потирая руки. Один-единственный шаг отделял его от эксперимента, который решит его судьбу, судьбу Майчека, да и всего человечества. Он не мог усидеть на месте. Решив все-таки поговорить с Горацием, Ежи взялся за телефон. Он знал, что разговоры записывает служба безопасности, и на этот раз не был намерен говорить напрямую. Ему был нужен ответ: нет или да. И на записи, если кому-нибудь придет в голову ее прослушать, не будет ничего информативного или компрометирующего.

Ежи поднялся в холл, вышел на улицу. Холодное солнце пряталось за горизонт, мокрый гравий шуршал, а цветы медленно поворачивали головки в сторону последних лучей.

– Доктор Ратаковски, – к нему мелкими торопливыми шажками направлялась Бетти. – Вам конверт. Днем привезли с почтой. Нам обычно ничего такого не привозят. Хотя я на той неделе заказала шерсть. Несколько клубков. Поэтому побежала к почтовому катеру. Но, взглянув на пакет, поняла, что он точно не для меня. Маленький такой. Написано – вручить лично в руки. Еле допросилась у почтальона передать его мне под расписку. Мы боялись вас тревожить, последнее время вы почти не выходите из лаборатории.

– Господи, Бетти, хватит болтать. Где пакет? Немедленно отдай его мне! – закричал Ратаковски, хватая ее за запястье.

– Не трогайте меня, я не сделала ничего плохого, – накинулась на него Бетти.

– Прости. Я потерял самообладание. Но я требую передать мне пакет прямо сейчас, – едва сдерживаясь, сказал Ежи.

Пакет мирно лежал на сестринском посту в ожидании своего хозяина. Ежи схватил его, потряс над ухом. Внутри что-то звякнуло. Он бросился к лифту и по дороге в свой кабинет ощупал содержимое пальцами. Несомненно, там была флешка. Дрожащими руками он достал ее, вставил в компьютер, поискал сопроводительное письмо от Горация, но ничего не нашел. «Стоило догадаться сразу: Гораций не хочет оставлять своих следы на носителе, чтобы я не смог, при желании, связать его имя с утечкой в китайской лаборатории. Неужели он думает, что я на такое способен? А почему бы и нет», – рассуждал Ратаковски, пока файлы копировались на его компьютер. – «Тут должен быть защищенный порт. Я говорил Горацию, что Марк видит все, что происходит у меня на компьютере, и имеет к нему полный доступ. Значит, информация либо зашифрована, либо как-то скрыта для любого, кто продублирует в системе мой пароль. Черт, он же не мог забыть про такую важную деталь».

Но файлы свободно копировались с носителя, не требуя никаких дополнительных действий. Среди прочего Ратаковски заметил видео. Темный прямоугольник, внутри которого белело чье-то очень знакомое лицо. Файл насмешливо и жутко назывался «Посмотри меня, если не трусишь».

– Привет, друг мой. – Голос Марка зазвучал, когда на экране появился темный фон с расплывчатым белым пятном посередине. – Жаль расстраивать тебя, но эту флешку, которую ты наверняка сейчас жадно поедаешь глазами, прислал тебе лично я. Неужели ты думаешь, что хоть что-то в Институте Карпентера проходит мимо моего бдительного ока? Ты плохо меня знаешь! Хотя нет, ты знаешь меня отлично. Того меня, Марка Робертса, твоего прыщавого друга, прозябавшего в тени великого генетика Ежи Ратаковски. Таким я был раньше. Но теперь все изменилось. Я учусь на своих ошибках. Маиса и Тереза стали для меня отличным уроком: за всем здесь, в этом маленьком бедламе, нужен глаз да глаз. Но от тебя я никак не ожидал предательства. Связавшись с Нельсоном, ты засветился перед его агентами, с которых тот напрямую потребовал нужную тебе информацию. По недостающим тебе частям китайцы легко определят, что уже сделано тобой, придут к верным выводам и, не дай Бог, быстро нас нагонят и перегонят. Ты чуть не запорол дело, на которое мы оба положили долгие годы работы. Я не дал этому случиться. Не пойму, ты что, думал твои похождения за Стигом, этой занозой в заднице, останутся незамеченными? Каждый твой шаг вне острова отслеживался. Ты слишком много знаешь, чтобы позволить тебе болтаться невесть где по Нью-Йорку, или того хуже, колесить на поезде по штатам в вагоне бизнес-класса. Внимательно посмотри файлы на флешке, там есть нужная тебе информация. Не от китайцев, упаси Боже. От своих. А откуда – не скажу. Должны же и у меня быть свои секреты. Наверняка ты спрашиваешь себя, почему я записал видео, а не подкаст, и что это белое лежит в темноте. Свет в студию!

Ежи чуть не рухнул на пол. Перед ним на экране, освещенный холодным ярким светом, в незнакомой палате мирно спал его сын. Но Ежи мог поклясться, что окно с видом на незнакомый город, вместо голой стены на минус первом этаже стационара, – не монтаж и не ошибка. Его перевезли в другое место, судя по всему, далеко от Норт-Бразер. Свет снова погас. Голос Марка Робертса зазвучал снова.

– С ним все в порядке. Я позаботился о том, чтобы мальчик ни в чем не нуждался. Ему обеспечат лучший уход и терапию. Но тебе стоит поторопиться с вакциной. Иначе тебя не будет рядом, если Майчеку вдруг опять станет плохо. И никаких больше фокусов за моей спиной! Время не ждет, Ежи. Тик-так, тик-так.

Ежи так и остался стоять на коленях, всматриваясь в темноту погасшего экрана. Очнувшись, он вскочил на ноги и бросился в стационар. Несмотря на очевидное, хотел надеялся, что все произошедшее окажется дурным сном. В палате Майчека горел свет.

– Сынок, сын! – закричал Ежи, врываясь в открытые двери.

Но на постели никого не было, только кипенно-белые простыни, аккуратно свернутое одеяло и широкая подушка, прислоненная к изголовью.

Ежи вернулся к себе. Он подошел к мусорной корзине и с силой швырнул ее в стену. Пластик хрустнул, содержимое разлетелось во все стороны. Он открыл все файлы на флешке. Унывать было рано – Марк хорошо знал свое дело. Для Ежи было загадкой, откуда Робертс смог достать результаты исследований, которые были ему нужны. Насколько он знал, такие проводили только в Китае. Но Марк сказал «у своих». Это невозможно. Никто в Штатах, кроме Института Карпентера и самого Ежи, не занимался подобными исследованиями. У Марка и правда оказался козырь в рукаве. Если бы не его выходка с Майчеком, Ежи смог бы по достоинству оценить организаторский талант старого друга.

Поразмыслив немного, Ежи успокоился. Марк был вынужден поступить так, как поступил, потому что Ежи собирался предать его. Побеждает сильнейший, это закон эволюции, с которым не поспорит ни один ученый. Если с его сыном что-нибудь случится, Ежи не задумываясь расправится с Робертсом. Но времени на панику и ненависть не было. Ежи погрузился в работу с головой.

***

Тобиас снова нашел утешение в разговорах с матерью. С тех пор, как Джана покинула остров, а доктор Робертс так и не дал разрешения с ней связаться, Иоланда стала его единственным источником сведений о ней. Время, оставшееся после ужина до сеанса связи, Тобиас коротал с друзьями. В комнате Эммы, куда Артур уже перенес часть своих вещей, все еще висел витраж-инсталляция. Все трое так сжились с ним, что тихий перезвон стекла и яркие вспышки света, отраженного от граней, стали неотъемлемой частью их вечерних посиделок. Глядя на влюбленных, Тобиас ловил себя на мысли, что немного им завидует. Ему не терпелось поскорее выписаться с Норт-Бразер и перелистнуть страницу бесконечного ожидания. Единственное, о чем он жалел: ветер перемен наверняка разнесет их троих по разным уголкам страны, а то и по разным континентам. Последнее время Артур все время рассказывал Эмме о своих мечтах, и каждая из них заводила его все дальше от дома. Эмма слушала, кивала и уже видела себя в каждом из уголков планеты, куда Артур безрассудно звал ее за собой.

– Мама хочет узнать адрес этого хмыря, в которого была влюблена двадцать лет назад, – хмуро сказал Тобиас, прервав нежное воркование Артура и Эммы.

– Тобиас, мне жаль, что ты так переживаешь, – сказала Эмма и погладила его по плечу.

– Ты можешь солгать ей, что Бетти не знает его адреса или что не хочет говорить, – предложил Артур.

– Это было бы странно. Не знает, но будет знать, когда он наконец устроится хоть где-нибудь. А потом, что значит «не хочет говорить»? И Джана посоветовала мне не решать за маму ее судьбу, – засомневался Тобиас.

– Значит, ты пойдешь к Бетти сегодня? – спросила Эмма.

– Или скажи матери, что этот хмырь не разрешил Бетти давать свой адрес и телефон Иоланде и сказал, что между ними все давно кончено и всякое такое, – сделал Артур другое предположение в надежде, что Тобиас не будет глупить и собственными руками ставить капкан на свое будущее.

– Не могу, Артур, правда. Я ценю твое участие, но между мной и мамой не может быть таких секретов. Придется выудить у Бетти информацию. Я не раз пожалел, что вообще тогда сказал маме про наш разговор с Бетти, но теперь поздно, – ответил Тобиас и понуро побрел к двери.

– Приходи перед сном, расскажешь, как и что, – сказала Эмма, ободряюще улыбнувшись.

Медленно, умышленно растягивая время, Тобиас шел по направлению к комнате Бетти. Он надеялся, что она еще носится где-нибудь по делам, провожает Сибиряка или сортирует назначения на завтра в сестринской комнате. Но Бетти, к несчастью, была у себя.

– Можно войти? – спросил Тобиас, просунув голову в дверь.

– Конечно, дорогой. Я рада, что ты заглянул. У меня как раз есть для тебя хорошая новость. Следующий укол назначен через неделю. Похоже, Робертс и Ратаковски взялись за тебя всерьез.

В комнате горел мягкий рассеянный свет, приглушенный матерчатым абажуром с вышивкой в виде красных маков. Единственная фотография стояла на прикроватном столике, старая и потертая, словно ее долго носили с собой в кармане.

– Что это за ферма? Дом такой простой, одноэтажный, из серого кирпича. За ним сарай. Одни доски, без окон, – сказал Тобиас, глядя на фото. – И ворота деревянные. Сколько этой фотографии лет?

– Не так много, как ты думаешь. Это наш дом в Ланкастере, – ответила Бетти, с любовью глядя на фото.

– В Калифорнии? Небо в Калифорнии не такое низкое и серое, и там не бывает таких густых туманов, от которых некуда бежать… – сказал Тобиас.

– Мы с Чарли, моим братом, родом из Британии, из Ланкастера. Очень красиво сказано про туман. Браво, дорогой. Именно таким я и помню свой дом. У нас было немного скота, за которым мы с братом едва могли ухаживать после смерти матери. В такие сырые и промозглые дни, как этот, я растапливала печь и садилась вязать шерстяные носки и свитера на зиму. Вот как сейчас. Потом отец привез нас в США, и с тех пор ни я, ни Чарли не были дома. Мне кажется, брат неспроста не может обосноваться где-нибудь надолго. Да и я, как видишь, живу здесь, потому что мне больше некуда идти. Наши с Чарли души так и остались в Ланкастере, в доме из плесневелого кирпича, где в пять утра за деревянными воротцами загона блеют глупые, насквозь промокшие овцы.

– Ты хорошая, Бетти, – почему-то сказал Тобиас.

Бетти выбралась из глубокого кресла, подошла к нему и крепко обняла. Тобиас почувствовал едва уловимый запах ее сладких духов.

– Ты говорила с Чарли? С ним все в порядке?

– Да, он звонил на днях. Как раз снял квартирку в Нью-Йорке. Говорит, в ней едва помещается кровать, но ему все равно.

– Как думаешь, он захотел бы снова увидеть женщину, которую любил? Помнишь, ты рассказывала про нее?

– Он много в кого был влюблен. И каждый раз как последний. Но та, которая стала для него наваждением… Помню-помню. Они даже виделись снова, через несколько лет после того, как разошлись. Точнее, после того, как он, не сказав ни слова, оставил ее в каком-то доме на берегу океана. Встретились случайно на ярмарке в Филадельфии. Чарли однажды разоткровенничался и рассказал: был День независимости, кругом хлопали петарды, между раскинутыми шатрами было столько народу, что не протолкнуться. Жара сводила с ума. Но он вроде бы почувствовал нечто особенное – взгляд, дуновение ветра в затылок, и обернулся. Она стояла у прилавка, рассматривала леденцы ядовитых расцветок.

– И что? – не мог поверить своим ушам Тобиас. – Он подошел к ней?

– Еще бы. Мой брат искренне не понимает, что вел себя как настоящая свинья. Поэтому без зазрения совести подошел к ней и, как ни в чем не бывало, затеял разговор. Не знаю, о чем она думала, но они провели весь день вместе. А потом следующий, и еще один. Пока Чарли снова не снялся с места без предупреждения. Просто опять собрал свои пожитки и свалил. Знаешь, на ее месте за такие шалости я бы поставила ему под глазом здоровенный синяк, – вздохнула Бетти. Она явно не гордилась братом, и чувство женской солидарности говорило в ней громче родственных чувств.

– Когда это было? – спросил Тобиас, прикидывая, была ли Иоланда замужем за его отцом или еще нет. А если была? Какую стену между ним и его матерью возведет ответ Бетти?

– Я уже и не припомню… Хотя нет, в тот год я получила работу в больнице Белвью, здесь, в Нью-Йорке. Это было шестнадцать лет назад.

Тобиас молча уставился на Бетти. Факты никак не хотели складываться в голове в единую картину. Конечно, шестнадцать лет назад Иоланда уже была замужем за его отцом. Конечно, он услышал от Бетти тот ответ, которого боялся. Но в сроке давности было нечто, грозившее убить пятнадцатилетнего Тобиаса наповал. Если она права, а Бетти вряд ли что-то перепутала, то невидимый Чарли, отравивший Тобиасу жизнь одним своим существованием, мог с таким же успехом быть его отцом, как и Гарри Мур. Этого еще не хватало.

– Ты уверена? Может, ты ошиблась, это была другая женщина или другой год? – взмолился Тобиас.