Читать книгу: «Хвост»

Всё хорошо».

Случаются дни, когда все испортить может любая мелочь.

Вот абсолютно ВСЁ, абсолютно любая мелочь.

– Да ла-а-адно…

Некоторые дни обязаны быть идеальными, несмотря на то, как сильно они ненавистны, и с каким отвращением ты ожидаешь их.

– Мать Природа, так нечестно!

Все эти Новые Годы, Четырнадцатые Февраля, Восьмые марта…

– Нет! Не выйду! Отвали, Мелкий! Ссы в раковину!

Дни Рождения.

– Да не грублю я ему, ма! Пять минут! Дайте… пять минут, – Мышь плюхнулась на край ванны, чуть не долбанулась головой о кафельную стену, когда задница соскользнула с мокрой поверхности, и, матюгаясь, с ненавистью уставилась в зеркало. Среди всех покраснений и уплотнений на коже, этот свежий прыщ был самым ярким, самым плотным, самым омерзительным, в самом центре лба. Надо было ему выскочить именно сегодня?

Еще этот хвост.

Стоило подумать о нем, и он потянул вниз – будто к копчику цепь привязали и рванули. Чуть не соскользнув в ванну снова, Мышь с трудом перебросила потяжелевшее тело к раковине и выдавила на ладонь густую бежевую струю, хотя теперь уже ни замазывать прыщ, ни покидать ванную не было никакого желания.

Когда она вышла, мимо пронесся Мелкий, громко хлопнув дверью и прищемив кончик хвоста. В глазах защипало от боли. Мышь сжала зубы, чтобы не обрушить на братца весь запас подросткового матерного словаря, но она смогла – черт, да! – она смогла улыбнуться.

– С Днем Рождения тебя, с Днем Рождения тебя, с Днем Рождения, Мышоночка! – Мамочка, в утренней маске, с бардаком на голове, выплыла из комнаты и протянула дочери подарочный цветастый конверт. Его даже не нужно было открывать – с тех пор, как Мыши стукнуло двенадцать, все подарки превратились в один большой: «сама себе купи, что хочешь. Но только недорогое, денег нет».

– Подарочек от нас с Папой. А вот этот от Маленького. Он сам постеснялся подарить. Ты же знаешь, эти мальчишки…

– Спасибо, мам, – Мышь взяла конверт, самодельную открытку, позволила обнять себя и оставить на щеке след от маски, – А где Папа?

– Ушел рано, ты не проснулась еще. Решил не будить. Передавал, что очень-очень любит и гордится, что ты у него такая умница выросла! Мы оба гордимся! Восемнадцать лет! Ты наша гордость и надежда, Мышоночка!

Мышь улыбнулась Мамочке, не позволив себе скривиться, даже когда острая чешуя царапнула голое бедро.

– Я знаю, мам.

– Мы вечерком все вместе посидим, хорошо? Отметим.

– Вчетвером?

– Ну, как получится… а я там завтрачек приготовила, ты покушай, голодная ни в коем случае не иди. А еще на кухне сюрпризик.

– Сюрприз? – Мышь удивленно вскинулась. Сюрпризов в ее жизни не

было уже очень давно.

– Да, да, там на столе, ты иди, я помогу Маленькому умыться, а то он опять чумазенький в Клетку пойдет, знаю я его…

Растянуть короткий путь от ванной до кухни было непросто, но Мышь и не с таким справлялась, превращая малые метры квартиры в длиннющее путешествие каждый раз, когда было нужно сообщить Мамочке о четвёрке, или сесть за уроки, или выйти из дома. Вот и сейчас, сжимая в одной руке подарки, а другой цепляясь за стены, чтобы хвост не потащил обратно, Мышь все шла и шла эти несколько метров, оттягивая момент открытия, обнаружения чего-то нового и неожиданного. Она даже зажмурилась на пороге, чтобы увидеть сюрприз не краем глаза, а сразу и целиком. Для нее… для нее – Да ладно?! Сюрприз! Невероятно!

«Это все мне?! Да ладно?!»

«Ты же в дверь не поместишься, дура…»

«А… нафига?»

Прижимаясь к кухонным тумбам, Мышь обогнула стол, стараясь держаться как можно дальше от него и от внушительно возвышающейся на нем горе шоколадных конфет, с такой яркой броской вызывающей надписью посреди каждого фантика «ДЕШЕВЫЕ».

– Увидела? – крикнула Мамочка из комнаты, – это тебе в Клетку, сокамерников угостишь в честь праздничка.

–Зачем?

–Так все сейчас так делают! У Маленького, вон, оказывается, в классе все ребятки вкусняшки приносят.

– Ну так он в четвертом…

И что ей с этим делать? Может, вернуть в Продуктовый, пока еще не тронуты? Но хвост подцепил одну конфету, толкнул на пол, и та наверняка сломалась в фанатике – испорчено, никуда ты от этого не денешься, Мышь.

Боже, какой позор. Мышь представила, как принесет все это в Клетку, как раздаст каждому по одной – больше и не хватит – конфетке, как каждый, каждый без исключения увидит это предательское название, каждый будет знать и презирать…

… сказать, что не возьмет? Но стоит только представить несчастное лицо Мамочки, представить, как она одна тащила этот огромный пакет – с ее-то больным сердцем! – представить, что потраченные деньги тоже появились не из ниоткуда… ей наверняка пришлось залезть в деньги, отложенные на операцию. Нельзя поступать так с Мамочкой. Мамочка только добра желает.

Когда Мышь складывала конфеты в целлофановый магазинный пакет, хвост обвился вокруг запястья, пережимая пульс. Тяжело будет. К учебникам дополнительная нагрузка, да и… да ладно. Она справится. Нет здесь ничего такого. Разнылась… взрослая уже. Целых восемнадцать годков. Придумает какую-нибудь фигню, типа: «хей, ха-ха, ребят, смотрите, вот, маман купила, я-то вообще была не в курсах, но чего пропадать добру, да? Тем более, шоколад для мозга полезен, а у нас Экзамен, ха-ха…»

«Да, «ха-ха» – это важно. Пусть думают, что у тебя есть чувство юмора. Никогда не проявлялось за 11 лет, но вот…»

Еще бы конфеты не давали веса без того тяжелому рюкзаку, и ладно. Еще бы кружево не терло на плечах от лямок – было бы хорошо.

– Убери ты свой свитер, Мышоночка! Надень вот, кофточку красивую, сегодня такой особенный день! – сказала Мамочка и, конечно, была права, но прятать хвост под полупрозрачную ткань гораздо дольше, чем под бесформенный свитер, и теперь Мышь безбожно опаздывала, а бежать было нелегко. От быстрой ходьбы и Заводского смога хотелось кашлять, на тело накатывала неприятная давящая тяжесть, таз тянуло, и интуитивно Мышь догадывалась, что происходит, но думать об этом не хотелось от слова «да ла-а-адно?!», а опаздывала она на целых три минуты. Она спешила и чувствовала, как из-под кроссовок всплесками поднимаются

крошечные капельки грязи и оседают на задней стороне брюк. Нужно было бы сбавить шаг, но Мышь не могла. Если остановится сейчас, хвост придушит ее на месте.

Иногда Мыши казалось, что она постоянно везде торопится, потому что бежит от него.

Она внеслась в кабинет за минуту до того, как начали заходить первые ученики, она – тупые медленные ноги! – опоздала, и времени разложить принадлежности и уж тем более привести себя в порядок не осталось. Нужно было торопиться, чтобы сделать хотя бы самое необходимое. Одним движением, под правильным углом открыть рюкзак – молния не разойдется у всех на глазах. Как бы невзначай придерживая края, скрыть потрепанный с въевшимся на стенках жиром контейнер – омлет от мамы – достать тетрадь по химии, удержать пакет с конфетами. Подхватить пенал, чтобы не выпали остатки тетрадных листов, которые она на нервах рвет в клочки, запихивает в пенал и забывает выбросить. Проверить в отражении прыщ – замазан. Хоть бы немного стереть капли с брюк… но в класс уже зашла Ботанка. Сесть ровно, подтянуть ремень, чтобы тот вжал в позвоночник жировую складку. Не дышать. Хвост, плотно перетянуть шерстяным шарфом – никто никогда не узнает, сколько сил тратится каждое утро, чтобы только поднять эту уродливую махину, царапающую руки, чтобы пересилить себя и прижать к себе эту прогнившую, старую, острую чешую, позволить ей впиться в кожу, позволить ей будто быть частью… Привязанный к спине намертво, он слабо вздрагивал от каждого шороха, от каждого вскрика, вопля, смеха, доносящихся из коридора, но Мышь не будет вздрагивать вместе с ним. Она – не он. Сейчас его нет.

«Его нет».

Конечно, они все не знают, что у нее День Рождения. Мышь сама никому не говорила, никто не заходит на ее страницу – зачем? Но она знает, как выкрутиться, она уже придумала план. Она предупредит Классуку перед уроком, скажет – а лучше, если скажет Классука – что вот такое вот событие, все ее поздравят – никуда не денется – а потом Мышь пошутит про Мамочку, можно еще сказать: «если есть мелкие, отдайте им…» Она придумает, что сказать, по ситуации. Если что, Подружка всегда поддержит – где она, кстати? Почему не поздравила, не написала? Она-то точно знает, какой сегодня день! Неужели забыла?

В носу защипало, в уголках глаз собрались слезы, но Мышь встряхнула головой – фу, она вовсе не собиралась ныть, что за тупые перепады настроения? Истеричка. У Подружки всегда куча проблем дома, ввалится за секунду до звонка, как обычно… не забыть кивнуть Мажору с Давалкой – еще подумают, что она невежливая. Все больше одноклассников собиралось в кабинете – кивать всем, кивать всем, не показывать тревогу, не показывать напряжение… хвост зашевелился и попытался продавить позвоночник, но Мышь щипнула его за кончик сквозь одежду и сморщилась от боли. Кивать, кивать, делать вид, что увлеченно пишешь в тетради… только когда перед ней сел высокий сокамерник, дышать за его почти двумя метрами стало проще. Так не было видно половины комнаты, но по бокам туда-сюда сновали люди, и нужно было держать спину, вжимать живот, Господи, а если у нее от волнения пот выступил, у этой кофты же ткань хреновая! Нужно было надеть свитер!

Тихо.

Сейчас они сядут, прозвенит звонок, зайдет Классука, Мышь подойдет к ней, скажет тихо, та ей улыбнется, поздравит… а если пакет застрянет в рюкзаке, и Мышь не успеет вытащить его до того, как начнется урок?! Но если она достанет его сейчас, то привлечет внимание, кто-нибудь спросит, он еще так шуршит, надо было переложить в другой, в тот, что подороже, гладкий, с рисунком, а не этот драный-ссаный… Мышь постаралась поймать мгновение, когда на нее – вроде бы – никто не смотрел, и положила пакет на колени под парту, придерживая под углом, на носочках – иначе соскользнет. Давай же, давай, пять минут до урока, четыре пятьдесят до урока, где ты, ты же всегда приходишь за пять, а то и за семь…

Классука вошла, даже не повернув к ним головы, но никто и не собирался вставать – в 11 классе это уже никому не сдалось, кроме особо агрессивных консерваторов. Мимоходом кивнула поприветствовавшим ее, прошла к столу, что-то потыкала на рабочем ноутбуке. Мышь понадеялась, что дело не в них – не в них же? У зама директора могут быть любые проблемы… а если это Мышь что-то натворила, и Классуке за нее перепало? Она так ярко представила, как все преподаватели сидят в учительской и вслух читают ее последнее сочинение, умирая от хохота, что хвост сделал рывок и чуть не порвал узел на шарфе.

Стоять, гад!

Ботанка подкралась к Классуке и чуть ли не расстелилась на ее столе, спрашивая, что да как, и, получив мрачный ответ, тут же завопила перекрывая шум – в их классе это называлось ораторским искусством:

– Класс, внимание! Сейчас пишем пробный тест нового образца! Не пугаемся! В нем только уже пройденный материал!

Но испугалась, похоже, только Мышь.

Не считая Алкаша на задней парте, который едва ли понимал, какой сейчас вообще урок, остальные сокамерники начали задавать вопросы, уточнять материал, переговариваться и подбадривать друг друга, и только Мышь замерла, не в силах выровнять рваный поток дыхания. Она же… она только набила руку на старый формат теста, едва освоила последнюю тему – пришлось несколько ночей не спать, чтобы понять эти формулы – а теперь новый формат, новый тест, а новое это всегда У-СЛО-ЖНЕ-НИ-Е. В Клетке не бывает иначе.

– Но вы же не предупреждали, – слабо подала голос Мышь, и Классука мрачно зыркнула на нее.

– Нас тоже никто не предупреждал. Мне этот тест нужен не больше, чем вам.

– Ты-то чего психуешь, отличница? – влезла Давалка, – все равно на пять напишешь.

Хвост отяжелел, как каменный, и вывалился из шарфа. Мышь оглянулась бы узнать, сколькие смотрят на них, но было слишком стыдно, и она только прижалась спиной к спинке стула.

– Достаем двойные листочки. У вас один урок.

И никого это как будто не смущало, никого не пугало до чертиков, до усрачки! Мышь взглянула на подсунутый Ботанкой бланк и поняла, что не видит задания, не видит вопросов, и все буквы и цифры смешались в непонятные химические формулы. Она всю ночь потратила на домашнее задание – его даже не проверят?

Пакет соскользнул с колен, скатился на пол с шорохом, и Мышь могла поклясться, что многие посмотрели в ее сторону с осуждением. Классука ушла – она всегда уходит, у нее всегда ее замдиректорские дела. А Мышь сделала вдох – но выдох не смогла. Если выдохнет – разрыдается, а хвост вырвется и придушит ее. Нет, ремень поможет удержаться равно – не горбись, будешь горбатая и уродливая – и она не сделает ни одной ошибки, потому что не имеет права. Потому что «все равно на пять напишешь» – и это правда. Это не конец света. Конец света наступит через 45 минут, когда прозвенит звонок.

Трель разнеслась по школе, но Классука не вернулась. Более того, многие продолжали писать, брали новые, дополнительные листы, строчили мелким почерком, советовались друг с другом, а Мышь смотрела на свой лист, в котором написано было гораздо меньше, скорее всего, неправильно, и понимала, что больше сделать ничего не может. Время истекало, оттикиваясь секундной стрелкой на больших дурацких часах, скоро перемена кончится, и Мышь не успеет ничего, ни-че-го! Заметив, что некоторые закончили и уже направляются к выходу, она поняла, что это ее последний шанс. Она вся сжалась, сделала выдох, рванула к выходу и ощутила, как почти рвется пополам: хвост впился в ножку стула, пытаясь остановить ее, вырывая дыхание вместе с частями тела.

– Ребят!

Хлесткий удар по щеке, но Мышь перехватила его у основания, и чувствуя, как от тяжести отваливается рука, как ноет рассеченная в кровь ладонь, сжала его за спиной до воя и красных пятен в глазах.

– А у меня объявление!

Она ожидала всеобщего внимания, но головы подняли только некоторые, и как-то вспомнилось, что она так и не дотерла грязь на брюках. А еще что у нее в центре лба плохо замазанный прыщ. Огромный отвратительный прыщ.

– У меня это… день… днюха.

Они все уже собирались уходить. С разных сторон раздалось недружное: «Поздравляю, с днюхой тебя, теперь ты на год ближе к смерти, круто», и Мышь должна была их остановить, но как?!

– И у меня маман веселая, придумала глупость, мне так стыдно, ха-ха-ха…

Она держала хвост так, что боль отдавала во всем теле, будто она в себе каждую мышцу зажала, будто саму свою суть. А они смотрели на нее, все, весь класс. И что это – отвращение? Презрение в их глазах?

– 11 «А», давайте поживее, у меня другой класс под дверью, – наконец заявилась Классука.

– Да, ладно, сейчас, мы… мы… – Мышь сделала вдох и вдруг застыла, чувствуя, как энергия и жизнь словно вытекают, вымываются из нее через ноги в пол, в землю, – я только хотела…

Железные щипцы вонзились под живот, сжали, вывернули, выкрутили, вырвали выдох, и это было бы болезненным облегчением, это было бы ответом на все сегодняшние перепады настроения, если бы Мышь этого сегодня ждала.

– С Днем Рождения.

– С днюхой, Мышь.

– Счастья тебе, – они все проходили мимо, некоторые даже хлопали по плечу, только Мыши от этого было ни горячо, ни холодно. Она застыла, сжалась вся, пытаясь остановить неминуемые в организме реакции, и судорожно вспоминала, насколько она предусмотрительна. Нет. Ладно. Все же, в паранойе есть свои плюсы.

Всю информатику Мышь, как в бреду, металась, перебирая возможные варианты ответов на прошлый тест, вздрагивая от судорог в теле и раздражаясь на людей в Рунете. Она не знала их, они не знали ее, но увидели дату в профиле и поздравляли, наверное, на что-то рассчитывая. Одной рукой записывая за монотонным, как компьютер, Информатикоссуком, другой Мышь копировала и вставляла одно и тоже «Спасибо большое» десятый раз подряд, пока это однообразное действие не было прервано двумя сообщениями. Одно от Мамочки, напоминавшей об ужине, но чем меньше Мышь верила в избавление от конфет, тем меньше ей хотелось возвращаться в Нору. А второе от Подружки:

ПОДРУЖКА: Эй, дружбан, прости, не успела написать. Я в Клетку сегодня не приду, дома завал. Но мысленно я с тобой, держись там, все такое. И поздравляю. Ты мой единственный лучший друг, чмок-пок.

Что ж, этого простого сообщения оказалось достаточно, чтобы склонить сегодняшние неустойчивые весы настроения в сторону отличную от остального дня. Даже угрюмое Село за окном стало казаться менее угрюмым – просто облачным. Мышь, как обычно, поспешила с выводами, обвинила Подружку, и теперь чувствовала вину, а та не забыла, та всегда помнит, несмотря на весь ворох своих проблем. У нее всегда проблемы, большие проблемы, гораздо больше, чем какой-то пакет дешевых конфет. Подружка-то с ними за раз бы справилась. Пф. Можно сказать, что они универсальные, шоколадные, а те, что дороже, они с вафлями, вдруг кто не любит вафли… ладно, хватит уже ныть. Хватит.

Хвост хлестнул по запястью, на секунду кожу прожгло болью, но после даже будто стало немного легче, будто в голове прояснилось. Подружка справляется со своими проблемами, и она сможет. Подружка вообще замечательная. Крутая, решительная, может любому в лицо что угодно сказать. А потом плюнуть. И Мышь может тоже. Она соберется. К последнему уроку.

– О, именинница наша, – Давалка вцепилась в своего Мажора, навесив на него свой рюкзак. Прекрасная пара, – Как тест? Видела, ты все быстро решила.

– Я не уверена, там вопросы сложные и…

– На Экзамене сложнее будут, – встрял Мажор.

Ох уж этот Экзамен. Лучше даже не вспоминать.

– Ну, все равно неприятно, тест на днюху… – давай, соберись, раз, два, да ладно, да пусть хоть весь пакет заберут, ну!

– А как насчет отметить? – спросил Мажор.

– А?

– Мы все равно бухнулись собирались. Вот и повод. Тебе как раз восемнадцать, можешь алкашку купить.

– Ага, – включилась Давалка, – милая кофточка, кстати. Зачет.

Кажется, впервые с начальных классов они куда-то звали ее. Мыши часто казалось, что о ней вовсе забывают, ведь она сидит незаметно, отвечает только когда абсолютно уверена, пишет себе, пишет тихо… она и не пила никогда в компании. Только с Подружкой пару раз.

– Так как? Можем вписаться у Алкаша на хате.

Отметить ее День Рождения. В компании этих не самых приятных ей людей. Весь вечер прятать хвост и пытаться быть, как они. Гоготать над глупыми шутками. Одиноко плакать, когда все разойдутся по углам обжиматься.

Отметить День Рождения. Без Мамочки с постоянными вопросами об учебе, без ее настойчивых пожеланий быть еще лучше, быть самой лучшей, добиться всего, вытащить семью из финансовой ямы, без брата нытика, которого силком затащили к столу, без звонков родственников по видеосвязи. Без пустующего стула Папы. Без желания случайно напороться на столовый нож глазом.

Отметить День Рождения как подросток. Безбашенно, безудержно. Ни о чем не думая. Наверняка, они научат ее многому – плохому. Наверняка, ей будет очень-очень хреново на утро. Может, она даже в кого-нибудь влюбится. Может, она впервые испытает что-то, кроме бесконечного напряжения. Может, ей впервые станет хоть «как-то».

– Ну так че? – поторопила Давалка, – А то я паспорт забыла.

– Да я… не, ребят. Не сегодня. Я родителям обещала и вообще.

Мышь почти побежала к выходу, зная, что никто не будет ее останавливать. А когда она выходила, они наверняка видели капли на ее брюках. И смеялись вслед.

Сегодня не было дополнительных занятий, и стоило бы поторопиться, чтобы Мамочка не волновалась, но Мышь едва переставляла ноги. Хвосту было тесно, шарф перетягивал слишком туго, ему хотелось вырваться и расхреначить все к чертям, а телу хотелось свалиться прямо здесь, в грязь, и корчиться в болезненных спазмах. Мышь удерживала и то, и другое, и хотя она не сделала сегодня ровным счетом ничего, ей казалось, будто она целый день таскала кирпичи. Жаль нельзя избавиться от этого… от всего. Жаль нельзя просто перестать.

Ей нужно было бы зайти в подъезд, но Мышь остановилась у мусорных баков и теперь страдала. Нельзя возвращаться в Нору с конфетами – это расстроит Мамочку. Но если она выкинет пакет, какие будут последствия? Если мусоровоз приедет, когда Мамочка выйдет с Мелким гулять? И среди сотни переваливаемых в грузовик пакетов она обязательно узнает свой. Да и… ну да ладно, нельзя же так? Это же еда. Еду нужно беречь. Пятнадцать лет назад за еду воевали. Оставить у баков, пусть бомжи заберут? Но тогда еще больше шансов, что Мамочка заметит! А если… если кто-то видел ее в окно, кто-то из соседей, и уже докладывает? Нужно было выбрать другие баки, подальше от Норы, у Клетки, за Селом! Она снова была недостаточно внимательна, и вот, шарф распустился, хвост вылез из-под самой неудобной кофты на свете и теперь тяжело стучал то по одному плечу, то по другому. Казалось, сзади кто-то есть, казалось, за ней пристально наблюдают, да ладно, ладно, просто выбрось ты уже этот сраный…

– Помочь?

Пакет выскользнул из онемевших пальцев, и холод, расползшийся по телу, приковал Мышь к месту. Все. Не зря она параноила. Сейчас ее поймают, схватят, убьют, заберут рюкзак и телефон, прочтут все переписки…

– Ты чего? – он появился в поле зрения, сузившегося до тонкой пульсирующей полосы. Просто… парень. Не похожий на маньяка. Не делающий ничего. Просто… стоящий. Дыхание постепенно выравнивалось, сердце унимало скач, и Мышь снова – такое с ней случалось примерно раз пятьдесят семь за день – почувствовала себя очень глупо. Просто парень. Старше нее. Какой-то. В возрасте Мыши у девочек нет определенных критериев. Только «да» и «нет».

Этот был «да».

– Испугал? Извиняюсь. Я тоже в этом районе всегда нервничаю.

– Я здесь живу.

– А. Тогда не удивительно, – он вряд ли был ей заинтересован. Он смотрел на пакет. Мышь хотела спросить, что именно «не удивительно», но с незнакомцами как бы не принято разговаривать, даже в их Селе, где все друг друга знают хотя бы через одного.

– Пакет тяжелый?

Мышь пожала плечами и ощутила, что хвост обвивает ноги, не давая двинуться, вызывая дрожь в коленях. Действительно, пора бы снова начать паниковать. В жизни не принято помогать, если ничего не хочешь взамен.

– Я помогу? – он осторожно, под пристальным, полным ужаса взглядом мягко высвободил целлофан из онемевших пальцев, – Ого. Конфетки. Почему выбрасываешь?

Мышь не ответила. Если она сейчас сделает шаг назад, то обязательно споткнется, упадет, заплачет, опозорится, и потом все Село будет об этом говорить.

– «Дешевые». Шоколадные. Обожаю такие. Чего выбрасываешь-то? Испортились?

– Нет.

– Давай тогда я заберу? – он… подмигнул? Мышь посмотрела ему прямо в глаза. И если десять минут назад, когда она шла в Нору, ей в принципе было пофигу, жить или умирать, то сейчас верх взяло какое-то болезненное любопытство. Так она смотрела на местную сумасшедшую бабульку, поносящую матом всех, кто встает у нее на пути. Кто он такой? Чего ему надо? Он адекватный? Зачем ему мусор… конфеты… зачем?!

– Давай так. Чтоб было честно, ты мне – конфеты, а я тебе что-нибудь еще. Как обмен. Завтра принесу, в это же время. Идет? А потом погуляем. А то я здесь проездом, знакомых нет, скучно.

Да ладно, серьезно? Он сейчас серьезно это предлагает? Ему сколько – лет шесть? Выглядит на все двадцать пять! А ей семнадцать… ну, положим, восемнадцать, она сегодня стала совершеннолетней, но, конечно, его это не интересует – кто ее вообще захочет? – но чего ему тогда надо?!

– Испугалась? – он закинул пакет на плечо, как мешок, и кивнул вниз, им под ноги, – или это из-за него?

Мышь вздрогнула и опустила взгляд, на хвост, который обвился вокруг лодыжки и тянул назад, прочь от этого странного парня. Мышь сильно наступила на кончик каблуком, чуть не взвыла, в глазах потемнело от боли, но зато она смогла выдавить сквозь выступившие слезы:

– А? Из-за чего?

– Ну вот он, тебя к Норе так настойчиво тянет. Понимаю. Если сможешь убедить его отпустить, приходи завтра к этим помойкам. Прекрасное место для встреч, универсальное, вдохновляющее. Я тебе кое-что покажу.

Он как-то странно усмехнулся, и у Мыши вдруг возникло чувство, будто он не видит прыща, не видит синяков от недосыпа и сгорбленной спины…будто он видит что-то совсем другое. То, что не видит и чего никогда не сможет увидеть Мышь. Такой бред. Он просто ненормальный. Он…

– Он видел тебя? – спросила Мышь, стоя перед зеркалом, с ненавистью глядя на отвратительный отросток, копошащийся по полу. Налитый тяжестью, он давил на ноги, хотелось сесть, лечь, упасть и никогда не вставать, но сон давно не давал ей покоя. А он… он даже не сказал, как его зовут. Может, пошутил? Не слова – он не сказал ничего особенного… почти – но интонации и вообще все происходящее не давало о нем забыть. Мышь всегда окружали такие продуктивные, амбициозные личности, а он будто из другого мира пришел. Будто его вообще не волновала вся эта ситуация: забрать у незнакомой девушки пакет с дешевыми конфетами, пообещать что-то взамен, сказать про невидимый хвост и позвать на…

Ладно. Вот это уж точно глупости.

– Мышоночка, ты? Мы купили тортичек! Маленькому такое изошница сказала, ты не поверишь!

Мышь торопливо натянула домашний свитер, и мерзкий гад тут же сбился под одеждой в привычный царапающий спину горб. Она никогда не говорила о нем с Мамочкой, а Мамочка не говорила об этом с ней. Это как с крысами – все знают, что они есть под половицами, но молчат, только стараются лишний раз не ронять еду на пол. Мыши даже иногда казалось, что хвоста вовсе нет, что она его придумала, что это у нее такая подростковая потребность – быть особенной, хотя бы в собственных глазах быть отличной от раздражающего варева, которым кипит их Село, но… он правда видел?

– Курочку размораживаться положи, я огурчики по скидке взяла, сейчас салатиков наделаем!..

– Дзынь-дзынь, тук-тук, кто в Норе есть? – в только закрывшуюся дверь шандарахнули изо всех сил, и Мамочка закатила глаза.

– Твоя мымрочка.

– Почему моя?

– Игнорирует приличия. И звонок. Открой, я пока огурчики нарежу.

Подружка бросилась к ней на шею с визгами, обвив тощими руками, щебеча о своей сестре-наркоманке, о ее бойфренде, который запер Подружку дома, но она храбро перелезла через балкон к соседям, и оттуда – сразу сюда. Мышь только прикрыла дверь, а Подружка уже прошлепала по квартире, потискала Мелкого, отдала честь Мамочке, успела помыть руки, скинуть обувь, снова в нее залезть, снова скинуть и снова почти запрыгнуть на подругу, но осторожно. Будто стараясь не задеть хвост.

– Короче, с днюхой тебя! Вот! Рисуй – не заляпайся!

В руках у Мыши оказался яркий скетчбук – новый в коллекции десятка таких же. В отличие от подруги она давным-давно забросила рисовать. В том возрасте, когда они вместе начинали, все хотели быть художниками, но Мышь, слава Богу, быстро поняла, что это совсем не ее. Она прижалась к подруге и будто обняла тайфун.

– Останешься? – Мамочка выглянула с кухни и все ее лицо выражало неодобрение к собственному предложению.

– Да не, спасиб, я только подарок отдать. Наркоманку свою с работы забирать, пропадет еще опять… да и Папа ваш…

Кончик хвоста устремился к Подружке, но та едва заметно отстранилась.

– Сама знаешь, не особо ладим. Он думает, я тебя развращаю.

– Это неправда.

– Конечно. Это ты меня развращаешь. Домашку заставляешь делать. Фу. К Экзамену готовиться. Скоро стану пай-девочкой.

– Я не пай-девочка, – хвост расстелился по полу, будто специально, чтобы на него наступили, но подруга переступила и впрыгнула в ботинки.

– Не спорю. Ты опасна и полна загадок. Можно в ссальник сходить? И побегу.

– Беги…

Только когда за Подружкой закрылась дверь, Мамочка выползла из кухни, с заранее приготовленной шваброй.

– Ух. Нанесла грязюки, подруженька…

– Ты не видела, как у нее дома, мам.

– Хорошо, что не видела. Порядочные девочки должны следить за чистотой.

– А если с порядочными девочками живут непорядочные маргиналы?

– С порядочными девочками они не живут, Мышоночка. Быстро, мыть ручки! Папа скоро придет, а у нас ничего не готово.

– Папа? Он обещал? Правда?

– Посидит немножко и обратно на работу поедет. Надо его накормить. Маленький, убери с пола свои краски! И листочки! И ручки помой!

Мышь забрала у Мамочки швабру, сама вытерла следы ботинок, поправила обувь в коридоре – ровно должно стоять, по линии – причесалась, надела свитер поприятнее. Ничто не должно было расстроить Папу, он и так часто расстроенный и очень-очень уставший.

– Что резать? Что почистить? – даже спазмы будто стали легче. Она сварила картошку, она порезала огурцы, она даже взялась чистить яйца, и хотя те разваливались в руках, легко было сосредоточиться на механическом действии и думать только о том, что Папа придет, Папа придет, Папа придет!

– Ты представляешь, – мешая салат, Мамочка не отрывала взгляда экрана телефона, и капельки разбавленного водой майонеза разлетались по всей кухне, – снова строительство Заборчика остановили!

– Я думала, его давно закончили.

– Никак! Уже три – или четыре года? А всё эти мешают: сначала петиции свои, теперь стройку саботировали. Бессовестненькие.

Продолжая мешать салат и попутно подъедая плохо лежащие куски Мамочка повернула телефон экраном к Мыши, и та без особого интереса проглядела статью. Проект, обеспечивающий рабочими местами…защита от внешнего врага… автономность и поиски пути… закон о криминализации связей с жителями иных государств… встречено сопротивление… «мы за вас воевали, не чтобы вы нас разлучали с родными»… ничего нового или интересного. На памяти Мыши таких законов за последнее время приняли добрую пачку, а строительство останавливали чуть ли не каждый месяц.

– Конфетки ребятам понравились?

– А?

– Конфетки.

– Да, здорово вышло. Поздравили меня… – врать Мамочке было неприятно, но вносить негатив в ее уютный мирок хотелось еще меньше. Казалось, если Мамочка расстроится, все эти хаотично разбросанные по дому прихваточки, тарелочки, чашечки и картиночки рухнут вниз, превратятся в осколки, станут руинами идеального мира, и в центре – памятник любимой дочери.

– Ты у меня такая красивая, такая взрослая стала!

– Да ладно, взрослая… всего восемнадцать…

– Нет, ты уже такая ответственная, моя Мышоночка…

– Кубиками или крошкой?

– Крошкой. Папа поменьше любит. С комбайном, конечно, было бы проще… с ребятками-то будешь отмечать? Хоть с Подружкой своей?

– Нет.

– Оно и понятно, ты у меня девочка-умница, не из гуляющих. Будешь к Мучильне готовиться?

– Какой Мучильне?

– Ты же победительница по Селу. Заучилась, маленькая, забыла? А мы с Папой гордимся…

– А! Да… Мучильня. Да. Ладно. Я в душ схожу? А то у меня, представляешь, прям в школе… и первый день…

Мышь бросилась в ванную, заперлась и просидела там до тех пор, пока не услышала звон ключей.

– Где моя именинница?

– Папа!

Она выбежала ему навстречу, забрала из рук тяжелую сумку с инструментами, помогла снять куртку и ботинки, чмокнула заросшую обвисшую от многочисленных горестей щеку. Хвост бился по ногам, отбивал собачий преданный ритм, пытался потрогать Папу, коснуться его ног, ладоней, уставшего лица. Папа мазанул губами по щеке дочери, и та не лопнула от счастья просто потому что была Мышью, а не Рыбой-шаром.

Мелкий тоже выпрыгнул из комнаты с раскрытыми для объятий руками, получил только суровое мужское рукопожатие – и хватит с него. Много ли нужно ребенку, который почти не видит отца?

Мамочка вышла из кухни с салатом.

– Пришел?

И, наверное, она была счастливее всех.

Они усадили Папу во главу кухонного столика, поставили перед ним салат, налили и сели, любуясь. Он выпил одну стопку впустую, а со второй решил сказать тост. На столике тут же появилась газировка и стаканы.

– За любимую дочь.

Чокнулись, Папа выпил снова и уткнулся взглядом в телефон, а Мышь смотрела, как хвост играется с его лежащей на столе ладонью, будто в «кошки-мышки», будто вот-вот схватит. Все молчали, всем было хорошо, и Мышь порадовалась, что отказалась от вписки с сокамерниками. Ей это все было не надо. У нее есть Папа, Мамочка и Мелкий. У нее любимая семья.

– Чего не со своими отмечаешь? – спросил Папа.

– Она к Мучильне будет готовиться, – тут же ответила Мамочка, – собирается выходить на городскую.

Мышь прикусила кончик языка. С того момента, как пришли результаты, она только и делала, что пыталась забыть о чертовой Мучильне, не собираясь больше проходить через этот кошмар.

– Звучит как тост. За самую умную девочку на нашем Селе, – Папа выпил снова и закусил ложкой салата, – на Самую Сложную выходить собираешься? В Центр поедешь?

– Вообще, я…

– Конечно, собирается. Она же у нас самая лучшая девочка. Отличница. Умница.

– Это правда, – подтвердил Папа, – я уже всем на работе рассказал, какая у меня дочь. Говорю, в Самый Лучший Университет поступит.

Мышь промолчала, наблюдая за тем, как хвост обводит отцовскую ладонь. Она любила, когда ее хвалят, конечно. Еще бы было, за что.

– Всем говорю, – Папа притянул ее к себе и влажно чмокнул в щеку, оцарапав ее щетиной. С каждой пропущенной стопкой он становился все разговорчивее, и Мамочка, как любящая жена, хорошо это знала, – мужики! Моя девочка всем покажет! Это что у тебя?

– Где?

– На лбу. Грязь, что ли?

– Это прыщик, папуль.

– Ты это… убери его. А то в Центре мужики посмотрят и не захотят. А нам такого не надо.

– Давайте не про это, – мягко влезла Мамочка, – рано ей еще…

– Не рано! Я свою девочку за урода не отдам. Здесь все мужики мудаки, а она умница у нас, лучшего заслуживает.

– Как ты правильно говоришь, милый.

Мышь видела, как кончик хвоста скользит между морщинистых пальцев. От любителей пошалить за гаражами она слышала про такую игру: нужно бить ножом между пальцев, ускоряясь с каждым кругом. Проигрываешь, если всадил в палец нож. А потом сначала. Пока способен.

– Как у вас на работе-то? – спросила Мамочка, и Папа хряпнул еще одну.

– Да как у нас. Мудачье одно. Начальник смены мразь душная, гнида, так бы и бросил его под станок. Надеюсь, уволят сволочь, и Мелкий с ним уже не столкнется.

– Чего? – вскинулся Мелкий, – не хочу я на Завод!

Глаза Папы немного налились кровью – от количества выпитого и усталости.

– Да ему там учительница ИЗО наплела, ты его не слушай, – заквохтала Мамочка, но Мелкий у них идиот.

– Я буду художником!

Папа выпил снова.

– Ссыкуешь на Завод идти? Так и скажи, что ссыкло. Что как девка!

– Я не девка! Ненавижу девчонок! Они тупые! Я буду художником и буду делать красивые открытки! И буду денег много зарабатывать, маме куплю комбайн и операцию!

Мышь молчала. Ладонь у Папы была большая, мозолистая и тяжелая – как ловушка. Из тех, что ломают жертве все кости, когда захлопываются.

– Нет, – сказал Папа и отвернулся от него. К Мыши, – Золотая медаль-то будет?

– Я не знаю…

– Нужна золотая, а то без нее в Лучший хрен пробьешься, не любят там приезжих.

– Я не…

– Да будет, будет, – снова влезла Мамочка, – она же у нас умница, она и Мучильню выиграет, ее туда, может, и без Экзамена возьмут. Еще и премию заплатят.

– Заявление уже подала?

– Но еще же не… – Мышь. Дыши.

– Съездей на выходные в Центр, покрутись там, на день открытых дверей сходи или как там эта херня… они должны знать мою умницу в лицо! Они должны знать, кто им там покажет! Я скажу дружбану на работе, у него тачка есть, он отвезет. За тебя, дочурка.

Он выпил снова. Мышь посмотрела на заглохшего Мелкого, который гонял по тарелке горох, на Мамочку, которая ловила каждый отцовский жест, и на мозолистые пальцы, крепко сомкнувшиеся на кончике хвоста и почему-то не чувствующие остроту его чешуи. Мышь не смогла бы попросить отпустить. Нельзя просить сделать человека то, чего он не поймет, чего не существует в его мире.

– Ты же им всем покажешь?

– Да, Папа. Конечно. Ладно. А можно…

– Сегодня можно все!

– Можно я спать пойду? День тяжелый.

– Как спать? – встрепенулась Мамочка, – А тетя Зина из Далекого-Далекого Села? А тетя Лариса из Центра? Я хотела, чтобы ты им сама рассказала про Мучильню, про планчики, они тебя поздравить хотели – давно не виделись! Ты же им не звонишь.

– Позвоню, – когда-нибудь, – можно сейчас отдохнуть? Пожалуйста?

– Чего ты к дочери пристала? Не видишь, она учиться рвется? У нее же график расписан по минутам, а ты со своей Лариской! Иди, Мышка, учись хорошо. Дай старику повод тобой гордиться.

– Ладно, – Мышь чмокнула лысину, чмокнула полную щеку Мамочки и Мелкого, который попытался ее пнуть. Набрала дыхания. Рывком вырвала хвост из хватки отца, и как будто нерв какой-то лопнул, как будто кожа треснула по швам. Она чувствовала, что упадет. Прямо здесь, прямо сейчас. Но Мышь осталась на ногах. Ей хватило сил, чтобы дойти до ванной и сдернуть с сушилки самое темное полотенце. Хватило сил, чтобы доползти до комнаты и закрыть дверь. Хватило сил, чтобы постелить полотенце на свою нижнюю часть двухъярусной кровати. Хватило сил, чтобы сесть за стол, заваленный учебниками, исписанными тетрадями, распечатками тестов. С одной стороны над ней возвышалась стопка книг – то, что нужно прочесть, чтобы хоть немного понимать материал. С другой дырой зияло пустое пространство – книги, которые она уже прочла. Все стены вокруг были обклеены формулами, они держались на скрепках, скотче, на добром слове, все это накладывалось друг на друга, слой за слоем – много слоев, и Мыши иногда казалось, что ее вот-вот завалит потоком чисел, форум и названий – всего того, что она так отчаянно, но решительно не понимала.

Сегодня Мамочка каждому родственнику прожужжит уши про золотую медаль.

А завтра Папа всем на Заводе расскажет про Самую Сложную Олимпиаду в Центре. И все-все в этом Селе будут знать, какая она молодец.

А потом она не поступит. И рухнет мамин мирок. И Папа сгорит от стыда. И они отрекутся от нее, как, кажется, уже заочно отреклись от Мелкого.

Дверь открылась, в комнату скользнула тень и шмыгнула на верхний ярус. Раздался всхлип.

– Да ладно… ноешь, как девчонка?

Он заныл громче.

– Ты мужик или кто?

Он замолчал. И молчал еще некоторое время, а когда заговорил, Мышь с отвращением услышала эти сопли и хлюпающий нос:

– Что ты делаешь? Учишься?

– Учусь. Заткнись и не мешай, – все это время она пялилась в пустоту, чувствуя, как хвост настойчиво тычется в шею. Задали так много, и нужно было бы посмотреть тесты, похожие на сегодняшний, чтобы больше не облажаться… и еще одна бессонная ночь, чтобы получить результат, которого многие добиваются и так, не делая ничего.

А он все давил.

«Почему ты не можешь задушить меня окончательно? Почему тормозишь на полпути? Начал дело, так доделай, сволочь».

Мышь уткнулась лицом в ладони, дыша с хрипами. Она должна прийти в себя. Ей еще слишком много нужно сделать. Разнылась, как Мелкий. Он-то чмо, а она – гордость родителей! Она должна им всем доказать! Должна Папу в Центр перевезти, чтобы он больше не рвал больную спину на заводе, должна Мамочке уже этот чертов комбайн и операцию, они ведь только на нее и рассчитывают… да. Ладно. Ей нужно просто немного прийти в себя.

– Ты че, уже спать? – прохлюпал Мелкий.

– Нет. Отдыхаю. Заткнись и спи.

– А почему Папа не хочет, чтобы я…

– Я сказала заткнись.

Мышь свернулась жалким ничтожным клубком, эмбрионом, которого вытащили на свет недоношенным, недоразвитым – а может, мертвым? Может, у Мамочки в утробе все напутали? Они ведь заслужили свою идеальную дочь, а родилась она, такая неправильная.

Нужно просто выдохнуть.

Она ногами стянула домашние штаны, бросила их на пол и беззвучно заскулила в подушку, зная, что Мелкий ловит каждый звук.

Она будет пахать, будет стараться изо всех сил. Но этого снова будет недостаточно. Она всегда будет недостаточно идеальной.

Хвост лег прямо перед глазами на подушку, длинный, тяжелый, неподъемный, чужой, очень сильный, очень настоящий.

«Я не могу. Нет сил».

«Встань и иди, – он изо всех сил хлестнул по бедру изнутри, по голой коже, – садись за стол и делай, тупая ноющая сука».

Встать и идти. Он начал вскрывать старые следы, те, что успели зажить за несколько дней, он снова делал невыносимо больно, но это глушило мысли, и больше ни о чем думать не получалось.

«Встань и иди. Делай все, что в твоих силах, даже если это бесполезно».

Она встанет. Она сделает. Только нужно повыше натянуть одеяло, Мамочка будет…

«Встань и иди».

«Встань и иди».

«Встань и иди».

«А если не можешь, хотя бы заткнись, чтобы они не слышали».

Из нее вытекала жизнь, вытекали мысли и слезы, и это то, что он мог сделать, то единственное, в чем он был хорош – благодаря ему у Мыши просто не оставалось сил, чтобы осознать: самой этот круг ей не разорвать. И когда он явит свой конец, все станет только хуже.

«Норм».

Бывают дни, когда испортить все может абсолютно любая мелочь.

Бывают дни еще хуже.

– Мышоночка, подъем! Без пяти шесть!

Обычные дни.

Дни, когда трудно объяснить себе, зачем вообще просыпаться.

– Ты лентяйка! Я уже встал и даже зубы почистил, а ты лежишь!

– Отвали…

Преодолеть неизбежную тянущую боль внизу живота – пытка, с которой ежемесячно справляется любая девчонка. Гораздо сложнее отодрать хвост, который обвился вокруг деревянного столбика. Потяжелев за ночной срыв, он вцепился в кровать мертвой хваткой, и Мышь даже изогнуться нормально не могла, только скрестись жалобно по изголовью.

– Мамочка сказала, чтобы я тебя разбудил! Вставай!

Она должна была встать.

– Ты должна встать! Давай!

Она должна была.

Она не могла.

Она с трудом перевела взгляд на Мелкого, который с ногами залез на ее постель и чуть ли прыгал, сотрясая оба яруса. Не было сил столкнуть его. Открыть рот – на то едва хватило.

– Если щас не свалишь, расскажу Папе, что тебя записали на конкурс стенгазеты.

Засранца как ветром сдуло. Никто больше не тряс кровать. Но она по-прежнему не могла встать, и вот-вот должна была начаться ежедневная забавная игра, которая длилась столько, сколько Мышь себя помнила.

Вчерашний день был исключением – ее буквально подбросило в кровати, хотелось взглянуть в зеркало и увидеть вдруг, что к совершеннолетию все изменилось, что она стала другой, исчезло это лицо и появилось другое, любое – не ее. Желание было настолько сильным, что хвост даже не мешал, наоборот, подгонял, хоть и наказал потом за наивность.

Сегодняшний день должен был быть ничем не примечательным, кроме одного… но это «одно» Мышь отбросила тут же, вычеркнула из списка дел и из головы.

«Никаких свиданий с конфетным маньяком. То есть, никаких рисковых встреч с конфетным маньяком. Он же не на свидание звал».

Так что день предстоял самый обычный. И нужно было встать. Нужно было объяснить себе, зачем.

– Давай, гад. Давай, ленивая, тупая… давай, давай, – Мышь поскребла хвост ногтями, но тот не отлеплялся от кровати, а ведь утекали драгоценные секунды, которые можно было потратить в Клетке на подготовку к учебе или причесать эту ужасную прядь, которая всегда, выбивалась из хвоста. А если Мышь не успеет погладить рубашку?

– Отпусти, сволочь, у нас сегодня важные дела.

Он словно спрашивал: «какие? Зачем вообще все это?»

– Если мы не пойдем в Клетку, мы завалим Экзамен. Если завалим Экзамен, не поступим в СЛУ!

«Ты и так не поступишь».

– А еще допы! И Мамочка расстроится, если узнает, что мы прогуливаем!

Мышь рванулась, упала на шкаф, вцепилась в него, и все было бы легче, если бы хвост тащил ее именно к кровати, натягиваясь, как резинка, утаскивая обратно. Но ему все равно где, все равно, как. И шкаф оказался прекрасной поверхностью, по которой можно было скатиться на пол.

– Я сказала: в ванную! Быстро! Ну!! – она толкнула его, неподъемного, шлепнула себя по щеке, чтобы проснуться. Рывками, как рыцарь с кровоточащей раной, добралась до ванной и упала на раковину. Из зеркала сегодня взглянул кто-то чужой, и Мышь отвернулась. Нужно было обработать следы вчерашнего срыва, нужно было проснуться – я тебя сейчас лезвием полосну, если не перестанешь цепляться, урод!

Хвост в ответ скинул с бортика все флаконы. В эту забавную игру они играли уже много лет, но Мышь побеждала, о, она всегда побеждала. Победит и сейчас, умоется, чай выпьет, съест приготовленный заботливой Мамочкой…

– Спасибо, мамуль. Не хочу. В Клетке поем, – Мышь с ненавистью взглянула на кончик хвоста, который копошился в тарелке, вызывая рвотные позывы.

И все же, она победит. Она должна прийти раньше, ведь ночью она ни черта не сделала и придется наверстывать перед уроками.

Нужно было собраться, нужно все успеть, ничего не забыть. Сегодня у нее не будет времени думать.

Ну да, кто ее спрашивал…

«Интересно, зачем он все-таки предложил встретиться? – сегодня хвост завязать не удалось, и он висел мертвым грузом, волочась за ней по сельской дороге и собирая грязь, – из-за конфет? Из-за хвоста? Но он не мог его видеть. Никто не мог. Скорее всего, его вообще на самом деле нет, это ее лень и…»

Он зацепился за корягу, попытался уронить ее – просто забавная игра. Просто игра. Хватит думать. Она не куда не пойдет. У нее сегодня дополнительные, Мышь их ни за что не пропустит. Да и в ее забитом расписании вряд ли найдется место для парня, который мог просто пошутить над наивной дурой.

«Может, ему правда одиноко, как он и сказал?»

Да ла-адно. Бред-бред-бред. Мысли тормозят, а Мышь должна была спешить – у нее было всего двадцать семь минут перед первым звонком, чтобы нагнать все то, что она упустила из-за идиотской ночной слабости.

– Делаешь домашку на неделю вперед? – ей бы не поднимать голову и сделать вид, что обращаются не к ней, но Давалка стояла прямо над ее партой, почти дыша в затылок.

– Это сегодняшнее. Не успела.

– Ты умеешь что-то не успевать?

Конечно, она издевалась, потому что Мажора еще нет и не перед кем повилять жопой. Не надо ей отвечать. Лучше, когда ее голоса не слышно.

– Классные брюки.

Хвост хлестнул по ногам беспокойно и пришлось наступить на него, сжав зубы.

– А?

– Брюки классные. Где купила?

Мышь опустила глаза, взглянув на серый полосатый клеш, который надела специально, из-за вчерашнего, чтобы ткань не липла к коже с внутренней стороны бедер.

– У Столовки, – ручка дрожала в руках, оставляя на буквах крошечные синие полосочки, делая конспект неидеальным, – новое завезли.

Зачем она отвечает той, кто так очевидно издевается?

А если за ней остались следы?

Взгляд испуганно скользнул по грязному линолеуму, выискивая что-нибудь – возможно, дорожку из капель крови?

– Надо будет глянуть.

В последние два дня она потеряла слишком много крови. Поэтому так кружится голова.

– Давалочка! – Мажор появился в дверях, как всегда, сверкающий зубами и часами.

– Мажорчик!

– Тупая моя сосочка!

– Богатенький мой идиотик!

– Какая мерзость, – Подружка прочапала мимо сосущейся парочки и плюхнулась рядом, – По-моему, в Клетке надо запретить заниматься таким говном.

– Запрещено, – Мышь отчаянно пыталась исправить конспект, но нервная рука делала все только хуже, – Литсука придет, разгонит.

Подружка хмыкнула и вывалила на парту содержимое сумки. Ни пенала, ни канцелярии, а на все предметы – одна замызганная тетрадь, в которой писали с разных сторон. Мышь много раз видела, как подруга начинает конспектировать урок, но отвлекается на что-нибудь и не записывает даже половины.

– Ты че белая такая? – пока Мышь писала пересказ главы из книги о Войне, Подружка скатывала у нее на ходу.

– Второй день.

– У, сочувствую, братишка, – и теперь она тоже бросила списывать, отвлекшись на лобзающихся одноклассников.

– Вот что он в ней нашел?

– Она красивая.

Не то, что Мышь. Она не из тех, кто нравится мальчикам. Подружка вот из тех, с ее вызывающим макияжем и двуцветной карехой, с ее красивыми чертами… вообще, красивых вокруг много, но не Мышь, у нее широкие бедра и нет груди… поэтому он точно звал ее НЕ на свидание.

И она ни за что на свете не пропустит допы.

– Я тебе посты кидала, ты прочла?

Мышь ощутила укол вины, хотя здесь было даже не за что. Сегодня она бы никак не успела выйти в сеть.

– Прости.

– Ну короче, во-первых, нас скоро всех переоденут в юбки ниже колена. Типа, борьба с изнасилованиями и развратом.

– Хах.

– Во-вторых, цари обещали перепроверить, кто там и где за нас воевал. Поняла, да? Типа, чурок наконец поставят на место. Че пялишься?

Ботанка закатила глаза и отвернулась.

– Ну и в-третьих, из самого кабинета Президента самые важные шишки сообщили: ты самая офигенная подруга. Хе. Конец.

– Здорово. Спасибо, – желудок впервые за утро подал признаки жизни, но лучше бы он молчал. Пришлось натянуть повыше брюки, передавить живот ремнем и с умной миной слушать Литсуку, которая распахнула дверь и начала громогласно вещать прямо с порога. Есть такие люди – они сразу заявляют о своих намерениях, мыслях, чувствах и…

«И если бы это было свидание, он бы так и сказал! Он просто… поиздевался!»

– Кто может ответить?

Рука дернулась, но хвост обвил запястье и заставил вцепиться ногтями в школьный побитый стол. Скорее всего, она ответит неправильно. Такого позора ей не пережить.

– Верно, – Литсука кивнула Ботанке, которая просто всегда успевала первой. Конечно, они все знают правильный ответ, все ненавидят друг друга, когда им не дают ответить, они все амбициозны, они порвут ее, если она попытается ответить… знал ли он о нем? Мог ли вот так, с первого знакомства, за пять минут разглядеть то, чего родители не замечали годами?

Вряд ли. Она просто дура. Даже не просто. Хвост уже выцарапал на запястье слово похлеще.

Мышь подняла взгляд на доску и увидела незнакомые имена. Литература давно прошла, так же, как и половина следующего урока. Мышь пыталась успеть за всеми, пыталась угнаться, торопливо конспектируя в тетради каждое слово, но чувствуя уже, что опаздывает на целый урок, что, не дописав задание по истории, она уже ошибается в незнакомых формулах тригонометрии, что это уже другая доска, другой класс. Сейчас она была не лучше Алкаша, который храпел на задних партах, не лучше Подружки, которая рядом залипала в телефон, не делая никаких попыток постичь науку… но ей это, в отличие от одноклассников, и не нужно. У Подружки гораздо более важные проблемы, и Подружка, в отличие от подруги, лишена возможности их решить. А Мышь может. Она знает, что все допишет после уроков. Она знает, что если пропустит сегодняшнюю химию и допы, то потеряет любой шанс нагнать программу. Нет, Мышь все знает. Она не тупая, пусть это слово и выцарапано у нее на запястье.

– Да, мы уже с семьей все решили, – громогласно заявил Мажор, закидывая ноги на соседний стул, – Я подал документы в Самый Лучший. Не Самый Лучший – для слабаков.

– Я тоже в СЛУ буду пытаться, – вякнул его друган, – в Селе не хочется гнить.

– И ты меня возьмешь с собой, подкабучничек недалекенький? – промурлыкала Давалка.

– Конечно, шкурка моя продажная. Если что, пойдешь по контракту, мои заплатят.

– Интересно, почему всем бабам не платят за то, что у них дырка между ног? – вопросила Подружка, – Можно мне тоже? И квартиру в центре Села, а то задолбало на Пустырь по утрам смотреть.

Она была вызывающе громкой, но никто не обратил на нее внимания, а Мышь сделала вид, что подруга ничего не спрашивала. Они, будучи полными противоположностями, магическим образом оставались невидимыми для класса: одна говорила на слишком тихих для них частотах, другая – слишком громких.

Вряд ли хоть один из них помнит, что вчера у нее был День Рождения.

– Вы где шляетесь, 11 «А»?! – в кабинет, как ураган, влетела Классука, – Я вас по всей Клетке ищу!

– Так у нас сейчас здесь ваша химия, але, – спокойно ответил Мажор.

– Какая химия?! Вы должны быть в актовом зале, на собрании! Обязательно для всех выпускников!

– А кто нас сказать об этом должен был? – влезла Давалка. Классука чуть не задохнулась, а Мышь слушала их перепалку, с трудом осознавая смысл произнесенных слов. Собрание? В актовом? Общее? Сейчас? За три… за две двадцать до звонка? Что они успеют за две минуты?

– Кто не придет – не получит диплом! – заявила Классука, и все, ворча, но быстро покидали вещи в рюкзаки и пошли за ней. Мышь встала тоже, но по инерции – она не могла понять. Хвост обвил горло, сдавил сонную артерию. Он всегда так делал, когда что-то шло не по плану.

– А химия?

Но все уже вышли, только Подружка недовольно дышала в спину, подгоняя: она ненавидела школьные мероприятия. Мышь не знала никого, испытывающего обратное, на самом деле.

– Во бли-и-ин… походу, надолго это говно затянется, – вздохнула Подружка. Они зашли в зал вместе с классом и тут же оценили те две вещи, которые оценивает при общих собраниях любой школьник: численность народа в остальных классах и уровень омерзительности презентации на доске. Первое было, как обычно, оценено «немногочисленно и не удивительно», а второе, пока что, «терпимо, но недолго».

– Да ладно… химия же еще.

– Какая химия, братиш? Нам повезет, если после урока отпустят.

– А допы? – жалобно проскулила Мышь.

– У тебя допы, а мне сеструху с работы забирать. И если не я, то это сделает ее обдолбыш, и они вместе покатятся в ближайшую канавку, в обнимку с героином.

Подружка плюхнулась на потрепанный, обитый бордовой тканью стул, нервно дергая себя за колечки в ушах и с неприязнью косясь на Старуху Директрису. На нее многие так смотрели – многие не понимали, что не она, и уж тем более не ее зам, оттирающаяся рядом и шикающая на всех, придумывают идиотские законы, которым подчиняется Клетка.

– Мы рядом сядем?

Мышь с тоской взглянула на Давалку. Она продолжает издеваться? Или мстит Подружке? Неужели теперь придется все мероприятие смотреть, как они лобзаются? Может, проигнорировать ее? Но Давалка не уходила и ждала ответа, неудобно выгнувшись из-за близко расположенных впереди сидений.

– Да пжлста, – фыркнула Подружка, лишив Мышь возможности решать. Спасибо, – Э, нет, Алкаш. Ты вали назад.

– 11КЛАССЫЗАМОЛЧАЛИВСЕ! – прогромыхала Классука тем самым «завуческим» голосом, и на некоторое время в зале действительно повисла тишина. Старуха, не очень уверенно переставляя ноги, подошла к зевающему технику, взяла микрофон и покосилась на него разбегающимися белесыми глазками. Техник лениво нажал кнопку на ноутбуке, и за спиной Старухи появилась засвеченная из окон, переливающаяся всеми цветами радуги надпись:

«ЗДРАВСТВУЙТЕ!»

Мышь заерзала. В зале раздались тихие смешки.

– Здравствуйте, дети! – прошаркала Старуха, чем вызвала еще больше презрения со стороны подростков, – Мы очень рады видеть вас в такой замечательный день!

Мышь вздохнула, глядя, как меняется слайд. Да. Это надолго. А значит – никакой химии. Значит – никаких допов. Значит, она зря сегодня тащилась, зря мучила себя и хвост. Ладно, она хоть отметилась, ей не впарят пропуск… другое дело, что теперь ей нечем будет оправдываться перед другим.

– Это ты? – шепнула Подружка.

– Ой. Да. Прости, – Мышь прижала руки к животу, хотя, конечно, это было бесполезно и урчание не унялось, даже тише не стало. Хорошо, что у Старухи сдает слух, а Классука пока отсчитывает «Вэшек» за то, что те слишком громко дышат.

– Ты вообще хаваешь, братюнь?

– Обычно, – Мышь чувствовала, что у нее горит шея, и что на нее косится их парочка. Господи, не надо только ее осуждать, у нее и так все болит, а хвост дергается под стулом, задевая передний ряд.

– Ща, погодь, – Подружка полезла под сидения, к рюкзаку в ногах. Мышь напряглась, испуганно отслеживая перемещения Классуки и одним ухом слушая восторженную речь Старухи:

– …Ваш последний год в этих стенах, а потом вы навсегда попрощаетесь с детством, отправитесь в вольное плаванье, как взрослые, самостоятельные личности…

– У меня сестра два года назад заканчивала, – шепнула Давалка, – Старуха им тоже самое говорила.

– Вот, – Подружка положила на колени подруги шуршащий оберткой шоколадный батончик. Мышь сглотнула, глядя на него с плохо скрываемым страхом и стараясь не дышать – от каждого движения навострившийся на проказу хвост поддевал обертку, и та предательски шуршала.

– …и со слезами на глазах вы будете вспоминать это время, как лучшие годы своей жизни!

– Давай лопай, хорош изображать умирающего кита, – Подружка шлепнула ее по колену, и, Господи, как же он шуршит! Мышь не хотела обидеть подругу, она понимала, что, возможно, это единственная еда Подружки на сегодня, и понимала, что та очень обидится, если отказать. Она взялась на обертку двумя пальцами, сражаясь с желанием зажмуриться – будто так будет тише – и развернула батончик очень-очень медленно. Конечно, от этого он зашуршал еще громче.

– 11 «А»!!! – Классука бросилась к ним, но не на замершую в страхе Мышь, а на Алкаша, разлегшегося на задних рядах. То, что Мышь могла так нагло шуметь, ей даже в голову не пришло.

Отобрать батончик у хвоста оказалось еще сложнее, чем развернуть. Мышь отломила ма-аленький кусочек и положила в рот, чувствуя, как желудок отзывается пронзительной голодной болью. Но больше она не взяла, отдала довольной Подружка обратно.

– Спасибо.

– Жри весь.

– Не надо. Себе оставь.

– Ой, нашлась богатая, – Подружка отстранилась, чуть не задев хвост. Она никогда его не задевала.

– …и несмотря на то, что в этом году выпускной Экзамен стал немного сложнее, мы верим, что вы всё сдадите и поступите в ВУЗ своей мечты. Вы у нас молодцы. У нас намного лучше показатели по сравнению с соседним Селом!

Мышь сдержала вздох и присоединилась к редким аплодисментам.

– Многие из вас уже наверняка определились с выбором высшего учебного заведения…

– Но мы все равно должны вам все это перечислить, – влезла Классука, – так что 11 «Б» ПОСЛУШАЙТЕПОЖАЛУЙСТА.

Мышь посмотрела на слайд, но, на самом деле, ей не хотелось смотреть. Этот короткий список названий причинял физическую боль, больно было даже глазам, и они заслезились. Мышь сжала хвост, выдохнула медленно через, сомкнутые зубы, и звук этот был громче, чем шуршание фантика.

– В СЛУ поступят, конечно, не все…

«Да, да, ладно, мы знаем».

– В НСЛУ тоже поступить нелегко…

«Да, да».

– Вы всегда можете пересдать Экзамен в следующем году, но лучше не надо, его каждый год усложняют…

«ДА, ДА, ОНА НЕ СОБИРАЕТСЯ ПАНИКОВАТЬ».

– Нахрена я здесь сижу? – спросила Подружка, – мне после Клетки дорога одна: в Центр, и там я буду либо дворы мести, либо жопу продавать.

– Ты могла бы чаще ходить на допы, – предложила Мышь. На допы, которые они пропускают сейчас, чтобы слушать эти ужасные вещи.

– Но вы со всем справитесь, ребята, и ваши родители, и ваши учителя будут вами гордиться!

Мышь почти с ненавистью взглянула на слайд с улыбающейся рожицей:

«СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ».

– КУДАВСЕСОБРАЛИСЬ? – взревела Классука, – СИДЕТЬ!

Мышь, поднявшаяся с остальными, обреченно упала обратно. Конечно, слишком легко. Им всегда что-то нужно. Классука забрала микрофон у Старухи и покашляла в него, вызывая всеобщие волны ненависти.

– На Клетку поступило распоряжение из Центра. Так что всем внимательно слушать, ясно? – она отдала микрофон обратно, и техник включил другую презентацию, с красным георгином и подписью «15 ЛЕТ ПОБЕДЫ».

– Все в курсе, что в этом году мы празднуем пятнадцатилетие Великой Победы?

Если среди них и были не знающие индивиды, то они узнали сейчас, из подборки грустных слайдов о событиях того времени. Мышь ерзала, косилась на сокамерников. Ей, как и всем, было некомфортно. Она с готовностью поглощала любые знания, но некоторые уж слишком настойчиво втюхивались каждый день, на каждом уроке, в новостях, в книгах, везде, везде…

– Многие ваши учителя были участниками событий, – сказала в микрофон Старуха, – ваши мамы, папы, бабушки… а вы тогда были совсем-совсем детишками. Поднимите, пожалуйста, ручки, кто застал эти ужасные годы.

Нехотя, почти все подняли руки, кроме тех, кто вообще не слушал. Можно ли считать, что ты застал что-то, если ты этого не помнишь? Если твое детство пришлось не на «ужасные годы», а на восстановление нормальной жизни после них?

– Вот как вас много, ребятки… и все-таки, мы здесь. Мы были сильными, смелыми, а наш враг – опасным и безжалостным. Столько жертв, столько потерь… и сейчас мы должны быть сильными, как никогда. Должны защищать друг друга, как нас защищает наше Государство. Мы должны помнить жертву, которую принесли наши близкие. И мы… следующий слайд, пожалуйста… мы решили…

– Это распоряжение Центра! – гаркнула Классука.

– Ваши Классуки выберут представителей классов для интервью. Приедет человек из Центра, будет задавать вопросы. Это большая часть. Шанс стать частью важного события. Ну, в общем-то, всё. Мы за вас очень болеем, ребята! Учитесь, готовьтесь к Экзамену и помните – ваш выбор учебного заведения определит вашу дальнейшую судьбу! Нет, не выключайте презентацию. Включите музыку, пожалуйста.

Мышь устало поймала кончик хвоста, устремившегося к лицу, чтобы хлестнуть по щеке, и встала наконец. В сопровождении какой-то дурацкой школьной песенки времен детсада, они вышли из актового зала, и по лицу Классуки Мышь поняла, что никаких допов сегодня не будет. А значит, никуда она сбежать не сможет.

– Подружка, подождешь меня?

– Не могу, братюнь, и так опаздываю. Сеструха наверняка уже с работы ушла. Ты давай, не унывай, держись, – они коротко обнялись, и подруга сбежала по ступеням, расталкивая поток идущих вниз одиннадцатиклассников. А Мышь осталась у зала, пытаясь собраться. Вчера она надеялась, что в восемнадцать вдруг поймет, как достичь того, чего она хочет. Сегодня она уже не была уверена, чего хочет вообще. Сегодня ей хотелось дойти до Норы, бросить на кусок батончика что-нибудь потяжелее, упасть и больше не вставать. Пусть хвост ее придавит, в конце-то концов.

– Мамочка? – Мышь прошла по пустым комнатам, волоча за собой рюкзак. Ну что ж. Значит, сразу за дела. Пожалуй, даже перебьется с обедом.

– Не ныть! – хвост толкнул ее, легонько стукнув головой об стену, – Да. Спасибо.

Теперь у нее было гораздо больше времени, чтобы сделать домашку, почитать биологию, посмотреть что-нибудь полезное… нет, это время она потратит не зря.

– Сейчас ты выпьешь обезбол, – сказала она зеркалу, – согреешь бойлер. Примешь душ. Сядешь делать… нет, сначала выдавишь этот чертов прыщ. А потом сядешь делать уроки и не встанешь, пока не доделаешь. Договорились?

Отражение ответило синюшным, затравленным лицом, хмурым и совсем чужим. Мышь отвернулась от него, решив, что обо всем они договорились. А если нет…

– Ну пожалуйста, – хвост вцепился в ручку двери, не пуская к рабочему столу, – у меня много дел. Мне нужно много делать много дел, пожалуйста, отпусти, давай не сегодня, ладно? Да ладно, ну отпусти!

Она вздохнула и рывком дернулась, вскрикнув, когда копчик пронзило болью. Села. Включила лампу. Подвинула к себе стопку того, что предстояло прочитать. У нее появился шанс не просрать этот день.

Надо только мусор, наверное, выбросить.

Мышь выбрала один из учебников. Открыла наугад. Открыла тетрадь. Она восполнит отсутствие дополнительных усердной работой.

Мамочка была бы рада, если бы она выбросила мусор. Ей с ее сердцем нельзя напрягаться, а Папа не любит, когда ведро полное.

Мелкого как раз нет, не будет включать свои тупые видосики на полную громкость, не будет приставать и рассказывать, какую замечательную открытку нарисовал учительнице…

С кухни будет вонять, если его не выбросить.

Она только проверит.

Мышь доковыляла до кухни и открыла ящик под раковиной, взглянула на черный пакет в ведре, зная, что не чувствует никакого запаха, но не в силах отделаться от мысли, что пакет воняет. Да ладно. Да не… может, у нее просто заложило нос? А если вчерашняя курица протечет? Мамочка была бы очень рада… она даже может поругаться, что Мышь не выбросила мусор, хотя была в Норе…

Она достала пакет, принюхалась снова и еще настойчивее ощутила запах, хотя его и не было. Да ладно, конечно, нет. Это хвост водит кончиком под носом, это он воняет…

Да ладно. Дело десяти минут. Вынесет мусор и вернется за уроки. Спокойнее станет.

Но она уже разделась, обувь сняла…

Надо собраться.

– А ну, пойдем, – она дернула хвост, и тот нехотя поволочился за ней по полу в ванную. В зеркале тут же отразился этот ужасный прыщ. А тоналка, кстати, заканчивалась, но если попросить Мамочку купить, та снова раскудахтается о том, что денег совсем-совсем нет. А что делать? Не жить же с таким лицом. И с этими глазами, на которых без туши кажется, будто совсем нет ресниц.

Она просто выбросит мусор и спокойно сядет за уроки. Это точно.

С непривычки рука дрожала, и на ресницах оставались комки. Мышь попыталась их снять, и черные разводы остались на пальцах. Она много раз разглядывала ресницы Подружки, идеально ровные, завернувшиеся наверх, длинные, очень черные, совершенно ненастоящие, но красивые… Мышь моргнула, под глазом остался след, и она сердито стерла его пальцем. Неровно получилось, глаза разные, но, вообще-то, у нее глаза в принципе разные, да ладно, все люди несимметричные… до бровей дотянуться не получилось. Да ладно, хвост, отпусти руку, неплохо же получится, ладно, хорошо, она не будет!

Мышь посмотрелась в зеркало. Стала ли она красивее? Нет, это невозможно. Но глаза теперь ярче, это да, чуть менее серые, чуть больше – голубые. Мамочка всегда говорила, что они серо-голубые, в Папу… и если надеть тот красивый синий свитер, это еще сильнее оттенит, они станут еще меньше серыми…

Проведя все необходимые манипуляции, Мышь еще долго стояла на коврике в коридоре, сжимая в руках пакет. Потом выдохнула. Вышла из квартиры.

Да ладно, что опять не так?!

Чуть не рыча, она обернулась на хвост, а тот, гад, теперь вцепился в ручку входной двери. Ну уж нет, ну уж нет, она выбросит этот сраный мусор, она сделает это, мать его, она хоть раз сделает то, чего хочет сама!!!

– Я уж думал, ты не придешь.

– Да я так, – Мышь показала пакет, – дел много сегодня, вообще-то.

Маньяк, не отрывая взгляда, смотрел, как она примеряется к баку, как рассчитывает высоту, как старательно закидывает пакет на самую верхушку мусорной горы, и лишь после этого сказал:

– Привет.

Чем заставил Мышь растеряться. Хвост обвил ноги – так и знал, что ты не справишься.

– Да. Привет.

– Как дела?

Если честно, Мышь не думала, что он вообще окажется здесь. Не думала, что он будет задавать такие… банальные вопросы.

– Нормально. А у тебя? – как на такие отвечать? Как в переписке. Как в телефонной беседе. Так, как когда людям плевать на ответ.

– А у него как?

Хвост поджался. Мышь сомкнула зубы.

– Ты о ком?

Маньяк улыбнулся. Он делал это как-то странно, одной частью лица, будто ухмыляясь. Но при этом вроде бы не издевался.

– Так пойдем? Или ты правда просто мусор пришла выбросить?

– Да я не… да.

– Будет обидно. Я очень ждал.

Неужели он правда считал, что она придет? Что она согласится?

– Я даже не знаю, как тебя зовут.

– А как бы ты меня назвала?

Маньяк? Псих? Дурачок? Мышь промолчала.

– Ян. Боишься идти с незнакомцем?

Инстинкты подсказывали, что да. Но на самом деле… с утра она мечтала, чтобы хвост ее придавил. А ночью мечтала, чтобы все просто кончилось. Какая, в сущности, разница, сейчас или завтра?

– Давно я в Селе не был, – Ян оглянулся, будто здесь было смотреть на что-то, кроме мусорных баков и низкорослых домов, – Столовка на углу еще стоит?

– Ну да. Одна-единственная.

Если он правда ждал ее, правда считал, что она придет… как мог он угадать про хвост?

– Раньше у них были вкусные блинчики.

– Но я…

– Я угощаю.

– Нет, я…

– Я абсолютно точно угощаю.

Он сказал о хвосте. Позвал незнакомую девушку на встречу. Он угощает. Никогда еще Мышь не была так смущена, напугана своим предположением, и одновременно абсолютно уверена в нем.

Мышь почти пропустила целый школьный день, он проскользнул мимо, не дав ни новых знаний, ни впечатлений. Но по дороге в Столовку, на этом недолгом пути Мышь проживала каждую секунду, каждый вдох, поглядывая на нового знакомого, который почти ничего не говорил, только по сторонам смотрел и улыбался. А еще на нее смотрел и улыбался. И вообще эта кривая улыбка появлялась на его лице к месту и не к месту. Он спросил только, как ее зовут, жива ли еще Старуха директриса и подорожали ли маршрутки.

– Значит, ты здесь жил?

– Да. Я здесь жил, – и было в этом столько недосказанного, что Мышь удивилась, как вся эта недосказанность поместилась в крошечную складку, горько прорезавшую кривую улыбку.

Он открыл перед ней дверь – как-то странно, не коснувшись рукой ручки – усадил, спросил на ходу:

– Ты же не на диете?

Что, по ней так видно? Вообще-то, она ничего не собирались брать. Но ладно. Она позволит себе, раз уж это… это…

– Чай? – пискнула Мышь.

– Ты сказала, тортик? – она замотала головой, но он уже ушел к кассе. Блин.

Мышь вцепилась в подсунутую хвостом салфетку, разорвала ее пополам, и еще, и еще, целенаправленно изничтожая белый квадрат. Мысли путались, как наушники в кармане – да ладно, вас же аккуратно складывали, откуда эти узлы? Чего он хочет? Она правильно поняла – он все же не маньяк? Маньяки же не зовут девушек в людные места, а здесь злая кассирша, кажется, запоминает лица всех посетителей, чтобы потом, однажды, в них плюнуть… кто он? Он… Ян? Кто он, этот Ян? Зачем? Он весело общался с кассиршей, улыбался ей, такой непринужденный, расслабленный… а еще один обещал ей что-то взамен тех конфет. Не то, чтобы она очень хотела… не то, чтобы она собирается ему напоминать.

– Остались только ягодные, ты же не против клубнички? – Ян поставил перед ней тарелку с тортиком, и Мышь по привычке смахнула хвост со стола. Она не ходила в Столовку по двум причинам: у нее никогда не было денег, а еще здесь могли быть знакомые. Может, они были здесь и сейчас, но она не оглянется, нет, это неприлично.

Ян сел напротив, взял салфетку и начал старательно вытирать вилку – сначала ручку, потом каждый зубчик.

– Чем увлекаешься?

И снова вопрос, на который нет правильного ответа. Перечислить несуществующие хобби? Отмахнуться и сказать «ничем»? Признаться, что все свободное время посвящаешь учебе? Чем руководствуются люди, когда задают вопросы, заставляющие хвосты так сильно дрожать?

– А ты? – от салфетки остались только кусочки, но Мышь начала рвать каждый по отдельности. Она планировала собрать их в большую кучку. И сжечь. Вместе с собой, – Чем занимаешься? Почему решил вернуться в наше Село?

– В поисках Бога, конечно, – улыбнулся Ян.

Мыши потребовалось целых пять секунд, чтобы это осознать. Так. Ладно. Вот теперь что-то начало проясняться. Он просто один из тех, кто в последнее время, с подачки Правительства, ну очень активно стал всем навязывать веру – гребанный сектант. Вот, блин, она вляпалась. Еще есть шанс уйти, пока насильно не завербовали?

– Точно! О подарке забыл! Точнее, об обмене, у нас же сделка, верно?

Под абсолютно несчастным взглядом Сектант достал из кармана куртки темно-бордовые чётки и положил перед Мышью, рядом с тортом, в котором уже копошился хвост, отбив весь аппетит.

– Красивые, да?

Мышь вздохнула. Она и так постоянно была в напряжении, стараясь держать спину ровно, а теперь напрягла еще и ноги – если Сектант окажется агрессивным, она побежит к кассирше. Из двух зол меньшее.

– Мы их с одним буддистом собирали.

Благодаря Министерству образования Мышь знала о соседних религиях совсем мало – почти ничего. Но она была абсолютно уверена, что на буддистских чётках – если у них вообще есть такой атрибут – никак не мог болтаться типичный православный крестик.

– Классный парень. Мы ним долго подбирали бусины и нитку. Помню, стояли в магазине, обсуждали одну самхиту…

– Так. Подожди. Ладно… это же…

Мышь окончательно потерялась. Нет. Крестик – это не буддизм. И самхита – не буддизм тоже.

– Запуталась? – будто бы понимающе сказал Сектант и кивнул на горку из рваной салфетки, – распутать?

Мышь отчаянно заморгала, глядя на чётки, пытаясь понять. А-а-а! Он ее дурит?

– Я понял. Не очень комфортно. Давай так, – он взял чётки. Расстелил чистую салфетку. Распутал узелок, снял часть бусин и крестик, вернул бусины обратно и снова подвинул к Мыши, – я тебе их вот так отдам. Лучше?

– Зачем? – жалобно проблеяла Мышь.

– Как зачем? Будем вместе искать, – и снова эта улыбка.

– Вместе?

Она уцепилась за знакомое слово, за знакомую ситуацию, за подсознательное желание, за хвост, в конце концов, который, перемазавшись в торте, пытался изгваздать остальные салфетки. Мышь дернула его, засунула под стол и спросила снова, старательно делая вид, что она все поняла, что она его раскусила:

– Вместе, да?

– Ну да. Такие, как мы, должны держаться вместе.

И снова – тупик.

– Такие, как мы?

Мышь понимала, что это очень глупо -повторять за ним, но больше ей ничего не оставалось. Она не хотела в секту. Она вообще уже ничего не хочет. Откуда-то из живота поднялась внезапная неестественная усталость, да такая, что упасть лицом в этот дурацкий клубничный торт показалось не такой уж плохой идеей. Хвост подергал за ногу, и Мышь хотела уже пнуть его, но вовремя заметила, что ее хвост лежит на краю столика, с неприязнью подрагивая в сторону Сектанта. Что-то снова коснулось ее ноги, очень настойчиво. Это он пинается? Зачем? Ладно. Хватит с нее. Всё уже…

Кончик чужого хвоста вынырнул из-под стола, коснулся хвоста Мыши, и они оба отпрянули, как две столкнувшиеся змеи. Мышь разинула рот, чувствуя, что как бы она не пыталась вести себя сдержанно, сейчас с нее спадает все напускное, и она остается такая, какая есть – потерянная и абсолютно не понимающая, что происходит в этом мире.

– Ну да, – Сектант подставил руку, и его хвост послушно лег в раскрытую ладонь, – я думал, ты и так поняла. Я же тебя поэтому позвал.

– Поэтому?

Сектант взял чистую салфетку и очень тщательно вытер кончик хвоста, а тот… тот будто бы и доволен!

– А ты подумала, что это свидание? Потому глаза накрасила?

А вот это зря. Вот так неожиданно. Вот так жестоко – нельзя. Ее хвост взбрыкнулся, ударил по столу, ударил по руке и обвился вокруг шеи, лишая доступа к воздуху. Скорее, туалет, здесь должен быть, надо, надо просто…

Глаза Яна наполнились испугом.

– Эй-эй, тихо-тихо, подожди, прости, – он будто видел, что происходило с ней, но этого быть не могло. Никто не видел, – я не хотел, я просто не думал… эй, все хорошо. Ты очень… классная. Я просто сам давно ни с кем не…

– Сам? – прохрипела Мышь сквозь тяжелую отдышку. В этом слове будто было спасение, мысль о нем помогала дышать. Через раз. Дело не в ней. Дело не в ней.

– Я уже отвык от такого общения, прости, пожалуйста. Я хочу здесь находиться. Мне приятно общаться с тобой. Эй. Тшшш.

Он протянул руку, будто успокаивая зверя, и хвост очень медленно, очень-очень медленно отпустил ее, позволяя глубоко вдохнуть.

– Ага. Ну да, – она позволила себе едко, горько усмехнуться, растирая свежий порез большим пальцем, ненавидя себя за чувство, оставшееся на коже, и за то, что он видел все это. Он видел, – очень приятно. Мы даже не говорим ни о чем почти.

– Наоборот. Сегодня, с тобой, я узнал и испытал намного больше, чем за все время моего возвращения в Село.

Мышь хотела бы спросить – правда? Но это развеет приятную иллюзию, вдруг замерцавшую, как блики на стекле. Сейчас он мог бы и соврать – она не была против.

– Как ты… то есть… ну, ты понимаешь…

– Приручил? – хвост подал Яну новую салфетку, и тот снова тщательно вытер вилку прежде, чем приступить к еде, – не сразу, скажем так.

– А я бы?..

– Конечно. Я потому и понял, что нужно тебя пригласить. Увидел, как он за тобой волочится, чуть ли не пригибаться к земле заставляет…

А Мышь всегда думала, что ходит ровно, будто палку проглотила.

– Еще конфеты эти… спасибо, за них, кстати.

– Я думала, что одна такая.

Прозвучало неправильно. Прозвучало, будто она хотела бы быть особенной, но… пожалуйста? Может, он поймет?

– То, что люди о чем-то не говорят, не значит, что этого нет, – Да ладно. Боже, – то, что люди не видят дальше собственного носа, не значит, что где-то там не разливается океан.

Боже. Он понял.

Ян взялся за торт, не роняя на стол ни одной крошки и очень аккуратно промокая губы салфеткой, вытирая с них крем. Хвост двигал тарелку, поправлял скатерть, даже заправил за ухо выбившуюся прядь, он… помогал.

Ян долго не говорил, но Мышь слушала каждый звук, даже дыхание, осознав вдруг тоже что сейчас она узнает больше, много больше, чем за одиннадцать лет в Клетке.

– И то, что они говорят, что ты в порядке, не значит, что он не душит тебя по ночам и не вскрывает кожу лезвием для бумаг.

Мышь сжала ноги под столом.

– Все хорошо, – одной рукой он накрыл ее руку, на которой не осталось выцарапанного в Клетке слова… и все же, наверное, его он тоже видел. Второй рукой он накрыл ее хвост. И Мышь даже не обиделась, что после Ян этого долго-долго вытирал руки салфеткой.

– Меня тоже душил.

– Мышоночка! – Мамочка чуть не сбила ее с ног своим грузным телом, перепачкав вечерней маской всю куртку, – где ты была? Почему не отвечала?! Я уже хотела Папе звонить, а потом – в полицию!

– В смысле? – до нее медленно начинало доходить, что из Столовки с Яном она вышла, когда уже стемнело, и за все это время Мышь ни разу не отвлеклась на телефон. Но то, что она о нем забыла, не значит, что забыли о ней.

– Ой! Господи, Мамочка, прости, пожалуйста! Он у меня с Клетки на беззвучном стоит, не услышала…

– Я звонила раз двадцать, Мышоночка. Мы с Маленьким очень перепугались, вдруг какой человек нехороший, ты же у нас такая маленькая, такое личико у тебя…

– Мамочка, прости, прости, – Мышь обняла ее, чувствуя вину, представляя, как мать перепугалась, как у нее из-за этого разболелось сердце. А если бы она позвонила Папе? А если бы в полицию, и ее нашли в Столовке с Яном? Какая она все-таки безответственная, неблагодарная…

– Мы с Подружкой к химии готовились, заучились…

– Бедная моя, – Мамочка, кажется, даже украдкой вытерла слезы о халат, – заучилась, замучилась… ты уж звони, пожалуйста, я же не выдержу, мне же нельзя волноваться… и Маленький еще маленький, он так испугался… а я комбайн купила, представляешь? Случайно в магазинчике увидела, такой хороший, дорогой, конечно, но это же в Нору, для семьи…

«Испугавшийся» Мелкий дрых на своем ярусе без задних ног, храпя в три горла и предварительно раскидав на их общем столе свои карандаши и бумагу. Мышь закрыла дверь комнаты, чувствуя себя очень виноватой, очень потерянной и очень неправильно. С нее будто сходил навеянный морок, и то, что чудилось возможным секунду назад, теперь снова стало далеким, непостижимым – и глупым. И показалось вдруг, что Ян ненастоящий, будто она, заучившись, уснула, как это бывало не раз, и вот только сейчас проснулась, подняла голову и поняла, что в ее жизни – в ее мире – ничего не изменилось.

Мышь нащупала в кармане чётки, достала их и положила на стол перед собой. Ей стоило стыдиться. Она провела целый день впустую, и это отразится на ее успеваемости, отношениях со всеми школьными Суками и на всем будущем в целом. Она едва ли простит себя, и хвост едва ли оставит это…

Телефон прогудел о новом сообщении.

«Это Ян», – Мышь поняла сразу, едва взглянув на присланное фото. Не потому что он обещал написать, как только будет дома. Не потому что они добавили друг друга в друзья прямо в Столовке. На фотографии не было лица, не было даже подписи. Зато был хвост, за ручку держащий на весу яркую большую кружку с чаем. Как прирученный. А еще был оттопыренный большой палец. Ян будто говорил: «Все будет хорошо, Мышка. Мы все исправим».

А ведь она сегодня совсем не ела. Живот болел уже несколько часов, но она растягивала эту тянущую боль, упивалась ей, как наказанием.

Ха. Ладно. Пожалуй, она прямо сейчас пойдет и поужинает. Несмотря на то, что времени давно за шесть вечера.

«Не обращай внимания».

Бывают дни, когда все воспринимается иначе – особенные, тщательно отобранные судьбой, редкие. В такие дни рушатся судьбы и миры превращаются в ничто. Такие дни просто нельзя испортить: все, что происходит, становится их частью, плотно вплетаясь в ткань настоящего. Вытянуть одну нить – все пойдет по швам, но вытянуть ее, благо, невозможно.

Мышь открыла глаза. Она настолько привыкла просыпаться от вкрадчивого материнского: «Мышоночка, вставай», что сначала, не услышав этого, ощутила странную пустоту. И все же, именно голос Мамочки выдернул ее из сна, как взвизгнувшая посреди выходного утра соседская дрель.

– Он же просто ребеночек!

– Он будущий мужик! Ему семью содержать! А ну, отдай!

– Не отдам!

– Отдай! Стоять! Смирно!

Дверь бахнула об стену. Мелкий влетел в комнату, взмыленный, в куртке, с огромным бумажным рулоном, сунул ватман под стол и прямо в ботинках полез на свой ярус. Да ла-адно…

– Да что – не надо?! Еще скажи в кружок отдать, мля!

– Может и отдать! Учительница сказала…

– А платить за эти развлекаловки кто будет?! Куда деньги из заначки смылись?!

Мышь выглянула из-под навеса, созданного верхним ярусом. Судя по всему, Мелкий рыдал. Еще и соплями гремел. Что ж. Добро пожаловать во взрослую жизнь. Мышь потянулась. Встала – даже почти без сопротивления, вау.

– А сам ты чего в заначку полез?!

– А ты ребенка не воспитываешь! Целыми днями в Норе сидишь!

– У меня сердечко больное!!

Взять четки с собой? Или оставить в Норе, чтобы было желание вернуться? Может, пойти сегодня в кардигане? Не, в подмыхе дырка.

– А у нас Война на пороге! Мелкому автомат в руки и срань эту черномазую из страны вытравлять надо!

– Ну не так же грубо…

– А он говно малюет!

Сверху раздался особенно громкий всхлип. Мышь хотела бы утешить брата, но какой смысл? Если он не прогнется сейчас, это будет повторяться каждый вечер. А потом и утром, и днем, и вообще ему жизни не будет.

Хлопнула входная дверь. Пискнул телефон. Мышь медленно, по привычке растягивая предвкушение, взяла его, о-о-очень медленно опустила взгляд на экран и расплылась в улыбке. Ян желал ей доброго утра.

– Маленький? – Мамочка даже не успела нанести утреннюю маску – видимо, ссора занялась с самого пробуждения. Мышь знала, что такое бывает. И знала, что лучшее решение – делать вид, что ничего не замечаешь. И избегать атак хвоста.

– Маленький, ты там плачешь?

Нужно было собираться, но Мышь все смотрела на сообщение. Новое, большое, увитое смайликами и скобочками, как старомодное платье – финтифлюшками. Да ладно, она же раньше проснулась. Еще есть время.

– Мышоночка, он плачет?

– Вроде да.

Мамочка подошла к их кровати, коснулась края одеяла. Если Мелкий пытался реветь беззвучно, то получалось у него плохо. Слабак. У профи надо было учиться.

– Папа ушел, – да, для него, наверное, это было хорошей новостью, – ты плачешь?

Сколько можно повторять? Ну конечно, он плачет. У него вроде как мечты рушатся, вера в себя, тыры-пыры. Мышь отвернулась, чтобы не светить своим довольным лицом и продолжила читать. Ян желал ей удачи в Клетке и давал напутствие, как «опытный хвостонос»:

ЯН: не игнорируй его. Тебе нужно понять, что ему нравится, а что нет. Следи за собой)) и поймешь, что он не хаотичен:)) слушай его. Попробуй его почувствовать. Посочувствовать. Договориться)

Мышь взглянула на тяжёлый мерзкий отросток, на чешую, острую, как заточенные пики…они ненавидели друг друга слишком сильно, чтобы это могло сработать.

Но раз Ян сказал…

– Маленький, тебе же в Клетку.

Из-под одеяла донеслось не то что-то неразборчивое, не то кто-то щас по губам получит. Мамочка обернулась на Мышь, но та пожала плечами. Воспитание – точно не ее.

– Маленький, Папа переживает за тебя просто. Слышишь?

Да ладно, вот кто научил его таким словам?

– Он боится, что у тебя работы не будет, – Мамочка погладила одеяло там, где предположительно были ноги сына, – а работа нужна. Как у Мышоночки. Она вот будет врачом и вылечит мамочкино сердечко.

– Не хочу быть врачом!

– А чего ты хочешь?

Мелкий похлюпал носом еще прежде, чем ответить. Он наверняка был обижен и зол на весь мир, но ему уже хватало зрелости понимать, что рациональное зерно в словах матери есть.

– Плакаты хочу. Рисовать для класса. Как Лёша из девятого «В».

– Ну и рисуй, Зайчонок.

Мышь даже печатать ответ перестала. А Мелкий высунул голову, красный от духоты, зарёванный, сопливый. Уродец.

– Занимайся, чем хочешь. Только Папе не рассказывай. Он у нас впечатлительный. Боится, что ты себе жизнь испортишь.

– Я не порчу!!!

Да ладно, ну все одеяло уже в соплях.

– Я тоже так думаю, Маленький. Но сейчас, пока ты еще умеешь немногое, люди будут говорить, что ты зря тратишь время, что лучше бы тебе найти другое занятие. Более земное. Понимаешь?

Черт знает, как Мелкий, но Мышь понимала. Она никогда прежде не думала, что у них такая умная, такая понимающая Мамочка, что она может говорить такие правильные слова. Наверное, это талант – казаться глупее своего мужа, а может, и навык, которому Мамочка однажды ее научит.

– Злые люди всегда будут пытаться тебя остановить. Но если ты постараешься, то сможешь доказать таким, как наш Папа, что ты лучше всех.

Мелкий вылез из своего сопливого кокона и уселся на краю постели, нахохлившийся, мокрый от слез и пота. Мамочка стянула его вниз, поцеловала трясущиеся щеки, прижала лицо к своей большой мягкой груди.

– Ты меня понял?

– Угу.

– Плакат куда дел?

– Он тут… вот.

– Сестре хочешь показать?

– А она не будет, как Папа, ругаться?

Мышь фыркнула, но под многозначительным взглядом Мамочки изобразила заинтересованный вид. Мелкий развернул ватман, демонстрируя каракули… ладно, не совсем каракули. «Детское видение», так сказать. Набор геометрических фигур, с грехом пополам складывающихся в человека и чернильное пятно с глазками – русский солдат расстреливает забугорное чудовище. И ко всему снизу подпись – куда же без нее? – кривоватыми печатными буквами:

«СТРАНУ РАДНУЮ ЗАЩИТИМ ВРАГУ ЕЕ НЕ АТДАДИМ 2020-2030».

Посредственно. Но чего еще ждать от четвероклассника?

– Ну как? – гордо спросил «художник».

– Хм. Ты в школу не опоздаешь?

– А ты?

– Мне ко второму. Ага, завидуй молча.

Брать чётки или нет? А если кто-нибудь увидит и подумает, что она фанатик? Или с ними что-то случится, Ян потом спросит, а она… они ведь еще встретятся?

А! Она успела подставить руку, но сил не хватило, чтобы удержать удар. Чешуя вспорола щеку.

Но ведь Ян сказал, что она классная, что ему с ней интересно! Может, написать, уточнить?

Хвост обвился вокруг подставленной руки, сдавил ее до хруста, перекрывая кровоток.

«Ты не будешь навязываться, как влюбленная дура. Ты никому не дашь причины смеяться над тобой».

Сморгнув злые слезы, Мышь попыталась выдернуть руку, но не тут-то было. Какие тут договоры – у них простое взаимодействие не получается.

Но Ян ведь сказал….

«Заткнись».

Ладно. В этом она уступит. Это не так уж важно. Ян все равно теперь на связи, ему можно будет написать, если станет совсем плохо. Да не в смысле написать, чтобы встретиться, а в смысле – о помощи, отстань!

Мышь взглянула на следы подошв, оставшихся засыхать на ступенях после истерики братца, вздохнула и пошла собираться. Домашка, заданная на вчера, сгинула в ночном зажоре, но Мышь всё наверстает в школе. Она быстро собирается. И очень быстро умеет замазывать лицо тоналкой. К тому же, прыщ почти сошел.

ЯН: я знаю, он видится врагом. Но неужели ты никогда не думала, что есть что-то еще?)) Непонятное, непостижимое) ведь почему-то Господь создал нас такими. Почему-то ему нужна эта боль;)

У обложившийся тетрадями Мыши не было времени сходить в туалет, но сообщение она прочитать успела. Драгоценные минуты были потрачены не зря.

Однако на Давалку она их тратить не собиралась. Та подсела и некоторое время молча залипала в телефон, косясь многозначительно, но Мышь не реагировала. Она всегда следовала тактике, знакомой любому интроверту: «пока не окликнули, это не к тебе».

Может, Мышь случайно заняла место Мажора? Того иногда переклинивало, и он заявлял права на целый ряд.

– Можешь биологию объяснить?

Мышь, не глядя, подвинула тетрадь с таблицей. Она терпеть не могла давать списывать, но только за это ее и уважали такие, как Давалка. То есть, не оскорбляли в прямую. Ну, в лицо. Да ладно, что она вообще делает здесь так рано? Неужели Мажор перестал подвозить? Понял наконец, что она живет на соседней улице?

– А объяснить можешь?

– В смысле?

– Ну, ты же хорошо биологию знаешь. Постоянно у доски отвечаешь.

– Когда спрашивают.

– Когда спрашивают… а для меня все эти… большая «Б», маленькая «Б», буквы все эти… как на литре. Ваще мрак.

Мышь вздохнула.

– Это генетика. Девятый класс. Мы давно другое проходим.

– Знаю. Просто это… я ваще не врубаюсь. Это же основы, да?

– Как посмотреть. Генетику из программы убрать хотят.

– Но она же будет на Экзамене?

Мышь отложила ручку и взглянула на сокамерницу. Давалка смотрела в сторону, кривила нарисованные губы, глазищами сверкала из-под накладных ресниц. При ярком электрическом свете было видно, что тоналка у нее на тон темнее кожи, будто Давалка загорела лицом. В феврале. Облепленный наклейками телефон замигал, зазвонил, но девушка сбросила трубку и обратила требовательный взгляд на Мышь. А может и не требовательный, может… хвост заелозил под шарфом, и чешуя впилась в спину.

– Чего тебе объяснить?

– Да всё. Типа… почему тут большая, а тут маленькая?

– Рецессивный ген.

– Кто?

– Ты… – издеваешься? Развлекаешься, пока нет Мажора? Почему именно Мышь? Почему сегодня? – записывать будешь?

– Ага! – она схватила со своей парты абсолютно чистую тетрадь, открыла на первом листе – да ладно… всё это выглядело, как игра, как издевательство, и… он сказал делать те вещи, которым хвост не будет сопротивляться. Помогать или нет – как им будет лучше? Будто впервые этот вопрос возник в ее голове, и потому ответ найти оказалось сложнее, чем ожидалось. Мышь смотрела, как Давалка тщательно вырисовывает в заголовке «БИОЛОГИЯ. ГИНЕТИКА», как оформляет его цветочками, веточками, сердечками – и думала. Чего ты, гад, хочешь? Подыграть этому издевательству? Поверить, что впервые за одиннадцать лет Давалку заинтересовало что-то, кроме пива в подъезде и перепиха за гаражами? И даже если так, разве сможет Мышь вбить в тупую головку то, что не смогла за столько лет Биосука?

Давалка поставила цифру «1», обвела ее в ровный кружочек и приготовилась писать. Ее, кажется, даже не интересовало, что Ботанка косится на их парочку с недоумением.

Будто она правда просила помощи.

Мышь попыхтела еще с минуту, думая, как оформить мысль максимально просто.

– Так. Ну, смотри. У твоей матери какие глаза?

– Голубые.

– А у отца?

– Карие.

– Поэтому у тебя они тоже карие.

Давалка ахнула – ой, Господи, сколько неприкрытого восторга пятилетки. Но глаза у нее правда были красивые, темные и глубокие, этого не могли скрыть даже искусственные ресницы и жирная подводка. Мышь хотела бы такие. Хотела бы уметь моргать так же невинно и растерянно:

– А почему так?

– Потому что это доминантный ген.

Оба слоя алых губ распахнулись. Давалка кинулась записывать ее слова. Мышь недоверчиво следила за ней. Хвост замер. Тоже недоверчиво. Для них это была новая ситуация, и оба не знали, как себя вести. Они так привыкли к определенному распорядку, что Мышь почти всегда знала, как отреагирует хвост, а тот, в свою очередь, знал, как реагировать. Теперь оба были в замешательстве.

– И волосы у меня из-за этого гена светлые?

– Я думала, ты красишься?

– Нет! Это настоящий. У папы тоже светлые, и у сестры тоже…

Мышь закусила губу. Ну ладно. Хуже уже она не сделает, верно? Невозможно испортить то, чего не существует. Она подвинула тетрадь Давалки к себе и начала писать, объясняя, карандашом делая пометки, чтобы потом сокамерница могла всё переписать сама и красиво оформить… раз уж ей это так нравится. Давалка слушала внимательно, часто переспрашивала, уточняла мелочи, задавала глупые вопросы, и Мышь отвечала настолько подробно, насколько понимала сама. А когда Давалка отвлекалась на конспектирование, прислушивалась к хвосту. О, его чувства были очевидны. Он понятия не имел, как потом за всё это мстить. В происходящем не было ничего, что могло бы навредить Мыши. Она и так всеизвестная душнила и зануда. Не будет у этого маленького урока биологии последствий, а значит, у хвоста не будет причин припоминать ей об этом и душить перед сном, упиваясь слезами и паникой.

– Че за алфавит? – Подружка плюхнула сумку на тетрадь Давалки – спасибо, что не на саму. Та одернулась и посмотрела на Подружку так, как обычно одна красивая девушка смотрит на другую. Ну, то есть, не так, как красивые девушки смотрят на Мышь, – брысь с моего места.

– Мышь, ты потом дообъясняешь?

– А нахрена? – фыркнула Подружка, не дав подруге возможности ответить, – хочешь узнать, насколько уродливыми будут ваши дети? В зеркало глянь. Сочувствую.

Давалка закатила глаза, спорхнула с места и поспешила к Мажору, который, как обычно, явился в сопровождении менее везучих сокамерников. Сколькие из них набились к нему в друзья, надеясь, что он однажды увезет их из Села?

– Мерзотно, – Подружка вывалила вещи на парту, швырнула сумку на пол, плюхнулась рядом, – еще и стул нагрела, сука.

Мышь ждала, что ее спросят – нечасто в Клетке можно наткнуться на учащуюся Давалку, но Подружка только упала головой на сложенные руки, вздохнула и замерла неподвижно.

– Моя шлюшенька!

– Моя идиотик!

– Моя стервочка!

– Эй? Ты живая?

Подружка рывком вскинула голову. Рывком, видимо, потому что тяжело было ее держать. Опухшие веки тяжело смаргивали сон, зрачок метался в красных венах белков, пытаясь найти фокус.

– А я те тест кидала, ты не приходила, да?

– Прости, – сегодня Мышь читала только сообщения Яна, и ей уже не терпелось рассказать подруге о нем. Об их встрече. О конфетах и ухмылке. О его хвосте. Об их хвостах.

– Да забей, там херня, весёлая просто, – зевая, явно с трудом осознавая происходящее, Подружка слепо потыкала в телефон, но уронила руку, -типа как распознать рядом с собой иностранного шпиона. Официально, от правительства, с ссылками на законы. Заняться людям нечем.

Подружка снова уронила голову. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей. Ладно, ей сейчас не до Яна. Своих проблем навалом, как всегда.

– Что случилось-то?

– Да сеструха тупая. Я же вчера тут задержалась, и она пошла бухать с подружками. Две в реанимации, одна в могиле.

– Не твоя?

– Да мою хрен проймешь. Щас отсижу и поеду к ней, суке.

Нет. Вряд ли она сможет понять про хвост. Для такого нужно быть на определенной волне, нужно быть… другим, как она, как Ян. Они были особенными, мыслили иначе, и это объединило их, создало такую прочную, такую надежную…

– Я могу помочь?

– Как ты мне поможешь? – фыркнула Подружка. Она всегда делала это так… ноздрями, дергая головой, будто воздух нюхая. Странно, но Мышь впервые это заметила, – можешь дать скатать химию.

Мышь бы и дала, но она сама толком ничего не сделала, потратив большую часть перемены на Давалку. Ай. Вот по лопаткам было больно. Будто ножом резанули.

Телефон снова пиликнул. Нужно вернуть его на беззвучный, а то Ян так много пишет… Мышь придавила хвост к спинке стула и начала строчить ответ вместо того, чтобы попытаться дописать хотя бы химию.

ЯН: Эй, хвостатая, может, пересечемся сегодня?) Я уже соскучился)))

Он ведь их тех, кто говорит, что думает. Зачем бы ему врать?

МЫШЬ: Я в Клетке.

ЯН: Тогда после? Когда тебе удобно)

Ей? Она сбежала бы прямо сейчас, от этих давящих взглядов, от зеленых облупленных стен, от Классуки, которая вот-вот явится, от хвоста, от ярлыка отличницы и необходимости постоянно его оправдывать, быть первой во всем, всего добиваться.

МЫШЬ: у меня допы допоздна.

ЯН: То есть, сегодня не получится? :((

Он ведь приехал недавно, говорил, что у него здесь никого нет, никаких друзей… совсем один… не с кем поделиться… интересно, как его хвост реагирует на то, что встреча срывается? Может, тоже пытается ввинтиться в лопатки, словно перфоратор?

МЫШЬ: я могла бы сегодня пропустить…

Палец застыл над кнопкой «отправить». Хвост? Прием? Ты там как? Уже готов вырывать позвоночник? Мышь сейчас будет кататься по полу и выть, да? Но он не двигался. Не понял еще, что ли?

МЫШЬ: Допами больше, допами меньше…

Их не было и вчера. И позавчера. А каждый пропущенный день – одна неразобранная тема и десяток вопросов, которые уже нельзя будет задать вечно занятой Классуке. Сколько дополнительных нужно пропустить, чтобы скатиться до уровня Давалки?

МЫШЬ: Я и в Норе могу поучить.

Она буквально рыла себе могилу.

Тогда откуда это странное чувство облегчения?

ЯН: Было бы супер!) Прогуляемся по Пустырю, посмотрим на шприцы и бутылки!))

МЫШЬ: ахаха, да.

Откуда это чувство облегчения, будто впервые за долгое время Мышь вынырнула из воды?

– Кто такой Ян?

– А?

Красные глаза Подружки сверлили их переписку.

– Я его знаю?

– Вряд ли.

– Покажи фотку.

– Ты его не знаешь, – Мышь поспешно выключила экран, даже рукой его прикрыла, оберегая… ладно, действительно оберегая дорогое, – он не местный. Просто друг.

Подруга все равно не поймет.

– У тебя есть друзья, кроме меня? Шикарно живешь.

Мышь замерла, прислушалась к ощущениям. Она никогда не понимала, как хвост реагирует на подобные реплики Подружки – не поняла и сейчас.

– Внимание, класс, всем внимание! – причесанная, приглаженная, прилизанная Ботанка всегда выглядела так, будто до сих пор не окончила первый класс. Она носила юбки, на праздники заплетала белые банты, рычала на тех, кто хамит преподам, и в принципе вела себя так, будто с детства поставила цель получить золотую медаль любой ценой, – Сдаем тетради! Все сдаем тетради!

Она двинулась мимо рядов, растолкала спящего Алкаша, наехала на Мажора. Мышь с тоской взглянула на пустой лист – а ведь там должна была быть ее домашка. Чистенькая, красивенькая, оформленная, а не это одинокое «Домашняя работа».

– И че Классуке приспичило? – Мажор раскачивался на стуле, и как же, Господи, как же Мышь завидовала этой его…

– Оценки надо выставлять. Требуют.

– Ну, я тогда в тетрадь пятьсотку суну, того гляди и год на отлично закончу?

Давалка послушно загоготала над его шуткой.

– Или Мышь даст скатать, а?

– Она будет выставлять оценки по сегодняшней домашке? – Мышь его почти не слышала. Она пялилась в пустую тетрадь и не верила. Просто не верила. Ведь не проказы это судьбы – Мышь не верила, что она в этом мире значит хоть что-то, не верила, что судьбе до нее есть дело, но просто… это же… да ладно, ну она же делала каждое задание, КАЖДОЕ ЧЕРТОВО ЗАДАНИЕ на протяжение всего года! Но до них Классуке дела не было! Так почему именно это, последнее, определит ее оценку?!

Ботанка дошла до их парты и нависла над сопящей Подружкой. Она даже не пыталась разбудить прогульщицу, нет. Ее взгляд вперился в Мышь, ввинтился, будто они конкуренты, будто она собирается упиваться… Мышь дернулась, когда по парте скользнул кончик хвоста – надо было завязать его туже, тупая ты идиотка, смотри теперь, как он ползает, как извивается, будто скользкий чешуйчатый червь. О, что это, тупица? Рвотный позыв?

Подлиза попыталась забрать ее тетрадь, но Мышь вцепилась в тонкие листы, смяла их, чувствуя, что дышать нечем, что легкие полыхают в огне, лишенные кислорода. Она не могла бы разжать пальцы сейчас, даже если бы хотела, потому что гадкий, скользкий острый хвост обвился вокруг них – о, о-о-о, как это грубо, как нелепо, если кто-нибудь увидит, ей вовек не отмыться, ее раздавят, ее уничтожат…

Ботанка брезгливо отпустила тетрадь (брезгливо, брезгливо, она презирает Мышь!) и ушла к учительскому столу, водрузив на него стопку тетрадей, идеально ровно, край к краю. Мышь положила обе руки на парту, пытаясь успокоиться, пытаясь дышать без хрипов, но чувствуя уже, как кончик касается губ, проникает в рот… ножом бы тебя рубануть, да Мышь уже сто раз пыталась!

Классука ввалилась в класс за минуту до звонка, взмыленная, в съехавших очках – как обычно. Бросила на стол пачку листов, те разлетелись по классу, и Ботанка тут же бросились их собирать. После короткой переклички впарила Алкашу «Н», потому что его пропитый мозг, видимо, не сообразил, что нужно подать голос. Мышь сверлила учительский стол взглядом, взвинченная, нервная – как на иголках. Проверит сейчас? Оставит на десерт и сожрет не сдавших в конце урока? Стопка тетрадей на краю стола казалось такой жалкой, такой маленькой, да ладно, да не может быть! Не может быть она настолько маленькой, ей кажется!

– Кто не выключил телефон?!

Мышь поспешно прикрыла моргнувший экран и перевела режим на беззвучный.

– Я точно его знаю, – заявила Подружка, устроившись на плече Мыши и вместе с ней разглядывая селфи Яна, сделанное напротив одной из немногих достопримечательностей Села. Ян сидел в ногах мраморного экс-Президента – отца нынешнего, и… кажется, неплохо проводил время?

– Че он рожу корчит?

– Не корчит он ничего. Он так улыбается, – Мышь отвернула экран от Подружки. Хотя в этой фотографии не было ничего интимного, ей уже не хотелось делиться с ней Яном. Не поймет она. Не поймет и всё. Будет говорить… всякое. Шуточки свои шутить, – хотела спать, так спи.

– Пф.

ЯН: Жду встречи:))))

Сердце чуть не выпрыгнуло из горла. А уж она-то!.. Нет, слишком навязчиво. Здорово, что он… нет, это равнодушно!

«Напиши: жаль, что тебе больше нечего ждать».

Ладно, он уже совсем спятил. Это звучит оскорбительно! В обе стороны! В его даже больше!

«Тогда: заранее прости, что испорчу тебе вечер».

– А ну, – прошипела Мышь, хлопнув по экрану и отгоняя от клавиатуры хвост, уже примерившийся печатать. Руку тут же прожгло болью – не привыкать, она и так вся в шрамах.

– Телефоны убрали! Новая тема. Увижу, что кто-то не пишет, получит неуд. Оценки надо выставлять.

Мышь усилием воли перевела все свое внимание на доску, вслушиваясь в скрипение маркера, вглядываясь в загадочные формулы и молясь, что в Рунете им найдется расшифровка – сама Классука до объяснений не снисходила. Если записывать каждое слово, то потом по конспекту еще можно разобраться…

Можно написать, что у нее был День Рождения.

«Ага. И навязаться на подарок. Как навязчивая дура».

– Кто пойдет к доске?

Взметнулись несколько рук, но руки Мыши среди них не было. Показалось, или Классука задержала на ней осуждающий взгляд.

Написать, что она скучает? Что со вчерашнего дня (а вообще-то, с первого знакомства) много думает о нем?

«Ага, проще сразу: женись на мне».

– Сука! – Подружка зашипела и пару раз приложилась лбом об парту, – Как же. Болит. Башка.

Он говорит, что давно не общался с девушками. Почему?

«От этого вопроса просто воняет завышенным самомнением».

– Подружка, эй, – сокамерник, сидящий перед ними, так редко подающий голос, что Мышь уже давно лишила его имени, повернулся к ним своей нескладной фигурой, такой забавный в попытке быть незаметным, – ты про какие-то ворота говорила на границе. Я тоже эти новости читал. Мне кажется, они…

Подружка что-то неразборчиво пробормотала в сложенные руки.

– Что?

– Сказала, если не заткнешься, я натяну эти девственные усики тебе на жопу.

Бедный парень вспыхнул и отвернулся, а Мышь вдруг поняла, что давно потерялась в структуре урока. И формулы какие-то новые…

Ладно, что можно написать такого, за что ну никак не получится осудить?

МЫШЬ: хе.

«Ты кусок тупого идиота».

– Кто может ответить?

Мышь очень хотела бы, но она даже не слышала вопроса.

– Плохо, 11 «А». С такими познаниями в химии вы даже на проходной балл не наскребете.

Все они, и Мышь тоже. Она не сдаст. Она должна чувствовать вину, чувствовать всесжигающий стыд, но, на самом деле, ей хотелось только посмотреть, что ответил Ян, и больше она не чувствовала ничего.

– …и я ей такой: ты свою жопу видела, мать? Крыльцо развалилось не потому что старое, а потому что жрать меньше надо!

Они загоготали, а Мышь зажмурилась. Боже, это ведь на задних партах! Она совсем расфокусировалась, скоро начнет слышать трактор за окном. Надо взять себя в руки. Надо перестать думать о нем.

«Да, надо снова начать паниковать, что ты не сделала домашку. Ух!»

– Пшл… – Мышь выплюнула кончик, настойчиво лезущий в рот. Ну уж нет, ну уж нет, она не будет паниковать, Ян говорил не паниковать, подумаешь, не сделала домашку один раз!

«Подумаешь? Подумаешь?!»

– Ай!!!

Прилетело, как кнутом, с размаху, с силой – Мышь бы не смогла защищаться, даже если бы успела подставить руки. Больно, твою мать, как же больно!! И все эти уроды обернулись на нее, даже Классука – да отвернитесь вы!

– Простите, – пролепетала Мышь, чувствуя кровь на кончике языка, – голову прострелило.

Можно сказаться больной и сбежать. Тогда не придется стоять перед всем классом и слушать, как Классука отчитывает ее за ленивость, за тупость, за бесхребетность… да, это вариант, уйти, уйти и пропустить остаток темы.

«О, ты будешь страдать. Всю ночь проведешь над учебниками, но не поймешь ни слова, потому что струсила и упустила возможность в классе. Тупая, ленивая…»

Написал он или нет?!

Подружка откровенно засопела, а Мышь впилась ногтями в ладони, стараясь дышать, стараясь зависти не дать перерасти в агрессию. Хорошо ей, наверное. В жизни полная жопа, но подругу все как будто не волнует. Плывет себе по течению, делает что-то и не сомневается, будто каждое действие не осуждается… о, конечно нет. У нее ведь нет хвоста! Ни Подружка, ни Давалка, ни Классука – ни один из них не сможет понять, каково это, в стол вдавливать ладонью острие чешуи, чтобы хвост перестал метаться по столу, заметив, что Классука потянулась за тетрадями!

Конечно, их было меньше, чем должно быть. И уж точно на одну меньше, чем ожидалось.

– Мышь. Подойди-ка.

Он полез в рот, но она с ненавистью прикусила кончик, так сильно, что буквально почувствовала рвущееся под зубами мясо. От боли закружилась голова. Наверное, лучше упасть. Лучше умереть сейчас, чем расплакаться у всех на виду. Пожалуйста. Лучше умереть.

«Спину ровно. Живот втяни. И делай вид, будто тебя не осуждает весь класс, будто они не ненавидят тебя за то, что ты отнимаешь их время».

– Где твоя тетрадь?

– Ее нет.

– Почему?

– Я не… – говорить сквозь стиснутые зубы сложно, но, если она их разомкнет, хвост пролезет в глотку она тут все облюет, – я не сделала домашнее задание.

Она не будет смотреть в глаза Классуки. Она не обернется на класс. Она будет вгрызаться в хвост, потому что это он во всем виноват. Да.

«Ничтожество. Дрянь».

– Ясно. Понимаю. Времени совсем нет, да? К Мучильне готовишься? Центр – это уже не шутки. Понимаю, да…

Она постучала маркером по столу, покивала важно.

– У нас в Клетке таких как ты раз-два и обчелся. Готовься, Мышка. Не подведи. Я тебя уже зарегистрировала, в конце февраля поедешь в Центр.

Как же неловко будет сейчас потерять сознание.

– От родителей – записка. И обязательно приходи на дополнительные, мы сегодня будем разбирать задание из Мучильни.

– Зачем? – едва слышно спросила Мышь, – его же не будет в Экзамене.

Классука взглянула на стопку листов, идеально ровно сложенных Ботанкой.

– Оптимистка.

Конечно, каждый в классе слышал их разговор, и каждый презирал ее теперь. Никому больше не дадут такой поблажки, даже Мажору – Классука влепит ему если не двойку, так трояк. И только Мыши ничего не будет. Она ведь победила на прошлом этапе Мучильни.

Ага. Подумаешь. Будто это было так сложно. Ей повезло – вариант легкий попался, а другим повезло меньше.

И каждый в классе об этом знал.

– …СЛУ, конечно, я другие варианты не рассматриваю. Мы наняли репетиторов по всем предметам. Не Сельских, конечно, из Центра.

– А я вчера балл проходной посмотрел… я это, может, в Не Самый Лучший еще подам…

Хотелось закрыть уши и глаза, но уши ловили каждый звук – в полной тишине хвост начинал нервничать, а глаза напряженно всматривались в сочинение на наличие ошибок. Каждый день. Они обсуждают это каждый день. Иногда казалось, что до 11 класса у них вообще не было жизни, не было друзей, не было интересов, будто они родились для того, чтобы готовиться к этому чертовому поступлению в ВУЗ мечты. Какой она была – та жизнь? Без ночных страданий над учебниками, без Мучильни, без ежедневных пыток от хвоста? Мыши порой казалось, что никогда и не было иначе.

ЯН: Забыл спросить, тебе 18-то есть?))

Он мог бы посмотреть дату в профиле, но решил спросить. О, нет, нет, нет.

«Даже думать об этом не смей, сука».

Прилетело, конечно. В ее жизни за мысли судят так же, как и за дело.

МЫШЬ: А что?

ЯН: Ну, мало ли, вдруг ты еще не доросла до собутыльника;)

«Я до всего доросла», – написала бы Мышь, будь она смелее, увереннее в себе и не боясь наказания так сильно. Но она только закрыла одной рукой лицо, другой – экран телефона, и медленно выдохнула.

– Я иногда думаю, лучше б меня, блин, крестили.

– Хах, че?

– Ну типа, чтобы ангел защитил и нормальную оценку послал.

– Ага. С новым Крестовым Походом.

– Детишечки, – Исторсука, слеповатая инвалидная рухлядь – как и большинство преподов в Клетке – покашляла, привлекая их внимание, – Внимание, детишки! Все вы знаете, что в этом году мы отмечаем юбилей Великой Войны.

Ой. Ой-ой, нет, да ладно, только не это.

– И ваша уважаемая Классука попросила меня напомнить вам о значимости той Войны! О жертвах! О героизме! О Родине!

Мышь бахнулась на стол и растеклась по нему всем телом, мечтая проникнуть в молекулы дерева, слиться с исцарапанной, изувеченной поверхностью. Когда-нибудь, лет через двадцать, они будут помнить именно то, о чем с таким упоением им сейчас рассказывают, а не шум, вечную дрожь и жуткий голод, который отпечатался в сознании ее поколения так прочно, как отпечатывается лицо матери. Когда-нибудь прилавки снова будут заставлены едой – как раньше, если судить о прошлом по учебникам – когда-нибудь они восстановятся до конца и будут считать, что та Война была Великой и необходимой… только с кем? В Рунете не было никакой информации. Мышь понятия не имела, кто их враг, тот ужасный, тот беспощадный. Лично ее главным врагом была Мучильня, которая вылезла из ниоткуда и теперь каждая формула, каждый учебный плакат на стене буквально кричали: «Что, олимпиадница, не готовишься?!»

МЫШЬ: Если я ничего не знаю, не хочу позориться и ехать в Центр на Мучильню, я могу отказаться?

Мышь не знала, почему вдруг решила спросить его. Ян понятия не имел, что происходит. Он не может судить. Да и вопрос странно как-то прозвучал, будто сама она, без его позволения, отказаться не может.

ЯН: А как он реагирует?)

МЫШЬ: дерётся, как только начинаю об этом думать.

ЯН: вот и ответ;)

– Мышь?

Она тут же вскинулась, втянула живот, толкнулась позвоночником, чтобы встал на место, и взглянула на Исторсуку стеклянными глазами отличника.

– Патриотизм!

– Правильно, – преподша улыбнулась и снова отвернулась к доске. Почему-то все они считали, что Мышь, когда ее не спроси, всегда будет знать ответ.

Что ж, ладно, теперь, благодаря Яну, она точно все решила. После его слов в голове поселился какой-то странный шум, какая-то неведомая легкость, будто тело осталось здесь, прикованное к земле неподъемным хвостом, но сама Мышь оторвалась от пола, улеглась на жужжащую мигающую лампу и смотрела на себя сверху, такую жалкую, пытающуюся держать спину ровно, пытающуюся ценой дыхания казаться стройной. Какая глупость, нелепость, не получается же… ее тетрадь была пуста, сегодня все ее тетради пусты, и скатать ни у кого она не сможет – все списывают у нее.

ЯН: Встретимся?

МЫШЬ: Да!

– Мышкин, погодь! – Подружка нагнала ее уже у порога. Впервые Мышь так стремилась сбежать из Клетки. Сегодня она станет одной из немногих, кто пропустит допы – и пусть. Пусть! Ай! Пусть! – Помнишь, ты спрашивала, как помочь мне?

Мышь не помнила.

– Можешь в нашу Управу кое-какие доки занести? Я бы по электронке отправила, но им нужны оригиналы, в я вот ваще не успеваю, еще за сеструхой в больницу…

– А?

ЯН: Буду у твоей Норы через два часа.

– Я…

Что он там пишет еще?!

ЯН: <3

Это сердечко? Он отправил ей сердечко?!

– Слушай, у самой времени… – Мышь мяла ремень сумки и чуть ли не подпрыгивала на месте. Ей надо было бежать, надо было все успеть! Пока дойдет до Норы, пока бойлер нагреется, пока душ, пока то, сё, мелкие делишки…

– А. Ладно. Без проблем.

Подружка не просто избежала столкновения с хвостом – она буквально перепрыгнула через него, стелящегося под ноги.

– Пока!

И вряд ли она обиделась. Такие, как Подружка, не обижаются – у них нет на это времени. Но на всякий случай Мышь пошла вниз по другой лестнице. Просто чтобы избежать неловких ситуаций.

Мышь видела, как Мамочка заходит в Продуктовый, и пошла другой дорогой, короткой, надеясь оказаться в Норе раньше нее. Не хотелось ничего объяснять, не хотелось пересекаться. Хотелось… летать, наверное. И вилять хвостом, как псина. И всю ночь гулять с Яном, много молчать и иногда – очень редко – соприкасаться хвостами. Мышь взбежала по лестнице, бросила сумку через всю комнату, внеслась в ванную – щелкнуть кнопкой бойлера и ополоснуть лицо, побежала выбирать свитер. А может, что покрасивее, а? Да ладно, с ним же не нужно прятать хвост! С ним можно говорить обо всем! Главное – волосы не намочить, а то долго сушить придется.

– Не смотри так, кретинка, – сказала она зеркалу, – и не лыбься, у тебя зубы кривые, хах…

Вода была чуть теплой, но какая разница? Смыть запах улицы и Клетки, опрыскать себя облаком дурного дезодоранта, какие у нее заросшие брови, ужас, кошмар, ой, глупая, теперь кожа будет красная, какая же ты непредусмотрительная! И эти черные комочки на ресницах, фу, может, расчесать их зубной щеткой? Какая замечательная идея!

Стараясь не тыкнуть в глаз, Мышь чуть ли не пританцовывала перед зеркалом, и хвост несильно бил по бедрам, отстукивая звучащий в их голове ритм. Казалось, кровь в венах бурлит, и вены содрогаются, как берега реки в ливень. Если перестать метаться, если остановиться, ее затрясет, как лист, она сядет и ничего уже не будет делать, но нет, она лучше уложит эту прядь вот так… нет, вот так. Ладно, плевать, закрепит на лбу заколкой – Ян не осудит. Ему это даже может показаться милым, он ведь особенный, он всё по-другому чувствующий… Мышь бы даже повязала на хвост бант, будь она еще немного смелее – и будь у нее бант. А будь он не таким уродливым, то вполне мог бы сочетаться с нежно розовым свитером, с полоской розовых теней – едва заметных, конечно, Мышь не умеет вот это всё… и четки! Нужно обязательно взять четки! Может, свитер в брюки заправить? Так раньше было модно…

В замке загремел ключ, и Мамочка вошла с пакетами, пыхтя и ворча.

– Привет! Ты за Мелким не ходила? – весело спросила Мышь, но не то, чтобы ей было не все равно.

– Он в Клетке, газеточку для праздника рисует. Доченька, помоги сумочки разобрать?

– Прости, я убегаю уже, – может, надеть джинсы? Нет, к ранам прилипнет. Может, обвязаться хвостом, как поясом?

– Мышонок, у меня же сердце больное.

Мышь вздохнула.

– Ладно. Прости, – она подхватила полупустые пакеты, закинула их на кухонный стол, выгребла продукты, без разбора закинула все в холодильник и метнулась обычно. Так. А если губы накрасить?

Мамочка прошаркала мимо нее на кухню и там застряла на некоторое время.

– Доченька, ты брала мою косметичку?

– Да, прости. Я все на место положила!

– А кушать будешь?

– Нет, спасибо!

– А чаечек сделать?

– Нет, мам!

– Доченька!

– Ну чего?!

– А почему ты не в Клеточке?

– А что?

– Разве у тебя сегодня нет дополнительных по химии?

Мышь, пытающаяся как-нибудь пристроить хвост, так и замерла с ним в руках.

– А что? – повторила она, но голос дрогнул, и ой, как виновато прозвучало, о-о-ой!

– Мне ваша Классука написала… говорит, тебе к Мучильне готовиться надо.

Мышь сжала хвост и тот вздрогнул от боли.

– А я не поеду, – она все решила. Да. Закатать рукава? Она же умная девочка, на руках у нее следов нет.

– В смысле – не поедешь?

– В прямом. Не хочу снова в этом участвовать.

Мамочка вышла в коридор, дожевывая бутерброд. Мышь не повернулась к ней. Ей нужно пару минут. Нужно продержаться до того, как она сможет объяснить. У нее самая замечательная Мамочка на свете, которая всё поймет, если Мышь подберет… да даже если никак не подберет слов. Мелкий вон, только носом шмыгал, сопли размазывал, просто сказал: «хочу», и Мамочка встала на его сторону. Значит, желания старшей дочери – гораздо более умной и старательной – тем более будут выслушаны и приняты.

Она ведь просто делает так, как лучше для нее.

– Что-то случилось, Мышоночка?

– Нет.

– Что-то в Клетке? – она подошла ближе, кажется, в отражении пытаясь поймать взгляд дочери.

– Да нет. Просто не хочу. Слишком сложный материал.

На прошлой Мучильне, Сельской, у нее носом пошла кровь, и она чуть не потеряла сознание. А ехать в Центр, без сопровождения, без знаний, без… надежно? Так ведь, хвост?

– Какая ерунда, – сказала Мамочка. Ауч, – ты себя недооцениваешь.

Мышь подняла глаза, чтобы взглянуть в лицо матери, чтобы увидеть: та действительно так считала. Она и представить себе не могла, что ее Мышоночка может с чем-то не справиться, может чего-то не понимать… почти всего не понимать. Уточнять каждый вопрос. Сомневаться в каждом ответе.

– Ты же умница. Ты со всем справишься.

Иногда Мышь мечтала, чтобы эти слова действительно что-то значили. Что они могли бы хоть как-то помочь…

– Мы же с Папой в тебя верим.

Будто эти слова должны изменить… Да. Должны, сука неблагодарная, должны! Многим и такого не говорят – Подружке, например. Ее-то никто не поддерживает, она со всем справляется сама и не жалуется. А сколько Мышь бы продержалась без родительской поддержки?!

Она посмотрела в зеркало. Свитер полнит.

– Может не поздно еще? Занятия только начались, – мягко сказала Мамочка, подходя совсем близко, улыбаясь своим круглым, добрым лицом. Мышь закусила губу, чувствуя, как пульсирующая боль растекается по хвосту, будто проникшая под кожу лава, а мысли о допах, о формулах, о реакциях, о Клетке, о Классуке, пускали все новые и новые потоки, о… Мышь редко понимала, чего ему от нее надо, но сейчас она точно знала, чего он не хочет. У нее же нет выбора! Он сделает все, чтобы помешать ей!

– И если что-то не получается, нужно просто пробовать и пробовать…

– Все сложнее, Мамочка, – перебила ее Мышь тихо, но уверенно. Ее поймут. У нее самая лучшая семья на свете.

– Понимаю, Мышоночка. Сложный год. Время сложное, – теплая рука легла ей на плечо, но вместо ожидаемого облегчения Мышь почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Будто вместе с собственным грузом на плечи лег и материнский, – Я все понимаю.

Ни черта ты… о, заткнись, ладно? Не смей даже. Не смей!

– Мамочка, – всхлипнула Мышь, – Мамочка, мне так плохо…

– Я понимаю, понимаю, бедная моя девочка, давай-ка чаю нальем, я вкусненькое купила.

– Не хочу сладкое…

– Давай, вот так, смотри, какие печеньки.

Рот наполнился слюной, но память услужливо подкинула образ из зеркала – какие пирожные с такими ляхами? Хвост нервно ударился о стол, обвил ножку, постучал по соседнему стулу, и у Мыши не было сил останавливать его.

– Знаешь, говорят настроение часто зависит от того, как ты одет, – Мамочка поставила перед ней кружку, кинула чайный пакетик.

– И?

– Тебе этот свитерок не очень идет, дочушка. Ты в нем на свинку похожа, – она залила пакетик кипятком, добавила холодной воды… да, Мышь не любит горячий… – только не обижайся. Я же тебе добра желаю.

Массивное тело плюхнулось на соседний стул – прямо на хвост. А.

– Хлебушка?

– Нет.

– Печеньку?

– Встань.

– Что, Мышоночка?

– Встань, – сквозь зубы повторила Мышь, – пожалуйста.

– Почему?

– Ты сидишь на нем.

– На ком, доченька?

– На моем хвосте.

То, что никогда прежде не звучало в Норе наконец было произнесено. Мыши стоило бы молчать, но больше она не могла. Мамочка поймет, как поняла Мелкого. Потому что она самая лучшая на свете и любит своих детей.

– Хвост? Хвостик?

– Да. Хвостик, мам. Из жопы. Он мешает жить. Я им не управляю. Понимаешь?

Она отпила чай, делая вид, что руки не трясутся, а хвост не пытается вырваться из-под тяжелого материнского тела – и не ранит, не режет своей чешуей, ведь причинять боль он может только ей.

– Он мешает вставать по утрам. Мешает делать уроки. Есть. Я ни с кем не могу заговорить первая, потому что он затыкает рот. Он тяжелый. Злой. Он заставляет думать о плохом.

– Разве можно заставить думать?

– Да, мам, он заставляет! Я не знаю, что с ним делать, но я поеду на эту Мучильню, я… я просто…

Ей хотелось уткнуться в плечо Мамочки и плакать до тех пор, пока слезы не кончатся, пока хвост не отвалится – сам! Любым способом!

– Иди-ка сюда, – Боже, у нее самая лучшая, самая понимающая Мамочка! Она будто мысли подслушала, обняла, прижала к мягкому толстому телу, и Мышь просто утонула в запаха кухни и Норы, – я понимаю.

– Правда? – всхлипнула Мышь, размазывая по плечу сопли и тушь.

– Конечно, Мышоночка. Мы все через это проходили. В твоем возрасте все думают, что жизнь закончилась. Такой он, этот возраст. Переходный.

– Все?

– Конечно. Это сложный период. Нужно принять так много решений, и все повлияют на будущую жизнь…

Хвост дернулся так, будто вот-вот оторвется с мясом, и как Мамочка может не чувствовать его под собой?

– Не знаю… я не знаю?

– У нас тоже мир на глазах рушился, – ее укачивали, с ней говорили, разве это не поддержка? – Верить было не во что. Все по одиночке, государство молодежь не поддерживало, как вас сейчас поддерживает. Поступить хоть куда-то невозможно, а работать потом негде.

– Но сейчас…

– И только я начала нормально работать, Война пришла. Родители погибли. Не до подростковых развлечений стало. И уж тем более, на страдания времени не было. А потом что? Голод.

Мышь отстранилась, глядя на Мамочку заплаканными глазами, не понимая, что ей пытаются сказать.

– Но мы же все нормально жили, понимаешь?

Она совсем не понимала.

– А вы тем более должны. У тебя есть семья, Нора, мы тебя любим и стараемся делать все, чтобы ты выросла счастливой. Понимаешь?

Да. Ладно. Понимала. Конечно.

– И даже если сейчас кажется, что сил нет, тебе нужно думать не о «сейчас», а о будущем. Что будет, когда Папа уйдет на пенсию? А мое сердечко? Кто о нас позаботится? Ты же наша старшая дочурка. Единственная надежда.

– А Мелкий?

– И ему тоже должен будет кто-то помогать! Поэтому, Мышоночка, тебе нужно собраться. Взять себя в руки.

– Но я… я не могу… мой хвост…

– Ты же взрослая, должна уже понимать.

– Да… ладно…

– Это усталость. Страх. Лень. Никакой хвост тебя не оправдает, если сейчас все бросишь.

Хотелось закричать: «вот же он, вот, почему ты его не понимаешь?! Он извивается, издевается, он уничтожит меня за то, что рассказала о нем!» Но Мамочка не видела. Она просто не видела, в ее мире не существовало хвостов – их не существовало в мире нормальных людей. Мама права, Мама прошла через многое, и конечно, все так, как она говорит. Хороший же способ Мышь придумала оправдаться! А все почему – потому что ей лень! Потому что она неблагодарная! Потому что для нее делают все, а она – ничего! Так легко сказать: во всем виноват хвост! Его ведь никто больше его не увидит, никто не сможет доказать… его видел Ян. Но Ян – не обычный… не нормальный человек. Он старше, но кажется еще большим подростком, чем она. Он тоже нашел оправдание и с радостью включился в игру с Мышью. Они просто дети, которые бояться жизни. Надо взрослеть.

– Пойду, Маленького заберу их школы, – Мамочка встала, но облегчения это не принесло, – ты отдохни сегодня, я напишу Классуке, что ты приболела и будешь готовиться в Норе. Обязательно участвуй в Мучильне. Это может быть твой шанс.

Да, единственный шанс для той, у кого нет шанса нормально сдать Экзамен. Вдруг, каким-то необыкновенным образом, ей снова повезет, она выиграет, получит возможность поступить без результатов… она не имеет права упускать этот шанс. И на вторую попытку права тоже нет.

– Хорошо?

– Ладно, мам.

Дверь закрылась за ней с грохотом – не эмоции, просто сквозняк. Растрепавшись, Мышь стащила свитер, бросила его на пол, а себя – на кровать. Хвост тут же обвил столбик – чтобы встать, потребуются усилия. Не из-за хвоста, из-за нее. Она ленивая и ничего не хочет. Она избалованная, и Мамочка так и сказала бы, не люби дочь так сильно, не прощай она всё – и от этого только хуже. Если бы они поссорились, и Мамочка разочаровалась сейчас – не потом, когда станет слишком поздно… но это невозможно. Ее всегда будут видеть другой, она будет умницей, отличницей, единственной надеждой родителей, возможностью вылезти из долгов, оплатить операцию… и кто она такая, чтобы думать только о себе?! Как смеет оправдывать себя несуществующим хвостом? Это не сломанная нога, не надорванная спина, любой врач засмеялся бы, приди она с жалобами: «мне плохо жить, потому что хвост! Вечная усталость, потому что хвост!» Да ладно, какая усталость? Она что, пашет круглыми сутками, как Папа? Или, может, следит за Норой, за Мелким, готовит, стирает, несмотря на больное сердце – делает хоть что-то?! Все что от нее требуется – учиться, но Мышь не справляется и с этим.

«Жалкая».

Ей было так мерзко, стыд выжигал глотку кислотой, и хвост – чудовищный, несуществующий – сполз со столбика и лег на грудь, выдавливая из легких последние крупицы воздуха. В такие моменты его не сдвинешь – Мышь уже много раз пыталась. И она закрыла глаза, чтобы не видеть – так легче себя убедить. Это не он – она сама. Это не его – ее пустота наполняет тело, голову, и в этой пустоте, как в болоте, тонут мысли, чувства, силы. Если бы сейчас начался пожар, Мышь бы не встала. Даже не повернулась бы.

Рука долго отказывалась искать вибрирующий телефон, и когда Мышь взглянула на экран из-под тяжелых век, она впервые за день не почувствовала ничего, увидев сообщение от Яна. Два часа уже прошло, он давно ждет. Только она не встанет – сейчас не может, а когда победит пустоту, сядет за уроки. Пропускать еще один вечер будет самоубийственно.

ЯН: Эй, ау! Ты живая там?))

Он ждет, потому что она пообещала встретиться. Они едва знакомы, но она уже подвела его.

ЯН: Ты в Норе? Хочешь, поднимусь за тобой?)

МЫШЬ: Нет.

Три буквы, по одной на каждый вдох – то есть с большими перерывами. Он не дает ей ды… нет. Его нет.

ЯН: Что-то случилось?

МЫШЬ: Нет.

ЯН: с НИМ что-то случилось?

«Не понимаю, о ком ты. Я здесь одна. Зачем ты обманываешь меня? Ты сам-то веришь?»

МЫШЬ: Нет.

ЯН: Как тебе помочь?

«Зачем мы придумали это? Потому что слабые?»

МЫШЬ: Я не могу.

Это не было ответом на вопрос, это вообще было не в тему, и он ответил также, как будто они говорили о разном:

ЯН: Я рядом.

Пустые слова. Они ничего не значат. Они не поднимут с постели.

ЯН: Я могу помочь.

Они не дадут сил дожить до будущего, о котором говорила Мамочка.

МЫШЬ: Как

ЯН: Просто спустись. Если не можешь, я поднимусь и заберу тебя на руках.

МЫШЬ: Не удержишь.

Мамочка сказала, что она похожа на свинью. Ей нет смысла обижать Мышь, она всегда говорит только правду. И Мышь не расплачется, потому что для рыданий нужны судороги, а она не чувствует тела, будто оно чужое, будто влезла в него без спроса… в тело любимой, умной, замечательной дочери прекрасных родителей. Влезла и осквернила.

ЯН: Мне тоже сейчас плохо, Мышка. Давай поможем друг другу?)

Конечно. Всем плохо, одной ей хорошо. Все имеют право на слабости, но никто их не проявляет, все стараются, все…

ЯН: У меня сложный период. Мне бы пригодится такой друг, как ты.

МЫШЬ: Ничем не могу помочь.

ЯН: Давай хоть поплачем вместе?)

Ладно. Он просто издевается. Мышь выпустила телефон из рук и легла на бок, тупо глядя в экран, ничего не ответив. Может, так он больше не будет писать. Подумает, что она не поддалась на провокацию.

ЯН: Мышка, эй?

ЯН: я же вижу, что ты читаешь)

ЯН: Я-то могу хоть всю ночь у тебя под окнами сидеть) здесь удобная лавочка)

ЯН: Хорошо, посижу))))

ЯН: а номер квартиры подскажешь?

После ответа он замолчал. А потом написал снова – может, через минуту, может, через год. Мышь моргала так редко, что, кажется, проходили десятилетия.

ЯН: Представляешь, сижу, никого не трогаю, вдруг слышу знакомых голос. Оборачиваюсь, а там друзья мои)) из Центра приехали! Круто?))

Мышь закрыла глаза окончательно. Вот теперь она точно ничего не ответит – не будет портить настроение. Наверное, стоит поспать. Легче не станет, но хотя бы этот день закончится.

А он все писал, писал, писал… телефон жужжал в матрас, но Мышь не собиралась открывать глаз. Ладно, даже если она не сможет уснуть, просто лежать гораздо легче, чем существовать.

Из коридора раздался какой-то звук. Потребовались действительно немалые усилия, чтобы напрячь слух и понять – стучат в дверь. Да ладно, Мамочка, вернулась уже? Ради Бога, ключи забыла? Пожар? Война? Она затопила соседей слезами? Черта с два… пожалуйста, просто не заставляйте ее вставать, пожалуйста…

– Встань. Встань! Быстро встала!

Рывок. Тело непослушно обрушилось обратно. Рывок в бок, чтобы скатиться с кровати, упасть на пол, удариться коленями и локтями. От боли хвост ненадолго растерялся – нет, его нет, не забывай – и Мышь вцепилась в край постели, вытянула себя наверх, как материал, как неживое. Натянула свитер – наизнанку или пофиг? Перебросила к двери, к стене, в коридор. Голову повело, ноги запнулись об обувь. Улыбнулась так старательно, что замкнуло лицо, перемкнуло вообще всё – да ладно, ленивая чмошница, что ты за сегодня сделала, чтобы так устать?!

Стучала не Мамочка – стучал Ян. Хотелось задать вопрос: «зачем? Почему ты не ушел? Почему продолжаешь издеваться?» Но Мышь посмотрела сквозь него. Почему ей должно быть не все равно?

– Мышкин! Ты встала!

– Смешно.

– Это Толстушка и Хач. Мои друзья. Впустишь нас?

Они взглянули из-за его спины, помахали, улыбнулись.

– Зачем?

Ян повернулся к ним, повел плечами, как бы говоря: «вот такая она стерва», а может Мыши показалось.

– У нас есть пирожные. Специально для друзей Яна. Ты его подруга?

– Нет.

Она отступила, оставив дверь открытой. Раз, два – три длинных рывка до кухни. Щелкнуть чайником – быстро вскипит, они же недавно с Мамочкой… или прошло уже несколько часов?

– Обувь снимите.

– Дверь закрыли?

– Уф, с самого вокзала пешком шли. Ну и вонь у вас!

– Это от Завода. Почему не на автобусе?

– Точно дверь закрыли?

– Давка же.

– По-моему, не закрыли.

– Пустите руки помыть.

Мышь села, прислонившись к холодильнику – передохнет и вернется в кровать. Как Мамочка придет… их проблемы. Пусть делают, что хотят. Хоть всю Нору выносят.

– Кыш, в сторону, а ну.

Ян протолкнулся по узкому коридору мимо друзей, встряхнул руками и во все стороны полетели капли.

– Ты как?

Мышь не подняла на него глаз – зрение заблудилось, провалилось в пустоту.

– Ты говорил, у тебя нет друзей.

Она не сможет посмотреть и вниз. Она не увидит его хвоста.

– Я говорил, что их нет здесь.

– Ладно.

– А в Центре у нас целая семья, – расплылась в толстой улыбке толстая Толстушка.

Хач подергал дверную ручку.

– Ладно, теперь закрыто.

– Вкусняшки к чаю! – на стол бухнулась прозрачная упаковка пирожных, залитых таким количеством крема, что Мышь в жизни к ним бы не притронулась. Да и есть не хотелось. Блевать хотелось.

Ян сел напротив, там, где недавно сидела Мамочка, и потянулся к лицу Мыши, но та отстранилась. Хотелось бы рывком, а получилось как в замедленной съемке.

– Я хвост хотел убрать. Он тебе в рот залез.

– Не пугай девочку, – влезла Толстушка, – не видишь, совсем плохо ей.

– Нет, я отлично, – сказала Мышь и отпила свой холодный, несладкий, заваренный мамой чай, – я супер.

– Ага. Мы все тоже. Можно тарелки взять?

Мышь пожала плечом. Второе больше не слушалось.

Ян подскочил к ящику над раковиной, достал посуду и включил экран.

– Они чистые, – сказала Мышь сипло, едва слышно, но Толстушка только махнула рукой.

– Пусть моет.

Мышь опустила глаза в кружку. Еще пара минут и она пойдет. Она оставит их здесь.

– Как вы добрались-то? – спросил Ян, будто они были на его, а не на чужой кухне.

– Как-как, на электричке.

– И ты?..

– Так они пустые в это время. А вот как обратно будем ехать…

– Утром поедете. Сегодня переночуете у меня.

– А твой?..

– Я с ним не живу. Снял квартиру.

– Это хорошо.

– Ты хозяина перед этим на сайте проверил? – Хач потянулся к пирожным, но Ян шлепнул его по запястью.

– Руки мыть!

А чай был такой полупрозрачный, плохо заваренный, и в воде плавали какие-то разводы… как железо на вкус. А может, это кровь у нее во рту.

– Мышка, совсем нехорошо? – ну, будет еще хуже, если Ян не перестанет вот так заглядывать ей в лицо.

– А мы Яна приехали поддержать!

– Ну и Село у вас, хах!

– Он с дядей должен помириться.

– Ваще ни одного магазина приличного, все облазили, чтоб пирожные купить.

– Помириться – сильно сказано…

– Задание было – помириться, Ян!

– А чего ссорились? – Мышь сомневалась, что ее вообще слышно. Четыре человека на крохотной кухне, каждый о своем, все суетятся, и трое из четвертых не то жизнерадостные, не то просто живые…

– Важна не ссора, а семья и… – начала Толстушка, но вдруг перед глазами мелькнул хвост, стеганул по столу так, что задрожали тарелки, – ой. Детка, прости, прости, все, не говорю о нем больше. Закрыли тему.

Ян выдохнул. Мышь очень старалась не смотреть, но все равно видела его руки – они тряслись. Они держали хвост. Яну это было намного проще – шерсть не режет рук.

– Так, тихо, – они нависли над Яном, и Хач сделал странный жест руками, – давай, дружище. Вдох и с выдохом выпускаешь весь негатив. Открываешь чакры… все нормально. Это нормально – то, что ты чувствуешь. Семья – лучший друг и главный враг каждого из нас.

«Это нормально – то, что ты чувствуешь», – будто было сказано ей. Будто было послано свыше, чтобы наконец разрушить это равнодушие, эту непоколебимую стену, которая сдерживала весь нагнетающийся пипец.

– ЯН, НОЖ!

– Оп, тихо! Я ее держу!

– Тащи в спальню, ну!

– Хвост держите!!!

Это она визжит? Она правда умеет так громко визжать? В голове взрывались бомбы, разбивались на осколки, а те врезались в мозг – в голове происходила настоящая война, а ногти впились в плоть – своя? Чужая?

– Осторожно, зеркало!

– Сама попробуй!

Перед глазами пульсировали черные круги, горло рвалось от крика, и дышать было невозможно, потому что было невыносимо больно, потому что Мышь захлёбывалась в слюнях и соплях.

«Пусть это закончится, пусть это просто закончится!!!»

– Это ее кровать?

– Какая разница? Ты можешь ноги держать?!

– Сестричка, сделай вдох…

– Помогите хвост зафиксировать.

Она билась в их руках, рвалась наверх, грудь хрипела, как сломанное радио – но Мышь не сама, она просто отбивалась от него, она просто пыталась защититься от этих ненастоящих ударов, но он только бил и бил!

И против полного бессилия, против отсутствия любых желаний, наконец, появилось одно, и оно было сильнее всего на свете – желание прекратить все это! Мышь чувствовала хвост в чужих руках, они делали с ним что-то, и он больше не мог двигаться, не мог бить ее, не мог…

Не мог двигаться.

Он застыл, как замороженный. Мышь еще по инерции покричала, посотрясала воздух, но в голове снова поселилась пустота, а в теле усталость… да такая, что больше не встать.

– Ленок, ты чудо.

– Для тебя брала, вообще-то.

Мышь медленно-медленно перевела взгляд наверх, к изголовью кровати. Хвост, свернутый в кольцо, был привязан к нему каким-то проводом.

– Порвет…

– Не порвет, – уверенно ответила Толстушка, – это специальный. Ты как? Двигаться можешь? Можно тебя отпустить?

Да. Нет.

– Тшш, вот так…

Мышь всхлипнула.

– Тошнит… -какая же она уродливая сейчас, Боже. До этого рыдала, теперь рыдает, все растеклось, растрепалось, задралось перед незнакомыми, перед Яном…

Толстушка, кажется, умудрилась перехватить ее взгляд.

– Мальчики, идите-ка на кухню. Мы с Мышкой сами справимся.

Она никогда ему не понравится…

– Я могу…

– Нет, Тагарчик, твои медитации сейчас не помогут. Идите. Девочкам нужно покумекать.

– Зови, если что.

– Да, Ленусь, зови, мы…

– Брысь!

Они ушли, и тогда Мышь почувствовала чужие руки.

– Не трогай…

– Тебе надо лифак расстегнуть. Он дышать мешает.

– Сама…

– Как скажешь. Домашнее есть?

– Надо…

– Что надо?

– Уроки…

Толстушка усмехнулась и склонилась над ней… взрослая, старше Яна. Лоб низкий. В ушах серьги-сердечки. Кофта на ощупь приятная.

– Футболка какая-то, надеюсь твоя… о. Знакомые чётки.

– Не…

– Не трогаю.

Она никогда ему не понравится. У него есть друзья, есть эти… эти… у него есть все, почему у нее, почему…

Чтобы помочь выпутаться из свитера, Лена закатала рукава, и Мышь увидела бинты, намотанные по самые локти.

– Вот. Ложись-ка на бочок. Укрыть?

– Я должна встать.

– Нет. Неа. Ты никому ничего не должна. Только себе – лежать. Когда Ян сказал, что ты – терминатор…

– Кто?

– …я не поверила сначала, но сейчас вижу. Это круто… хотя жутко, конечно. Я вот так не смогла.

А Мышь не могла оторвать взгляда.

– Угу. Это то, что ты думаешь.

– Зачем?

– Как и все, конечно. Думала, что не справлюсь. Но вот, я здесь, – она села рядом, не касаясь Мыши, укрыв ее, как Мамочка укрывала когда-то, в детстве… когда ее самочувствие еще что-то значило, – уже могу выходить на улицу. Даже поехала в другой город. Ради Яна. А теперь мы здесь ради тебя. Такие, как мы, должны вместе держаться.

«Такие, как мы – это вчера сказал Ян, – такие как мы должны держаться вместе».

Час назад Мышь была готова божиться, что нет никакого хвоста. Но когда на одеяло легло то, что не должно было существовать – что-то пушистое, рыжее, с огромным колтуном… и не просто легло, а свернулось клубком, Мышь вдруг почувствовала радость, такую тихую и обреченно-сладкую. Впервые за долгое время выдох принес ей облегчение, а не вынужденную необходимость делать очередной вдох.

«Само пройдет».

Бывают дни, когда вообще ничего не происходит – такие дни могут длиться месяцами. А после случается неделя, которая вдруг ощущается за две. За десять.

Живешь ты свою тупую однообразную жизнь, а потом – бах-бах-бах…

… так, ладно.

Тело пробудилось с трудом – будто на каждую конечность положили по кирпичу, но Мышь без труда поднялась в постели: хвост, свернувшись на подушке, не подавал признаков жизни, а преодолеть собственную слабость оказалось легко. Уже сложнее – понять, сколько сейчас, что и когда.

За окном вроде светлело. Мелкий сидел за столом и болтал ногами в окружении разбросанных карандашей. С кухни доносились звуки новостей, из спальни – отцовский храп. Выходной? Но никто не разбудил ее. Так странно… вчера было очень странно, а теперь хвост висит безвольно плетью. Он явно был жив – увы – но никак себя не проявлял. Помнит, что с ним было вчера? Мышь-то с трудом помнит…

Так стыдно.

– Мам?

– Доброе утро, Мышоночка, – Мамочка хлопотала над плитой, как всегда, в маске и халате, – моя девочка, как ты себя чувствуешь?

Она, кажется, не требовала немедленного ответа, и Мышь дала себе время подумать, а Мамочке – дослушать новости:

– …в связи с этим министерством Иностранных дел было решено провести специальное расследование и найти причину волнений, раз за разом вспыхивающих в процессе строительства Государственной Границы. Подробная оценка проделанной работы поможет выяснить, стоит ли за этим сопротивлением что-то большее, чем обыкновенное нежелание работать, и дать ответ на главный вопрос: не могла ли Война, длившаяся десять лет, закончится раньше?

– Брух.

– Угу. Хм. Я вроде нормально.

Странно. Где разбросанные полотенца, где разбитая посуда, где тот хаос, который должен был быть на кухне – Мышь помнила вчерашний вечер слабо, но это не значит, что она не помнила его вообще. Однако кухня выглядела, как обычно. Даже будто чище, чем обычно – плита больше не блестела жирным налетом, все чашки были вымыты, а ножи – сложены по размеру и выровнены по краю ручек…

Как же стыдно.

– Это хорошо, дочушка. Маленький хотел разбудить, но я сказала, что ты плохо себя чувствуешь.

Мышь подошла к Мамочке, обняла ее толстое тело, уткнулась в пахнущее Норой и увлажняющим кремом плечо. Она так злилась вчера…

– Что случилось, Мышоночка?

– Ничего. Прости.

– За что?

За то, что было вчера, за то, что чуть не случилось. Мамочка бы не пережила. А бедный Папа узнал бы, когда вернулся с работы. И Мелкий навсегда бы запомнил…

– Что на обед будешь?

– Уже обед?

– Ты долго спала.

А Мышь легла бы снова. Она проспала почти сутки, но не чувствовала себя выспавшейся. Нда. Организм такой же неблагодарный, как и она сама. Что там, под столом? Незамеченное и затерянное в банках на зиму? Она, наверное, столкнула их, когда брыкалась… хорошо, что у Мамочки больное сердце и она не залезает под стол, а то бы начались расспросы, чье, кто здесь был, что делал…

Боже, как же ей стыдно.

– Ма… там тебя Мелкий звал, кажется.

– Ой, сейчас-сейчас… а чего же я не слышала…

Она засуетилась, наспех вытерла руки и побежала к младшему ребенку так, будто ее сам Президент позвал. Мышь схватила пластиковый контейнер с пирожными, спрятала под футболку… разве она засыпала в футболке?.. Бросилась в коридор и сунула коробку меж курток. Раз сегодня – это завтра, значит, из Норы никто не пойдет – не в их правилах колобродить по выходным, особенно, в субботу, когда Папа отсыпается.

– Мышоночка, подойди, пожалуйста! Нет, Маленький, сам… – Мышь с опаской заглянула в комнату. Вроде ничего страшного: Мамочка стояла над этим недо-художником и гладила его по растрепанным волосам, – Ты уже взрослый, должен сам уметь. Давай, вот она.

Мышь опустилась на кровать. Простыни под ней были смяты – ее удерживали здесь силой, а потом Толстушка сидела рядом… черт знает сколько. Будто с ребенком.

Как же…

– Доченька, Маленький хотел тебя кое-о-чем попросить.

– Рановато ему еще списывать, – она брякнула, не подумав, не глядя на них даже, думая только о простынях и о том, что потом они все здесь были… кажется, сидели с ней втроем. Говорили. Наверное, это Ян вымыл плиту. А благодаря Хачу они ушли до того, как вернулась Мамочка. А Толстушка внимательно следила за хвостом…

Они подошли к Мыши вместе: Мелкий – куксясь, Мамочка – держа его за плечи. Будто собирались просить милостыню, Господи. Мышь провела рукой вверх и нащупала под подушкой чётки. Их здесь не было раньше. Лена положила. Знала, что для Мыши это важно.

Как стыдно…

– Мыша, ты ведь очень-очень умная, – начал брат, но Мамочка его поправила:

– Самая умная.

– Самая умная!

Не так стыдно, как ожидалось.

– И очень замечательная, – добавила Мамочка.

– Да…

– Чего нужно-то? – перебила их Мышь. Все эти слова ничего не значат, как не значили вчера, позавчера… никогда. Значение имеет только то, что ты делаешь.

А они ушли.

– Научи меня рисовать!

Мамочка шикнула:

– Папа спит!

Мелкий дернулся, втянул голову в плечи, как черепаха, но взгляда не отвел. Его эта детская упертость…

– Чего сделать?

– Рисовать! Ты же училась!

Ну да, училась. По видео в Рунете, черкая в тетрадях на перемене, срисовывая у более умелых художников. У нее было достаточно знаний, но слишком кривые руки, чтобы их использовать. Да и желания как такового…

Хвост слабо дернулся, но на этом все. Странно. Обычно на любое «не хочу» у них начиналась война.

– У тебя очень хорошо получалось в детстве, – сказала Мамочка.

– В детстве у всех хорошо получается, – парировала Мышь. Они реально выглядели так, будто вот-вот заканючат: «подайте, Христа ради!» Знал бы Папа… и сколько надежды у обоих в глазах, будто Мышь разом может решить все их проблемы.

Она вздохнула.

– Может быть. Если время будет.

Мелкий чуть ли не взвизгнул – как свинюха – и бросился к ней на шею.

– Спасибо, спасибо!

– Отвали. Ты зубы не чистил. Фу. Блин, отпусти, ну хорош.

Мамочка смотрела на них, прижав руки к груди, с умилением и чуть ли не слезами на глазах. Конечно, ведь нашлась еще одна проблема, которую может решить ее талантливая, невероятная…

Да ладно, хвостяра, ты живой? Реагировать вообще собираешься?

– А можно прям щас? – вякнул наглец, давя на колени своим немалым весом.

– Нет, – Мышь столкнула его и снова сжала четки под подушкой. Где ее телефон? А, на зарядке, только вот не она его поставила.

Они ушли, но не могли же уйти так просто?

– Нет, я сказала. Не смотри так.

– Ты же слышал, – вступилась Мамочка, – Сестренка тебе поможет. Иди, порисуй еще, Маленький.

Насупившись, гаденыш вернулся к столу, с ногами залез на стул, чтобы оттуда смотреть на Мышь осуждающе. Ну пипец. Все ему надо и сразу… хоть бы в чем-нибудь с нее пример брал.

А вот это уже интересно. Мышь дождалась, когда Мамочка уйдет, а Мелкий отвлечется, и положила хвост на колени, прикоснулась к нему осторожно. Он точно был жив, просто будто бы… спал? Может, они с ним сделали что-то? Когда он проснется? Проснется ли вообще? Да ладно, нет, не может быть. Слишком хорошо бы было… да. Мышь сняла телефон с зарядки – он правда заряжался всю ночь, Боже, Толстушка, спасибо – и смахнула экран, пробежавшись взглядом по уведомлениям. Когда ты никому не нужен, тебе пишет либо реклама, либо тот единственный человек, которому тоже больше некому скидывать смешные посты.

Но теперь двое стучались к ней в друзья. И сообщение было совсем не похоже на рекламу. Хвост снова дернулся на коленях, слабо, как больной хищник, который хотел бы вгрызться в глотку, но глотка уже разорвана – у него. И он слишком стар. И жалок. И ничтожен. Ха. Ха-ха. Так, ладно.

ТОЛСТУШКА: Мышка, доброе утро/день/вечер, мы не знали, когда ты точно проснешься:)) Хач предлагал тебя разбудить, потому что много спать – вредно, но мы с Яном…

Сердце брыкнулось.

… решили, что тебе нужно отоспаться. Не волнуйся, из Норы ничего не вынесли:) Ха, Ян только что толкнул, говорит, ты это и так знаешь. Мы сейчас в Столовке, минут через двадцать отправим Яна к дяде. Если проснешься, подходи, будем рады видеть!

Рады видеть. Ага, ладно, ну, конечно. Особенно после того, какую сцену она им устроила. Мышь должна чувствовать себя намного более виноватой, но вызывать в себе чувство стыда сейчас почему-то не хотелось. Она взглянула на время отправления сообщения. На часы. Блин.

МЫШЬ: Вы еще в Столовке?

Ни привета, ни ответа, такой наглый вопрос… три часа прошло, они наверняка уже уехали в Центр… и Яна с собой забрали.

ТОЛСТУШКА: Да, сидим.

МЫШЬ: Я бегу!

Мышь подорвалась, умылась наспех, схватила первый попавшийся свитер, небрежно завязала волосы и решила, что ничего не будет делать с хвостом – пусть болтается. От кого прятать – от них, что ли? Красить глаза? Да к черту. Вчера они видели ее такой, какой не видел никто, и вряд ли забудут это зрелище – тут уже никакие краски не помогут. Мышь вывалила все учебники на кровать, и закинула пустой рюкзак на плечи. Она возьмет только чётки, да, только их.

Мелкий даже не дернулся, когда его потрепали по голове – ужасно кривые линии, хоть бы кисть держать научился – и ничего не сказал, когда Мышь буквально выбежала из комнаты. Запрыгнула в ботинки. Отыскала среди курток коробку с пирожными.

– Мышоночка!

Мамочка выскочила из кухни и, переваливаясь, и понеслась к ней как курица, от которой пытается сбежать яйцо – прямо из-под задницы.

– Ты куда?

Мышь испуганно сунула коробку в рюкзак – не шурши, не шурши, чертов пластик! – и повернулась к Мамочке, открыв рот, из которого уже должны были политься оправдания… но они так и застряли в горле. Ага. Ну да. И куда? В субботу, посреди дня, с такими страшными пылающими глазищами.

– Да я тут… – Мышь краем глаза поймала движение, ощутила его – черт – внизу, но она не собиралась опускать глаз! – Вот…

Мамочка могла бы что-то подсказать, предположить, но она молчала, глядя возмущенно, будто Мышь не имела права никуда идти, а та впервые заметила, как родительница похожа на Мелкого, когда насуплена – точнее, он похож на нее. И щеки у обоих такие же круглые.

– Да я просто… – сочинять ложь из ничего оказалось сложнее, чем представлялось, тем более, что она почти – до сегодняшнего дня – никогда не врала. Между ними с Мамочкой не было никаких тайн: она знала все о Подружке, знала все проблемы дочери, узнала даже о хвосте… потому что до этой недели у ее дочери не было ничего, что можно было бы скрывать… о чем вообще можно было бы знать, – Я просто к Подружке.

Все когда-нибудь использовали этот метод «иду к лучшей подруге». Другое дело, что Мышь никогда не пыталась улизнуть из Норы… вот так. Слабо, как раненый воин, кровью истекающий, но не сдающийся, он пополз по ноге и обвился вокруг ляжки, передавливая вену. Кровь отлила, ногу закололо, и это выдало ее неуверенность, наверняка выдало!

– К Подружке? – так и есть, голос Мамочки звучал недоверчиво, – у нее что, своих дел нет?

– Мы с ней будем… готовиться. К Мучильне.

– Ты? И Подружка? – Мамочка вот-вот подумает, что она лгунья. Мышь же не врала, да как она, как она вообще… она что, не любит маму, она что, ее не уважает, она что…

«Да пошел ты к черту! Сама решу!»

Мышь впилась в чешую, раздирая об нее ногти до крови, и он упал обессиленно. Но он проснулся. Он, гад такой, проснулся. Она должна узнать, как заставить его заткнуться снова. Узнать, как Толстушка… как она прожила со своим столько лет. Как выжила.

– Она тоже победила в Мучильне. Знаю, сама офигела, когда узнала, но она типа… да. Как и я, первая по Селу. Только по литературе. Вместе поедем в Центр.

Выдумывать легче, если ложь – частичная правда. Подружка выиграла, но она ни за что не поедет. Мыши придется одной. Совсем…

«Я сказала: пошел к черту».

– Ух ты, – Мамочка всплеснула руками, – не думала, что она хоть на что-то способна.

– Да я тоже… побегу, ладно? Много учить?

– Да, ладно.

– Ладно.

– Дай поцелую.

– Ладно…

Они сидели в самом углу, под экраном, беззвучно проигрывающим клипы. Толстушка – спиной к залу, Хач перед ней. Без Яна. Почти четыре часа – и он еще не вернулся? Мышь протиснулась мимо столиков, почти вжавшись в стену, ускользнув из-под взгляда кассирши, сканирующей пространство. Сейчас Мышь тоже сядет спиной, и злая старуха при встрече не сможет наябедничать Мамочке, что ее дочь ходит по Столовкам, как какая-нибудь б…

– Смотри, пришла, – сказал парень, и Мышь вспомнила, почему окрестила его Хачом: казалось, надень на него оранжевый жилет, и тот сядет, как влитой. Не спасало даже чистое произношение. А Толстушка – с ней тоже все понятно. Мамочке в ее возрасте можно иметь такой вес, а почти молодой бабе? Мышь едва помнила их лица, и сейчас черты собирались, как паззл. Оба улыбались… кажется. Да ладно. Они, конечно, написали, что будут рады, но понятно, что позвали только из вежливости. Мышь понимала. Она вовсе не хотела влезать в их мир. Она только узнает про хвосты, а потом вернется в свой, к семье, к учебе, к Мучильне и Экзамену… нет, мы не будем думать о б этом. Пшел.

Толстушка со скрипом подвинула стул, но за маленьким столиком все равно не было места.

– Взять тебе торт? Только у них ягодные остались и все…

– Я бы не рисковал, – влез Хач, – на кухне наверняка антисанитария.

– Не будь, как Ян.

– Он здесь ел, – тихо сказала Мышь. Она была не уверена, что может нормально говорить, не была уверена, что голос звучал нормально… и уже сомневалась, что вообще должна была приходить. Над столиком витала странная атмосфера, своя, личная, и, хотя место Яна пустовало, он все равно как будто был здесь. А, ну да. Они же друзья. У Мыши с Подружкой вот такого никогда не было, – спросил, как я отношусь к клубничке.

Ха, ха, ладно, это вообще нихрена не смешно, и они, конечно, тоже не засмеялись, только посмотрели удивленно, будто не поняли, зачем это было сказано, блин, Боже, ладно, лучше она заткнется.

«Да, лучше тебе заткнуться».

– У вас здесь всегда так многолюдно? – спросила Толстушка. Мышь через плечо обернулась в зал, но заметила только пару человек, сидящих под одному… ну, и группу подростков в углу: Давалку с Мажором их вечную свиту.

– Суббота. Выходной, – ответила Мышь, и Толстушка как-то неопределенно дернула плечами.

– А.

«Лучше тебе заткнуться. Она не с тобой говорила. И хвост тебе вчера показался. Потому что ты дурная».

– Я просто не очень люблю людей, – Толстушка отпила из чашки, и Хач передернулся, – особенно, когда много.

– Почему?

«Навязчивая, ой, какая ты навязчивая и надоедливая…»

– Ну, раньше бы сказала – не знаю, но на самом деле меня просто однажды в супермаркете потеряли. Прямо перед Новым Годом. Все эти полки высокие полки с банками, гремящие тележки, а главное, куча людей, и все бегут, бегут, ни на кого не смотрят, толкаются…

– Понимаю.

«Ни черта ты не понимаешь. Зачем делаешь вид, что сочувствуешь? Думаешь, твоя ложь не заметна? Ты не сможешь с ними подружиться. Тебе это и не нужно».

– Я стояла, – продолжала Толстушка, – вокруг были все эти люди, и мне было так страшно, что я даже не могла закричать. Слышала издалека, как мама зовет, но боялась, что, если подам голос, меня кто-нибудь схватит и утащит. Не хочу снова испытать то чувство.

– А я в детстве спалил квартиру, – сказал вдруг Хач, – с тех пор всегда проверяю плиту. И воду. И дверь. И ключи.

Они улыбнулись друг другу как-то грустно и слишком понимающе. Руки Мыши сами нашли салфетку и разорвали пополам.

– А ты? – спросил Хач.

– Что, я?

– Почему ты?..

– Тагарчик, помолчи, – оборвала его Толстушка, – мы же договаривались.

– Прости. Взять тебе что-нибудь?

Почему они все пытаются ее угостить? Она что, выглядит настолько жалкой?

«Не забывай, что ты из бедной семьи, тупица. И в Столовку не ходишь, потому что денег нет. И свитера одни и те же из года в год носишь. Ты действительно жалкая».

– Лучше не надо, – сказал Хач.

– Что?

Он взглянул на Толстушку, будто спрашивая разрешения, и осторожно коснулся руки Мыши под столом. Та едва успела сдержаться, чтобы не одернуться и не вскрикнуть. Это неожиданно, и грубо, и!..

– Не надо. Потом хуже будет, – он высвободил из ее пальцев хвост, который она, как всегда, сжала изо всех сил, раздирая чешуёй ладонь.

– Куда уж хуже, – просипела Мышь.

– Я его так однажды сломал.

Хвост испуганно рванулся из их пальцев. Мышь хотела пошутить, потому что в незнакомую компанию проще всего влиться, заделавшись шутником. Но у нее никогда не получалось. Ей не нравилось шутить, тем более, что никакого веселья она сейчас не испытывала – только ужас.

– И как?

– Тяжело. Так что лучше отпусти. Боль не принесёт тебе ни счастья, ни покоя.

Мышь послушно разжала руку. Ну вот. Теперь эти двое смотрели на нее. Толстушка хоть пыталась делать вид, что пьет, а Хач откровенно пялился. Будто она больная. Будто какая-то… да ладно…

– Да просто он… он с утра вообще не двигался, а сейчас… вот, – Мышь виновато показала им этого урода, обвившегося вокруг запястья. Она чувствовала себя такой ничтожной, жалкой и…

«Ладно, с этим ты ничего не сможешь сделать, гад».

Она чувствовала себя понятой.

– Так часто после жгута, – сказала Толстушка, – это нормально. Он еще не понял, что произошло.

– Нужно выдохнуть.

– Выпить чаю. Возьми ей.

– Да ладно, я не…

Но Хач уже ушел. Жалкая. Жалкая. Мышь разорвала салфетку снова, на четыре неровные части. Жалкая, но понятая. Просто замечательно.

– А Ян где?

– Хороший вопрос, – Толстушка снова отпила свой кофе. Как они могут быть так спокойны? Почему их не трясет, почему они не психуют по любому поводу, если все в одинаковой ситуации? -Мы его уже давно отпустили к дяде.

Мышь вот, едва услышала это, уже готова разнервничаться.

– Хач уже весь изошелся.

– А ты?

Толстушка усмехнулась:

– А ты?

Мышь промолчала.

– Красивые четки, да? – заметила собеседница вдруг. Мышь опустила взгляд на свое запястье. И ладно. И подумаешь… – помню, как Ян их собирал. Тяжело было.

Мышь не подняла взгляда, рассматривая бордовые бусины. Толстушка, наверное, считает, что Мышь его недостойна, особенно после того, что было вчера. Ничего. Мышь тоже так считает.

– Лучше верни их. Мы тебе твои собственные соберем.

Мышь разорвала салфетку снова.

– Он мне сам подарил.

– Я знаю. Но если все пройдет не очень хорошо, ему они будут нужны.

– Зачем? Молиться?

Толстушка как-то странно посмотрела не нее, и в голове всплыли и крестик, и все те его слова про поиски Бога… она ведь совсем его не знает. Вот, Толстушка улыбается ей… но что она на самом деле чувствует? Ведь все, глядя на нее, видят одно и тоже: затюканную страшную зануду, будущее которой… будущее которой… а она его, наверное, любит.

Мышь схватила телефон.

– Я отвечу. Мамочка пишет.

– Конечно, – сказала Соперница. Мышь некоторое время пялилась на несколько печатных строчек, делая вид, что ей написали много, ой, как много, надо еще головой покачать, поцокать… вот бы сейчас пришел Ян и избавил их от внезапно возникшего неудобства, но, ладно, ни от чего бы он не избавил, только усугубил бы больше. Зачем он вообще отдал ей свои четки? Чтобы устроить это? Чтобы Соперница забрала их обратно?

– Что-то плохое? – спросила она.

– Почему? – пискнула Мышь.

– Он к горлу лезет.

Мышь отмахнулась от хвоста.

– А твой где? – это звучало почти как обвинение.

«Браво. Ты снова все портишь».

– Под одеждой. Завязала ремнем.

– И как? Не вырывается?

– Пока нет.

– А. Ладно. Забавно. Мне Мамочка говорила, что все эти…штуки с хвостами – только период.

«Почему ты всегда все портишь? Что меняется от того, что она – Соперница? Ах, абсолютно всё? Ты просто ревнивая сука».

– Интересная у тебя мама, – ответила она так спокойно. О, Яну повезло, – что ж, отчасти, она права.

– Ну и злющая баба на кассе! – Хач поставил перед ними две чашки: с чаем и с кофе. Думал, вгрызется в глотку. Я ей говорю: дышите, дорогая, прекрасный же день! А она мне «хуе…»

– Права? – переспросила Мышь, впиваясь пальцами в обжигающий бумажный стакан.

– Конечно, – спокойно подтвердила Соперница, – Всё это период. У некоторых год, у некоторых три. У некоторых – всю жизнь.

– Она сказала, что это переходный возраст. Типа… подростковые страдашки.

Хач выдохнул рвано, закрыл глаза, набрал воздух и выдохнул снова, опуская руки ладонями вниз, будто толкая воздух с выдохом. И Мышь отчетливо услышала, как внизу, о единственную ножку стола ударились что-то.

– Не злись, – сказала Толстушка.

– Я не злюсь, – прошипел Хач, – я никогда не злюсь. Просто обожаю таких людей.

– Ты злишься.

– Я не злюсь! – стол заходил ходуном, – Пратигха – это яд. Просто вспомнил, как брат забрал ключи…

– Хач…

– Ага. Забрал ключи и запер меня дома. С готовящимся на огне супом. Сказал, что я должен стать уже мужчиной и переболеть этот «детский сад».

– Хач, вдох.

Он вдохнул.

– Выдох. Это в прошлом.

– Да что – в прошлом?! Вот же она, сидит и говорит его словами!

– Это не она говорит. Это ее мама.

Мышь разорвала салфетку на крошечные кусочки – лучше ее, чем себя, хотя хвост так не считал.

– Думаешь, я бы не хотел, чтобы это само прошло после восемнадцати? Вот так, редко, по взмаху драного хвоста – хоп, чудо! Успокоился! Повзрослел! Слава Будде?!

– Хач, не кричи, пожалуйста. Люди смотрят…

– Мне надо ответить Мамочке, – Мышь вскочила и почти побежала в сторону дальней комнаты. Там заперлась на тугой, заедающий замок. Хлопнула крышкой. Села, спрятав лицо в ладонях. Главное – не смотреть в зеркало над раковиной. Потому что, если посмотрит – ударит, и осколки полетят, вся изрежется… а хорошая идея.

– Заткнись. Заткнись, заткнись, заткнись! – она наступила на него, наступила снова, она была готова затоптать его, но он же, сука, бессмертный и всегда дает сдачи! – Заткнись, что ты несешь, а?! Нахрена проснулся?!

Ее злость ему – нектар, сраная амброзия! Они ненавидели друг друга так сильно, но Мышь ничего, ничего не могла с этим сделать!

«Тебя услышат».

– Ненавижу!

«Дверь тонкая. Они все услышат, как ты говоришь с собой».

– Ненавижу тебя.

«Заткнись и ответь уже Мамочке, пока она не начала названивать, и тебе не пришлось говорить с ней из сортира, тупая ты бесхребетная тварь».

МАМОЧКА: Мышоночка, ты в Нору скоро? Давай, чтобы не как позавчера, хорошо? Мне нельзя так поздно ложиться, сердечко потом болит.

Скоро? Такой простой вопрос, только она понятия не имеет. Потому что она здесь одна, Яна нет, и эти двое уже наверняка ненавидят ее за то, что она приперлась и…

Ручку двери подергали с той стороны, но Мышь не смогла переключить на это внимание. Что ей ответить? Что планы изменились? Что они поссорились с Подружкой? Что она ни за что на свете не поедет на эту адскую Мучильню, даже если сам Христос объявится вторым пришествием и протянет ей гребанный экзаменационный бланк?!

Ладно! К черту! Она не ответит ничего! Все равно в Нору… скоро!

«Слышь. Не рыдать».

Никто и не говорил, что они станут друзьями.

Мышь поднялась, чувствуя, как разбушевавшийся хвост хлещет по ногам, подрывает равновесие. Хотела опереться на раковину, но та и без того была старая, треснувшая – не выдержит такую жируху, обвалится. Сполоснуть лицо? А потом проскользнуть вдоль стены – как вошла – и исчезнуть из их жизни? Но она забыла рюкзак под столом. А от воды на свитере останутся капли – она такая неряха…

«Боже, только погляди на себя. Ты в таком виде собралась на встречу с Яном?!»

Ручка дернулась грубо, резко и несколько раз.

– Эй, алё! – с той стороны раздался знакомый голос… Господи, это он. Это Мажор, – Занято?

Хвост заполз в раскрывшийся рот, и Мышь подавилась кашлем – беззвучно.

– Кассирша, туалет работает?!

– Работает, – каркнули на него.

– А чего не открывается? Эй! Вы там уснули что ли?!

Мышь впилась в основание, пытаясь вытащить хвост, оттянуть его от себя, но он только проник глубже, до глотки, затошнило, на глаза слезы выступили, и сердце будто вот прямо сейчас было готово разорваться от стыда, от ужаса – только хрен ей! Не отделается так легко!

– Эй, ну алё, вы же не одни! Есть там кто? – Мажор заколотил в дверь, та зашаталась, Господи, а если он ее сломает? Мышь потянулась уже, но рука одернулась сама, даже без хвоста – встретиться с ним лицом к лицу в таком месте?! Там же еще Давалка, она всем расскажет, все будут знать, ни за что! Мышь попятилась, вжалась спиной в облупленный кафель и сползла вниз, на вонючий пол, царапая его ногтями. В голове было слишком много воздуха, в легких – слишком мало. Она ударилась затылком о стену, и снова, и снова, чувствуя, что ее душит сам воздух и душат рыдания, которые теперь не могут вырваться наружу: плотина, рухнувшая вчера перед посторонними, за день возвелась сама, стала еще крепче.

«Никто не должен тебя слышать».

– Эй? Ты там укуренный?

– Извините, пожалуйста. Вам в туалет надо?

– А не видно?! – насколько спокойно звучал голос Соперницы, настолько раздраженным казался Мажор.

– Извините, – повторила она, – Там сейчас моя подруга. У нее…

Мышь напрягла слух, но ничего не услышала сквозь звон и болезненное биение сердца.

– Спасибо большое. Я сейчас ее выведу. Дайте буквально пять минуточек.

Мышь хотела скулить, но не могла даже дышать. В дверь снова постучали – на этот раз осторожно и глухо.

– Открой, пожалуйста.

Цепляясь за стену, оттолкнувшись от пола, Мышь заставила себя подняться. Ударила по одной щеке. Потом по второй. Хвост ударил тоже. Она даже дошла до двери. Но замок – хах, да ладно?! Ну, просто супер! – заел. Он заел и не поддавался. Мышь дернула дверь.

– Впустишь? – спросила Соперница.

– Сейчас, – хрипло ответила Мышь. С той стороны ее, конечно, не услышали, но громче она не могла. Дернула снова. Дернула еще – сейчас сломает его нахрен!

– Пожалуйста, открой?

Да она пытается, блин, не слышно, что ли?! Ни ногой больше в этот туалет, в эту долбанную Столовку!

Щелчок.

Мышь отшатнулась назад, глядя на Соперницу тяжело дыша, зареванными – но сухими – глазами, чувствуя, как болит затылок после идиотского акта самобичевания. Вот чего ей надо? Посмеяться пришла?

Соперница протянула ей сложенную салфетку.

– Идем на улицу?

Боже, она вообще понятия не имеет, чего Мыши стоит просто…

Боже, она никогда раньше не устраивала истерики в общественном месте.

Господи. Она омерзительна. И каждый в Столовке провожал ее взглядом, когда она плелась вдоль стены, прикрыв лицо развернутой бумагой, каждый любопытствовал и презирал ее, не зная даже…

– Сюда. Вот так. Здесь можно сесть.

Это она про заплеванный парапет за углом? Ну, в принципе, да…

– Не волнуйся, Хач забрал твой рюкзак.

– И чай, – откуда-то «из ниоткуда» добавил он, – Кассирша в стаканчик налила. Оказалось, хорошая женщина.

Мышь плотнее прижала салфетку к лицу. Она знакома с ними всего два дня, и второй раз за эти два дня она срывается. Второй день уже она всё портит.

– Прости.

– Не за что, – буркнула Мышь.

– Нет, прости, – повторил Хач, – я тебя задел. Пожалел сразу же, как только он потащил тебя в туалет.

– Я сама…

– Возьми чай. Он сладкий.

– Мне нельзя.

– Почему? – тут же встряла Соперница, – диабет?

– Нет, просто… – тебе, жирной, не понять, – не люблю.

– Сахар немного помогает. Правда, прости, что сделали больно.

– Что? – Мышь подняла наконец голову. Наверное, у нее лицо сейчас очень злое… да ладно, на самом деле, просто жалкое.

«Вряд ли кто-нибудь воспринимает тебя всерьез».

Соперница села рядом, и ее не смутили ни заплеванный бордюр, ни ноябрьский холод.

«Бла-бла, застудишь яичники, Мышоночка, не сможешь родить…»

– Прости нас. Мы просто к тебе еще не привыкли. А ты – к нам.

«Вы слишком разные».

– Но это ничего.

«Потому что всё уже закончилось. Никаких друзьяшек».

– У нас все получится. Будем держаться вместе.

«Что она сказала?»

Почему вы всё время это повторяете? – спросила Мышь. Она видела сейчас их хвосты, очень четко, очень ясно: пушистый и рыжий – Соперницы, тонкий и полосатый – Хача. Они тревожно вились вокруг ног, задевали друг друга, толкались, и ребята, сами будто не замечая, одергивали их, но намного осторожнее, чем это обычно делает Мышь. Будто хвосты были их частью, а не мешающимся отростком.

Но Мышь помнила, как хвост Тагара бил по столу. И как ночью нервно вздрагивал хвост Лены. И хотя они были…чище, Мышь все равно кое где видела колтуны и застрявшую в шерсти грязь.

– Мы нужны друг другу, – сказал Хач так, будто это было само собой разумеющееся, и Мышь была… почти была согласна.

– Вы меня не знаете.

– Но можем помочь, – сказала Соперница, – и тогда этот «период» закончится.

Мышь мотнула головой и снова ткнулась лицом в салфетку. А они молчали. Будто знали ее чувства, будто можно было ничего не говорить – и так всё знают. Будто даже истерики ее были поняты правильно, не как типичный подростковый срыв. Она ведь не хотела… она ведь не контролирует всё, она…

– Выпей чай. Мозгу нужен сахар.

«Этому мозгу интеллект нужен, а не сахар».

– Мы тут с тобой посидим, хорошо? Еще немножко.

– Подышим…

– А потом вместе за Яном пойдем. Хорошо? А то что-то долго его нет.

– Слишком. Я уже минут семь как в панике.

И они замолчали, позволив Мыши… пережить. Давая ей время, чтобы бешеный поток мыслей и эмоций потихоньку сошел на нет, оставив в голове обессиленную пустоту. Тело обмякло. Заднице, отказывается, все-таки холодно. И ладно.

– У меня хорошая семья, – сказала Мышь. Она должна была это сказать.

– Мы знаем.

– И Мамочка, она…

– Мы знаем. Я тоже брата очень сильно люблю. Семья – это важно.

Они замолчали снова. Хач сидел с закрытыми глазами и глубоко дышал – будто во сне. Потом достал пачку и закурил – внезапно. Соперница сидела… стену напротив разглядывала. Граффити, все дела. А Мышь просто сидела. Ей казалось, что мозг пробежал тысячу километров, и теперь пытался восстановить все, что потратил. Даже хвост унялся – кончились силы на психоз. Они потом еще схлестнутся. Потом. А чай настолько сладкий, что тошно.

Вкусный, блин.

– Я на вокзал. Подходите, как закончите.

– Вы уже уезжаете? – расстроилась Мышь.

Соперница исподлобья глянула на Хача.

– Не пойдешь с нами?

– Я? К дяде Яна? Ха-ха.

– А что с ним такое?

«Конечно, они уезжают, безмозглая. Ты и прежде это знала».

– Ну, начнем с того, что он живет на Горе.

– Так мы туда идем?! – ноги чуть не тормознули о дорожную грязь. Трудно не знать все улицы и районы родного Села, особенно те районы, куда не стоит ходить. Особенно, когда темно. Особенно девочке. Одной.

– Я один раз был, мне хватило, – сказал Хач, – карму мне там попортили.

– А ты разве сам не…

– Я не оттуда. Я цыган. Поверь, они разницу видят издалека.

– Ну да, дядя Яна… да, – Соперница понимающе покивала, – иди, иди. Посмотри билет на попозже, чтоб людей поменьше было, ладно?

– Конечно. Намасте.

– Так вы сегодня уезжаете? – снова спросила Мышь, когда чернявая голова Хача затерялась вдалеке.

– Яну нельзя здесь долго оставаться. Плохие воспоминания.

«Ну да, ты-то его лучше знаешь, жирная наглая…»

Заткнись. Мы уже решили, что у нас нет шансов.

– А что?

Был вариант отметить грубо. Был вариант зарыдать. Но Мышь решила ничего не отвечать и сосредоточиться на предстоящей опасности. В любом селе есть подобное место, а то и несколько: кварталик или частный сектор, огражденный гаражами – если повезет. Или свободно расположившаяся между улицами вереница домов – тогда трындец. Когда выходишь вечером на развилку двух дорог, и одна из них тянется вдоль такой улицы, а по другой идут бродячие собаки – выбираешь собак. Благо, их Гора расположилась на пригорке и существовала обособленно. Мамочка рассказывала, что так было всегда, что жители Горы давно живут среди них, что еще так было еще до Войны. Они были очень сильными, в бою их помощь оказалась неоценима, но после всех согнали в общие кварталы… или они сами туда сбились. Как волки. Но Мышь не предвзята, нет. Просто лучше бродячие собаки, чем идти мимо тех, кто женщину не считает за человека.

По-хорошему, им бы с Хачом…Цыганом на вокзал, а оттуда позвонить Яну.

– Он не берет трубку. Уже раз десять набирали.

– Может, просто заболтались?

– С Тиграном Рашидовичем-то?

– Ты его знаешь?

Мышь тут же представила, как Ян знакомит Соперницу с дядей. И с родителями. И все-таки, очень неприятно – ревновать к такой, как она. Лучше бы Соперница была, как Давалка.

– Ян рассказывал. Так. Вроде, здесь поворот.

– Лучше дальше, – предупредила Мышь, – там один алкаш…

– Как скажешь.

– Будем проходить мимо коричневого забора, лучше голову опусти.

– Поняла.

Они свернули с улицы, поднялись на пригорок. На самом деле, в Селе таких было множество, землю никто даже не пытался уравнять, но конкретно здесь заканчивался свет. Фонари выдернули с корнем, как цветы – у Горы были терки с местным управлением. Хорошо, что еще день. Хорошо, что Мышь не одна.

Три брата за коричневым забором, которых Мышь так опасалась, сидели на крыльце и играли в карты. Ни один из них не окликнул девушек – не удивительно. Соперница – Толстушка, Мышь страшная. Когда в прошлый раз вот так пошли с Подружкой, все чуть не закончилось плачевно. Мышь подобрала хвост и заметила, что Соперница сделала тоже самое. Вместе преодолевая тревогу, они шли по протоптанным, ничем не укрепленным тропинкам вдоль частных домов: новых и не очень, местами отремонтированных, но, по большей части, развалюх, стараясь даже не подходить к припаркованным Десяткам, Семеркам и Москвичам. Любое возвышение сейчас вселяло чувство опасности, и, благо, выживание для хвоста все же было превыше возможности довести ее до истерики, поэтому он застыл в руках, как пугливая собачонка, позволяя Мыши вглядываться в каждый поворот и свободной рукой сжимать в кармане перцовку.

– Нужна детская площадка, а от нее – направо, – шепнула Соперница, – Ян так говорил, кажется. Зеленый забор.

– А нас пустят?

– Я не… должны?

Мышь сжала хвост, а он – ее руку. Неизвестно, кто мог оказаться за следующим поворотом или тем покосившимся гаражом, неизвестно, кто может в любой момент выйти навстречу. Они шугались каждого дома, из которого доносился шум, но еще больше их пугали тихие.

«Чего мы трясемся? Им такие не сдались. Мы же страшные!»

Ага. Зато они могут ограбить. Или избить. Или собак спустить. Для некрасивых всегда найдется свой вариант.

– Надо бы… – снова подала голос Соперница, – купили бы хоть чего к чаю…

– А его дядя пьет чай?

– Не думаю… но вежливость.

– У меня есть. Пирожные ваши, – Соперница взглянула коротко и удивленно. Ну давай, поругайся еще, – решила, лучше забрать. А то Мамочка начнет спрашивать, откуда, и…

– Молодец, Мышь. Смотри, кажется, вон площадка. Качели точно… только там какой-то человек.

– Назад!!!

Чутье ее не подвело – она слишком часто и всего боялась, она успела дернуть Соперницу назад, за себя, рука выхватила батончик, но онемела от страха, повисла вдоль тела и не смогла подняться, но – да ладно?! Какой прок от перцовки в сражении с этим… волкодавом! Размером! С кошку!

– Назад! Пошла вон! – завопила Мышь, нелепо размахивая ногами и пытаясь отогнать это визжащее чудовище, которое гавкало так, что наверняка слышала вся Гора! – Кыш! Фу!

– Нуря, фу! – человек, который сидел на качелях и которого они пока физически не успели разглядеть, вскочил, – отошла, ведро блохастое!

Он встал между ними, топнул ногой, и псина прижалась к земле, скуля жалобно.

– Вот тварь мелкая. Лежать, я сказал.

– Ян?

Он повернулся к ним, улыбнулся своей кривой улыбкой и Мышь… ладно, она растаяла.

– А я как раз к вам шел. Привет, Мышка. Рад, что ты с нами.

Просто как крем-брюле на солнце.

– Твоя собачка? – спросила Соперница.

– Нет. Почти. Лежать, я сказал.

– Она такая… злая, – пробормотала Мышь, дрожащей рукой убирая перцовку и не отрывая взгляда от собачонки. Ладно, когда она не прыгала и не визжала, то не казалась злой. Скорее жалкой. Такая мелкая, волосатая, из смешанных пород, с запавшими глазами и вечно вываленным фиолетовым языком. И очень-очень грязная.

– На нее просто рыкнуть надо погромче. Сразу успокаивается.

– Больше похоже на запугивание, Ян.

– Да она с рождения зашуганная. Хм.

Он помялся. Взглянул на Соперницу, отвернулся. Снова взглянул. Она нашла его глаза, и они обменялись какими-то странными взглядами – Мышь снова ничего не поняла.

– Всё? – с надеждой спросила она, – идем обратно?

Ян пожал плечами, вернулся на качели и брезгливо поднял длинные ноги, когда Нуря попыталась потереться о них.

– Что не так? – спросила Мышь. Соперница не отводила от Яна взгляда. Между ними как будто происходила борьба, а Мышь даже наблюдателем не была – да ладно, ну хватит вам…

– Ян не ходил к дяде, – наконец сказала Соперница, и парень снова ухмыльнулся, но ухмылка эта поползла вниз. Некрасиво.

– Да ладно, на черта мне нужен … отвянь, Нурь. Сама к нему иди.

– Ты мне?

– Собаке. Опять через забор пролезла. Все сбежать пытается. Ха. Не удивительно, – Мышь помнила, как они переписывались, и теперь буквально видела в конце каждой фразы ироничную скобочку, – Цыган с вами не пошел? Ну да…

– Мы не уедем, пока ты не попытаешься хотя бы поговорить с ним, – заявила Соперница, чем знатно расстроила и Яна, и Мышь.

– Не о чем нам говорить. Он все сказал давным-давно. И я ответил всё, что мог. Уехал. Даже живу не здесь – и слава Богу.

– Он твой дядя, Ян. Нельзя отворачиваться от семьи. Семья – это важно.

– Мы не семья.

– Он сказал, что это поможет.

– Даже он может ошибаться.

Они обменивались репликами, больше похожими на парирование шпагами, а Мышь молчала, понятия не имея, что делать. Она смотрела на Яна, который раскачивался, нервно отталкиваясь от земли, смотрела на его хвост, который обвился вокруг качельной цепи, и понимала – Ян не сможет встать. Даже если очень захочет. Он лучше упадет лицом в грязь, навернется с качелей, утонет в этой пародии на песочницу, но с места не сдвинется… без ущерба себе. Или им. Или хвосту.

– Не получится просить прощения, если не чувствуешь его в сердце, Лен. У Цыгана спроси, он тебе расскажет и про кхаму и про нирвану…

Он смолк и сосредоточился на качелях. Соперница посмотрела на Мышь, та мотнула головой. Она-то не видела проблемы в том, чтобы просто уйти. Так будет легче всем, особенно Яну. Зачем мучать его? Кто сказал, что он кому-то что-то должен? Ян взрослый мальчик. Сам может выбрать. Разве не в этом суть?

– Качели грязные, наверное, – сказала Соперница.

– Я пакет постелил, – он смотрел перед собой, и Мышь, кажется, даже знала, о чем он думает и с кем сейчас ведет диалог… а псинка продолжала жаться к качелям, будто давно ни к чему не жалась. И в любой момент могла дернуться и попасть Яну под ногу.

– Надо отвести ее домой, – сказала Мышь. Она оба посмотрели на нее, – если Ян не пойдет разговаривать, собаку хотя бы вернуть надо.

Они продолжали смотреть.

– Да ладно вам. Она же маленькая. Пусть и злюка.

– Она старая и ненавидящая мир, – ответил Ян, – ей уже лет пятнадцать. Помирать скоро.

– Не на улице же, – парировала Мышь, – Меня ты тоже на улице встретил, вообще-то. Но не бросил.

Ян опустил глаза, взглянул на это жалкое существо, вздохнул, отвернулся. Но Мышь не сомневалась: ей бы не мог понравиться человек, способный вот так бросить живое существо.

– Пошли, – вздохнул Ян и спрыгнул с качелей, – заведу шавку и всё. Придурку давно пора заколотить в заборе дыру. Рр.

Он стащил с сидушки пакет, тщательно скатал его двумя пальцами и выбросил в помойку. Поцокал собачке, и та радостно бросилась за ним, виляя облезлым хвостом. Девушки двинулись следом, держась на расстоянии. Обе понимали: сейчас лучше не лезть. У Яна достаточно собеседников.

– Он тебя вообще кормит? Сволочь. А сама? Хоть бы за ногу тяпнула, отвали, не лезь…

Дом дяди действительно оказался недалеко. Они остановились перед железным забором, настолько ржавым, что казался коричневым, хотя Мышь видела пробивающиеся участки зеленой краски. У самого входа Нурька припала к земле животом и заскулила.

– Я тоже не хочу, – сказал Ян. Псинка заскулила громче, – давай, иди. Он твой хозяин, в конце концов.

– Может, взять ее на ручки? – предложила Мышь.

– И подцепить заразу? Кто-нибудь, суньте руку через забор, там засов внутри.

Когда они ступили на заросшую территорию, Мышь последовала-таки примеру Яна – поджала руки брезгливо, стараясь избегать любых предметов окружения и жалея, что не умеет левитировать. Она не была помешана на чистоте, но в подобных местах даже ощущала себя чистоплюйкой, невольно задаваясь вопросом: «как можно так жить?»

Нурька тут же присела у высокого стебля, торчащего между вывороченных камней разваленной тропинки.

– Ой, – пискнула Мышь, – ничего?

– Ему плевать, – ответил Ян.

На крошечной территории с трудом умещались две покосившиеся постройки: дом, съехавший как-то в бок, и гараж, съехавший на дом. Второй был таким старым на вид, что, казалось, вот-вот обрушится на жилое здание. Зато под промятой крышей стояла на удивление дорогая, пусть и грязная, как все вокруг, машина. Увидев ее, Ян как-то даже весело фыркнул и остановился перед тем, что закрывало вход в дом: не дверь даже – мерзко-желтая, как моча, занавеска, состоящая из кусков. Мышь видела такую только у бабушки на кухне, но та была белая… и почему-то сразу становилось ясно: такой цвет – вовсе не дизайнерский ход. Соперница великодушно отодвинула перед Яном это чудовище, но тот все равно, прежде чем войти, зажал рот рукой и тяжело вздохнул.

– Ну, прям как в детстве. Заходите.

Все трое крепко держали хвосты. Казалось, если отпустить, те прилипнут к поверхности, к этой занавеске, этим трем скрипучим ступенькам, к этому проссанному ковру и развороченной подставке для обуви – прилипнут и придется остаться здесь, на Горе, в доме как будто бы давно покинутом, однако, совершенно очевидно, жилом. Как минимум, в углу копошился паук – Боже, лишь бы Ян не увидел.

– Где он? – спросила Соперница, невольно понизив голос, когда они столпились перед огромным шкафом, занимающим большую часть коридора. Нурька пронеслась сквозь занавеску и плюхнулась на коврик, вжавшись в стоптанные кеды.

– Там же, где и всегда, – Ян намотал хвост на руку еще одним кругом, – с дивана его не стащишь. Все, можно я пойду?

Мышь не была уверена, что он дышит: здесь воняло намного сильнее, чем снаружи. В подобных запахах никогда не поймешь, что перевешивает: экскременты ли, старость ли, равнодушие ли ко всяким приличиям, но Ян… он определенно различал все оттенки.

– Нурька! Это ты там, сука?! Я не тебе, даун, глаза разунь, э?!

– С ним кто-то еще? – испугалась Соперница. Ян мотнул головой, но вслух не ответил, а хвост в его руках вывернулся и потянулся к горлу. Боже, может, чётки ему вернуть? Да ладно, нет, бред всё это. В такие моменты, самые страшные, самые темные, когда ты стоишь на краю и не можешь решиться шагнуть в пламя, зная, что будешь заживо гореть и, мать твою, выживешь, никакие четочки, фоточки и мысли о хорошем тебя не спасут. Мышь очень хотела предложить вернуться, но кто ее послушает, да? Зачем она вообще пошла? Это же их дело, а она просто жалкая девчонка, она не умеет общаться… с такими. Как это существо в комнате. Да и поддерживать не умеет. Не так как они…

– Кто там в коридоре шарится, э? Я ща как встану, слыш?!

– Это я, – всего два слова, но их хватило, чтобы голос Яна сорвался.

– Э?

– Ян. Племянник твой.

Ответом ему было молчание. Очень страшное молчание. Мышь ясно представила, как там, в загадочной комнате, этот человек с отчетливым кавказским акцентом берет биту, – или топор! Или мачете, да, мачете! – а потом выходит к ним, кричит «Аллах Акбар!» и начинает рубить направо и налево, отрезает Мыши ногу… да, ногу, и становятся явью страшные сказки двоюродной тёти Ларисы из Центра, о том, как взрывали метро, как рубили головы просто за то, что кто-то верил в иное, как потом пришла Война и сплотила всех… какое же натуральное ощущение, будто ногу прорубают насквозь! А. Это телефон.

– Почему он молчит? – шепнула Соперница.

– Без понятия. Может, забыл, что у него есть племянник. Вот и поговорили. Я пошел.

Соперница вцепилась в его руку.

– Постой, он ведь сказал…

– Я помню, что он сказал! – Ян не закричал, но в тишине дома даже легкое повышение тона звучало, как крик, – я иду, ясно?! К нему! Потому что «он так сказал».

Ян сделал шаг. Еще один. Наступил на темное пятно и отпрянул. Выдохнул резко. Мышь поглубже затолкала телефон – мама подождет. Они переглянулись с Соперницей, и та осторожно, едва касаясь, подобрала хвост Яна, чтобы не цеплялся за мебель, нагроможденную вокруг. Они шли друг за другом, почти вплотную, создав своими телами преграду, с которой Яну придется столкнуться, если он решит сбежать… но смогут ли они защитить его?

От чего?

Нурька, семенящая за ними, кажется, описалась.

Комната была еще запущеннее, чем все остальные помещения – оно и понятно, центр гнезда. Все горизонтальные поверхности были завалены смятыми банками, пакетами из-под чипсов и другими человеческими отходами, старый ковер воняло недержанием собаки. Посреди возвышалась огромная треснувшая от угла до центра панель, а перед ней, на продавленном до пола диване, восседал он: властитель этого царства разложения с короной на голове и символом власти в руках.

– Слыш, пидор, я тя по айпи вычислю, понял ваще?! Знаеш, кто я, э?! – он орал в микрофон наушников, возмущенно потрясая пультом игровой приставки – Мышь понятия не имела, как эта штука называется, у нее никогда не было игр. Судя по все более и более агрессивной жестикуляции, на том конце ему отвечали с таким же посылом – сверстник, наверняка. Мыши хватило взгляда, чтобы узнать и социальный статус, и прослойку, и даже возраст этого индивида – не зря, все-таки, в седьмом классе она штудировала учебники истории и обществознания.

– Я твою мамку! Ты понял, а? А?! – голос дяди был неприятным и визгливым, как нурькин лай. Он запустил в ближайший пакет свободную руку, достал горсть чипсов и целиком запихнул в рот, обслюнявив пальцы и оставив в густой курчавой бороде крошки – и даже целые чипсины. То, что Яна не стошнило, было заслугой девушек – они обе крепко вцепились в его хвост.

– Слышь, сука, ты че, сука, новости не смотришь?! Падла белая, пипец тебе, скоро наше с братками время придет, мы тя порешаем!

Живы еще его братки? Или часть унесла война, а тех, кто выкарабкался – такая вот убитая просранная жизнь? Мышь не понимала, как так можно. Она дышала через раз и ртом, стараясь игнорировать спиртовые испарения, запах просроченного пива и грязной одежды – а Ян? Думает ли он сейчас, когда в последний раз стирался этот заляпанный спортивный костюм?

– Здравствуйте! – громко и до зубного скрежета приветливо сказала Соперница. Дядя рывком оглянулся через плечо – странно, что такая шея вообще могла поворачиваться – осмотрел их, плюнул на ковер крошками и развернулся обратно, матерясь в гарнитуру. По экрану носились чудовища, на переднем плане торчало дуло автомата. Дядя явно был очень, очень занят.

– Здравствуйте! Мы пришли с Яном! Мы его друзья.

– Какая твоя? – бросил Дядя и тут же завопил в микрофон, – че твоя – э?! Твоя башка ща лететь будет, понял, нэ?!

– Что? – не поняла Соперница.

– Телка какая твоя, слыш? Хотя обе стремные, белые, фу, не стыдно ваще? – он загоготал, – вай, завали! Свалил с нашего сервака, нубяра!

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал Ян. Его хвост напрягся так сильно, что начал давить на руки, как пресс – видимо, настолько испугался пыли, собравшейся в воздухе твердой пеленой.

– Че пришел?

– Поговорить.

Мышь стояла за ним и не видела лица, но это было и не нужно. В семейных разборках самое неприятное – встречаться с родственниками, которых ты, очевидно, разочаровал.

– Ну говори. Че.

Он не предложил сесть. Не подвинулся. Даже не соизволил перестать жевать. Да ладно. Ну как они вообще могут быть из одной семьи?!

– А мы к чаю сладенькое принесли, – засуетилась Соперница, – Мышь, давай, доставай.

Мышь торопливо полезла в рюкзак, чувствуя, как телефон пробудился снова и сотрясает карман мамиными сообщениями. Нет, подождет.

– Специально для вас купили. Вот, – упаковка пирожных только коснулась низкого столика и тут же утонула в мусорных завалах, – может, я чай поставлю?

– Экран не загораживай, жируха!

– Простите, – Соперница поспешно вернулась к ним, в безопасную зону за диваном, и Ян вздохнул. Потом ухмыльнулся криво, будто с силами собираясь. Забрал хвост. Вышел вперед, встал рядом – хоть не перед – с телевизором и скрестил руки на груди. Теперь его нельзя было не заметить.

– Здравствуй, дядя, – тот не ответил, продолжая мочить заграничных монстров на экране, – я сказал, здравствуй. Дядя.

– Ну че лезеш, че лезеш ты, э? Катку просираем!

– Я тебе электричество отключу, если не перестанешь вести себя, как примат.

Точно. Вот кого он напоминал больше всего.

– Слыш! Слыш!! – он даже наушники скинул, – ты че, угрожаеш, пидрила ссаный?!

– Вот. Наконец диалог.

– Чайник? – тихонько пискнула Соперница.

– Лучше не надо, – так же тихо ответила Мышь. Они буквально вжались друг в друга, на это краткое время даже позабыв про вражду.

Ян обвел помещение долгим презрительным взглядом.

– Машина откуда? Опять кредит взял?

– Не твое дело ваще, усек, да? Мои деньги!

– Не твои, а наши.

– Слыш. Слыш!! – Примат подпрыгнул на диване и, кажется, чуть не кинул в Яна игровой пульт. Девочки еще сильнее зажались в угол – лучше уже живущие там пауки. Конечно, Ян не выглядел, как тот, кто выстоит против Примата в драке, но девочки-то совсем бесполезны, да?

– Ты че, борзый очень, да? Че, думаеш, приперся тут, значит, и все, типа, думаеш, я ваще скучал?!

– Надеюсь, что нет.

Ян храбро стоял посреди всей этой пыли, но хвост его уже начинал сдавать, нервничать, виться вокруг запястий, выпутываться из рук. Мышь видела: несмотря на стоический вид, Яну с каждой секундой становилось все хуже.

– Ты собаку хоть кормишь?

– Ссал я на эту шавку! Ваще не моя, – он снова уткнулся взглядом в экран, но теперь было очевидно, что объект его внимания уже не игра, – сдохни, сука…

– Но это ты ее в честь мамы назвал.

– Ссал я на твою мамку! Шлюха, шкура, нагуляла тебя, че ты стоиш теперь, а? Э? Семью позоришь, дэ!

– У тебя телефон… – шепнула Соперница.

– Знаю.

– Орали все, – продолжал Примат, агрессивно давя на кнопки, – Айнур наша такая молодэц, такая молодэц, прям в жопе огурец, и че – че, где она щас, э? Вот. Бегите, бабы, он нагулянный, в нем не моя кровь, нэ. И когда мы против этих пойдем, тебя тоже задавим, понял, да?

– Дядя.

– Не дядя я тебе!

– Я. Твой. Племянник, – сквозь зубы процедил Ян, – ты поговоришь со мной. А потом я уйду и – Богом клянусь – никогда больше в эту помойку…

– Аллаха не трожь!!!

Ян вздохнул так громко, что это больше было похоже на стон, и всё, что сдерживало хвост, рухнуло, лопнуло и, кажется, задымилось. Он отвернулся. Отошел подальше. Взгляд его упал на кучу грязных вещей, и с губ сорвалось:

– Какая ж срань…

– Тигран Рашидович, где ваша жена? – а Соперница все не унималась со своей доброжелательностью, – Ян рассказывал, что вы…

– Слыш, жируха! Отвали! Не стеклянная!

Она не успела даже дойти до телевизора – застыла на полпути, как вкопанная, вякнув:

– И собачка… милая…

– Она его бросила, наверняка, – растерянно ответил Ян, – у него импотенция.

– Че?! У кого?! Да я в твоем возрасте, слыш, ты!

– Да, да, ты альфа, ты одинокий волк…

– Положь пивас!

– Это пустая банка.

– Положил, э!

– Это мусор.

– Я сам решу, че мусор, понл?! Чистюля, тьфу! Родила от белого – вот, сука, резы! Тьфу!! Чмо гандонное!!!

– Хватит на меня орать! – Ян швырнул в него банкой, и та с металлическим громыханием врезалась в экран, – Задрал!

– О. Ого! Ты че?! Типа, мужиком стал, да? Типа… ха… – подскочивший Примат плюхнулся обратно на диван и утонул в нем, как в проруби г… – типа, думаеш, хамить мне можеш, падла?

– Я очень-очень стараюсь не.

Взгляд Яна потускнел. Хвост опустился в пыль и теперь елозил там, то ли упиваясь страданиями, то ли уже неспособный подняться. Ян упал тоже, провалился. Он сел прямо на шатающийся грязный стул, прямо в эту пыль.

– Но ты ведешь себя, как обмудок.

Примат выглядел… довольным. Будто давно ждал, что на него накричат. Будто это ему и было надо.

– И че, дальше-то че? Врежеш?

– Возможно.

– Ха-ха, епт, ты? Вырос, что ль?

– Перестань.

– Да тут я, э! – вдруг закричал Примат в микрофон, – тут, поци, бабу трахать свою уходил, она ненасытная, слышьте! Ща, уан секонд.

Он прикрыл микрофон волосатой ладонью.

– Так че, баба есть?

– Нет.

– Пипец ты лох.

– Мышь, у тебя телефон, – снова шепнула Соперница.

– Да знаю я.

– А че, как работа, как твоя эта… чистоплюйность?

– Как видишь, прогрессирует. Спасибо большое.

Девушки переглянулись.

– Они?..

– Вроде говорят.

– Вроде да. Ты бы взяла телефон, а то Примат взбесится еще…

Мышь вытащила непрерывно жужжащий телефон. Двенадцать пропущенных от Мамочки, и еще один на подходе. Вот же въедливая женщина! Ладно. Здесь вроде само всё как-то…

– Че, че пришел-то? Потрепаться или как? Че, как дела-то? Шкуру нашел?

– Дядя…

– Да, Мамочка! Прости, что долго не отвечала! Да мы заучились просто… да, да, постараюсь вернуться не поздно, но ты же знаешь, я как за химию сяду… прости, пожалуйста. Нет, не надо Подружке писать, лучше мне. Нет, я… ладно, хорошо. И я тебя. Давай.

Она торопливо набрала Подружке.

МЫШЬ: Если Мамочка напишет, можешь ответить, что я у тебя? Типа готовимся к Мучильне.

Та была в праве начать задавать вопросы, вообще отказаться – стремно так подставляться в небольшом Селе, от одного конца которого до другого меньше двух часов пешкодралом – но Подружка ответила коротко и лаконично:

«Ок».

Замечательный друг.

Из дома выскочила Нурька, обежала вокруг кривого куста, потерлась о него и посеменила к Мыши. Хотелось погладить это несчастное существо, пожалеть его, но как-то вспомнились слова Яна о блохах и заразе… а собаке и этого было достаточно – того, что на нее смотрят, что уделяют ей внимание, и под взглядом Мыши она вся извертелась, обпрыгалась, даже на спине повалялась, показывая истощавшие плешивые бока. Так странно. Если бы в Мышь кинули банкой, она бы, наверное, расплакалась. А Примату даже понравилось. Нагулянный… ха, ладно, тогда понятно, почему они с дядей они совсем не похожи. И темперамент у Яна совсем не восточный… и она пришла сюда, чтобы ему помочь. Вряд ли он это забудет.

Мышь блох боялась, зато ничего не боялся хвост. Он игрался с псинкой, дразнил и щекотал его, а та визгливо попискивала, катаясь по земле. Ему так… спокойно. Даже странно. Неужели семейные конфликты правда можно решить так легко, просто подобрав нужные интонации и громкость?

– Нурька, Нурька, как тебя, Айнур, да? Хорошая, хорошая…

Мышь наклонилась к ней – да ладно, не напрыгнут же за один раз, но тут из дома раздался грохот, потом вскрик, и полился безотборный смешавший в себе два языка мат.

– НУРЬКА! ОТГРЫЗИ ЕМУ ЧЛЕН! КО МНЕ, СУКА!

Псинка, взвизгнув, пулей бросилась в дом, и буквально через секунду оттуда вылетел Ян, за ним – Соперница, а за ними понесся в след крик:

– ЕЩЕ РАЗ УВИЖУ, ПАДЛА, ХРЕНА ЛЫСОГО ТЫ У МЕНЯ… ПШЛА, СУКА!

Нурька, как ошпаренная, пронеслась мимо них, Ян за ней, рывком распахнув калитку и чуть не задев Мышь. Он не оглядывался. Будто его преследовали. Будто Примат вообще способен встать и покинуть свою берлогу.

– Что происходит?! – Мышь пыталась угнаться за ними, а Соперница – за Яном.

– Подожди, ну, пожалуйста, эй, Ян, ну Ян! Нуря, Нуря, ко мне, ко мне, хорошая, Ян, постой!

– Сука!

Ян затормозил резко и долбанул кулаком о стену какой-то будки. Полетела известка, оставила след на руке, и это же больно, наверное, эй… Ян стоял, держась за стену, тяжело дыша, хвост хлестал его по рукам и ногам – боже, это точно очень больно, Мышь даже видела красные следы, видела ранки, вскрывшиеся в некоторых местах… и на щеке у него медленно набухала гематома.

Соперница подошла осторожно, стараясь не наступать ни на хвост, ни на жмущуюся к ее ногам собаку.

– Вдох?

Ян вдохнул так яростно, будто из него сейчас дым пойдет. Соперница коснулась его руки осторожно, погладила, обошла сзади и занялась хвостом, который ловко уворачивался от ее рук, не давая себя поймать.

Мышь и не знала, что думать.

– Еще вдох, Ян.

– Рррр.

– Вот так, – Соперница связала его хвост такой же штукой, как та, что удерживала Мышь прошлой ночью – что-то вроде жгута, который очень трудно разорвать. Но даже теперь, когда хвост был обездвижен, Яна продолжало трясти.

– Вдох. И выдох. Не забывай дышать, как он учил.

Мышь тоже подошла ближе и протянула ему то, что давно нащупала в кармане. Больше она сделать ничего сейчас не могла – она и не понимала ничего.

– Смотри, Ян! Давай-ка, – Соперница забрала у нее чётки, вложила в ладони Яна, перекатила несколько бусин, – смотри. Помнишь, на крыше? А эта – в магазине? А помнишь, он сказал, что очень ценит тебя? А эта?

Она перебирала одну бусину за другой, и Ян смотрел на них… или не на них? Может, он смотрел в воспоминания?

– А эта?

– Я познакомился с Мышью, – тихо сказал Ян, – добавил в тот же день.

Соперница улыбнулась ей натянуто, всем своим видом как бы говоря: «ну, чего стоишь? Помоги!»

– Здесь есть твоя бусинка. Здорово, правда?

– Вот эта? Другого цвета? – уточнила Мышь.

– У меня набор закончился, – Ян закрыл глаза, вдохнул и выдохнул, прижав руку с чётками к груди. Ладно. Синяк, конечно, хорош…

– А что случилось-то? – очень-очень осторожно спросила Мышь, надеясь, на самом деле, что ответит Соперница, а Ян не услышит вовсе.

Но ответил он.

– Да ничего. Спросил, сплю ли я еще с мужиками. Очевидно, каким был мой ответ.

– А…

– А с Нурей что? – спросила Соперница.

– Кинул в нее чем-то…

Соперница склонилась над дрожащим скулящим существом, перепачканном в чем-то белом.

– Это наши пирожные.

– Пошел он… все оно пошло. Я хочу обратно.

– Цыган уже берет билеты. Я позвоню ему. Скажу, чтобы брал на четвертых?.. – Лена посмотрела на Мышь. А та – на Яна, раненного, потерянного и абсолютно разбитого. И хотя она была не нужна – она ведь совсем никак не помогла – Мышь ответила без сомнений:

– На четвертых, – и хвост не дернулся даже.

– Только через час, – предупредил Ян, – мне надо… это что, крошки? У меня крошки в волосах?

– Нет, нет! – в один голос затарахтели девушки, – ну что ты, какие крошки? Ты чистый, только умыться, синяк замазать… А Нуря? Что с ней теперь делать?

Ян вздохнул.

– И ее берите. Купим шампунь от блох.

… такие недели перестают быть семи днями, завернутыми в круговорот быта. Впечатления от них сменяются, как виды – за окном электрички, и ты… ты какой-то другой, новый человек, не тот, что был раньше, не тот, что будет после, когда всё это закончится.

Мышь не в первый раз видела в отражении чужое лицо, но сейчас все было иначе. Сейчас через выключенный экран мобильного она подглядывала за Яном. Он сидел у окна, пялясь в мелькающий пейзаж ничего не выражающим взглядом. Не двигались даже зрачки. Он будто дремал, но Мышь знала, что это не дрёма, что мозг его сейчас очень активно работает, просто… вхолостую. Перевязанный хвост лежал рядом. Не человек – только его тень.

Когда они только вошли в вагон, он достал пачку влажных салфеток и обработал свое место, будто не замечая косящихся на него бабулек и дачников. Потом принялся за окно, выковыривая вековую грязь из серой рамы. Мышь хотела сказать, что это бесполезно и здесь в любом случае воняет, но Соперница сказала: «пусть делает». Будто знала, что лучше для него. Или специально хотела позлить. Или…

Ладно, Мышь понятия не имела, зачем согласилась сесть в этого вонючего монстра, который с грохотом одну за другой пересекал невидимые границы жилых островов. Это ведь так происходит, да? Между этими точками-станциями нет другой жизни, нет никакого пространства? Это всё – острова в бесконечном море, и никакие виды за окном не смогут ее разубедить. Нет? И ладно. Зато думая об этом, Мышь меньше психовала и почти не представляла то расстояние, на которое этот вонючий корабль отвез ее от родного Села.

Завернутая в полотенце Нурька сопливо чихнула, вызвав у бабульки по соседству приступ умиления.

– Она не заболела? – тревожно вскинулся Цыган.

– Нос холодный, – Соперница, держащая собаку на коленях, обтерла влажную лохматую морду.

– Точно холодный?

– Хочешь сам взять? Давай, держи.

– Я говорил, нужно сначала просушить…

– Ты сам взял билеты на это время, – она потерла собаке полотенцем между ушами, та зафырчала и встряхнулась. Капли полетели в Яна, но тот даже не дернулся. Кошмар.

– Хочешь чипсов? – предложил Цыган, – они вредят, конечно, но я купил пачку, пока вас ждал.

– Я думала, в буддизме нет запретов на пищу, – удивилась Соперница.

– Не карме вредят, Лен. Желудку. Ты хоть представляешь, сколько там опасных добавок?

Ян ухмыльнулся то ли своему отражению, то ли пустоте, в которую пялился, и поморщился. Видимо синяк заболел. Хорошо, что они его замазали, а то бы люди пялились еще…

– Я после сегодняшнего нескоро еще чипсы смогу есть.

Мышь подобрала хвост. Даже от таких слов ей стало некомфортно. И страшновато. И остальным тоже, вон, как засуетилась Соперница.

– Так, давайте переложим всё в одно место, а то неудобно с пакетами. Смотрите, я на вокзале купила печенье к чаю, еще сок… Мышь, подержишь Нурю? Я твой рюкзак возьму, Ян, можно? – тот ничего не ответил, только пожал плечами. Он не отвернулся от них – так можно было бы предположить, что он обиделся. Но нет, Ян смотрел. Просто смотрел. А потом – снова в окно.

Лена переложила все покупки в его рюкзак. Так по-собственнически. Так неприятно.

– Немного ты одежды взял…

– У меня всё там.

– А это что – конфеты?

– Они Мышкины. Не против?

Мышь не сразу поняла даже, что обращаются к ней.

– Нет, конечно. Они же твои. Взял и взял… – ему правда не всё равно, что она думает? Помнит ли он вообще, что это был обмен? – А куда мы едем? Раз уж там нужны конфеты…

– Домой, – ответила Соперница.

– К кому-то из вас?

– Не совсем, скорее… – она дернулась, глядя на Цыгана возмущенно, – серьезно?

А тот, устроившись у второго окна, уже сложил руки и закрыл глаза. Будто бы собирался спать.

– Что?

– Ты собираешься это делать прямо здесь?

– А что?

– Действительно. Абсолютно ничего, – Соперница оглянулась нервно, обвела взглядом вагон. Наверняка, думала, что на них все смотрят. Мышь тоже не могла отделаться от этого ощущения. Ладно, может, никто и знает, как медитируют буддисты… да и закона, окончательно запрещающего другие религии, пока что нет… но рядом с Яном – таким вот, опустошенным и пугающим, любая ситуация становилось напряженнее, и любые слова звучали резче, чем должны были. Рядом с таким Яном им всем было плохо. Все хотели помочь ему, но помощи он не просил. Может, не мог. Может, не хотел. А ведь прежде Мышь думала, что он из тех, кто никогда не унывает и всем всегда приходит на помощь, что в их дружбе он будет вечно раздражающе веселым, а она будет беситься и завидовать…

– Нурька, чего сопишь? Сердечко бьется быстро так…

Но ведь от этого… не хуже? Ведь теперь Мышь едет туда из-за него?

На станции, когда они еще ждали Вонючий Корабль, Мышь не удержалась и уточнила:

– Мне точно стоит с вами ехать? А если у меня снова начнется… ну, это?

– У любого может случиться, – Соперница придерживала Яна за локоть. Будто он может упасть. Хотя на ногах, вообще-то, он стоял вполне себе твердо.

– Но я даже никак не могу помочь.

– Подержи собаку.

«Подержи собаку». Будто больше она ни на что не была способна. И всё же, в этом путешествии Мышь чувствовала, что у нее есть роль, что она имеет какое-то значение, словно без нее эта троица вообще не поехала бы никуда… да ладно, бред, конечно, им всё равно. Они едва знакомы, а она – ребенок, который привязался к их другу… видят ли они это? Видит ли он?

«Зачем ты вообще поехала? Ты никогда уезжала так далеко от Села».

Она хочет помочь.

«Ты никак не можешь помочь. Ты во всем этом не разбираешься, даже за собственным хвостом разобраться не можешь. Хочешь по роже?»

Нет.

«Чего ты хочешь?»

Она не знала.

«Чего ты хочешь?»

Она запуталась.

«Когда ты перестала думать головой?»

Когда появилось что-то еще. Когда вместе с постоянным желанием всё контролировать появились и другие чувства.

Все дело в нем.

Он ей нравится.

«Хуявица! Не дождёшься!»

Но… Мамочка всегда говорила, что Мышь хорошенькая. И пусть это были слова мамы, пусть она сегодня не накрашена и… и вообще никакая, и свитер не тот надела – в этом она, как свинюшка… и пусть она даже страшная, но… да ладно! Она же на фоне Соперницы! А та… ну… толстая же! Он же должен это заметить!

Только Ян ни на кого не смотрел. Он пялился в окно, изредка нервно касаясь синяка. И еще та причина, из-за которой они поссорились с Приматом…

Мышь бросила на медитирующего Цыгана взгляд, полный подозрения, но тут же отвернулась испуганно. Совсем обнаглела.

«Совсем мозги отшибло? Забыла, почему ты здесь?»

А… почему? Сколько сейчас, часов пять? А когда она вернется в Нору? Мамочка будет переживать, и… и… Господи, ей же потом одной возвращаться! Эти же наверняка планируют остаться в Центре!

«Вот-вот! Начинаем паниковать через три, два…»

Но что-то не давало Мыши просто выдохнуть и позволить хвосту сдавить горло. Что-то заставляло с силой сжимать чешуйчатую мерзость, удерживать на расстоянии от себя и своих… мыслей. Какая-то упорность. Похожая пробуждалась в ней, когда за ночь до важной контрольной Мышь засовывала голову под ледяную воду, силой сажала засыпающее тело к столу, зажимала чешую зубами и говорила себе:

«Ботай, сука».

И не останавливали ее ни слезы, ни десна, разодранные в кровь.

За эту упорность она потом получала сполна. Но всё же…

Ян ведь проявлял знаки внимания. Звал на свидание.

«Ой, да ладно, свида…»

На свидание в Столовку. Подарил ценную для себя вещь. Что еще сделал?

«Это какая-то шутка? Мы давно решили, что не можем нравиться мальчикам».

А он не мальчик. Он почти мужчина. У него мозг по-другому устроен. ЧТО ЕЩЕ?!

«Да пошла ты, тупая неуемная!..»

О, он мог бы заставить ее замолчать – болью, как всегда. Но теперь у Мыши тоже было оружие.

– Соперница, а тебя не осталось еще та штука? Мне не очень хорошо…

– Конечно, дорогая.

Он ее не жалел, и она не жалела – связала накрепко, злорадно отметив, что какой бы крепкой, острой и старой не была чешуя, жгут ей было не порвать.

Теперь Мышь могла наконец подумать. Как давно с ней такого не было – возможности думать, не боясь.

У них с Яном явно все было не просто так. Он ведь предлагал помощь. Писал. Слал улыбающиеся скобочки – каждый раз, между прочим, в каждом сообщении. Позвал гулять, потому что… сам говорил, что скучает. И… вау, был готов ждать на улице, хотя она капризничала, ладно, это уже круто. А потом пришел и спас ее. И друзей своих заставил помогать. И сейчас не гонит. И еще рад был увидеть, когда они пришли за ним на Гору к Примату, и… и еще смотрел в тот момент так…

Мышь чувствовала, что занимается буквально ювелирной работой: по крохам собирает всё, что произошло между ней и Яном за эти три с половиной дня, каждое слово, каждый взгляд складывает в общую чашу, чтобы на внутренних весах вместе они казались больше, чем по отдельности. Таких фрагментов было немного, но о каждом Мышь спрашивала себя: «зачем он это сделал?», и воспоминание тут же обретало вес. Нет, ну правда, люди же ничего не делают просто так? У всего есть своя причина.

Он сказал, что давно не общался с девушками, но у него же есть Соперница. Значит, он имел в виду, что не «с девушками» вообще, а что-то определенное? Особенное? Так? Правильно ведь?

«Он из тех, кто говорит, что думает. Сейчас молчит. Значит точно не против, что мы здесь».

И он такой особенный. Гораздо интереснее того же Цыгана или любого сокамерника в Клетке. Он самый особенный парень в жизни Мыши. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять – такой парень точно может перевернуть твой мир.

«Вам два часа ехать напротив. У тебя есть шанс».

Придерживая дрожащую Нурьку, Мышь набрала сообщение и отправила единственному, кому было до нее дело.

МЫШЬ: как понять, что нравишься парню?

ПОДРУЖКА: Просыпаешься в его постели.

МЫШЬ: Ха-ха. А серьезно?

ПОДРУЖКА: Я откуда знаю? Мне твоя мать писала уже раз шесть. Ты когда возвращаться собираешься?

МЫШЬ: Напиши, что я задержусь. Типа, мы готовим какой-нибудь доклад. Ладно?

ПОДУЖКА: ладно. Какой-нибудь.

Она что, обиделась? Да нет, такие, как она, никогда не обижаются. Просто занята, наверное, а Мышь, как обычно, отвлекла. Ну, ничего, ладно, благо, в современном мире у девочек есть спасение от всех проблем, кроме требований правительства и ежемесячного отслаивания эндометрия.

Ответом на вопрос, уже заданный прежде Подружке, стала первая же ссылка в Рунете. Мышь бросила взгляд на попутчиков и подвинулась так, чтобы никто не мог заглянуть в экран. А потом еще яркость до минимума сбавила, пряча от посторонних огромный заголовок статьи набранный самыми яркими, самыми кричащими буквами:

ВСЕХ ЖЕНЩИН ИНТЕРЕСУЕТ ТОЛЬКО ОДНО.

Боже, Господи, она же никогда не выезжала за пределы Села – только к бабушке, в Деревню, и сейчас Вонючий Корабль увозил ее все дальше на своих вонючих парусах… как она вообще согласилась? И этот подозрительный мужик в соседнем ряду… Насколько у него хорошее зрение? Может ли он увидеть в отражении окна текст статьи? Мышь опустила бы телефон, но нет, так экран увидит Соперница, пересчитывающая конфеты в пакете.

НО Я ОТКРОЮ ТЕБЕ СЕКРЕТ: ЭТО – НЕ ГЛАВНОЕ.

А если в вагоне кто-то умеет читать мысли?

Не важно, нравишься ты ему или нет.

Если умеют все, кроме нее, просто ей никогда об этом не рассказывали?!

Представь, что ты – Мышь. Мыши любят сыр. Мыши хотят сыр, и их не волнует, хочешь ли сыр их в ответ. У сыра не выбора.

Мышь покосилась на Яна, медитативно полирующего руки влажной салфеткой. Кажется, даже воздух вокруг него был чище, чем в остальном вагоне.

Женщина еще хитрее Мыши. Она сама может заставить Сыр думать, что необходима ему. Что он без нее не справится. Что она – именно та, кто нужна ему, кто должен сопровождать весь его жизненный путь. А он – герой, спаситель, именно тот, кто нужен ей.

Начни с простого. Задай легкий вопрос, на который сможет ответить даже самый необразованный Сыр.

Ага. Ладно. Это легко.

– Долго еще ехать?

– Часа полтора, – тут же ответила Соперница. Мышь взглянула на нее с неудовольствием. Это что такое? Непонятно, что она спрашивала у Сыра?

Но прежде убедись, что только о

он способен на него ответить, и больше никто. Твой Сыр должен почувствовать себя особенным. Значимым. Вот такая вот маленькая хитрость.

А? А-а-а… Мышь пожевала губу. Ладно. Все немного сложнее. В такие моменты она жалела, что не дружит с кем-нибудь, вроде Давалки – уж та точно все эти хитрости знает, могла бы подсказать. Хотя прежде Мыши и совет-то такой не был нужен. Последний раз она интересовалась кем-то в начальной школе, когда – как и все – была без ума от Мажора.

Второе. Убедись в его религиозных предпочтениях. Мужчина, отвергающий Истинную Веру, также легко отвергнет и остальное: принципы, законы, моральные устои и духовные скрепы. (Термин «Истинная Вера» смотри на сайте Правительства РФ в подпункте: предпочитаемые на территории страны религиозные организации).

Ну, с этим просто. Видимо, поняв, что чётки его больше никто не заберет, Ян снова повесил на них свой православный крестик. А к его ответу: «Я ищу Бога», не сможет придраться ни один фанатик.

Третье. Если ему весело – веселись с ним. Если грустно – развесели. Не давай ему повода обвинить тебя во грехе Уныния. Увлеки Сыр в разговор. Заставь его думать, что ты – интересная личность, с которой можно не только поправлять демографическую ситуацию, но и поговорить о сложной мужской жизни.

Как можно заставить Сыр думать… ладно, увлечь разговором. Да легко! Пытаться быть интересной личностью гораздо сложнее. Но ныть нельзя. Тут один из советов такой – не ныть.

Мышь дождалась, пока Вонючий Корабль бросит якорь на промежуточной станции, передала собаку Сопернице и придвинулась ближе к окну.

– Это тоже Село?

Щас. Не получится у него отвертеться. Мышь специально подгадала момент, чтобы Цыган весь ушел в медитацию, а Соперница отвлеклась на группу лиц школьного возраста, шумно вошедших со станции в вагон.

– М? – Ян оторвал взгляд от чёток.

– Это тоже Село? – повторила Мышь, через колени Яна перегибаясь к окну, – Как наше?

– Скорее, Немного-Лучше-Села.

– Круто. Никогда в таком не была, – ну, давай, спроси.

– Ты из Села вообще не выезжала?

– К бабушке в Деревню. Это еще большее село, чем Село.

– Прости.

– Что?

– Ну, мы едем в Центр. А ты вроде не то чтобы туда хотела.

– Почему именно в наш вагон? – процедила Соперница, едва ли не с ненавистью глядя на рассаживающихся детей.

– Просто расслабься, – сказал Цыган, – выдохни и смотри в окно.

– Я хотела. Бы. Однажды, – ответила Мышь, – все равно пришлось бы. Мучильня в конце месяца…

– Я думал, ты не едешь.

«Он помнит наши переписки!!!»

– ЭТО КОТ? – к Сопернице, глубоко, старательно дышащей, подошла особь лет тринадцати и потянула ручонки к псине. Айнур зарычала и глубже забилась в полотенце, – Народ, смотрите! ТУТ КОТ!

– Это собака. Бешеная, – вечно добрая Соперница сама будто ощетинилась, рыжий хвост заметался между ног, сбивая в комок расчесанную шерсть, – к ветеринару везем.

– пацаны, тут СОБАКА БЕШЕНАЯ! – восторженно заверещал ребенок, и к ним со всех рядов тут же повыглядывали головы школьников.

– Варапаев, на место сел! – рявкнула с другого конца вагона сопровождающая их женщина, заставив старушку рядом схватиться за сердце.

– Так я тут сижу!

– Не сидишь, – проворчала Соперница, – здесь занято.

Но ее не услышали. Поняв, что Нурька из полотенца не вылезет, дети быстро потеряли к ней интерес и начали бурно обсуждать какой-то фильм, переговариваясь – перекрикиваясь, скорее – через несколько мест. Даже через несколько рядов. О. Ладно. Теперь всему вагону плохо.

Убедись, что ты в его окружении – лучшая из Соперниц. И подружись с его друзьями. Только не слишком!

А если Соперница и друг – одно и тоже? Причем Мышь не знала уже, кто ее большая соперница – Толстушка или Цыган. К обоим Ян относился одинаково холодно и тепло, оба заботились о нем, и оба были, конечно, разумеется, абсолютно во всем лучше Мыши.

– Держись. Мы рядом, – шепнула Мышь Сопернице, которая уже чуть ли не скулила из-за детей, гогочущих вокруг. Мыший хвост тоже дергался от каждого резкого звука, но она сейчас была сосредоточена на другом – сосредоточена, кажется, как никогда, – можем поменяться, если хочешь.

– Я хочу в другой вагон, – нервно ответила она.

– Придется пройти через всю эту толпу. Они еще и бегают…

Ян не смотрел на них, конечно, но ведь ему были видны их отражения в окне?

– Он сидит на моем хвосте, – прошептала Соперница, впиваясь в руку Мыши, – прямо на хвосте!

– Да нет, он же… мальчик! Подвинься, пожалуйста!

Мышь выпалила это и тут же подавилась воздухом, испугавшись по привычке – ну всё, ей конец. Сейчас на нее обернется весь вагон. Сейчас их Классука и весь класс бросятся на нее за то, что она посмела обидеть засранца. Сейчас каждая бабка и каждый подросток… но мальчишка просто буркнул: «звините» и подвинулся на край, продолжая шумно балаганить с одноклассниками, будто им вовсе не мешал грохот Вонючего Корабля. Мышь спрятала освободившийся хвост Соперницы под сидение, и та облегченно выдохнула.

– Спасибо.

– Да не за что. Ян, ты как?

– Нормально.

Сначала удели Сыру всё свое внимание, чтобы он почувствовал себя особенным, а после – перестань уделять его вообще. Это качели. Сыроловка.

А если Мышь уделяет, но он этого не замечает? Может, хвост его погладить?

– И тут она такая: «впервые вижу, чтобы кто-то так упорно не мог увидеть многочлен!» – закричал один из пацанов, и их сосед загоготал так, что даже Цыган вздрогнул.

– Ян, всё хорошо? – тихо спросила Мышь.

– А я ей такой: «А вы в своей жизни их много видели, да?»

Парни загоготали на весь вагон, громче прежнего. Из полотенца в руках Соперница послышался тихий скулеж.

– Так она ж математичка, – не понял один из них.

– И че? Блин, даун. Ну, мы корни проходили? ВыЧЛЕНи корень, понял, че она видела?

– ЫХЫЫХЫХХЫ!

Нуря начала подвывать.

– Господи, какой же Варапаев мерзкий, – сказала стоящая неподалеку девчонка вроде бы своим подружкам, но сказала она это так громко, что сомнений не было, к кому действительно она обращается, – вот бы Боженька его покарал.

Мышь вздохнула. Она никогда не была такой ни в начальной, ни уж тем более, в средней Клетке, никуда не ездила, а если что-то происходило – сидела в стороне, уткнувшись в телефон. Наверное, здорово вот так, с детства, учиться социализации.

– Пацаны, меня Рыбникова так бесит, просто жесть.

– Двенадцать лет! А всё про свои многочлены шутит. И это – наши будущие мужья?

– А мне не нужен муж! – заявила одна из девчонок, – я сама всё могу! Как она!

– Ты снова ее подкаст слушала? – спросила Рыбникова, – тебе же отец запретил.

– Она говорит, что, если бьют, надо бить в ответ. А не как в Библии. Лучше революция, чем рабство!

– Джумалиева! – взвилась преподша, – Опять?! Чтоб больше я от тебя этих глупостей не слышала! Варапаев, сел! Лахтин, ноги с сидения! Господи, как же я устала.

Дети поутихли, но переговариваться стали еще оживленнее, хоть и шепотом. Большая часть из них перебежала к этой Джумалиевой, даже мерзкий Варапаев, и они все столпились за Мышью, перешептываясь заговорщицки. Конечно, что еще может интересовать детей, которые родились через два-три года после войны? Только собственная значимость. Ну и ладно, Мышь это не касалось. Она только невольно ловила какие-то фрагменты разговора, подбираясь рукой к хвосту Яна.

– У меня дядя в Благовещенске, – продолжала маленькая бунтарка, – говорит, у них там каждый день военное положение. Насильно работать заставляют.

– Так и надо, – вякнул Варапаев.

Хвост Яна отпрянул.

– Хочешь подержать Нурю?

– Нет.

– Ты дурак? – одну Рыбникову во всем этом деле явно больше всего интересовал одноклассник, – Варапаев, ты дурак совсем, да? Рабство давно отменили!

– Сама ты дура!

– А че Забор, он реально большой?

– Огромный! Ее никак не перейти и не переехать, а если попробовать перелететь, самолет собьют!

Хвост Яна сполз вниз, но Мышь не отставала.

–Долго еще ехать… – вздохнула она многозначно.

– Угу.

– Так это чтобы враги нас не тронули!

– Ты мой главный враг, Варапаев.

– Ребя-ят, а нам правда хотят Интернет совсем закрыть, а в Рунет только по паспортам пускать?

– Вроде да. Мама постоянно говорит «быстрей бы уже МАПГОН, сил с вами, бунтарями, нету!»

– И мама твоя дура, Варапаев!

– Она в последнем выпуске говорила, что нам всем придётся выбирать. И если будет война…

– Кто будет?! – Цыган резко распахнул глаза, и от его вскрика дети с испуганным хихиканьем смолкли и перебежали подальше, в другой ряд, – что они сказали?

– Ничего.

– Ничего.

– Тебе показалось.

– Точно, точно.

– А если начнется снова? – его взгляд заметался, как жук, пойманный в банку.

– Не начнется, – попыталась успокоить его Соперница, – с чего бы? Мы всех победили.

– А если Вонючий Корабль сойдет с рельс?! Ян… Ян, а ты воду выключил?!

Кое-как они его успокоили – вдвоем, потому что Ян только смотрел и никак не помогал. Соперница даже хвост Цыгану перевязала, мрачновато отшутившись, что такими темпами к концу поездки жгутов у нее не останется. Мышь никогда не думала, что электрички – это так тяжело.

– Цыганчик, подыши.

– Войны точно не будет?

– Против кого воевать-то? Друг с другом, что ли?

Хорошо, что Цыган был из тех, кто легко заводится, но также легко успокаивается. Хорошо, что, когда Мышь поступит в СЛУ, ей не придется каждое утро ездить на Вонючем Корабле до Центра, потому что у нее будет общежитие и…и Экзамен… вот только этого не хватало. Нет, нет, тупая идиотка, не думай об этом, зачем ты вообще начала об этом думать?! Только истерики здесь не хватало! О Сыре думай, поняла? Поняла?!

– Ты как, Ян? – спросила она в который раз за два часа. Но теперь он хотя бы не просто пожал плечами, а ответил вслух:

– Я не понимаю, куда и зачем мы едем.

– Я думала, в свою Нору? – удивилась Мышь. Куда им еще-то?..

– И где моя Нора?

Цыган сделал глубокий вдох, выдохнул медленно, со свистом, и, не открывая глаз, спросил:

– Покурим?

Ян взял у него пачку, и Мышь чуть было не воскликнула: «ты куришь?!», но это прозвучало бы так, будто она осуждает. Ладно, и что с того? Даже если так? Разве это что-то меняет? Подумаешь, не выглядит как курильщик… Цыган тоже не выглядит, но про него Мышь уже знала – видела, как тот курит на перроне, и раньше, у Столовки. Очень нервно, с осуждением глядя на сигарету и будто жалея, что вообще делает это.

– Ты тоже курить? – вскинулась Соперница.

– Курить вредно, – вякнул Цыган.

Мышь пролезла через них, ойкая, стараясь никого не задеть и не наступить ни на чей хвост… и пусть, даже если наступит! Даже если весь вагон будет смотреть, как она настырно следует за парнем, который ее игнорирует уже два часа, ей абсолютно… ладно, не совсем всё равно. Ладно. Она чувствует стыд и надеется не поймать ни одного взгляда, когда они будут возвращаться.

Чтобы Сыр захотел попасться Мыши, она должна убедить, что необходима ему. Говори, но больше – слушай. Пусть расскажет всё. Пусть думает, что ты единственная, кто его понимает.

И не сдавайся! Любая Мышь может получить Сыр своей мечты. Нужно только сильное желание, терпение и искренняя Вера.

– У меня Папа курит, – сказала Мышь, с опаской глядя под ноги, на виднеющиеся в просветах металла рельсы. Они вышли даже не в тамбур – встали между вагонами. Поддувало, – а здесь точно можно?..

– Тревожишься? – Сыр щелкнул зажигалкой.

– Нет.

– А связала тогда зачем?

Хех, ему еще рано знать.

– Усмиряю.

– Уверена, что нужно?

– Что?

– Ты никогда не думала, что ему лучше знать, что вы должны, а что не должны делать?

Он усмехнулся, закурил, и ухмылка эта была будто горькой насмешкой над собой. Такой несчастный. Такой потерянный кусочек Сыра.

– Это ты про Примата?

– Можно не о нем?

– Извини. Ты сказал кое-что… – Мышь снова уставилась под ноги, на проносящуюся под поездом землю. Громкое место. Опасное место. Здесь легко может пойти не так абсолютно всё.

– Ты про мужиков? – уточнил Сыр, когда она ничего не добавила после.

– Я просто не думала, я…

Она просто и не знала, что думать. О таких, как Ян, уже давно ничего не говорили. Раньше, до Войны, кажется, были серьезные конфликты, борьба с символикой, разлад в обществе, но потом все просто стали делать вид, что их не существует… сработало, наверное? Мышь это как-то не касалось.

– Я по всем. В смысле, мне неважно, – он взглянул на тлеющий окурок с презрением, – ну и дрянь же он курит.

– Я могу как-то помочь? – да ладно, знает она, как это жалобно звучит, не надо так смотреть, – у тебя синяк почти не видно… здорово… а давай я…

– Все хорошо, Мышкин, – Сыр кинул окурок вниз, под колеса Вонючего Корабля, – Я буду в норме. Ладно?

– Ладно…

– Вот и славно.

Сыр прошел мимо, хлопнул ее по плечу, и его хвост, вьющийся вокруг ног, изогнулся, чтобы не соприкоснуться с чужим. Нда. Нда… даже мышь из нее такая себе.

Сперва Центр напугал шумом. Сразу после – принес всем видимое облегчение: последние двадцать минут Нурька жалобно подвывала из полотенца, ясно давая понять, что еще немного и светлой кофте Соперницы ой как не поздоровится. Все трое уговаривали ее потерпеть, и старушка старалась, как могла, но едва они вышли из Вонючего Корабля, собака буквально выпала из рук Соперницы и устремилась к ближайшему столбу.

– Постоим? – предложил Цыган, доставая пачку.

Мышь окинула взглядом территорию, но увидела только несколько высоких зданий, стоящих будто вразнобой, виднеющуюся вдалеке стройку да незамысловатые «Продуктовый» и «Аптека». Воняло не Заводом, но чем-то другим.

– Как-то здесь… – мимо с визгом пронеслась машина, и Мышь вздрогнула. Но в Селе ведь тоже есть машины, пусть и в гораздо меньшем количестве, – это разве Центр?

– Край Центра, – уточнила Соперница, – спальный район. Я вызвала такси.

– Нам нужно еще ехать? – по правде сказать, это скорее ужасало, чем внушало трепетный восторг перед необъятностью территории.

– Не больше часа.

– Будешь? – Цыган протянул Сыру пачку, но тот не ответил, пристально разглядывая писающую Нурьку.

– Слушай, может, тебя здесь оставить?

– Ян? – хвост Цыгана вильнул, вздыбился и свернулся кольцом.

– Вообще не смешно, – добавила Соперница.

– Простите. Настроение ни к черту.

А Мышь все не могла прийти в себя. У нее было ощущение, будто из деревянной коробки ее пересадили в бетонный блок, но в целом ничего не изменилось. Если в Селе преобладали коричневые цвета, здесь все было каким-то серым и неприветливым… как главная улица в Селе, но больше. Чувствуя, что начинает кружиться голова, Мышь опустила взгляд, тревожно теребя лямки рюкзака, ощущая хвост, неподвижно застывший под курткой, и недоумевая, кем надо быть, чтобы хотеть ездить сюда. Зачем искать какие-то улицы, здания, памятники – мало этого в Селе? Ну, мало. Зато всё спокойное, знакомое…

– Докуривай быстрее, в такси нельзя.

– Думаешь, я не знаю?

Мышь так умоталась из-за дороги и бесполезных попыток получить свой «Сыр», что теперь ей не хотелось уже ничего, только сесть где-нибудь и не вставать. Лучше всего в Норе, под одеялом. И, еще поныть. Да. Поныться вслух, какая она несчастная.

Только назад они ее не повезут. Придется самой.

– Господи! – воскликнула она, когда ей взбрело в голову проверить телефон, – откуда у меня пять пропущенных?

– Так в Вонючих Кораблях связь не ловит. Это нормально.

«Нет, не нормально!»

Ей не понять.

– Да, Мамочка! – она ответила едва ли не раньше, чем начался звонок, – Привет! Да? Ой! Да, еще у Подружки… я знаю, что уже вечер, Мамочка, но мне еще надо так много!.. Ладно, конечно, ладно, ладно, ага…

Мышь не была готова ни к такси, ни к тому, что придется пешком подниматься на седьмой этаж. Еще и организм очень вовремя решил напомнить, что она, вроде как, не должна так много сидеть и, по-хорошему, найти бы ей уже сортир… нафиг. Этот бесконечный путь не стоил того. Посидит у них часок и поедет обратно. Одна. Нечего ей тут делать. Да. Нечего. Там и Мамочка уже волнуется, и к Мучильне готовиться надо… ты там что, зашевелился? Не смей.

– И где мы?

– Дома, – выдохнула Соперница, когда они наконец поднялись. Ну да, ей-то тяжелее всех.

– Твоя квартира?

– Нет.

– Можно я? – сказал вдруг Цыган, когда она уже потянула руку к звонку, – Люблю этот момент. Успокаивает.

– Может, Ян? – предложила Соперница, но тот только плечом дернул, как-то агрессивно наглаживая свисающую с рук Нурю, – ладно. Давай, Цыганчик.

Он закрыл глаза, вдохнул и надавил на звонок. За дверью раздалась трель, и тут же послышалось копошение, какая-то суета…

– Только не пугайся, – предупредила Соперница.

– Что?

Дверь распахнулась. С треском, грохотом и воплями, будто их не человек встречал, а ураган, целиком состоящий из восторга.

– ТАГАРЧИК!

Тощее существо распахнуло руки и бросилось обниматься. Ничто не могло укрыться от него – ни Нуря, ни Мышь.

– ЛЕНОЧКА! ЯНЧИК!

– Привет, милая!

– КАКАЯ У ВАС СОБАЧКА! А КАКАЯ С ВАМИ ДЕВОЧКА!

– Осторожнее тискай, она у нас старенькая.

– О, а выглядит максимум на восемнадцать! Проходите, проходите, обувь сразу тут скидывайте, мы полы помыли, ой, Янчик, заяц, все не очень хорошо прошло? Идите, идите сюда. Вы Дома – наконец!

Едва ли не обняв всех своими длинными тощими руками, Крикунья затащила их в узкую прихожую, продолжая щебетать, периодически срываясь на крик, и Соперница, всю дорогу держащаяся так напряженно, будто вот-вот расплачется, включилась в это щебетание, тут же, на месте, в подробностях рассказав незнакомке(!) о событиях сегодняшнего дня.

– Какой кошмар! Ну, ничего! Теперь-то вы Дома!

– Дома, – Цыган сделал глубокий вдох и улыбнулся… едва ли не впервые с момента знакомства? – Пахнет борщом.

– Маргоша весь день сегодня у плиты. Ян, какой ужасный синяк… какой красивый свитерок, Мышка!

– Ааа? – Мышь, все это время пытающаяся утонуть в висящих куртках и стать незаметной, оказалась вытащена в центр коридора и облапана со всех сторон, – А?

– И какой чудесный хвостик! Мощный, жуткий! Не то, что мой, ты глянь на него, – Крикунья, удерживая ее за руку, повернулась в пол оборота, демонстрируя загнутый в бублик?.. – Так! Это что такое?!

Нуря, поставленная на пол, задрожала, затряслась и написала под себя.

– Айнур, – ответил Ян, – выгнать?

– Какое милое создание! Какая прелесть, какая ты зайка! Какая ты кошечка!

«Кошечка» прижалась пузом к полу и, видимо, ошалев от такого количества обращенных к ней хороших слов, нассала еще раз, но Крикунью это будто бы даже обрадовало еще больше.

– Моя ты булочка! Я ее помою, лапки грязные? Нет, я ее всю помою!

– Конечно, дорогая, – так-то согласие Соперницы и не было нужно… – у нас даже шампунь есть, представляешь?

– Как здорово!!!

– Что угодно, только не говори ей быть потише, – шепнул Цыган Мыши, но та и не собиралась – она просто старалась не пялиться на чужой хвост. К этой троице она привыкла, но еще один? – Быстрей бы супа!

– Идите в комнату, не толкайтесь! – уже из ванной крикнули им, и Мышь повели, потянули, потащили в место гораздо более страшное, более опасное, потому что… потому что, куда она попала, Господи Боже, почему их так много?!!

Ну всё, с таким жгут уже справиться не мог.

«Если мы сбежим сейчас, никто не заметит!» – хвост уперся в грудь, пытаясь вытолкать ее обратно, но там были Соперница и Цыган, как стена отделяющие от прежней – нормальной! – жизни.

Они все смотрели на нее!

«Ааа!»

Все! До единого!

«ААА!»

Ладно! Никто на нее не смотрел! Но их было много! Так много, что, кажется, вдохни и вдохнешь чужой хвост!

«Это невозможно!»

В небольшую комнату набилось человек десять, не меньше, и всем им, кажется, было очень даже комфортно.

«Это ведь только период!»

Странные, непонятные, разновозрастные, они все сидели на полу, чуть ли не на головах друг у друга, и их хвосты, живущие будто отдельной жизнью, казались настолько неотъемлемой – нормальной! – частью существования, что это выходило за все рамки. Мышь могла смириться с одним, с двумя, тремя, но чтобы целая комната и все такие же?!

– …многолапые. Волосатые, – говорил кто-то из них тоном, которым рассказывают страшные истории, – даже самые огромные могут заползти куда угодно. Например, в ухо! И отложить там яйца! И в мозгах вылупятся сотни крошечных паучков!

– Жесть.

– Согласна. Брр.

Несколько человек выпили из пластиковых стаканчиков… бухают, что ли? Фу!

– Раскат грома, – сказал другой, – сначала ты видишь вспышку и знаешь, что будет оно, вот-вот. И сердце замирает, потому что эта хренотень такая страшная, что хочется заткнуть уши и залезть под одеяло. Его все нет, нет, а когда он громыхает, тебе кажется, что вот-вот упадет небо, тучи придавят тебя, и ты задохнешься.

– Блин, да идите вы! – воскликнула какая-то девчонка, но ее тут же обняли за плечи несколько пар рук, а ее хвост обвили другие хвосты.

– Ты же знаешь, что гроза тебе ничего не сделает?

– Правда, котенок, что она может?

– Ну… она такая… – заметалась девчонка, – а молния так ваще…

– Красивая? – предложили они.

– Яркая? – предложили они.

– Как росчерк по небу, да? Будто кто-то подписался.

– И кроме тебя ее видят еще сотни людей. Разве не здорово?

– Ну… может быть…

– Ну вот! Играем дальше! Волосатый, твоя очередь.

– Толкучка в метро.

– И всё?

– А этого недостаточно?

– Справедливо, – почти все в кругу выпили, и Соперница засмеялась.

– Мне налейте. Я тут главный асоциал.

Ее встретили радостными вскриками и поднятыми стаканчиками, а Мышь едва не запищала от страха, когда Соперница шагнула к ним, оставляя ее одну на пороге. Да ладно, ну так нечестно, это же они ее сюда привезли! Забрали из родного Села, привели в эту тесную квартирку – здесь что, одна комната, почему они все здесь сидят?! – запихнули в толпу… хвостатых! И что теперь? Она же здесь из-за Яна! Вот куда он подевался, а?!

– А это Мышь, наша новая подруга, – заявила Соперница, и все они, конечно же, тут же обратились к ней.

– Мышка! Привет, Мышка! Давай с нами, Мышка! Мы тут играем! – какая прелесть, как мило, как это здорово, что все эти жуткие хвосты, блин, тянутся к ней! Мышь вжалась в стену, дрожа от страха, и хвост вжался вместе с ней.

«А помнишь, как тебя в детстве на праздники постоянно звали? Только они все веселились и играли, а ты сидела в углу и ждала, когда придет Мамочка!»

«Еще как помню!»

«И потом еще родители спрашивали (не у тебя даже, у Мамочки) чего ты такая бука. А ты не бука. Ты просто всё это ненавидишь».

«Я это ненавижу!»

«Нам нужно отсюда выбираться».

Мышь бочком выскользнула из комнаты, чуть не столкнулась с одним из этих на пороге, который улыбнулся так сладко-сладко, по звуку определила, какая из двух комнат туалет и заперлась внутри.

– Только не спускайте! – предупредила из ванной Крикунья.

Господи. Боже. А. Куда они ее притащили? Что это за притон? Чья эта квартира? Почему здесь так много хвостов? Как такое возможно? Что это за огромный чудовищный день?! Мышь стащила с плеч рюкзак, среди всего, накиданного туда Соперницей, нашла необходимое – вот зачем она только поперлась сюда? Зачем вообще пошла в эту чертову Столовку? Это же какой-то другой мир, ей здесь нет места, она не знает даже, как снова добраться до станции Вонючего Корабля! Даже адреса не знает!

Успокоиться не получалось. Все здравые мысли, вроде того, что можно использовать навигатор, посмотреть адрес в Рунете, спросить, в конце концов, тонули в панике, как Мышь когда-то – в Сельском озере. Так Папа в детстве хотел научить ее плавать, спихнув с моста. Так она сама, видимо, чему-то хотела научиться, придя сюда, но только в очередной раз выставила себя идиоткой. Да, она была здесь ради Яна. Она хотела свой Сыр. Но она была жалкой, а он… он даже не Сыр. Он непроницаемый для зубов жестяной контейнер на самой верхней полке. И Мышь понятия не имеет, что творится у него в голове.

– Мышь, ты там живая? – снова она, снова эта Соперница! Снова стучит, будто уже и в туалете побыть нельзя! И пусть она толстая, зато знает его лучше! И даже толстая, всё равно она намного красивее Мыши! Вот чего она лезет?! Хочет дружить с истеричкой? Да ла-а-адно!

– Тебе так нравятся туалеты?

– Что? – Мышь уже была готова распахнуть дверь, да посильнее. Чтобы по роже этой жирной съездить.

– Сразу ты туда… толпы испугалась?

– А ты нет?!

– Их не боюсь. Они семья. Здесь мы Дома.

– Я не понимаю, чей это Дом! – она бы ударила по стене, она бы ударила по двери, но хвост уже все сделал за нее, хорошенько хлестнув сначала по одной щеке, потом по другой.

И Соперница не могла не слышать этот звук.

– Наш Дом, Мышь.

– Нет! Кто здесь живет? Чья эта квартира?!

– Доктора.

– Да какого еще нахер… ррр! Ргх. Ы.

Она ударилась лбом о дверь, и за последние несколько часов это, наверное, было лучшим ее решением: от боли хоть тошнить перестало. Соперница долгое время молчала, и Мышь даже подумала уже, что она ушла, но нет. Такие, как она, упорные в своем желании творить добро. Навязчивые даже.

– Там, в комнате, все рады, что ты пришла.

– Ага. Конечно.

– Мы всегда рады, когда появляется кто-то такой же.

– Это какой? – сейчас Мышь была готова завестись с пол оборота, но даже злость это была вымученной и усталой, – психованный? Они на психованных не похожи!

В голосе Соперницы скользнула улыбка.

– Ты их плохо знаешь. Как сможешь, приходи. Мы тебя будем ждать.

– А Ян? – вопрос вырвался непроизвольно, и вообще, не собиралась она выходить! Она уходить собиралась!

– Его сейчас лучше не трогать. Справится – явится.

И она ушла, судя по шагам, а Мышь уставилась на хвост, который обвил ногу и тянул вниз, как груз. Мышь попыталась на него наступить, а он в отместку хлестнул по щеке.

«Уродина».

А потом с силой ткнул в бок, будто острием шпаги.

«Жируха».

А после еще – в подмышку, по шее, в живот.

«От тебя воняет, и ты отвратительна».

– Может, они меня не заметят?

«Ты собираешься к ним?!»

– А если туалет будет нужен?

«Убеждай себя, конечно. Думаешь, ты им там сдалась?»

– А куда мне деться тогда?!

«Сиди здесь и ной. Больше ты ничего не умеешь».

– Я могу просто уйти?

«Ага, и они подумают, что ты привлекаешь внимание и хочешь, чтобы за тобой пошли. Вот какая ты несчастная, какая особенная?»

– Да чтоб тебя!

Она ударила его, он ударил ее, и когда с кухни донеслось: «Народ, помогите кто-нибудь?», Мышь, не раздумывая, назло всему, вывалилась из туалета прежде, чем он успел вцепиться в ручку двери.

– Привет!

«Нда».

– О. Ты?..

– Мышь. Я. Да. А ты Повариха и готовишь суп?

«Какое же убожество».

– Точно. Поможешь?

«Да ладно, теперь со старухами будем якшаться? Ей сколько, лет тридцать?»

– Конечно! Давай!

– Надо бутеры сделать. Хлеб в холодосе.

Старательно делая вид, что ей это вообще ни разу не в тягость, Мышь достала промерзший батон, поглядывая в сторону Поварихи, колдующей над кастрюлей. Насколько тонки стены между кухней и сортиром? Слышала ли она, как Мышь ругается сама с собой? Скажет ли что-то? Осмеёт? Прогонит? Расскажет всем? Ударит?

– Не ищи. Их здесь нет.

– А чем резать? – растерялась Мышь.

– Да так рви, всем норм. Сыр уже нарезной, можешь огурцов еще сверху кинуть.

«Не руками же!».

Мышь отыскала ложку, но замена ножа из нее вышла такая себе, конечно.

«Да ладно. Ты даже хлеб не можешь нормально порезать? Когда родители помрут, кто о тебе позаботится? Сдохнешь от голода».

– Янчика снова колбасит? – спросила Повариха, шкрябая половником по дну, – кукушечка совсем того?

– Не знаю.

– Вы ж друзья.

– Не… не думаю.

– Иначе бы он уже слился и тебя сюда не привел. Мы бережем наш Дом. Че думаешь, мы же не просто здесь чилим.

Мышь взглянула на Повариху. Судя по речи, ей даже побольше тридцати. Она явно была их тех, кто мог многое рассказать про Третью Мировую, но Мышь была не из тех, кто спрашивает.

К черту это все. Хлеб правда лучше рвется руками.

– Давно вы знакомы?

Мышь сцепила зубы. Слишком мало. Слишком незначительно. Слишком – пошел нахер от моего рта, сволочь.

– Говорить не можешь?

«Если ты сейчас не сдержишь рвотный позыв, это будет самой большой ошибкой в нашей, сука…»

– У тебя что?

Мышь щелкнула зубами, прикусив кончик до болезненного визга, но не издав ни звука. Да ладно. Не привыкать.

– Ты о чем?

– Ну, че за проблема?

– Никаких проблем. Вот, – Мышь подтолкнула тарелку с самыми ужасными на свете заготовками для бутербродов, – А. Огурцы еще…

– Пасиб. Отнесешь в комнату?

«Что? Нет. Нет-нет, Господи, только не!..»

– А то у меня кастрюля…

«Совесть. Такая. Сука».

Ладно. Им бы только продержаться. Не рыдать.

– Эй, голодающие! Я принесла кровавое варево! – Повариха открыла дверь с ноги, чуть не вывалив содержимое на ближайшего парня.

– Варево – потому что ты ведьма? – вместо возмущений – Мышь бы точно возмущалась – усмехнулся он, – или потому что бабы вашего поколения готовить не умеют?

– Скотина, – Повариха залепила ему подзатыльник, и Мышь, держа тарелки в руках, старательно засмеялась со всеми, показывая, мол, она активно участвует, хе-хей, она тоже с ними, она еще здесь, она никуда не проваливается, и никто не заметил, как она недавно сбежала из комнаты, никто не смеялся ей вслед!

Может, и не заметили. А если и заметили, то не смеялись?

«Да ладно, кому ты врешь? Мы всегда такое замечаем, так почему другие не должны? Или ты лучше остальных, а?»

– Помоги Мышке, овощ, у нее сейчас руки отвалятся!

После срыва главное – не провалиться снова.

– Давай тарелки, Мышка.

– Супчик будешь?

– У нас тут чипсики, сок, можем чаю налить.

Главное, не показать, что ты на грани. Не показать, что нуждаешься в жалости.

– Садись с нами, Мышка, хочешь подушку под жопу?

– Вишневый или яблочный?

Нет, не надо, не трогайте нас… мы не хотим, мы не нуждаемся в вас, мы просто хотим уйти, мы… черт.

«Так тебе и надо. Катись. Пустота ждет».

– Так, народ, стопэ, – в принципе, уже плевать, кто именно их остановил, – разошлись. Вован, руки убрал. Мышка, ты как?

Какие вы все, мать вашу, понимающие. Аж тошно.

– Мышка, ты чего?

– Воздуха мало?

– Дайте девочке пространство!

– Хочешь присесть?

Да ничего она не хочет! Ничего ей не надо. Не надо всех этой заботы, такой… невозможной и ненастоящей, не надо, потому что им всем на нее плевать, и ей плевать на них, и на все вокруг, и пусть они просто оставят ее в покое, пусть дадут свернуться где-нибудь в углу и не трогают, пусть… пусть все закончится, пусть все это просто закончится уже наконец.

– Да вроде, – сквозь их ненужные лживые голоса пробился голос Соперницы – не потому что был необходим. Просто более знакомый, – слышала, как они в туалете с хвостом подрались.

– А, вот чего он так. Может, попробуем?..

– Не видишь, как вцепился? Тут безопасно не оторвешь. Нихрена чешуя, конечно.

Всё всегда происходило так – сначала он превращал ее руки, ее лицо, ее суть в кровавое месиво, а потом ложился сверху, придавливал всем весом, и Мышь не могла ни вздохнуть, ни дышать, ни даже…хотеть.

«Знаешь, что самое забавное, тупица? Это ничто. Ты не можешь встать, не потому что «хвост такой сильный и обижает». Просто ты слабая и ленивая. Смешно, правда?»

– Хочешь чего-нибудь?

– Нет, – даже говорить было невыносимо сложно, и всё вокруг казалось неправильным и ненастоящим. Мышь смотрела перед собой и видела одно за другим меняющиеся лица, заглядывающие в ее лицо – идите вы нахер, такие понимающие.

– Ребят, тут пипец. Маман звонит.

– Чья?

– Твоя, блин. Ее, чья же еще. Она вообще никак?..

Хотелось бы, чтобы внутри все встрепенулись, чтобы она бросилась за телефоном, пока не стало слишком поздно, пока не произошло страшное, но все силы уходили на то, чтобы держать грудную клетку в напряжении – иначе продавит.

– Сейчас, дайте пару сек, я профиль ищу.

– Только не сбрасывайте.

– Вов, руки убери.

– Но стрёмно же!

Почему в такие моменты мир оживает? Почему в нем всё течет, струится и взрывается – когда тебя в нем нет? Почему они все говорят так быстро, и решают так быстро, и живут так быстро, будто у каждого не висит мертвым грузом по хвосту?

– Нашла! Тишина! Алё! Да, здравствуйте, Вероника Валерьевна! Да? Нет, не Мышь… да! Да, это Подружка. Нет, не может… да! В туалете, точно.

Мышь сидела на полу, закутанная в плед, как в смирительную рубашку, и смотрела на девчонку с ее телефоном, не представляющую, как Мышь живет, но влезшую в ее жизнь, ворвавшуюся туда вместе со всеми этими людьми, столпившимися вокруг и жестами подсказывающими, что говорить. Будто сейчас не человеческая жизнь стояла на кону. Будто они просто играли в чертового «Крокодила».

– Когда вернется? О-ой… а можно еще немного попозже? Мы просто очень заняты. Да, я тоже начала учиться. Сама в шоке. Мы тут… да мы тут это…

Мышь поймала ее заметавшийся взгляд и открыла рот, даже не надеясь, что ее услышат. У нее не было сил повторять дважды, не было сил даже привлечь их внимание, но они сделали это сами: каждый в комнате тотчас же смолк, каждый взгляд обратился к ней, будто она была хоть сколько-нибудь важна.

– Мучильня, – выдохнула Мышь, и девчонка радостно подхватила:

– К Мучильне готовимся! Да-а, очень сложно. Мышь вообще от конспектов не отлипает, сказала, как выйдет, сразу снова сядет… да, спасибо вам большое, Вероника Валерьевна. Она попозже перезвонит. ФУХ.

Все разом выдохнули, отпустили воздух, собравшийся вокруг них в потрескивающий от напряжения комок, и тогда Мышь тоже смогла сделать вдох. Немного.

– Ну что, как я вам? Не зря столько лет актерки были? Спасибо, спасибо, цветы запихните себе в жопу, мне лучше борща. Повариха, лей!

Мышь ждала, что ей что-то скажут, обвинят, потребуют благодарности… хоть что-нибудь? Но Актриска только отложила телефон, и все сели за суп, расположившись так, что Мышь оказалась невольной частью их круга. Ничтожная и дрожащая.

– Хоть где-то пригодилось, – заявила Актриска, набив рот жидкостью, но отказавшись от хлеба, – хотя так каждый смог бы.

– Не каждый, – возразил Цыган, – ты молодец. Всех нас спасла. Ух. Вот это нервишки.

Бред. Не всех. Только Мышь. Поблагодарить бы ее… как только сможет снова ощущать что-то, кроме спертого воздуха и усталого удивления.

– Хвосты.

– Что, милая? – тут же вскинулась Соперница.

– Почему они все… все у вас?..

Не идеальные – растрепанные, подбитые, неестественно согнутые, и не у всех, не у каждого, но у многих Мышь видела этот жгут – черный, жёсткий – который держал хвост до тех пор, пока не иссякнет и не порвется под напором. У Поварихи он был, у Актриски – был. У Цыгана был теперь, у парня по имени Вова – нет. Почему? Кто решает?

– Почему они?..

– Что? Не душат? Не мучают? – уточнил Цыган, – ты это хотела спросить?

– Хы. Еще как мучают, – добавила Актриска.

– Разве? – она говорила язвительно, а может, устало, а может, она вообще не произнесла ни звука – только подумала. Было тяжело держать глаза открытыми, да, но, если закрыть их, ничего не изменится.

– Еще как. Мой в день рвет под три-четыре жгута.

– Мне иногда вообще не помогает.

– Мне ничего, – Повариха мотнула цветными прядями волос, – но мы с Доктором дофига просидели, чтобы так было.

– О чем вы вообще?.. – Мышь закрыла глаза. Открыла. Да, не помогает, – чего вы… все хотите от меня?

«Эгоистичный ребенок». Так глупо. Как будто она хоть сколько-то важна, будто она здесь не только потому что ее привели эти трое, которым она четвертой нафиг не сдалась.

– Чего вам всем надо?! – хлюп. Хнык.

«Жалкое ничтожество. Порыдай еще».

Кто-то облегченно выдохнул.

– Ну, слава Богу.

– Быстро она.

– Это и хорошо…

– Дайте полотенце, ребят.

– Лучше салфетки.

– Чего вам всем, ну чего вам всем… – она задыхалась, она была в ярости, она была в ужасе, она – ДА СКОЛЬКО МОЖНО ДАВИТЬ НА ЖАЛОСТЬ?! – вот чего вам?!

– Мышка…

– Я не Мышка! Я грязная, помойная, вонючая!.. Перестаньте все меня жалеть! Хватит! – она оттолкнула их руки, кажется, она даже пнула кого-то, и ее за это не простят, ее выставят на улицу, там она свернется в грязи и исдохнет, наконец.

– Точно хорошая идея?

– Доктора нет, он бы…

– Он бы разрешил. Давайте сюда.

Она не могла сопротивляться. Вообще, все, что она могла уже, это раскачиваться туда-сюда, подвывая и издавая нечленораздельные звуки, пока тело пыталось дышать – тщетно, ведь хвост пережал глотку, пережал кровоток, впился в плечи до никогда не заживающих следов. Почему они ведут себя так, почему не винят, не кричат за то, что она не справляется, как Мамочка, Папа, бабушки, тетя, Классука!.. Почему тянут руки, почему тратят на нее жгуты, почему дают ей то, что так незаслуженно, но необходимо, почему?..

Мышь не сразу очнулась – это всегда происходило постепенно, как пробуждение от долгого мучительного сна. Ей позволили сначала прорыдаться, потом отлежаться, а потом посадили в круг ко всем и поставили перед ней тарелку супа, хотя весь остальной суп уже был съеден. Чужие плечи сжимали ее с обеих сторон, и только потому Мышь не падала. Только потому она, кажется, еще походила на человека.

Они пили чай и играли. Нуря, вымытая дважды, вилась вокруг ног, счастливая и даже, кажется, подстриженная. Мышь поежилась, и к конечностям, все это время находящимся без движения, хлынула кровь – ауч. Пятая конечность, лишняя, ненавидимая, снова была перетянута жгутом – и слава Богу.

– Четвертое… так, – говорила одна из этих странных людей, Актриска, – я уже две недели не выхожу на улицу.

– Ливайся, крошка, – фыркнула Повариха, – у меня эта четвертая. Сорян, не обесцениваю!

– А мне всегда кажется, что обращаются не ко мне, – добавил мужчина, имени которого Мышь не знала, – слышу имя и думаю, что это о ком угодно, но не обо мне. Даже если я один в квартире.

– А кто тогда обращается, если один?

– Вот именно.

– Вы взяли конфеты? – Мышь не хотела прерывать эту странную игру, она обратилась к Цыгану, сидящему рядом, но услышали ее, блин, все. И ответили, соответственно, все.

– Да, спасибо, Мышонок.

– Классные конфетки!

– Хрустим с радостью, да, народ?

– Спасибо тебе!

– Было бы за что, – шепнула Мышь, вновь закрывая глаза. Сил не прибавилось, но теперь она могла дышать, теперь, когда он был… на коротком поводке, так сказать, никто не мешал ей думать.

– Так. Пятое, – Актриска ненадолго задумалась, – вчера мне звонил режиссер, но я не ответила и выключила телефон. А потом подумала, что этот мудак обязательно решит проверить, почему я вне доступа, и уронила телефон в наполненную ванну. Правда, он тогда сам приехал. Гад.

Мышь удивленно покосилась на нее, а Повариха влезла снова – будто они соревновались.

– Я, когда солила суп, каждый раз лизала щепоть. Ну а че, мало ли, вдруг сахара насыплю? Или яда.

Ее друзья засмеялись.

– Да чего ты, хороший же суп получился!

– Да, отличный супчанский!

– Конечно, тупицы. Я же проверяла каждый раз.

– О чем вы говорите? – не выдержала Мышь.

– Так о супе же, Мышонок.

Мышь посмотрела на Повариху хмуро. Еще смеяться будут над ней, да? Как жаль, что они не выглядят злыми – не получается уже ни бояться их, ни злиться. Или у нее просто сил не осталось?

– Мы играем, – сказала Актриска, – каждый по кругу называет причину, почему ему должны отрезать хвост. Если причины нет, ты выбы…

– Что сделать? – ладно, не то, чтобы ей ни разу не приходило это в голову, но эту извивающуюся мразь не брали никакие лезвия. Ломалось всё: ножи, ножницы, ногти, но за все время ни разу не удалось оторвать даже чешуйки, – в смысле, как? Его можно отрезать? Прям, совсем?

Их взгляды были… странными. Будто каждый вдруг почувствовал себя очень неловко. Да не, бред.

– Мышка, а сколько тебе лет?

– Почему вы вообще это спрашиваете? – речь потихоньку возвращалась к ней, слова звучали громче и понятнее, а так как этот гад не лез в рот, она даже могла… ну… контактировать, а не мямлить, как обычно, – сначала Ян, вы еще теперь…

– Пацаны, отвалите, – влезла Повариха, – хочешь с нами? Хотя очевидно, что в этом раунде победа за мной…

Актриска фыркнула, но беззлобно.

– Да без проблем, можем и заново начать.

– Я не понимаю правил, – играть? Проигрывать незнакомым? Показать всем, какая она дура?

– Да все на изи! Десять раундов. Десять причин «почему». Каждый раз называть проблему, с которой сталкиваешься из-за хвоста. Типа, как он драконит или выбешивает. Чем конкретнее, тем лучше. Не просто «душит», а «я не могу заговорить с парнем, потому что забываю, как говорить и кажусь себе уродиной».

– Хэй, это моя причина, – хохотнула Актриска.

– Твоя? – удивилась Мышь, – ты же красивая.

Она не хотела, чтобы это звучало с таким омерзением. Правда, не хотела.

– Издеваешься? – прищурилась девушка, – Я? Красивая? Рррр… Не трожь его, Повариха, он связан. Ага. Я в порядке. Красивая. Пфх.

– Тише, детка. Мы все с тобой.

Мышь перевела непонимающий взгляд с нее, похмуревшей и помрачневшей, на Повариху, и та сказала мягко – наверное, мягче, чем Мышь заслужила:

– Мы стараемся не осуждать. Окей? Можно поржать всем вместе – это даже хорошо, но без осуждения. У каждого есть причины быть здесь.

– Я не осуждала.

– Давайте просто играть, лады? – Актриска дернула хвост, и тот – к счастью – не отозвался, – мое за меня Повариха сказала. Кто дальше?

Крикунья подтащила Нурьку за пузо.

– Я! Не могу пожимать людям руки. Боюсь, что они меня дёрнут. А потом схватят.

– А я не ем гречку, – сказал Цыган, – боюсь, что крупинки попадут в горло, и я подавлюсь.

– Мне нужно постоянно цепляться за что-то, – добавил тот парень, распускающий руки, возможно… Обниматель? Точно-точно, – иначе пол провалится, и я начну тонуть. Пусть теперь Мыша.

– Я ничего такого… – Боже, почему она все еще здесь? Как она вообще ввязалась? – ладно, я правда не знаю.

– Что-то же с тобой происходит.

– Я не знаю. Оно само.

– Ничего не происходит само, – заявила Крикунья, – у всего на свете есть ПРИЧИНА.

– Но причем тут хвост? То есть, да, он душит иногда, дерётся, но он же ничего!.. Я сама!..

– Тшш, – Повариха положила ладонь ей на колено и, да Господи, когда она успела так распаниковаться? – здесь тебе никто не хочет зла. Мы просто делимся болью и вместе ее переживаем. Иногда смеемся над ней, потому что так легче. Мы все такие. Все одинаковые.

Они все снова смотрели на нее – люди и их хвосты. Мельче и больше, связанные и болтающиеся, сторонящиеся Нурьки и играющие с ней (которую, кстати говоря, категорически не подпускали к парню, весь вечер сидящему в углу и не проронившему ни слова – вау). Что вообще происходит, в чем именно дело? С каких пор она стала так опрометчива и доверчива? Хвост перестал мешать? Помогла истерика, пережитая на глазах у всех?

– Ладно. Ну, допустим… мне кажется, что на меня все смотрят, – признаваться в таком даже самой себе было неприятно, и Мышь могла представить, как самовлюбленно это звучит, но ожидаемое «ахаха, да кому ты нужна?» так и не прозвучало. Вместо этого Крикунья понимающе закивала, прижимая мокрую псинку к груди:

– Ууу, как я тебя понимаю!

– Реал, жиза, – добавила Повариха.

– И если где-то смеются – даже если очень далеко, то это обязательно над тобой, – вставила Актриска, – это всегда жесть, подруга. Засчитано. Следующий!

По сути, это правда было игрой. Просто вместо дурацких правил, которые пытаешься понять дольше, чем играешь – хождение по лезвию: обсуждение тем, которые не поднимаются в нормальном обществе, перечисление… проблем, которые не обсуждают вслух. Никто не переступал неозвученные границы – каждый охранял чужое спокойствие, и пока Мышь пыталась припомнить, чтобы еще такого сказать, говорили другие, и ей казалось даже, что у нее… не такие уж и проблемы, если честно. А когда очередь до нее дошла, и Мышь, пряча взгляд, сказала:

– Боюсь, что кто-то увидит в сумке… ну, знаете. Средства личной гигиены.

Все смеялись, но не над ней, а над хрупкими чувствами окружающих, ведь их мир так легко пошатнуть торчащей из сумки упаковкой.

Становилось легче… ладно, это факт. Будто то, что в ее жизнь принесли эти трое, помножилось на каждого присутствующего, и каждый новый круг будто давал новую причину… новую возможность… с каждым кругом Мышь все больше чувствовала, что, кажется, имеет право существовать.

– Бли-и-ин, ты тоже? – Актриска даже придвинулась ближе, когда Мышь сказала, что часто прячет хвост под одежду, – вот да, его вроде никто не видит, но все равно стремно, что вывалится. Я его раньше даже в трусы прятала.

– Везет. У меня не помещался.

– Ох, сочувствую.

– А то, что из-за него под одеждой бугор появляется, вас не смущало, девочки? – спросил один из парней, и Актриска окинула его презрительно-нежным взглядом.

– Ты дурак? Он же невидимый!

Мышь тихонько посмеялась. И когда она сказала на третьем или четвертом кругу, что собиралась выбросить конфеты, потому что боялась их и одноклассникам предлагать и возвращать домой, вокруг тут же поднялась буча.

– Так у тебя днюха была?!

– Ты дожила до восемнадцати, круто!

– Супер, детка! Мы так тобой гордимся!

– Да ладно, да я не… – Обниматель рывком обнял ее, и она даже не поморщилась… а если бы поморщилась, его бы тут же оттащили, верно? Здесь это берегут. Личное пространство. И вообще заботятся.

Что-то сказали про подарок. Что-то еще сказали, но Мыши было достаточно и того, что все подняли пластиковые стаканчики с соком и выпили за здоровье – за ее, но не за мерзкого хвоста. Он встрепыхнулся… но и пошел он к черту! В какой-то момент Мышь ощутила, что ей снова надо выйти, но она игнорировала это чувство так долго, как могла. Казалось, выйди она из комнаты, и эта невероятная атмосфера, эти эмоции, эта сплоченность уже не вернутся. Но потом она проговорила это вслух перед всеми – ее шестой круг – и они рассмеялись, по-доброму, любяще, поддержали ее и пообещали, что никуда не денутся. Глупое обещание, конечно, но оно помогло Мыши подняться и убедить себя, что, когда она вернется, здесь все будет, как прежде.

Теперь-то ей уже никуда не хотелось уходить: появилось множество причин остаться. Хотя бы… да вот хотя бы узнать личину этого таинственного Доктора, в квартире которого они все собрались. И еще множество других причин. Всяких!

– Че, неприятно, гад? – сидя на толчке, сказала она слабо трепыхающемуся хвосту, – это реально чужой туалет. И знаешь, что? Я не боюсь здесь что-нибудь сломать или… оставить. Ха. Выкусил? А еще я пойду и позову Яна! Да. Потому что Повариха сказала, что я его друг, иначе бы он меня не позвал. И у нее нет причин врать, ха-ха. Ты здесь один, кто желает мне зла. Сволочь.

Возвращалась она безумно довольная, даже сама принесла с кухни чайник. Сказала, что боится ошпарить всем руки, и все – так-то! – поняли! Чайник забрала Повариха. Ей оказалось всего тридцать два. Возраст, когда только начинаешь жить.

– А вы Яна не видели? – спросила Мышь, но только тогда, когда вместе со всеми выпила чай.

– Они с Соперницей в спальне, вроде, – ответила Актриска. Кто-то присвистнул. Оу.

– Но она же… она же ему не нравится… вроде? – да ладно, никто не осудит ее за интерес! Она спросила это почти без стеснения, и, судя по наступившей тишине и переглядкам, затронула весьма интересную всем тему.

– Нет, – заявила Повариха, видимо, взяв на себя, как на самую старшую, роль разрушителя повисшего молчания, – но с Яном и дружить непросто.

– Да ладно, мне показалось, он достаточно простой… говорит, что думает…

Кто-то фыркнул, а кто-то засмеялся, но Мышь была уверена, что это смеются не над ним. Может, его просто не понимают? Может, ему просто нужно тоже вместе со всеми сыграть в эту игру, рассказать о проблемах, и тогда его поддержат? Ведь и жестяные консервы тоже нужно вскрыть, чтобы достать тушёнку.

Прежде чем войти в спальню, она некоторое время стояла под дверью. Прислушивалась. Можно было бы приложить ухо к двери, но это уже совсем дикость… да и не слышно ничего. Только обрывки смазанных звуков. Глупость. Еще выйдут и увидят ее такую… Мышь поспешно отпрянула от двери. Ладно, может, им обоим нужна помощь, а Мышь сейчас как раз может эту помощь оказать. Она только постучит. Да. Если что, ее прогонят.

– Одну минуту! – отозвалась Соперница, и снова – тишина. А в комнате, тем временем, продолжалось веселье: все над чем-то радостно смеялись… только какая-то внутренняя настырность не позволяла ей сейчас отступить. Она Мышь, а Ян – жестянка, конечно, но она здесь из-за него. Ради него. И она поняла, зачем он ее привел. Она умная. Она собирается сказать ему. Она постучала снова. Что ж, Мышь дала им достаточно времени, чтобы одеться, хотя, конечно, увидеть что-то такое будет обидно… все, хватит ломаться. Она взрослая девочка. Она заглянула в спальню и сказала:

– Вас там зовут…

Ага! Ага… нет, никаких следов «чего-то такого». Спальня оказалась еще меньше остальных помещений, и выглядела опрятно, даже слишком. Занавески, шкаф, угловой стол, коврик, все такое… постель застелена изумрудным покрывалом, вроде, не смятым даже. Жестянка сидел спиной к двери, сжимая край покрывала, а Соперница – рядом, положив толстую руку на чужое плечо. Выглядела она так, будто говорила только что, и приход Мыши ее прервал.

– Кто зовет? – спросила Соперница.

– Да все. Чай пить.

– Иди, – тихо сказал Жестянка.

– Ты уверен?

– Иди, – повторил он.

– Зови, если что, хорошо? А лучше сам приходи.

– Ага.

Соперница встала, погладила его по волосам, но он никак не отреагировал. Очень хорошо. Мышь пропустила ее на выходе, и Соперница одарила ее странным взглядом – должно быть, ревновала, и, хотя Мышь не хотела подливать бензина в их огонь вражды, она ничего не могла поделать. Жестянка сам привел ее сюда, значит, хотел видеть. Значит, она нужна ему.

Ведь это он привел ее?

Заткнись, хвост.

Мышь села туда, где сидела Соперница, но ведь для Жестянки это значило… другое? Он не мог не чувствовать разницы между двумя девушками, ведь они диаметрально противоположны, они…

– Ты как? – Мышь понимала, что это не лучший вопрос, с которого стоит начинать разговор со своей жестянкой, но что есть. Любой бы на ее месте начал также.

– Ага.

– Что?

– Говорю: ага.

И замолчал. Так. Ладно.

– Там ребята играют. Тебя зовут.

– Ага.

– Пойдем?

– Не хочется, – он дернул плечом.

– Что-то случилось?

Что из того, что случилось, заставляет тебя сидеть так неподвижно и смотреть перед собой так пусто, будто ты – пустая оболочка, и всю тушенку уже съели?

– Все хорошо, Мышкин, – он мог бы улыбнуться сейчас… и Мыши даже показалось, что он подумал, что улыбнулся, но на деле, только уголки губ дернулись и опали.

– Хочешь покурить? Или поговорить? Мне твои ребята очень помогли.

– Ага.

– Да что «ага»? Блин, с тобой как с бетонной стеной говорить.

Он не повернулся, не оскорбился, даже взгляда не перевел. Только плечом дернул и покрывало сильнее смял в кулаке, будто вымещал на нем эмоции… хотя какие эмоции могут быть в пустой консерве?

– Чего хотела, Мышкин?

– Помочь. Наверное.

– Это вряд ли.

– В смысле, не хотела? Или в смысле – не смогу?

Жестянка снова дернул плечом, и это уже слегка начинало раздражать.

– Ага.

– Почему ты такой потерянный весь день? Даже сейчас, когда уже все прошло, ты продолжаешь… – с языка чуть не сорвалось «страдать», но прозвучало бы как-то слишком, – вот это вот. Сидишь здесь…

– Всем нам надо иногда просто немного посидеть.

Голос его звучал так, будто слова дались с трудом, но это же только слова! Вот же, его пушистый хвост лежит на кровати, перехваченный жгутом – спасибо Сопернице – и никто не мешает ему говорить, жить, думать…

– О чем хоть думаешь?

Жестянка пожал плечами. Снова. А потом будто понял, что делает это слишком часто, и мотнул головой.

– Не знаю.

– Как это, не знаешь?

Да ладно. Вот же она, здесь, готовая на все, чтобы поддержать, помочь, прогрызть жестяную консерву, если потребуется. Почему он не может просто принять ее помощь?

– Ни о чем не думаю. Вроде. Только что у Цыгана сиги дрянные. А свои мне не разрешил…

Сидит он здесь, с плохо замазанным синяком и пустым взглядом, весь из себя такой опущенный, опустошенный – но это же он привел ее сюда, он хотел познакомиться, хотел дружить, так почему сейчас говорит все это и делает? Нарочно, что ли? Чтобы ее позлить? Чтобы она отвернулась сама, потому что он в ней не заинтересован, но слишком вежливый и не может отказать? Да что с ней не так? Что?!

– Я тебя обидела как-то?

– Причем тут ты?

– Ну, ты со мной не говоришь, – она оторвала наконец взгляд от его дурацкого синяка и оглядела комнату. Поэтому что было очень обидно всё это осознавать, – мы за весь день в принципе не разговаривали. Ты даже с Цыганом больше говорил. Тем более, с Соперницей…

Жилая же вроде комната. Вон, на стуле рубашка белая висит, книга лежит на столе… чья это спальня – Доктора? Почему нельзя было выбрать другое место на предмет «посидеть», чтобы не было так неловко? А если этот Доктор вернется и найдет здесь посторонних?

– Ты же говорил, что хочешь дружить.

– Я хочу. Просто…

– Не сейчас?

Мышь краем глаза увидела, что он повернулся к ней, посмотрел в упор из-под полуприкрытых век, и, ладно, блин, это было жутко! Добился своего, Жестянка? Теперь ей страшно!

– Ты вообще чего-нибудь хочешь? Чаю принести? Борща? Сигарету? Или еще один из этих волшебных жгутов для хвоста?

– Нет.

Так. Сейчас Мышь уже не чувствовала, что ведет себя эгоистично. Сейчас она чувствовала только то, что ее динамят, нагло и беспардонно. И хотя он старше, но сейчас ведет себя как… как!..

– Что ты чувствуешь? Как тебе помочь?

– Ничего. Никак.

… как она, когда небытие становится единственным желанием.

«Блин».

Как она, когда отворачивается к стене, и узор из трещин становится единственным выносимым видом для глаз – едва-едва.

– Блин…

– М? – его голос звучат уже едва слышно, но способен ли Ян сейчас на большее?

– Я хоть что-то могу? – спросила Мышь, хотя ответ уже, конечно, знала.

– Не сейчас, Мышкин, – он перешёл на шепот, и его пальцы сжали покрывало с такой силой, что оно собралось со всех сторон. Мышь не выдержала. Она коснулась его руки, побелевшей от напряжения, коснулась пальцев и покрывала, которое было для него, кажется, единственным спасением.

– А когда?

Теперь уже она чувствовала себя ребенком. Беспомощным ребенком, которому говорят, что можно, конечно, беречь себя и не прыгать с лестницы, чтобы не сломать шею, но от старости никуда не деться. Все равно умрешь, как твой хомяк.

– Попозже. Я скоро сам вернусь.

– Точно не сейчас? – проблеяла Мышь.

Он вздохнул, ничего не сказал даже, но ответ и так был ясен.

– А где твои четки? Разве они не помогают?

Он поднял вторую руку, ту, которая не сжимала покрывало, дрожащую, как на холоде, и Мышь увидела, что в них зажат его подарок ей, возвращенный обратно. И тогда все стало как-то абсурдно и бессмысленно. Ну конечно. Будто какой-то предмет может волшебным образом исцелить от смерти. Теперь Мышь уже и не знала, что сказать. Были ли вообще подходящие слова? Ей бы стоило уйти, но оставить его не было сил.

– Я думала, верующие не унывают. Это грех… вроде.

– Я не верующий.

– А, ну да. Ты из этих…

– У меня своя.

– Что?

– Религия. Своя, – он опустил взгляд на четки, перекатил пару бусин, протер пару бусин краем футболки – а потом и весь набор, по инерции, скорее, чем из реального желания сделать их чистыми, – Мышкин?

Она сильнее сжала его руку.

– Я здесь.

– А почему? Думаешь, я тебе нравлюсь?

Она выдохнула резко, испуганно, как если бы ударили под дых, и рука хотела дернуться прочь от его руки, но со стороны тела это было бы предательством. Ребячеством. А она не ребенок. Ей уже восемнадцать лет. Она все понимает.

– Я не такой хороший, как думаешь.

– Да я уж заметила, – ладно, вот так. Свести все в шутку. Сделать вид, что ей неважно.

– Я тебе не нравлюсь.

Мышь старательно сжала зубы, глядя, как он растерянно перекатывает бусины. Гребанная консервная банка. Пустая, холодная, с режущими краями.

– Я тебе помог, вот ты и думаешь…

– Давай я сама буду решать, ладно?

Его губы пронзила короткая усмешка, и Мышь подняла брови. Он не будет унижаться и плакать – еще чего. Она вообще… да она… да и подумаешь, первая любовь! Да ладно, даже не больно!

– Я очень хочу с тобой дружить, – сказал он, и Мышь фыркнула.

– Во времена Поварихи это, кажется, называлась «френдзона», да? Ахах. Ладно, Я поняла.

– Я тебе не нравлюсь, Мышкин. Не так сильно, как ты думаешь.

Мышь промолчала. Ну, супер. Как это он из защиты так быстро перешёл в нападение?

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Сам через это проходил. Ничего. Скоро это закончится, и мы дальше продолжим общаться.

И пусть он считал, что его слова разумны, каждое из них Мышь встречала внутренним сопротивлением. Она ведь не предлагала ему встречаться. Она ничего не предлагала, ничего не требовала, только помочь хотела, но ему зачем-то потребовалось вытереть об нее ноги. И всё.

– Я тебя очень уважаю. Ты мне нравишься как человек. И как красивая девочка…

– Ха-ха, ну да.

– И мы можем переспать, если хочешь.

Холод его слов столкнулся с жаром, в который бросило Мышь.

– Че?

– Ты же взрослая, – еще одна усмешка, чуть большая, и рука, кажется, сжала четки немного сильнее. Жестянка будто немного выкарабкался, даже его взгляд будто стал осмысленнее, но Мышь сейчас была не в том состоянии, чтобы осмысливать его осмысление, – мы друзья, а секс укрепляет отношения. Помогает лучше друг друга узнать. А большего…ну….

– Что? – Мышь едва сдержалась, чтобы не вскочить, проглотила ком – чтобы не расплакаться и сцепила руки в замок, чтобы – что? Не ударить его в другую челюсть, чтоб вспух второй синяк? Не оттолкнуть? Не обнять и не согласиться? Какой бред, какой всё бред, и какой бредовый мир вокруг. Она думала, он не такой, она думала, что всё по-другому происходит, она вообще иначе думала – о жизни, о мире, о Яне… не может же для двух людей мир настолько отличаться?

А он смотрит даже будто бы терпеливо. Чего он ждет-то?! Ей… да ей еще никогда! Она не думала даже! Не собиралась!

«Он издевается».

Точно. Сто процентов. Ждет, когда она согласится, чтобы поднять на смех. Нет ни одной причины верить ему.

«Нет ни одной причины, чтобы такой, как он, тебя захотел».

Нет ни одной причины, чтобы хоть кто-то ее захотел. Мамочка всегда говорила, что она милая девочка, но будущий муж полюбит ее не за красоту, а за ум, за безропотность…

– Ты не хочешь? – его рука, его рука, держащая эти тупые четки, коснулась ноги, и это стало последней каплей. Как смеет он касаться ее ляхи, жирной уродливой до треска швов обтянутой джинсой?! – Почему ты дрожишь?

– Не дрожу. Это так. Я просто так. Мне это просто не интересно. Я из этих, знаешь, которые… не.

– А.

– Да и ты… там Соперница, и ты… Из других. Ладно, я просто пойду. Сиди.

Она встала, проклиная каждый сантиметр своего тела – только слепой не увидел бы эту дрожь, эти трясущиеся колени и до отвратного несчастные глаза, на которых, как гнойные волдыри, зрели слезы. Мышь дошла до двери. Крикнула:

– Иду, ребят, – будто ее кто-то звал. Так нелепо, он же слышал, что ее никто не…

«Он тебя унизил».

Она не понимала, как, но это только что произошло.

«Он отверг тебя».

Он не сказал этого напрямую, но это было видно в жестах, слышно в словах, в интонациях, даже в чертовом предложении, хоть смысл его и заключался в обратном… предложении настолько нелепом и сюрреалистичном, что Мышь просто не могла в него поверить, не могла осознать его. Едва передвигая ноги, она добралась до коридора, вцепилась во что-то, оказавшееся вешалкой, чуть не уронила чужие куртки – а потом уронила и начала растерянно поднимать. Попыталась повесить, как весели, но не помнила, конечно. А какая из них ее она помнит? Хватит ли ей денег на билет? Как добраться до станции? Будет идти, пока не дойдет? Неплохая мысль. Ужасная, как все её мысли, но это лучше, чем остаться.

Сколько сейчас времени? Мамочка ее убьет. Почему она не звонит? Ну да, она, скорее всего, уже позвонила Подружке и узнала, что ее обманывали… а Мышь будет дома очень поздно. Или на станции переночует…

– Ой! А тЫ кУдА? – ну почему ее обнаружил именно тот, кто за секунду способен привлечь внимание остальных? Мышь бы не удивилась, если бы их слышали даже соседи.

– Да поздно уже. Пойду.

– КУДА В ТАКУЮ ТЕМЕНЬ? – вокруг ног Крикуньи вилась Нурька. Что ж. С новой хозяйкой тебя, сука, – мы же тебя у Мамочки отпросили!

– Надо идти.

– Куда тебе надо? Ты в Центре хоть раз была? Заблудишься! Опа! – она перехватила хвост Мыши, устремившийся к ней – когда он успел вырваться? – утром вызовем тебе такси. И на электричку посадим. И хвостишку пожалеем, бедный, кто же тебя так потрепал?!

– Мне надо идти.

– А НУ! – от ее крика завизжала Нурька и заложило уши. Мышь хотела сказать, чтобы та заткнулась, потому что у нее болит голова, хотела оттолкнуть ее хотя бы словами – и почему Соперница запретила говорить это? Что сделает Крикунья? Ударит? Бросится? Чего еще ожидать от этих странных людей, которые не боятся показать другим, что им больно?

– Я не люблю в гостях. Мне надо в душ.

– Ща все будет! – она потащила сопротивляющуюся Мышь обратно в комнату, на ходу стаскивая с нее куртку, бросив одежду прямо на пол. Ее хвост держал даже крепче рук, и стоило им только войти, каждый в комнате тут же узнал, что Мышь собиралась уйти – Крикунья об этом позаботилась. Ей, похоже, совсем не было дело до того, что Мышь стыдится, что она ненавидит себя, что у нее зареванные глаза, а остальные… они как-то все уже снова смешались, превратились в единое существо, двигающееся в едином порыве… кто оно?

– Ща ужин запилим и фильмец завалимся смотреть!

– Где у Дока полотенца?

– Тебе футболку с мордой или с матом? Тебе как вообще насчет пижамки?

– Да не надо, я так посижу немного и пойду…

– Так я не у тебя спрашиваю, Мышка. Я у хвоста. Хвостик, тебе ничего, что будет чужая футболка? Она чистая, честно!

– Надо маме…

– Я уже звякнула. Вы с Подружкой будете читать научные статьи по биологии. До глубокой ночи. Ууу. Не парься.

– Возьми конфетку.

– Они «Дешевые»… невкусные…

– Суперские конфеты! Какая разница, сколько стоят? Открывай рот. Во-от! Еще одну?

– Мышка остается ночевать! – на весь дом объявила Крикунья, – Мышка остается с нами!

Мышь зажмурилась, сжимая виски.

– Там Ян…

– Да успокойся ты. Доктор придет – порядок в башке наведет.

– Вот футболочка.

– Я так рад, что Мышка остается…

– Только сильно не лезь, Обниматель.

Мышь вся закрылась, прижимая к груди футболку. Кажется, ей не сбежать.

– МЫШКА ОСТАЕТСЯ НОЧЕВАТЬ, ЕХОУ!

– Чего она так орет? – тихо спросила Мышь, от шума забиваясь в угол к Поварихе, раскладывающей подушки под большой плазмой.

– Ее в детстве били, когда плакала, научилась, что надо всегда молчать. И поэтому, когда напал насильник, даже не кричала. Никто не помог. Херово было. Сейчас отыгрывается. Доктор научил. Отойди, плиз, от телека. Тебя поздравлять собираются.

– Что?

– НАРОД, ВСЕ ВМЕСТЕ! С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ТЕБЯ!

– С днем рождения тебя! С днем рождения, Мышонок!

– Эээ, – Мышь опустила взгляд на хлеб, утыканный не горящими спичками. Посмотрела на сияющие лица. Будто им это было нужно. Будто это что-то значило. Они все улыбались, и Марго улыбалась, и Крикунья, и Актриса, и Цыган, и Соперница.

– Сорян, он прошел уже, но мы решили, что надо отметить.

– Зачем?

– Как это, зачем?! – завопила Крикунья, -Ты че! Смотри, че мы придумали!

Они все стояли и смотрели, как она смотрит на шнурок, оказавшийся в ее руках, розовый и голый, как хвост. Это для него? А зачем тогда эта оранжевая бусина?

– Спасибо?

– Мы такое придумали!

– Закачаешься.

– Готовься, Мышка, – Соперница обняла ее за плечи, – будем тебе пожелания наговаривать.

– А потом фильмец в твою честь!

– Поджигай!

– Мышка, дуй скорее!

– Торопиться не надо, ребят…

– Ага, Цыган, надо сжечь весь хлеб.

– Урааа! Вот это ты подула так подула!

– Ну чего, кто первый с пожеланиями, ребятки?

Она никуда отсюда не денется, да?

Ну и ладно.

«Просто ною».

Бывают дни, похожие на недели. Бывают недели, сливающиеся в один день.

О-о-очень долгий день.

– …на твою операцию! Работай из Норы тогда!!

Дверь приоткрылась, и в комнату по стеночке проскользнул Мелкий, уже в куртке, в ботинках, но, увы, вынужденный оставаться в Норе, пока буря в коридоре не рассосется. С ботинками залез на кровать – оболтус. Мышь перекатила бусину по нитке. Она ждала тоже.

– Нихрена ты не воспитываешь! Растет дебил!

– Это про меня? – проблеял Мелкий.

– Про тебя.

Если нить потянуть, бусина начинала вращаться, если наклонить – каталась в разные стороны. Она податливая, как воспоминания: можно было бы забыть, избавиться от них, как от хлама, но, несмотря на пропитавшие память страх и стыд, Мышь пыталась удержать всё, каждую деталь, каждый фрагмент. Они растекались, но она пыталась их собрать. Они убегали, но она держала. Они распадались, как сны, на множество разрозненных эпизодов, но всех их объединяло одно чувство.

– Так сам воспитывай! Мальчику мужского воспитания не хватает!

– Я работаю, женщина!

– Мужского воспитания, – фыркнула Мышь. У Яна оно было, и он от него сбежал, как только представилась возможность. Она сама была так воспитана – «по-мужски»: не ной, не плачь, не трусь, держи себя в руках. Воспитание не имеет значения.

Так, ладно. Если они не прекратят в ближайшие пять минут, Мышь опоздает, а все, что она нагнала за последний выходной, окажется зря.

«И так зря будет».

Заткнись.

«Ты все испортила. Ты их кинула».

А вот и нет.

«Они ненавидят тебя теперь».

Дверь хлопнула – задрожали стены. Мелкий подскочил и побежал в коридор обнимать Мамочку. Сопля. Через некоторое время та появилась и сама, с маской, намазанной лишь на половину лица и братцем, висящем на ней.

– Мышоночка. Детка. Доброе утро.

– Можно уже идти?

– Да, конечно, рыбонька, ты такая мрачнуля, у тебя все хорошо?

– Конечно.

– Ну и ладненько.

– Ладно.

– Дочушка, у тебя денюжки случайно нет? Совсем немножко? Помнишь, я давала на обеды.

«Они ненавидят тебя теперь».

– Прости, ма. Клетка цены подняла.

Из-за покупки билета на Вонючий Корабль она сама останется без обедов и будет всю неделю сидеть на допах голодная, но кому не насрать?

– Ну ладненько… книжечки не забудь.

– Какие?

– Ты же когда к Подружке ходила, все книжки на кровати оставила. Я ещё подумала: как она, бедненькая, без книжек готовиться будет?

«Прости, Мамочка, что ты такая наивная, а мы тебя обманываем уже дважды за этот короткий разговор».

– Прости, – вякнула Мышь.

– За что, детка? Я так рада, что ты снова учишься, готовишься, победила всю эту дурь в голове про хвостики… – такая добрая, такая трогательная Мамочка, и хвост сжимает ногу с такой болью, что хочется ее послать. Мышь перекатила бусину, – Маленький, а давай тебя Мышь в школу отведет? А мне обед готовить, комбайн-то сломался…

Мелкий аж задрожал от восторга, выпучил глаза и перевесился с шеи Мамочки на шею сестры.

– Поучишь меня рисовать?!!

О, Господи.

 Она проснулась и поняла, что тонет в шуршащих фантиках из-под «Дешевых»: кажется, их подбрасывали в воздух, как конфетти. Мышь лежала на полу, но здесь очень многие лежали на полу, хотя большинство все-таки уместились на раскладном диване, сплетясь телами, как огромный осьминог. Все они были здесь, во второй комнате – в спальню никто заходить не смел. Почему? Мышь была там, но не видела ничего, что стоило бы скрывать или опасаться. Она хотела спросить об этом, но у неё не было времени. Кажется, не было. Она не знала, который час и сколько ей осталось, чтобы все испортить, но знала, что очень постарается. Хвост оживлённо бил по ногам, когда она, шарахаясь от каждого всхрапа, бродила по комнате в поисках вещей. Как после пьянки – но Мышь никогда не была на пьянке, а они здесь и не пили. Вообще никто, даже мужики, что было абсурдно и странно, и не мешало Мыши испытывать жгучее чувство стыда. Она не сможет посмотреть им в глаза. Она плохо помнила прошлую ночь, она в принципе редко помнит, что происходит во время срыва. Зато хорошо помнит то, что после. Мышь знала, что должна уйти, не знала только, почему, но хвост уже на ходу выдумывал причины. Никто не остановит беглянку. Ей нужен душ, покой и Нора, пусть не такая тёплая и уютная, как этот Дом, но все же… своя? Ее принято считать своей.

Она даже не взглянула в зеркало: знала, что всегда выглядит ужасно. Взяла всё, благо «всего» было немного. Не забыла и бусину, сунула ее в карман, чтобы потом в Вонючем Корабле достать и долго разглядывать, игнорируя взгляды ранних пассажиров – ведь все смотрят на неё, да? Попыталась умыться без щётки. Каждый закуток в этой квартире теперь был воспоминанием, и Мышь ходила по скрипучим доскам, шугаясь не только живых, но и призраков.

– Мы не будем желать на будущее, потому что ты уже такая! – кричали они.

– Нужно, чтобы ты сама увидела, – шептали они.

– Ты храбрая, сильная, любимая! Ты красивая и невероятная! Способная, умелая, успешная, целеустремлённая! Ты очень-очень нужная! Мы поможем понять, обещаем.

Все это было звучало замечательно, но – нет. Мышь бежала, как трусиха, поджав хвост, ни с кем не попрощавшись и зная, что каждый из них затаит из-за этого глубокую и личную обиду. Она не могла остаться, хоть и не знала причины – но знал хвост, а его Мышь привыкла слушать.

«В тубзик!»

Замок щёлкнул, но Мышь успела скрыться в туалете прежде, чем новый человек зашёл в квартиру. Тупица. А если он поссать захочет?

«Заткнись и жди».

Слава Богу, он сразу пошёл в ванную. Мышь хотела бы как шпион прокрасться к выходу вдоль стенки, слившись с персиковыми обоями, но не могла заставить себя двигаться. Лучше бы она осталась со всеми: их тогда хотя бы представили. А теперь этот подумает ещё, что она грабитель.

«Или ещё одна больная».

Но она же и есть больная.

«Ну да. Ага».

Он ходил мягко, ступал так, что не скрипнула ни одна половица – будто знал их все и избегал специально, не желая тревожить спящих. Прижавшись ухом к двери, Мышь слушала как удаляются его шаги: по всей видимости, он дошёл до комнаты и некоторое время стоял там. Потом вернулся к ванной, миновал ее, туалет и направился в спальню – Боже мой. Мышь изо всех сил напрягла слух. И хотя входить туда настрого запрещали, но Мышь знала, что кое-кто мало того, что нарушил общий запрет, так ещё и решил остаться на ночь.

– Доброе утро, Ян, – голос человека был мягким, а голос Яна через несколько секунд – абсолютно счастливым. Будто не было всего того вчерашнего, потерянного, страшного.

– Доктор!

Мышь пулей вылетела из туалета и бросилась к двери – пусть человек подумает, что сам оставил ее открытой. Хотя конечно, ладно, все они будут знать, кто, сломя голову, чуть не вышиб им косяк.

«Ты храбрая, сильная, любимая… очень нужная, – позже Мышь катала бусину по карману, сидя в полупустом Вонючем Корабле. С утра все едут на работу, из Села в Центр – так что хорошо, что Мышь поехала с утра, вечером был бы ужас… – храбрая. Сильная. Любимая. Нужная».

Она знала, что просто оправдывает себя и своё идиотское поведение. И что ни одно из слов, застрявших в голове, не касается ее сердца – будто все они не про неё. Тем не менее, у неё были эти воспоминания: поздравления, празднование, множество странных игр, добрые лица, то, как они передавали четки с единственной бусиной и желали Мыши всего-всего-всего… и эти пожелания с каждой секунды становились всё незначительнее по отдельности – подобное желают каждому, на любой праздник, и всё же… всё же, ладно, они были с ней, сплелись в тёплый комок, который Мышь катала по нитке. Да. Это помогало помнить. И как бы ей не было стыдно, как бы они не ненавидели ее сейчас за побег, она унесла с собой кусочек их чуда. Украла, как вор в ночи уносит мешочек с драгоценностями, небольшой, но самый ценный.

– Научи рисовать! Научи, научи, научи! – этот ребенок даже представить себе не мог, через что ей пришлось пройти, когда она покупала билет у мрачной кассирши, зная только название Села. Ей повезло, но со второго раза: первая кассирша взглянула исподлобья, отметила ее отвратный вид и сельский акцент и выплюнула с презрением, что «до Села – это в соседнюю кассу, от которой пасёт Заводом и сельхозом».

– Ну, научи!

– Как я тебя научу? – устало спросила Мышь, пытаясь не замечать лямок рюкзака, вгрызающихся в плечи, – прямо здесь, что ли?

– Ну… объясни!

– Блин, хорош дёргать! Вечером!

– Ладно, – на удивление быстро согласился он, – вечером научишь.

Мышь, конечно, знала, что ничему его вечером учить не будет. Утро только началось, а она уже ощущала эту неестественную усталость, в одной руке сжимая руку брата, а другой волоча за собой хвост, который, проснувшись, по своему обыкновению уже готовился совершать зло.

И хотя телефон с уже давно навязчиво трясся в кармане, она не открыла ни одно из этих сообщений. Конечно, это писали они, вопрошали, укоряли, возмущались – будто она нужна им, будто она что-то значит, хотя на деле (Мышь точно знала) они просто тешили свое эго. Ладно, они хорошие, они сделали все, чтобы ей стало лучше. Это она, скотина, всех обидела.

«Ты несправедлива».

О. Она знает.

Мышь столкнулась с Классукой уже на пороге, и та даже не замедлила шаг:

– Совещание. Изучайте новую тему.

– Сами? – испугалась Мышь.

– А вам какая разница?

Ну да, ладно, им-то всем какая разница? Ее сокамерники занимаются дома или с дорогими репетиторами, они уже знают больше программы, и в Клетку приходят только потому что обязаны. Это для Мыши Клетка – единственное спасение, ведь только здесь она систематизирует знания, которые хаотично получает в Норе. Но кому какое дело.

– Я эту тему уже читала.

– Пф. Мне даже читать не надо.

– Экзамен – легкотня.

Хотелось закрыть уши – как всегда, но все это уже давно стало привычным навязчивым шумом, дробящим старые раны, но не наносящим новые.

– Да учёба это ваще несложно, – говорили все они, а Мышь… Мышь просто как всегда: вытащить пенал так, чтобы оттуда не вырвались бумажки, держать спину ровно, хоть и кажется, будто позвоночник вот-вот сломается. Туго прижимать хвост задницей к стулу, чтоб не елозил. Перекатить бусину на запястье под рукавом. Не ее вина, что она такая. Просто есть вещи, от которых не получится избавиться так легко, как Мажору – от всех своих проблем. Видимо.

– Стою я короче, ссать хочу, а она мне такая: ой, простити-извинити, там моя подружка, в тубзик блюет, остановиться не может. Типа больная. Сделали из фигни драму. Просто возьми и не блюй, блин. Фу, бабы, какие ж вы мерзкие.

– А ты возьми и перестань обзывать всех баб мерзкими, – внезапно влезла Давалка, – кретин.

– Ну, шлюшечка моя, не надо, ты особенная.

– А вы все одинаковые. Фу, мужики. Мерзкие.

Наверное, все в классе сейчас смотрели на них, потому что Мышь точно смотрела. Вау. Ладно. Внезапная драма.

– Че ты бычишь?

– Это ты бычишь. Руки убрал. Я с тобой не разговариваю. Мышь! Мышка!

– А? – Мышь заметалась испуганно, безуспешно делая вид, что не пялилась.

– Я ва-а-аще ничего не понимаю в новой теме. Ты же умница, помоги?

– Ти зи умница памаги, – тихо передразнил Мажор. Странное ребячество.

– А ты учебник открывала? – осторожно спросила Мышь, все ещё надеясь на мирное разрешение конфликта, но Давалка только махнула рукой.

– Да я и так знаю, что ничего там не знаю. Помоги? Пожалуйста-пожалуйста?

Использовать одноклассницу, чтобы показать мужику, какая ты независимая? Ну да, ну да. Ладно. Мышь пролистнула учебник, чувствуя, что Давалка не сводит с неё подведенных жирно-черным глаз. Большую часть учебника Мышь уже освоила сама, ей ничего не стоило объяснить любую из тем, но разве она нанималась репетитором? Хоть бы заплатила. Ага. Ха-ха.

– Какую? Сегодняшнюю?

– Ну да. Классука же на следующем уроке обязательно тест даст, а я не хочу оценки портить.

Было бы, что… Мышь пробежалась глазами по разделу, понимая, как хорошо, что она не осталась ещё на день с… теми людьми. Именно над этой темой она вчера, всё воскресенье, убивалась, мучилась со сложными терминами, выписывала их значения, чтобы понять и быть способной теперь объяснить всё простыми словами.

– А у тебя телефон.

– Я знаю.

– А че не отвечаешь?

– Не хочется.

– Но тебе ж пишут.

– Не обязательно отвечать всегда, когда пишут, Давалка.

Кажется, произнесенное поразило ее больше, чем должно было. Мышь и сама удивилась тому, что сказала. И прозвучало на удивление здраво, хвост даже дёргаться перестал.

– Так. Тема покажется сложной, но нужно просто понять, что она связана с прошлой.

– Это сложнее, чем про гены и буквы?

– Гены – это девятый класс, – фыркнула Мышь, – но вообще, только немножко сложней.

– Всем утра в хату, придурки! – Подружка ввалилась в кабинет, швырнула сумку к своему месту, и та проехались прямо по ногам Давалки, – че, сука снова свалила? Классные брючки, Давалка. В них твоя жопа ещё шире.

Мышь опустила взгляд. Да чего она… нормальные брюки, широкие, почти как у Мыши, только намного дороже. Хотя будь у неё давалкины ноги, она бы только в юбке ходила. Наверное.

Будь она в порядке, конечно. Актриса вот красивая – а не может.

– Детский сад, штаны на лямках, – парировала Давалка, – тебе место уступить или че?

Подружка фыркнула, пинком перекинула сумку и плюхнулась на место за ними, тут же завалившись головой на парту и даже будто захрапев. Но Мышь не спешила начинать свой «урок». Сейчас начнутся расспросы, где она была, почему ее пришлось покрывать и, и… нет? Ладно…

– Давай ты глянешь, кто пишет, а я пока сама почитаю?

Мышь повернулась к Давалке целиком, не в силах сдержать удивления. И зачем ей это? Издевательство? Забота? А-а-а, нет, ладно, просто не хочет показаться совсем уж тупой. Поздно, детка, твой Вонючий Корабль ушёл ещё в начальной школе. Но Мышь подвинула учебник и после ей уже ничего не оставалось – лучше уж прочесть оскорбленные возмущения Яна, Соперницы или Поварихи, чем поднять глаза на Мажора, который не сводит с нее взгляда уже минут пять.

ПОВАРИХА: и что ты ему сказала?

КТО-ТО: Да ничего. Собрала вещи, схватила детей и сбежала. Пошел он.

КРИКУНЬЯ: КРУТО!!!!

ПОВАРИХА: а жилье?

КТО-ТО: Пока живу у подруги. Но искать квартиру все равно придётся.

КРИКУНЬЯ: хочешь к нам?

ПОВАРИХА: в другой город? А дети?

КРИКУНЬЯ: можно пожить на даче.

КТО-ТО: да я и так у него на шее сижу. Заводите Мафию, я пеленки сменю и с вами.

ОБНИМАТЕЛЬ: Ура! У меня смена стоит, думал, усну.

Мышь смотрела, как возникают сообщения, одно за другим, без ее ведома, к ней не относящиеся. Люди общались, играли, делились новостями, и Мышь была частью этого разговора, невидимой и молчаливой, была здесь и они знали это независимо от того, пишет сама или нет. Ее добавили в общий чат без предупреждения. Ее просто приняли.

Должна ли она написать что-то, отметиться, прислать смешную картинку?

А они все писали. И это было так странно – понимать, что помимо той квартиры у них есть и другая жизнь, даже… семьи? Другие друзья? Работа? Они были разных социальных положений, у них был разный достаток и разный взгляд на мир, а одна женщина даже, кажется, была далеко не из бедного и даже не из среднего класса, судя по фотографиям… и конечно, здесь был Придурок.

– Симпотный. Твой парень?

Мышь дернула рукой, закрывая экран от любопытствующей Давалки.

– Что? Хахах, нет. Если бы.

– А, хех. Понимаю. Такие парни, ммм…

– С такими, как он, лучше не мутить, Мышухин.

Мышь развернулась на все 180°, окатив до этого молчавшую Подружку пытливым взглядом.

– Что?

«Ну ладно, давай – что? Что не так? Предъявляй свои претензии. Говори, обвиняй, давай!»

Но она уже снова легла – как обычно. Конечно. Это же решение всех проблем – притворяться спящей.

Мышь с сожалением убрала телефон – теперь уже не хотелось игнорировать их, хотелось читать и впитывать, хотелось упиваться тем, что ее не забыли, что на неё не держат зла, что они всё поняли – что они есть, и эта часть ее жизни… существует! Но нужно было научить эту дурочку хотя бы читать, а не только бездумно переписывать параграфы, оформляя заглавия цветочками.

– Ладно. Давай вспомним прошлый раз.

– А что, был уже прошлый раз? – глумливо гоготнул Мажор, – уже шпехаетесь?

Мышь вздохнула. Звонок только прозвенел, а все уже разбрелись по классу, даже Ботанка – без Классуки на уроке было делать совсем нечего. Только Мышь как дура сидела над книгой. Ну, и Давалка с ней.

– А реально, что за победу в Мучильне деньги дают? – вот дуре больше думать не о чем.

– Да.

– Круто. Типа, хоть чем-то за мучения с государства содрать.

Подружка вскинула лохматую голову.

– Реально дают?

– Да, – повторила Мышь.

– Мне бы так.

Мышь не смогла сдержаться – прищурилась.

– Ну так поезжай. Ты же победила по литре. Все шансы есть.

– Совсем долбанулась? Я те не ботан. А сестра? Бросить? Это у тебя родители…

– А что мои родители?

– Ниче.

Мышь поморщилась, а Подружка легла обратно. И только когда она это сделала, ее ботинок сошёл с хвоста.

– А че она – типа едет?

– Отвянь, Мажор.

– Так она едет?

– Спроси сам.

– Так че ты – типа едешь?

Если Мышь закатит глаза, ей ведь наваляют, да?

– А тебя это волнует?

– А ты не едешь? – вскинулась Давалка.

Мышь зажалась. Ну хватит уже, пожалуйста, не видно, она занята важной перепиской?

… неужели наконец появилось что-то, что будет отвлекать ее от творящейся вокруг ебалы?

ОБНИМАТЕЛЬ: и короче я просидел в школьном туалете три часа, потому что боялся попасться ей на глаза.

СОПЕРНИЦА: только потому что неправильно ответил?

ОБНИМАТЕЛЬ: так не в ответе же дело. Все ошибаются. Я разочарования боялся. Думал, перестану быть интересным и меня не будут замечать. Теперь не боюсь.

СОПЕРНИЦА: Доктор молодец.

ОБНИМАТЕЛЬ: Доктор супер.

КРИКУНЬЯ: У МЕНЯ ОПЯТЬ БРАСЛЕТ ПОРВАЛСЯ КТО СО МНОЙ В МАГАЗ???

ПОВАРИХА: ребят, кто-нибудь Актриске писал?

КТО-ТО: НАРОД. ДЕНЬ. Город просыпается.

– Ничего не берёшь?

Мышь нервно дернулась, отрывая взгляд от экрана. Она пошла в столовку со всеми чисто на автомате – не знала, куда себя деть до допов – но теперь ей тем более некуда было себя деть, и она просто жалась у стены, пока остальные покупали еду. А Подружка снова сбежала, и Мыши уже начинало казаться, что та просто не хочет находиться рядом с ней.

– Не беру.

– Могу тебе взять.

– Ч… не-не-не, спасибо, я на перемене поела, у меня домашнее и ваще, – Мышь снова уткнулась в телефон, надеясь, что Давалка не услышит бурчания в ее желудке одним ухом – второе было заткнуто наушником, – спасибо, не надо.

ПОВАРИХА: ее в сети уже почти сутки нет.

КТО-ТО: о, помню, меня однажды накрыло на улице. Он залез в глотку, и меня начало рвать. Прям при всех. Так а скоро ночь? Голосовать будем?

Ого. С Мышью такого никогда не было. Катая бусину одной рукой, она ежесекундно обновляла беседу, игнорируя желудок, хвост, Давалку, выделывающегося Мажора и вообще всё-всё. Бедная девушка…

КТО-ТО: я думала, помру, и никто не поможет. Но люди бросились на помощь, очень многие даже. И не как с больной разговаривали. Не так, будто я мерзкая. Думаю, Мафия Повариха. Она всегда Соперницу первой убивает.

ПОВАРИХА: слыш! Неправда!

ОБНИМАТЕЛЬ: да, меня когда в больницу привезли тоже было. Помните, я говорил? Руки в мясо, ноги в мясо, и этот гад на жопе довольный. Думал, в психушку упекут, но врачиха по-доброму говорила очень.

КТО-ТО: я так Доктора встретила. Прямо на улице, когда с детьми шла и приступ случился.

Мышь сжала бусину, чувствуя, как хвост свободно шлепает по спине, позвоночнику, по болящему животу— но нет. Она не возьмёт чужого. У Подружки брать не так стыдно, ведь она сама часто приходит голодной, и Мышь делится с ней тем немногим, что есть, но брать у таких, как Давалка… у них хотелось брать. Такие не обеднеют без этих пятидесяти рублей, для таких это даже не деньги… но Мышь не могла. Она не смела. Подачки – это отвратительно, так ее научили родители. Чувствуешь себя должником, а когда пытаешься долг вернуть хоть как-то, хоть услугой, человек ещё и ломается: «да ладно, да что ты, это всего лишь пятьдесят рублей…»

ПОВАРИХА: ребят, позвоните кто-нибудь Актриске.

КТО-ТО: ща позвоню.

СОПЕРНИЦА: меня к Доктору вообще на каталке привезли. Ноги из-за хвоста отнялись. Ну, вы помните.

КРИКУНЬЯ: а я у него на приёме рот открывала, но молчала. Ни слова сказать не могла.

Зачем они начали это обсуждать? От этих разговоров хвост болезненно изогнулся и ткнул со всей силы в живот. Перестань немедленно, хватит. Мышь не имеет права брать подачки. Подумаешь, нет денег на обед – сама потратила. Вот Подружка занимать может, у нее дома жопа. Однажды она заняла у Классуки, но деньги почти сразу пропали: когда в доме появлялись средства, у сестры Подружки открывался какой-то сверхъестественный нюх. Подружка потом три дня голодала и на длинной перемене, прячась от вредной поварихи, доедала из тарелок первоклашек.

КРИКУНЬЯ: да просто ничего не могла сказать. А потом рыдала.

ОБНИМАТЕЛЬ: да я тоже без рыданий рот открыть не мог. Боялся, что он меня пошлёт.

ПРИДУРОК: Доктор никого никогда не посылает.

Сердце трепыхнулось, как подбитый жук: с надеждой, но болезненно. Мышь специально не следила за ним, не проверяла статус в сети, не писала, не читала сообщений… вообще старалась не думать о нем, потому что за одной мыслью сразу вереницей тянулось множество плохих. Что ж, пора убирать телефон: к этим чувствам она ещё не готова. Одно дело – завидовать, что кому-то хуже…

«О, ладно, ты же не это имела в виду? Звучит слишком омерзительно».

ЯН: что с Актриской?

Нет. Убрать телефон, пока не захотелось влезть – потому что уже слишком хочется, несмотря на страх быть обнаруженной… в беседе. Людьми, которые ее туда и добавили… да ладно, Ян даже не знает, что она здесь. Он уже забыл о ней после того отвратительного…

«Отвратительная здесь только ты. Только у тебя здесь проблемы с этим».

– Идешь? – вот почему Давалка ждёт ее? Мышь ведь уже всё ей объяснила. Почему бы не сбежать – как Подружка? Вот у той есть дела поважнее, ей же намного хуже, чем Мыши, она это всем своим видом… ХВАТИТ.

ЯН: Мышкин, ты здесь?)

Она только прочла сообщение, а он написал еще:

ЯН: как дела?

МЫШЬ: в Клетке допы. Ты как?

Конечно, ему плохо. А вчера ему было просто ужасно. Тем не менее, она говорила… всякое. То, чего не должна была. И вела себя отвратно.

ЯН: теперь хорошо. Доктор приходит – порядок наводит)

МЫШЬ: я это уже слышала.

И что теперь – он собирается извиняться? Или обвинять? Или сделает вид, что ничего не случилось? Мужики гребанные.

МЫШЬ: почему вы постоянно говорите об этом Докторе?

ЯН: он же наш доктор) и человек просто невероятный)) чудо – не человек.

МЫШЬ: что такое «доктор»?

ЯН: хах)) в прямом смысле, доктор. Наш врач. Мы же у него на квартире тусили.

МЫШЬ: я ничего не понимаю.

ЯН: :((

МЫШЬ: от чего он вас лечит?

ЯН: не нас) хвосты)

МЫШЬ: хаха. Ну да.

ЯН: я тебе из-за него пишу.

МЫШЬ: что, он посоветовал?

ЯН: если честно, да)

Мышь вздохнула. К черту, зачем она вообще пытается? У неё сейчас допы. Она должна учиться, а не тонуть во всем этом. Хватит. И так уже как разваренная картоха, катающаяся по тарелке в масле и теряющая куски. Фу.

ЯН: я ему о тебе рассказал. Он обещал помочь.

МЫШЬ: зачем?

ЯН: а разве тебе не нужна помощь, Мышкин?)))

Разве желудок не сводит от боли? Чего стоит позволить помочь, позволить Давалке купить еды? С них не убудет. У них уже все есть.

– Телефоны убрали, – рявкнула Физсука.

Зачем Мышь вообще здесь? Зачем ей эти допы? На черта ей Экзамен?.. Так, стоп, в смысле. Она его на «отлично» собирается сдавать, между прочим. А потом – поступить в Самый Лучший Университет. А потом устроиться на тяжёлую, но высокооплачиваемую работу в Центре, чтобы наконец оплатить Мамочке операцию.

Подумаешь, трудно. Зато у нее есть будущее, Нора, любящие родители и их поддержка. У нее тоже всё есть.

– Зайти можно? – в дверь проснулась голова Подружки. Вот у неё ничего нет. А у Мыши есть.

– Еще бы под конец пришла, – закатила глаза Физсука.

– Да лан, всего на пять минут опоздала, че вы как это.

– Выйди и войди как нормальный человек!

– Фу, не, я так не умею. У вас там, между прочим, два дебила мелких подрались. С перцовкой. Ща весь коридор подохнет.

ЯН: всё решено. Приезжай)) где-нибудь на этой неделе желательно. Доктор тебя примет)

– А че сидим, дети? А? Кыш из Клетки! – рявкнула Физсука, – проветриваем.

– А допы? Че, все? – возмутился Мажор, и Мышь возмутилась. Про себя. Зря приходила, получается? Зачем она вообще сюда приходит – на допы, в Клетку, домой… какая-то странная бродилка туда-сюда, в сопровождении телефонной вибрации.

КТО-ТО: Актриска недоступна.

КТО-ТО: она же телефон утопила.

ПОВАРИХА: у неё второй. Не для работы. Ян, напиши-ка Доктору.

– Готова к интервью?

Мышь подняла уставший от бесконечных формул взгляд. В физике она ещё что-то, может, и понимает, но допы по химии – это пипец какой-то.

– Какое интервью?

– Господи, что за люди? – закатила глаза Классука, – Вы старших когда-нибудь слушаете? Пятнадцать лет Победе, Великий Праздник! Поколение дебилов.

Ладно, Мышь действительно уже забыла, о чем им там мозг промывали целый урок в актовом зале, но к ее чести, вокруг до этого никому не было дела, кроме, видимо, директрисы и ее зама.

– Приедут из Центра. Будут снимать отличников.

– А, – Мышь снова уткнулась в тетрадь. Пустые слова.

– В четверг, после уроков. Дресс-код торжественный.

– Насколько? Юбка?

Классука поморщилась растерянно и отвернулась. Она выполнила свой долг – предупредила, и теперь у неё были дела важнее: бумажки, разборки, мерзкие дети. Нужно было решить, что делать с теми, кто сегодня подрался, с теми, кто вчера сломал унитаз, с теми, кто в прошлом году устроил в Клетке торговлю наркотой. Мышь в ее планы не входила. Она же умница. Сама всё поймёт. И справится со всем сама.

ПОВАРИХА: Актриску с приступом увезли.

КРИКУНЬЯ: опять?????

ПОВАРИХА: походу, говнюк ее снова достал. Хотел знать, почему телефон недоступен, а в итоге уговорил вернуться на работу.

СОПЕРНИЦА: Боже.

ПОВАРИХА: ну и пошло-поехало.

КРИКУНЬЯ: предлагаю найти этого пидора!!!

ЯН: эй. Это не оскорбление.

ПОВАРИХА: сейчас в больнице. Снова сердце из-за нервов.

ЯН: позвонил Доктору. Он разберётся.

ДАВАЛКА: приветик! Завтра в школе будешь? Хотела ещё одну темку попросить.

– А у вас на этаже тоже рисунки Леши висят? Они такие крутые! – Мелкий с силой дёрнул ее руку, – Хочу так же рисовать! Научи!!!

– Не сейчас.

Все это было похоже на бесконечный побег от мысли, существование которой портило всё.

– Мышоночка, сходишь со мной в магазинчик? Папа сегодня на работе останется, на работе какие-то проблемочки.

Мышь упала головой на книгу. Нет, сука, нет ничего сложного в том, чтобы сходить магазин. Нет ничего сложного в том, чтобы помочь Мелкому в рисовании и научить тупую Давалку сложным законам. Нет ничего сложного в том, чтобы выучить эту долбанную тему по химии, нет ничего сложного в том, чтобы запомнить эти корявые строчки из Ветхого Завета.

«Почему ты не можешь просто взять и сделать? Почему только ноешь?»

– Мышоночка, ну же, вставай, что же такое, ты же рано вчера уснула! Отведешь Маленького в школу?

– Почему я?

– А тебе сложно?

ЯН: ты решила?)

ЯН: Мышкин?

ЯН: Ну что? Ты приедешь?))

ЯН: к Доктору пойдёшь?

ЯН: Мышь, нужно точное время. Он же работает.

– А Леша тоже рисует для конкурса газету! Он точно выиграет!

– Я думала, ты хочешь выиграть, – вздохнула Мышь.

– Хочу рисовать, как он! Научи!

– Вечером.

– Ты вчера тоже самое говорила!

Какая разница, что она говорит?

– Хочешь погуляем после школы? – с каких пор Давалка сидит рядом с ней? – Мажор с друзьями в соседнее Село едет, а мы с девчонками на Пустырь хотели сходить. Го с нами?

– Холодно же…

– Выпьем, обсудим мальчиков.

– И допы…

– Да ладно, нет ничего сложного в том, чтобы пропустить допы разочек.

И она улыбнулась. А Мышь посмотрела прямо в эту улыбку, сквозь десна, сквозь щелки в зубах. И не было ничего сложного в том, чтобы ответить.

– Ты где шлялась два урока?! – взвизгнула Классука. Подружка громыхнула дверью.

– А если не отвечу, то че? Родителей вызовите? Ха.

Она двинулась через класс, и этот путь, кажется, дался ей тяжелее, чем должен был. Она даже пошатнулась, схватилась за стену. Сразу видно человека, которому действительно сложно.

ЯН: Почему не отвечаешь? Обиделась?))

Мышь ведь старалась: уже несколько дней расспрашивала, что происходит, но Подружка только фыркала, молчала и совсем не спрашивала в ответку, что с ней, где она была и как себя чувствует.

«Тоже мне. Подруга».

– Сочинение по теме Великой Победы все написали?

Все, конечно, уже собрали, одна только Мышь ничего не сделала.

– Я рассказывала, кстати, про Ботанку? Прикинь, ее в прошлом году в подворотне, ну это. То самое. Она даже в полицию не пошла. Говорит, без толку.

Почему они постоянно говорят с ней что им нужно всем?

– Лариску, кстати, тоже. Меня несколько раз затащить пытались. Не Село, а каторга.

Да. Им всем очень плохо.

ОБНИМАТЕЛЬ: Как Актриска?

ПОВАРИХА: лежит. Носила ей хавку. Кто хочет, давайте вместе сходим.

КРИКУНЬЯ: блин! Ну ей же говорили: нельзя нервничать! А сцена – сплошная нервотрёпка!

КТО-ТО: почему Доктор ещё не отрезал ей хвост?

– Ты куда собралась?! – кто сказал Классуке, что визг – лучшее средство общения?

– В тубзик, – рявкнула Подружка, и так же по стенке, медленно, едва переставая ноги, добралась до двери и вывалилась в коридор, напоследок хлопнув дверью.

– Вот хамка невоспитанная!

– Давайте мы ее в медпункт? – предложила Ботанка.

– Вот еще. Медсестра по вторникам не работает. Да и будет еще школа тратить аспирин на прошмандовок!

– Точно-точно! – поддакнула Ботанка.

– Шлюха!

– Вы не имеете права ее так называть, – вступился вдруг Мажор, только кто его спрашивал? Классука взглянула не на него – сквозь. Сколько таких Подружек и Мажоров прошло через неё за всю жизнь? Сколькие из них – их родители? Когда на все Село одна школа, невольно знаешь все и обо всех.

– Ваша сокамерница после Клетки по Пустырю гуляет с приезжими мужиками. Я своими глазами видела.

– Деньги зарабатывает, – вякнула Ботанка. Мажор зыркнул на неё, – А потом, видите ли, плохо.

– Вы не имеете права нам это рассказывать, – гнул свою линию Мажор. Сколько раз Мышь слышала, как он сам поливает сокамерников говном? Лицемер, – у вас должна быть педагогическая этика.

Классука смерила мальчишку презрительно-равнодушным взглядом и процедила:

– Все у вашей Подружки хорошо. Если повезёт, сколько в Клетку на личном транспорте приедет. А если постарается и до Центра довиляет жопой своей.

Бусина стала совсем холодной. Мышь катала ее по ладони, пытаясь вспомнить: сильная, храбрая, любимая… это всё… не про неё?

А Классука все никак не могла уняться. Видимо, у неё закончились документы, которые нужно было подписывать, а единственным развлечением Сук всегда оставалось одно-единственное: перемалывать кости своим несовершеннолетним заключённым.

– Вот терпеть я не могу нытиков. Всё у них хорошо, но они жалуются, жалуются, повышенного внимания к себе требуют. Все такие из себя больные, несчастные, непонятые. Запомните, дети: если у вас есть крыша над головой и возможность учиться, вы уже счастливее многих людей – как минимум нас в вашем годы. И если что-то не получается, вы просто недостаточно стараетесь.

– Вот да! Это правда! – Ботанка чуть с ногами на стол не забралась – так хотела подлизать, – я в детстве с мамой в гараже жила, а сейчас учусь на золотую медаль!

– А я с дедом после Клетки на Заводе металлы пилю, – влез вдруг один из прихвостней Мажора, – и грузчиком в Кафешке иногда. Самый Лучший, конечно, не моё, но в Не-Самый-Лучший я вполне… хотя все говорили, что буду в Помойке. Или в армии.

– А я официантка.

– Я полы мою.

– Если не поступлю на бесплатный, работать пойду. Сам накоплю.

– Я ночами работаю, – проснулся даже дрыхнущий на задворках класса Алкаш, – мать лежачая.

Сильные, храбрые, любимые – это всё про них. Детей, выросших на руинах десятилетней войны. И особенно – про неё.

– А те, кто ноют, просто привлекают внимание, – подвела итог Классука, – вы их пожалеете, а они сядут на шею.

«Некоторые уже сели, да, Мышь?»

– Вы их послушайте, позволите им решать, а они перевернут историю вашей страны и сделают вас рабами!

– Не понял, – встрял Мажор, – это тут вообще при чем?

ЯН: я ему сказал, что ты приедешь;) либо четверг, либо пятница. Выбирай. В выходные он дежурит.

Она должна была делать уроки, но вместо этого листала фотки с прогулки Давалки и ее подружек, вперемешку с новостями о новых и новых бунтах на границе страны. Хотелось лечь на пол и уснуть, но Мышь никогда бы этого не сделала. Потому что на самом деле сил у неё дохрена.

МЫШЬ: не могу в четверг. В Клетке снимаем интервью про Войну.

Она была не способна ответить ему «нет», как никому не была способна, и знала, что это «не могу» на самом деле просто оправдание, попытка никого не обидеть, не показаться плохой. Всё она может – сильная, храбрая, любимая. Нужно только постараться и перестать ныть.

Она не заслуживает того, что уже имеет.

ЯН: тогда пишу ему, что в пятницу, после уроков;)) Адрес щас скину. Приезжай, он будет ждать<3

– А сейчас научишь? – Мелкий ворвался в комнату, полный жизни и сил, – пожалуйста-пожалуйста!

– Я занята, не видишь, что ли?

– Ты обещала!

– Мам! Мам, ну забери ты его!!! У меня Мучильня через неделю!!! Издевательство…

– Маленький, не лезь к сестричке, – донеслось с кухни, – попозже научит, она занята сейчас.

Но это было недолгим спасением – он достанет ее завтра. Или послезавтра. А потом ее убьёт Мучильня, потому что она трусиха, не может сказать «нет» и боится подвести, но слишком ленивая и тупая, чтобы выучить все эти долбанные формулы.

Когда Папа узнает, что они не получат призовые деньги, у него разобьётся сердце, и он, наконец, скажет, что она ужасная дочь.

ЯН: Мышкин, всё в порядке? Почему так редко отвечаешь? Обиделась?)))

И мысль, зреющая с той секунды, когда Мышь вышла из квартиры Доктора, наконец лопнула, как гнойный фурункул.

«Всем очень плохо».

ЯН: Доктор классный) помнишь, какой я в субботу был? А он вытащил.

Хуже, чем ей. Намного хуже, но они держатся. А ей слишком хорошо.

Ей не на что жаловаться.

ЯН: мы с ним не всегда сходимся во мнениях по поводу хвоста, но он уже многим помог)

МЫШЬ: я не думаю, что мне нужно к Доктору.

ЯН: чего?)) А как же хвост?

МЫШЬ: нам нормально. Он ни разу меня не доводил, как Актриску, например.

ЯН: то, что этого еще не было, не значит, что не будет.

Но Мышь точно знала: не будет. Он никогда не дойдёт до края. Потому что ей жалко себя, и она использует его как возможность отлынивать. Скорее всего… скорее всего, она просто убедила доверчивых добрых людей, что такая же, как они, и те – доверчивые, добрые – были ради принять нового несчастного в свою большую семью.

МЫШЬ: я здорова, Ян.

ЯН: хвост так не считает.

МЫШЬ: хвоста нет.

А если бы был, Мышь была бы недостойна лечения. Есть люди, которым намного хуже, чем ей. Это их нужно лечить.

ЯН: нда. Я ему напишу.

МЫШЬ: Что?

МЫШЬ: в смысле?

МЫШЬ: Ян?

МЫШЬ: не надо!

Отчаяние и горечь наполнили рот кислой вязкостью – как смог с Завода во время выбросов. Они просочились сквозь сомкнутые зубы, они требовали выхода, и Мышь, конечно, хотела, чтобы стало легче, но она пинком задвинула нижний ящик с канцелярскими принадлежностями – нет. Она не Подружка. Она больше не будет выбирать свитера с самыми длинными рукавами – чтоб не косились, не будет надевать широкие брюки и морщиться, когда садится – чтобы не спрашивали. Она больше не будет привлекать внимания.

– Научи? – почему-то от этого вопроса хотелось рыдать. Мышь вскочила и хлопнула дверью прямо перед его носом. Пофиг, что это общая комната. Видит Бог, она поставит замок.

ЯН: Доктор сказал, что после таких слов ты просто обязана сходить к нему. Даже если чувствуешь, что всё в порядке, надо сходить и убедиться, что все именно так, как думаешь. Чтоб не мучиться догадками) ты зря боишься, Мышкин. Он очень хороший) тебе нужно разочек к нему сходить, и ты сама всё поймёшь. Сделай это для себя, подруга))

Почему он не упоминает тот разговор, почему лезет, почему никто не спросил, куда она уехала так рано, почему она просто не может послушаться и сделать это – для себя?

«Охренела? А ты это заслужила?»

Одна-единственная встреча. Это же… да ладно, это же не испортит всем жизнь?..

«Ты и так знаешь, что это только нытье. Зачем напрягать человека, который так занят? Незнакомого, умного, всеми любимого и знающего, что ты просто нытик? О, он точно скажет в лицо, что ты всего лишь избалованный ребенок. Хочешь?»

ЯН: придёшь? Ну пожааалуйста)) Решайся, Мышкин)) когда еще такой шанс выпадет?

МЫШЬ: ладно.

Всего пять букв, но она стирала и набирала их снова, стирала и набирала, и даже когда отправила, не была согласна. Она знала, что никуда не пойдёт: и даже когда будет подходить к дому Доктора, будет в этом уверена. Она не могла переступить через себя даже ради того, что действительно нужно. Слабая, слабая и слабая – больше ничего.

А еще сильная, храбрая и любимая – это всем очевидно.

ЯН: в пятницу. Супер! ;)

В любой момент жизни у человека только два варианта: бороться и сдаться. Но Мышь была слишком слабой для первого, а второе, почему-то, причиняло невыносимую боль.

– Ты зачем Маленького обидела?! Мышь, я тебя спрашиваю!

– А че он лезет?! – ответ застрял в горле и вылез истеричным хрипом, хоть Мышь не собиралась истерить.

– Она врёт! – завопил гадкий Мелкий предатель, – она врёт, она обещала!

Мамочка ворвалась в комнату, толстая, разъяренная, в наполовину смазанной маске.

– Ты зачем братика младшего обижаешь?! Кто ему помощь обещал?!

Мышь прижала к глазам сжатые кулаки и откинулась на стуле. Вот бы ебнуться…

– Ты почему его из комнатки выгоняешь, а?! – ей заняться нечем? А, ну да, в Клетку же Мелкого Мышь теперь отводит, забирает тоже, едят они оба там же… бедная скучающая женщина, – ты как себя ведёшь?!

– Мам, пожалуйста. Ваще сил нет.

– Ты на часики смотрела? Без десяти шесть! Даже не вечер! Снова допы прогуливаешь? Мучильню завалишь! И Экзамен!

– Мне плохо.

– Да чего плохо-то? Опять со своим хвостом бедненьким? Потерянное поколение, вас бы в нашу молодость – уж там не было времени на страдашечки! Выжить бы!

– Ага, ну да, ладно, – Мышь откинулась на стуле сильнее. Что мешает ей сейчас грохнуться и свернуть шею? Трусость и слабость, – Папа снова на работе останется, да?

– Что за вопросики? Папа твой взрослый, он сам решает. Всё. Маленького не обижай.

Мышь пошарилась на столе и нашла наушники – она не будет слушать музыку, ведь ее ждут видео для подготовки к Мучильне. Да, она не запомнит ни слова. Но она будет их слушать, пока в ушах не поселится звон, пока кровь не пойдёт носом. А Папы нет с понедельника, потому что он очень зол. И, к сожалению, виновата в этом любимая Мамочка, ее сын-дебил и она – дочь, которая могла бы больше, могла бы выиграть Мучильню и получить приз, но вместо этого получит поощрительную грамоту об участии.

– Прости.

– Что? – Мамочка, собирающая раскиданные по комнате вещи, обернулась и прожгла ее взглядом. Нет, конечно нет. Она не умеет. Она хочет только добра.

– Прости, что разочаровываю, ма.

Мышь рывком подтянула тело вверх, перебросила его к стене, к кровати – привычный путь, который не должен отнимать столько сил, но на самом деле забирает последние.

– Ммм. А Маленький плачет на кухоньке. Ты его очень расстроила.

– Ага. Ладно.

Она будет лежать и смотреть лекции, слушая, как на кухне ноет непутевый брат, как Мамочка утешает его, как дарит супердорогие карандаши, которые ему ни к чему. Она будет лежать и смотреть лекции позже, на парте, вместо учёбы, понимая, что ее успеваемость балансирует, как воздушный гимнаст без ног. Она будет всю ночь лежать, прижавшись к стене лбом, и смотреть, как очень умный человек объясняет очень умные вещи, а ее жизнь процокивает мимо на каблучках Давалки и ее подружек, проносится мимо со скоростью влетевшей в дверь кабинета туши мелкого дебила.

Зачем, зачем они показали ей, что можно иначе?

ЯН: все в силе? Доктор ждёт)

Пусть он перестанет напомнить ей, пусть лучше вообще не пишет. От одной мысли о предстоящем всё внутри содрогалось бессильной дрожью. Они влезли в ее жизнь, перевернули вверх дном – зачем? Лучше ей все равно не станет. Ей ничего уже не поможет, они оба это знают – Мышь и хвост. Всё бесполезно. Потому что бусина холодная, и Мышь уже не может вспомнить, какой она должна быть. Потому что бусина – это просто бусина, а нее нет никаких проблем.

– А где съемка-то? – актовый зал пустовал, а в кабинете не было никого, кроме Классуки, – я думала, сегодня съёмка.

– Перенесли. Десятый класс устроил истерику и сказал, что не будет сниматься в «пропаганде».

Ясно. Ладно. Только такие вещи, кажется, называются не совсем «истерика».

– А почему вы мне не сказали?

– Ну, говорю сейчас. Как скажут новую дату, я сообщу. Свободна.

Мышь закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Хотела зажмуриться, но сил не оказалось, и она смогла только прикрыть глаза. И дышать. Казалось, будто эти четыре дня она тащила на себе целый грузовой состав.

Если бы ее предупредили раньше, она сейчас могла бы быть у Доктора.

«Нет, не могла бы».

Ладно, не могла. Не сейчас. Но она сделает это. Ей нужно знать, что она здорова.

«Нелепое оправдание. Ты только опозоришься».

Нелепое, ладно – пускай. Зато Ян оставит в покое. Завтра придёт к нему и… и… и… и ничего не будет говорить. Еще один такой день – самый обычный! – и она просто не сможет разомкнуть губ. Доктор будет разочарован, Ян будет разочарован, все его друзья будут разочарованы и будут презирать Мышь за то, что она отняла у их драгоценного Доктора время. Какой же он мудак, раз заставляет ее это делать! А Ян ему подыгрывает… зачем? Чего им нужно? Такие врачи за «спасибо» не работают. Деньги? Обломится, у Мыши их нет! Она уже неделю не обедает в школе, а завтраки есть невозможно, потому что блендер, видимо, заменял матери готовку целиком!

 «Тебе не тяжело. Хватит ныть».

Она надела свитер, который едва прикрывал руки, но все же прикрывал – самый нормальный, потому что она такая. Взяла рюкзак, положила туда учебник – потому что будет читать по дороге. Как нормальная! Выгребла из копилки мелочь. Она бы ни за что не потратила эти деньги на еду, но билет придётся купить, а Яну – вернуть хотя бы полсуммы, ну правда, это скотство, он подставил ее, он договорился за неё, ей-то все это не нужно – зачем она вообще это делает?!

«Тебе не тяжело».

– Мышоночка, – Мамочка заглянула в комнату.

– Чего?

Если срыв случится у Доктора, он поймёт, что Мышь просто истеричный подросток и выгонит ее. И Яну перепадёт, ведь это он ее привел. Такая маленькая месть за то, что он ее продинамил.

– Я поеду к Папе! Купить что-нибудь?

– На работу? Зачем?

Мамочка что-то прошуршала про то, что мужчинам иногда нужно делать сюрпризы, а любимым жёнам— навещать их внезапно с обедом в контейнере. Глядя отупело, Мышь смотрела, как мать торопливо собирается, и не до конца пока осознала:

– А Мелкий?

Хвост дернулся. Туда. Сюда.

– На кухоньке. Рисует.

– Он один останется?

– Почему? Ты же дома. А я с Папой вернусь, все вместе поужинаем, будет замечательно! Как на твой День Рождения!

А Мышь уже закинула рюкзак. Она уже оделась и настроилась. По ней было видно, что она собирается уходить, но Мамочка смотреть не собиралась.

Едва за ней закрылась дверь, из кухни тут же показал сопливую рожу Мелкий:

– Ты обещала.

– Я с ябедами не разговариваю.

«Ян, прости, пожалуйста…»нет, слишком заискивающе. Она же на него злится.

– Ты обещала!

– Че ты пристал?! Ты уроки сделал? Или только каляки малюешь?

– это не каляки! Я буду рисовать, как Леша!

– Вот у Леши своего помощь и проси!!!

Мелкий всхлипнул и убежал в слезах, а она написала:

МЫШЬ: Ян, я не приду.

И всё. И к черту. Она просто не может оставить этого мелкого бешеного одного – он же всю хату разнесет! А так Мамочка не будет злиться. И деньги будут целы. И они всей семьёй поужинают, как раньше, потому что она – любимая дочь.

От этих мыслей воняло. Их физически было неприятно думать, и Мышь хотела бы чувствовать облегчение, что все так сложилось.

Но получалось думать только о том, что «легче» быть и не должно. Ведь ничего «сложного» не происходило.

– Мелкий.

– Че те?

О как. Ну прямо ее интонации.

– Я не умею рисовать.

– Ты врёшь! Ты училась!

– Но не научилась. Так бывает. Я правда не умею. Могу показать, где в найти уроки тех, кто умеет.

Мелкий не ответил, но Мышь, как сестра, сделала все, что смогла.

«Как всегда. Недостаточно».

ЯН: не придёшь? Совсем?

МЫШЬ: так получилось. Мать на меня скинула брата, а он ваще неадекватный. Нельзя без присмотра оставлять.

Он прочёл, но оставил ее без ответа – наверное, побежал писать Доктору. И ладно. Ее не в чем обвинить. Просто ситуация так сложилась. Просто Мышь оставляет все, как есть.

Потому что на самом деле, наверное, скорее всего ее всё устраивает.

– Я нарисовал, – Мелкий приволок с кухни фигню на бумажке, нет, ну реально, фигню, нарисованную карандашами, о которых Мышь и мечтать не могла, пока ходила в художку – и ладно. Ей и не надо было. Но неужели Мамочка не может сказать ребёнку, что это даже не «хорошо»? Что нужно много стараться? Что стараться надо всегда, везде, а люди старания твои вряд ли оценят?

– Это дом?

– Это я и Леша! Мы будем друзьями!

– Почему у вас головы квадратные?

Мелкий оскорбился, насупился и замолчал.

– Ты, когда рисовал, думал, как это будет выглядеть? Или взял карандаш и поехали?

– Мамочка говорит, что я хорошо рисую!

– Мамочка и мне в детстве говорила, что я красивая.

– Не. Ты не очень.

– Я в курсе. У тебя самого голова какая, оболтус? Квадратная?

Он даже пощупал.

– Круглая.

– А почему тогда рискуешь квадратную? И почему только синим цветом? Лень карандаши менять?

Он молчал гордо, как гений, картину которого обоссал заснувший на пороге галереи бомж.

– Возьми у мамы журнал и срисуй оттуда человека. Как можешь. Чем похожее будет, тем лучше.

– Ладно, – буркнул Мелкий, забрал рисунок и учапал страдать и мучиться.

«Ян пишет сообщение».

У них ведь нет причин бояться. Мышь ничего не может исправить. Она не виновата.

ЯН: понял.

Мышь потянулась к четкам, перекатила бусину. Не то, чтобы это помогало успокоиться, просто стало уже привычным ритуалом.

ЯН: ты не придёшь, потому что не хочешь. Когда люди чего-то хотят, все вокруг само складывается.

ЯН: мы все боялись, но переступили через страх. Но если тебе нравится каждый день сражаться с ним, это твой выбор.

Она не сражается.

ЯН: если тебе нравится это состояние, даже Доктор не поможет.

Нет никакого «состояния».

ЯН: пока ты себе не захочешь помочь, никто не поможет.

Да. Она не хотела. Она не заслужила помощи. У нее все хорошо. Все. Теперь лучше отложить телефон. Лучше не смотреть переписки, не читать об Актриске, лучше сделать вид, что ничего не произошло, и она не разочаровала очередного человека своим существованием. Скорее всего, он больше не напишет – не этого ли она хотела? Остаться в своем мире. Быть среди здоровых. Быть здоровой. Быть Мышью, а не заплесневелым куском картохи, забытым в углу холодильника.

У нее все хорошо.

У нее все хорошо.

У нее всё хорошо.

Лучше считать, что она просто слабая, чем опустить глаза и увидеть его, покрытого ее кровью, впившегося в ее ноги, управляющего ее жизнью, непобедимого, неподъемного, неотделимого.

Скоро всё станет, как прежде. Скоро ее забудут. Ее уже забыли, когда Актриске стало плохо.

КАКОЙ-ТО УРОД: добрый вечер, Мышь:) Как ты себя чувствуешь?

Он обвился вокруг шеи, потянул тяжестью камня, и она послушно легла головой на стол.

А?

КАКОЙ-ТО УРОД: прости. Нужно было написать раньше. Если честно, я стеснялся:)

Мышь без интереса пролистнула его профиль. Несколько фотографий, с лицами две: первая стандартная, портретная, как на доску почёта, вторая – двое мужчин, один лицо прикрыл. Фамилия незапоминающаяся. Слишком затянул знакомство для рекламщика. Слишком симпатичный, чтобы быть извращенцем, рассылающим обнаженку в личку.

КАКОЙ-ТО УРОД: думал, проще будет встретиться вживую, но, видимо, Ян не совсем верно описал ситуацию. Он любит немного преувеличивать и думать, что его мнение – единственно верное. Мы с ним работаем над этим))

Снова эта скобочка. Чёртовы дети начала двадцать первого. У него Ян научился, что ли?..

МЫШЬ: вы кто?

МЫШЬ: Вы Доктор?

ДОКТОР: Можешь звать так)) можешь по имени. Только без отчества, пожалуйста, я не так стар, как выгляжу)))

Да нет. Нормально выглядит. Очень даже. Из тех, которые «да».

ДОКТОР: жаль, что ты не смогла прийти.

А. Снова чувство вины. Неоригинально.

МЫШЬ: я должна сидеть с мелким братом.

ДОКТОР: я так и понял. Но дело ведь не только в этом?

МЫШЬ: ?

ДОКТОР: Ян вкратце обрисовал мне ситуацию, и, кажется, ты не слишком хотела приезжать. Можно узнать причину?

МЫШЬ: Я не говорила, что не хочу. Не смогла и всё.

Он обвил запястье и попытался забрать телефон.

ДОКТОР: скажи, пожалуйста, если бы мы общались дистанционно, такие сеансы тебя бы устроили?

МЫШЬ: в смысле?

ДОКТОР: многих ребят пугает кабинетное общение. Ты, к тому же, далеко живешь) как насчёт цифровых встреч? Могу предложить несколько вариантов, включая исключительно переписки, их компиляцию с видео и телефонными звонками, либо только звонки – на твой выбор. Для меня главное – твое удобство. Если у тебя есть собственный вариант, я с радостью в него включусь)))

МЫШЬ: зачем?

Варианты? Мышь думала, что их только два: в одном она притворяется кем-то другим, говорит, что у нее не всё в порядке, и пользуется открывшимися привилегиями. Во втором – просто ждёт, когда хвосту надоест играться, и он ее добьёт.

МЫШЬ: чего вы хотите? Денег?

ДОКТОР: нет, Мышь. Меня интересует только твоё здоровье.

МЫШЬ: у меня все хорошо.

ДОКТОР: рад это слышать. Но разве ты не хотела бы, чтобы стало немного лучше? А может даже много) разве ради этого не стоит попробовать?

Он сдавил руку с такой силы, что та затряслась, а пальцы онемели.

ДОКТОР: обещаю постараться;) тебе даже ничего не придётся делать. Мы будем списываться, скажем… через сутки? Ты будешь рассказывать, как провела эти два дня. И всё.

МЫШЬ: вы маньяк?

ДОКТОР: Я Доктор. И ты в любой момент сможешь отказаться. Тебе даже не придется выходить из дома. Ты ничего не потеряешь, Мышка:)

Она… могла бы? Просто… одолжение Яну, ведь это он уговорил занятого Доктора заняться этим. Если Доктор достаточно умный, он вскоре и сам поймет, что помощь ей не нужна.

«Нет».

Это ничего не значит. Ей же не придется притворяться.

«НЕТ».

А знаешь что, хвост?

В ЭТОМ НЕТ НИЧЕГО СЛОЖНОГО. Мышь вырвала у него руку, зажала появившийся разрез, стиснула зубы и написала:

МЫШЬ: а если у меня вообще все хорошо?

ДОКТОР: то мы вместе порадуемся, и ты дашь мне пару советов, как прийти к такой гармонии:)

Кажется, этот человек видел то, чего не видела она – третий вариант. И от мысли об этом где-то там, так глубоко, как Мышь еще не лазила, сквозь бетонные стены мироощущения и плотный ряд чешуи пробилось какое-то… чувство. Мышь не хотела думать о нем – не хотела потом разочароваться.

Но хвост и не позволил бы ей этого.

Он всегда останавливал ее прежде, чем Мышь успевала поверить.

И именно потому она, наверное, и согласилась – он сам виноват.

Там, где губятся любые ростки надежды, рано или поздно прорастает сорное вида «и хер с ним».

«Просто устала».

Бывают такие дни, которые ждешь. Обычно это один, очень особенный, очень важный день. Ты просыпаешься с мыслями о нем, а ночью из-за него не можешь сомкнуться глаз. Все твои мысли рано или поздно замыкаются на этом дне, и когда он начинает маячить где-то там, в конце недели – когда ты понимаешь это – тебя бросает в дрожь, в холодный пот, а потом в окно.

Едва ли ты можешь представить, что именно в этот день сбудется мечта. Даже самая захудаленькая.

К понедельнику Мышь поняла, что Доктор – самый прекрасный человек в мире.

А еще, что мир – он другой. Просто Мышь пока не видит.

– То, что происходит с тобой – неправильно, – сказал он, и прежде, чем запустился процесс самобичевания, добавил, – но твоей вины в этом нет. Мы это исправим и всё будет хорошо. Ты помнишь, как это – хорошо?

Мышь честно отвечала, что не помнит. Что битвы с хвостом у нее уже очень давно, что ей кажется, будто нормального состояния и не было никогда – но Доктор уверенно заявлял, что было. Просто Мышь забыла.

А у нее не было причин ему не верить.

Он пообещал, что Мышь вспомнит – что они вспомнят вместе. Он добавил ее в общий чат для пациентов (второй, более официальный), и Мышь все воскресенье почти без зависти читала о том, как ее товарищам по несчастью становится лучше с каждым днем, как они рады, что Актриска поправилась, как многие предвкушают поездку на Дачу в конце недели… как кто-то уже провел там выходные.

А Мышь провела эти выходные с Доктором. Несмотря на его предупреждения об одном сеансе раз в несколько дней, они почти непрерывно переписывались уже двое суток. Доктор спрашивал ее, как дела, как она себя чувствует прямо сейчас, о чем думает, что происходит в их отношениях с родителями и Мелким, просил рассказать о семье поподробнее – и Мышь рассказывала. Потому что ему, кажется, было действительно важно знать, иначе зачем взрослому мужчине забесплатно терпеть ее нытье? И пусть эти разговоры часто доводили Мышь до слез – она говорила ему, что плачет, и он спрашивал, почему, по ее мнению, это происходит и что именно ее задело.

Так Мышь пришла к тому, что в Норе ей плохо. Это причинило сильную боль: она должна любить семью и быть благодарна им за всё. И Доктор оказался первым взрослым, который сказал ей, что никому она ничего не должна. А еще он сказал, что попытается (и в этом слове было некое особое очарование) ничего ей не навязывать. Мышь сама разберется, почему хвост так себя ведёт и что пытается до нее донести, а Доктор только будет рядом. И поможет, если что.

Мышь дала себе обещание постараться не обмануть его ожиданий. Он сказал, что она заслуживает счастья, и нужно было доказать (себе в первую очередь), что это так. Он сказал, что чётки – его личное изобретение, и Мышь не выпускала их из рук. Сказал, что хочет стать для нее другом, и она полдня листала его фотки, лыбясь, как дурында.

Сказал стараться зацикливаться не на плохом, а на хорошем, и это, кажется должно быть стать самой сложной частью лечения.

МЫШЬ: я не понимаю, как. Хорошего как будто вообще нет. Или оно не ощущается, как хорошее.

ДОКТОР: ты что-нибудь чувствуешь, когда достигаешь поставленной цели?

МЫШЬ: Что могла бы лучше. Точно могла бы.

ДОКТОР: давай не будем не давать субъективных оценок, хорошо? :) ты ведь не знаешь, как могло бы получиться или как это сделал бы кто-нибудь другой?

МЫШЬ: не знаю. Но я сама должна была постараться.

ДОКТОР: Мышка, ты ничего не должна. Давай попробуем одну штуку. Мне нужно, чтобы ты фиксировала всё, что сделала за день. Не то, что, как тебе кажется, того стоит или заслуживает похвалы, а вообще всё, независимо от того, что ты к этому чувствуешь. А после обсудим;) попробуешь?

Да конечно, она попробует. Мышь была готова расшибить башку в этих попытках, была готова объявить это целью всей жизни, лишь бы Доктор направлял в нужную сторону, записывал голосовые сообщения своим приятным тенором, присылал фотографии себя, улыбающегося, подмигивающего, из места, похожего на кабинет (так он все-таки настоящий доктор?), и продолжал верить в нее.

Потому что больше, похоже, никто не верил.

– Как я рада, что ты едешь на Мучильню! – Мамочка вывалила в чашку вареное яйцо и погладила ее по голове, – я всем соседям всегда говорила, что ты лучшая ученица в Клетке – и вот! Папа даже обещал прийти в пятницу пораньше с работы, отметим, проводим тебя.

Мышь честно пыталась услышать в этих словах реальную похвалу, но с каждой секундой все больше казалось, будто ее беззвучно упрекают. Это был последний шанс перед выпуском, чтобы чего-нибудь достичь, а Мышь совсем не готовилась. И Мамочка наверняка ждала от нее чего-то большего. И вообще она в дочь не верит.

И Мышь не должна думать так о матери – это плохо. А еще не должна язвить, что Папа не появлялся все выходные и вряд ли появится в конце недели. Не должна и не будет.

С ощущением, будто врёт себе и мирозданию, Мышь откапала среди чистых тетрадей самую красивую – одна из тех, что никогда не решалась портить своим корявым почерком – и записала на первой строчке первый пункт. Да ладно, бред какой. Что она вообще должна к этому чувствовать? Мышь захлопнула тетрадь, но не бросила на столе – сунула в сумку вместе с чётками и пошла ссориться с Мелким из-за того, что тот еще не собран.

ДОКТОР: как дела в Клетке? Расскажи о ребятах.

МЫШЬ: мне кажется, они презирают меня за то, что я до сих пор не знаю, на кого хочу поступить.

ДОКТОР: а они сами знают?

Мышь покосилась на Давалку, отбивающуюся от рук Мажора уже без привычных заигрываний, перевела взгляд на их быдловатых друзей, которые стояли вокруг и неловко гоготали, пока их предводитель пытался усмирить свою девушку и понять, что на этот раз сделал не так.

МЫШЬ: наверное?

– Отвали от меня! Уберись нахрен! Я лучше с Алкашом буду, хоть дети без этих глаз тупых узких получатся!

– Каких глаз, Марина?! – взвыл Мажор.

– Таких! Это доминантный ген, кусок дебила! Не хочу, чтобы у моих детей были гены такого урода!

И да, действительно, она ушла в конец кабинета, на задние парты к Алкашу, который только голову поднял, взглянул растерянно и уронил ее обратно на руки, захрапев. Но Давалку это не смутило. Она села рядом и открыла учебник по биологии. О. Ну вот.

ДОКТОР: может, стоит поговорить об этом? В Клетке есть люди, которых ты можешь назвать друзьями?

Подружка (или уже нет? Или теперь Бывшая?) расположилась на подоконнике в глубине класса, и с кем-то очень оживлённо, очень агрессивно разговаривала по телефону. Она, как всегда, была очень занята. Ну да.

МЫШЬ: есть одна. Но мы с ней больше не общаемся.

ДОКТОР: по обоюдному желанию?

Так. Нужно не злиться. Нужно о хорошем, о хорошем…

МЫШЬ: думаю, я просто ей больше не нужна.

ДОКТОР: а она тебе?

МЫШЬ: не знаю.

ДОКТОР: тогда, может, есть кто-то, с кем бы ты хотела общаться ближе?

Не разочаровать Доктора, не разочаровать Доктора, не разочаровать…

МЫШЬ: я понимаю, чего вы хотите. Я так не умею.

Блин.

ДОКТОР: что ты, я совсем не об этом:) не обязательно постоянно с кем-то контактировать. Я вот тоже не очень общительный.

Ну конечно. И это не он так активно отвечает на каждое сообщение в общей беседе.

ДОКТОР: главное, чтобы это одиночество было не вынужденным, а осознанным. Твоим выбором в пользу комфорта, а не необходимости улыбаться каждый день людям, до которых тебе дела нет;)

Мышь еще раз взглянула вокруг, на всех по очереди. Подумала. Еще подумала.

МЫШЬ: я просто боюсь всех разочаровать.

ДОКТОР: понимаю. Я тоже.

Спасибо ему хотя бы за то, что он пытается сделать вид, будто глупости – не глупости.

ДОКТОР: многие думают также, Мышь. Боятся заговорить, потому что разочаруют. Боятся оказаться не такими, какими их представляют.

МЫШЬ: разве?

Давалка пялилась в книгу с максимально вызывающим видом. Вряд ли она читала, на самом деле.

ДОКТОР: все мы знаем, что не такие, какими нас видят.

Мажор, будто вовсе не обеспокоенный ссорой, гоготал с дружками у доски. Кто-то уж точно не имел за собой второго плана, как он, как Ботанка, как храпящий Алкаш, и… и все-таки, все они были лучше нее.

ДОКТОР: ты даже представить себе не можешь, как они на самом деле к тебе относятся. Но если все же хочешь попробовать, встань на их место и взгляни на себя со стороны.

Да легко. Некрасивая, в дурацком свитере, неловкая, неуверенная, не слишком умная, но пытающаяся ей казаться, без перспектив, без будущего. В их Селе мало кто имел хотя бы средний достаток, но по ней это было видно особо хорошо. И, конечно, все заметили, что они с Бывшей перестали общаться, а значит, в их глазах она еще и плохой подругой была. Ее не гнобили только потому, что такую и гнобить скучно.

ДОКТОР: поверь, это сложнее, чем кажется:) отойду по работе, скоро вернусь. Не забудь: фиксируйся на хорошем.

Она не понимала. Но Доктору верила. И потому, чтобы список пополнился хотя бы на еще один пункт, она в целях примирения подошла к Бывшей. Постояла, помялась рядом с ней, делающей вид, что не замечает этих потуг. Забила, направилась к Давалке, и вот та как раз ей очень обрадовалась.

– Как я его, а? Этот даун даже не знает, что такое доминантный ген.

«Ты тоже без меня не узнала бы».

– Дальше заниматься будем? – спросила Мышь, – в биологии, кроме генов, много интересного.

– Ты поэтому ее учишь?

О, Мышь очень хотела бы ответить, что да, но как-то…

– А сама чего только в одиннадцатом зашевелились?

– Поступить хочу. Хоть куда-нибудь.

– А как же СЛУ?

– Ага. На платный. За счет отца этого дебила. Нет уж, спасибо.

Мышь даже хмыкнула понимающе, стараясь не показать, что образ Давалки рухнул сейчас, как ее надежды найти парня еще классе в четвертом.

– Но на Экзамене же все придется сдавать. От чего вдруг такой интерес к биологии?

– Потому что ты на ней всегда отвечаешь, а кроме тебя помочь никто не согласился бы. Я ж тупая.

– Это неправда.

Давалка улыбнулась накрашенными губами, граница которых располагалась далеко за чертой ее настоящих губ, и повернула к Мыши учебник.

– Давай вот эту тему сегодня.

– Мы ее еще не проходили. Сегодня должны только.

Наклеенные ресницы распахнулись.

– Но ты же и так знаешь? Ты умная!

Она. Умная. Ага. Ха-ха.

с

Мышь перечитала последнюю строчку и зачеркнула скобки. Она старалась выполнять все рекомендации Доктора: глубже дышать, отгородиться от происходящего, не зацикливаться на конкретных мыслях, не накручивать, не загоняться. Не считать минуты до конца урока. Не считать, сколько раз поправила свитер, думая, что видно пузо. Не думать о будущем. Делать то, что нравится.

Но оказалось, Мыши не нравится ровным счётом ничего. Более того, большая часть обычных рутинных действий вызывает неестественную усталость, раздражение и тревогу. Спасали только беседы докторских ребят: Мышь читала обе, едва выдавалась минутка, и даже немного участвовала. Так почти не забывалось, что помимо унылого раздражающего изматывающего мира Мыши есть и другой – желанный. Классный.

ДОКТОР: вот ваши чек-листы на неделю, ребята! Извините, что вчера не отправил, завал на работе Т_Т

ЯН: Спасибо:))

ПОВАРИХА: пасиб, Док.

ОБНИМАТЕЛЬ: Вы наше спасение.

КРИКУНЬЯ: МЫ ВАС ОЧЕНЬ ЛЮБИИИИИИИМ!!!!!!

Мышь открыла первую отправленную Доктором картинку и начала листать. «Чек-листы» были похожи на списки дел, но не на тех официальных бланках, которые им однажды раздал школьный психолог со словами, что они должны учиться распределять время и готовиться к взрослой жизни. Эти листочки были яркие, разноцветные, проименнованые, с изображением разных животных. Мышь даже нашла «чек-лист» (что вообще за слово такое старпёрское?) со своим именем: список из трёх пунктов на фоне улыбающейся, показывающей большой палец мышки. Это было так… неловко. И мило. Как смотреть презентацию директрисы, но испытывать при этом не жалость к старости, а благодарность за то, что о ней помнят. В этом списке не было ничего особенного и глубокомысленного – и это даже немного разочаровало: казалось, такой человек, как Доктор, не будет тратить время на обыденность и сразу даст задания, которые перевернут жизнь. Но позже, уж дома, Мышь поняла, что и этот «обычный» список для нее неподъемен.

1.Поговорить с человеком, с которым хочется говорить

Ладно, с этим она, предположим, справилась, переписываясь с Доктором… а вот молчание Яна, который в чатах активничал и всем отвечал, а в личных сообщениях будто принципиально игнорировал, расстраивало сильнее, чем хотелось бы.

2.Хотя бы раз в день, хотя бы один час потратить на полноценный отдых.

А что, собственно, отдыхом-то считается? Сон? Но Мышь просыпалась уже уставшей. Хобби? Не было у нее хобби. Наверное, отдыхом считается то, после чего чувствуешь, что отдохнул? Но Мышь понятия не имела, как это, блин.

3.Исполнить одно желание.

Ладно, всё, тупик. Весь вторник Мышь честно пыталась понять, чего хочет, но в голову лезло только одно. А на таком Доктор запретил зацикливаться. Думать надо о хорошем.

МЫШЬ: а почему Доктора нет в этом чате?

ПОВАРИХА: он сказал, что нам нужно где-то на него жаловаться XD

МЫШЬ: а если кому-то станет плохо, но он напишет сюда, а не в чат с Доктором?

ЯН: для этого есть я.

И всё. Ни пояснений, ни реакции на мышино «как дела?», которое с субботы висит в его личных сообщениях. Ладно, господин игнорщик…

ПОВАРИХА: народ, отпишитесь, кто едет в эти выхи на дачу. Хочу список покупок составить.

Мышь вздохнула и закрыла сообщения. Доктор сказал не накручивать себя, а значит, лучше не видеть, как много людей поедут на эту постоянно упоминающуюся дачу – будто какое-то райское место, Господи Боже. Даже большая часть фоток Доктора оттуда. И у Яна есть, и у Поварихи, и у остальных… и они там все такие счастливые. А Мышь вместо дачи поедет на Мучильню, к которой не готова и не готова даже готовиться. Это другая программа, совсем иной уровень, углубленный предмет, а Мышь всё, но хреново. Для Клетки хватало, и то едва-едва. Одна двойка и что? Правильно. Никакой золотой медали, никаких бонусов при поступлении, никакой родительской гордости.

Учебник с ненавистной географией полетел на пол. Нет, она не злится. Нет, не накручивает. Нет. Она… она молодец. Ведь Мелкий сейчас на кухне старательно срисовывает модель из маминого журнала – вот.

Она молодец. Она…

Хвост, который Мышь всё это время так старательно игнорировала, язвительно постучал по скинутому учебнику и переполз на стол. Залез на тетрадь, мешая сосредоточиться на тексте задания, закрывая буквы, сминая листы. Вообще, Доктор не говорил, что его нужно игнорировать, но, да ладно, это же очевидно. Доктор наказал не думать о плохом, а главное «плохое» в ее жизни – этот чешуйчатый говнюк.

А она молодец – так Доктор сказал. Это начало пути, но она уже хорошо справляется.

БОТАНКА: товарищи, параллель сегодня писала наш завтрашний контроху. Говорят, просто жесть.

Не думать о плохом. В этом нет ничего сложного. Не думать о плохом. Она контролирует – если она что-то и контролирует, то это ее мозг. Он не может действовать против ее воли, потому что…

– А Папа скоро придет?

Потому что она здорова. Потому что она молодец.

– А почему ты здесь один сидишь, Маленький? Разве сестра не обещала тебе помогать?

Делая вид – для кого? Для себя если только – что ничего не слышит, Мышь прокрутила бусину на нитке. Она пыталась, но не могла теперь вспомнить ни одного из тех пожеланий, полученных на День Рождения. Тогда она развязала нитку, порыскала по столу и к одинокой бусине добавила маленькую скрепку. Чтобы не происходило. Чтобы. Мать его. Не происходило. Знакомство с Доктором определённо заслуживает того, чтобы отложиться в памяти.

МЫШЬ: почему ты со мной больше не общаешься? Я тебя обидела?

Ладно, если бы хоть для приличия не читал и делал вид, что занят! Но он читал, в любое время суток, все ее сообщения! И не отвечал.

– Поможешь написать контрольную? – спросила Давалка. Мышь покосилась на нее мрачно.

– Я сама завалю.

– Ой, да конечно, ты всегда на пять пишешь. Не хочешь давать списывать, так и скажи.

– Списывай. Мне все равно.

Ведь для того, чтобы хорошо учиться, нужно просто стараться и ни на что не отвлекаться. А у Мыши, в отличие от остальных, не было ничего, кроме учебы: ни кружков, ни хобби, ни друзей.

НА ХОРОШЕМ.

МЫШЬ: Доктор, вы здесь?

ДОКТОР: всегда здесь.

МЫШЬ: мне очень плохо в Клетке. А еще хвост мешает писать это сообщение. Не хочет, чтоб жаловалась. Простите, вы говорили не зацикливаться на плохом, но у меня…

Дописать она не успела – пришлось сражаться с хвостом за владение телефоном. Гад какой, у Мыши ведь и так времени немного: перемена вот-вот должна была кончиться, придется выйти из туалета, и все увидят ее мокрые глаза.

МЫШЬ: у меня кр на этом уроке, и я боюсь, что не напишу.

«Вот дура. Будто ему есть дело до твоих контрольных! Сейчас скажет что-нибудь типичное, вроде: «всё ты напишешь, ты же умница, отличница, победительница!..» Лишь бы отвязаться от тебя, доставучей зануды!»

ДОКТОР: и что тогда?

МЫШЬ: ?

ДОКТОР: если не напишешь, что случится?

МЫШЬ: я получу плохую оценку.

ДОКТОР: и что тогда?

Она не понимала вопроса. В смысле – что? Будет плохая оценка! Неужели он не понимает, насколько это важно? Нет, он, наверное, просто занят на работе, и у него нет времени вдуматься, он потом перечитает и поймёт. Только это не поможет. Даже не мешай ей хвост, не щекочи он ладони, заставляя их потеть, а кулаки сжиматься, даже если бы он не вытрясал из нее всю душу, Мышь все равно бы не стала умнее. Наверное, поэтому он так странно себя вел все это время: не особо-то и лез, не душил, не подначивал… готовился. Знал, что скоро снова придет его триумф. Его победа.

– У тебя разве раньше была эта фигня? – пока Мышь пыталась унять дрожь и подготовиться к следующему уроку, Давалка уже успела обновить макияж, в очередной раз прилюдно поссориться с Мажором, и сидела теперь довольная.

Мышь одернула рукав.

– Просто браслет.

– Раньше вроде только бусинка была, а теперь скрепка. Прикольно. Концептуальненько.

«Да ладно, тупица знает такое сложное слово?»

– Хотя выглядит такое себе.

– Это помогает справляться, – Мышь убрала руку под стол. Не нравится – пусть не смотрит. И не думает даже. Не оскверняет своим глупым маленьким мозгом то немногое, что у Мыши еще осталось, – со стрессом. Я трогаю бусину и вспоминаю хорошие моменты.

– Помогает?

– Более-менее.

– Надо будет попробовать.

Конечно, это ничего не значило. Это все равно, что сказать: «ммм, интересно», «да, как-нибудь погуляем», «приятно было поболтать». Просто отговорка, чтобы поддержать разговор. Какой стресс может быть у Давалок? Помада недостаточно ровно легла? Реснички накладные слиплись?

И всё же.

– Чем вы занимаетесь на выходных?! Одна нормально написанная работа! ОДНА!

– Ни стыда, ни совести! Взрослые лбы, а в головах ветер!

Мышь смотрела только на четки – ни на листок с оценкой, ни на Геосуку, которая уничтожала взглядом каждого, кто осмелится поднять голову. Чувствовала ли она что-то от того, что была единственной, кого не касалась эта ярость? Только то, что ее будто отчитывают перед всеми. Будто это она виновата, что всё так плохо с успеваемостью их класса, с успеваемостью всей Клетки, во всем Селе все плохо из-за нее…

– Ты молодец. Говорила же, что напишешь, – прошептала Давалка, но в голосе ее отчётливо слышалась зависть. Конечно, у Мыши ведь пять, а у нее три, хотя списывала слово в слово. Как же хитрая Мышь это провернула?

ДОКТОР: ты выполняешь чек-лист?

МЫШЬ: это сложно.

ДОКТОР: то есть, нет? Ну ладно, потом, когда получше станет.

Делать ей больше нечего, как за этим дурацким списком следить! Оно всё и так делает! Сама!

ПОВАРИХА: Мышондель, а че с чек-листом?

Вау. Ей уже даже в личку начали писать. Супер.

МЫШЬ: чего?

ПОВАРИХА: мне написал Ян. Ему написал Док. Что-то не так? Можно тебе как-то с ним помочь?

Помочь почувствовать желания? Помочь почувствовать, что каждая секунда ее жизни – не долбанная пытка? Да, отличная идея!

МЫШЬ: а чего Ян сам не написал?

ПОВАРИХА: хз, спрошу. Ты поедешь на дачу?

МЫШЬ: у меня Мучильня.

ПОВАРИХА: о, удачи, детка. Я в школе никогда на мучильни не ездила. Слишком тупая XD

Будто Мышь хоть немного умнее. Очевидно же, что Преподам просто нужно на кого-то это спихнуть и выполнить ежегодную норму детей-мучеников.

Ведь ей же есть до всех них дело, ей же не плевать. Ей же хочется им всем помочь, да-а-а?

– Хватит меня дёргать. Я ГОТОВЛЮСЬ!

– Доченька, ты чего? Не кричи на Мамочку!

Ведь за любую попытку чего-нибудь захотеть Мышь не получает от хвоста затрещину? Ведь это же так просто, так нормально!

– Мыша, я нарисовал, смотри!

– Отвали.

– А че ты злая такая? Лёша вот не злой. Я вчера к нему подошёл, хотя очень страшно было, а он…

– Пошел вон.

– Не гони ребенка из его комнатки!

– Тогда я сама нахер от вас съеду!

– А готовить тебе кто будет? Убираться? А трусики твои стирать?!

Мышь подскочила, хлопнула дверью прямо перед носом матери, подперла ее стулом, бросила сверху рюкзак. Вдох. Выдох. Думать о хорошем. Даже если ничего хорошего нет.

Это ведь так работает, Доктор?

– Никто. Абсолютно никто не справился. Чем вы вообще занимаетесь, одиннадцатый «А»?! Вы хоть немного, хоть капельку стараетесь? Нет! Вы вообще не понимаете, какая на вас ответственность! Один шанс! Кто завалил Экзамен – провалил жизнь! Без Экзамена вы никто! Почему «Б» класс это понимает, а вы нет?! – если бы эти вшивые листочки, черкнутые-перечеркнутые красной ручкой, можно было запихнуть им в глотки, Классука точно бы это сделала, – Экзамен будет в сотни раз сложнее этого теста, а вы только штаны здесь протираете да сосетесь по углам! Лентяи и бездари. Мне стыдно за каждого из вас. За каждого болит сердце! Вы хоть знаете, что скоро нельзя будет оставаться на второй год? Только платно! За скольких из вас родители согласятся кровные отстегнуть? Они за вас уже воевали, а вы их позорите! Все пойдете на Завод! Радует перспектива? Бездельники! Неблагодарные!

Может, это мысли о хорошем помогли Мыши пережить сорок пять минут позора? Или, может, понимание, что она просто должна постараться сильнее и тогда обязательно получится?

Пережила ли она его на самом деле?

– Так может, это вы нас плохо готовите? – влез Мажор.

– Рот закрыл! Я за ваше будущее воевала! Не моя вина, что вы его просрете!

С воскресенья до четверга Мышь вложила столько сил в эту попытку сделать вид, что все не зря.

– Да вы на нас просто забили!

– Ой, всё, хотите остаться здесь – ради Бога!

Мышь начала писать в тетради что-то… что-то из сегодняшней темы, но сбилась, потеряла мысль. Все они сейчас были подавлены, и вряд ли остался кто-то (даже Давалка, даже Алкаш), кто не боялся нарисованного Классукой будущего: расклад, при котором остаёшься в Селе навсегда. Становишься одним из навсегда-сельских, одним из тех, кто забыл о другой жизни, кто днем впахивает на Заводе, а ночью ворует с его территории для перепродажи кирпичную крошку и шлаки. Одним из тех, кто никогда не бывает трезвым – потому что по трезвости такую жизнь не вынести. Одним из тех, у кого нет больше шанса вырваться отсюда, и даже если бы был – невозможно. Потому что ты один их тех, кого давно списали со счетов. В первую очередь – ты сам.

Мышь так старалась делать вид, что это не зря. Но неужели она с пятого класса впахивала так усердно лишь для того, чтобы в одиннадцатом осознать – недостаточно?

ПОВАРИХА: Мышь, все норм? Ты как? Куда пропала?

ПОВАРИХА: ответь Доку, плиз. Он волнуется. Не над его волновать)

ПОВАРИХА: обиделась?

Пока на кухне Мамочка восхваляла каракули Мелкого, ее второй ребенок заперся в комнате и, рыдая, пытался сдвинуть хвост с листов теста, пока тот злорадно елозил и царапал руки. Она должна была понять, что сделала не так, должна была исправить все ошибки! Но он только смеялся над ней – зачем? Она все равно ничего не поймет, она только и умеет, что зубрить – это не знания, этого мало, и теперь всем известно, что ее старания ничего не стоят. Зачем она вообще делает хоть что-то, зачем старается? Делает ли она хоть… что-то? Вообще? Что-нибудь?

Отпихнула хвост, откопала, схватила, распахнула, перелистнула одну, вторую страницу. Нужно было найти хоть что-то, за что зацепится глаз. Что-то, что даст надежду. Что-то… что-нибудь. Но здесь были только ее мысли, ее слова и жестокая честность – потому что с собой она всегда честна и жестока.

Вот и все лечение, вся терапия. Простите, Доктор. Подвела. Спрашиваете теперь, как дела, как день прошел? А какая разница? Это ведь ничего не значит.

Не было сил подбирать слова, и вместо ответа Мышь просто скинула ему фотографию листа, исписанного единственной фразой. Вжалась лбом в стол и закричала. Беззвучно и коротко. Села ровно. Открыла учебник. Ладно. Пора готовиться.

ДОКТОР: хочешь поговорить об этом?

МЫШЬ: не знаю. Наверное, нет. Да ладно, я ничего другого и не ожидала.

ДОКТОР: ты делаешь больше, чем думаешь.

Пустые слова.

ДОКТОР: но для тебя это ведь ничто, так? «Ничего не значит».

На это Мышь уже не ответила. На лестничной клетке уже слышались шаги Папы – нетрезвым его узнать легко, а на кухне Мамочка оживлённо рассказывала Мелкому, как Папа будет рад, что сыночек так хорошо рисует. Мышь знала, что грядёт. Рука сама потянулась к нижнему ящику с канцеляркой, но Мышь с силой вцепилась ею в острую чешую.

«Да ладно, мы серьезно намерены это делать, лишь бы хоть как-то привлечь внимание Доктора? Совсем без совести? Нет уж».

Хвост перелег на плечи. Надавил на шею. Забрал последнее. Но Мышь будет сидеть ровно. Хорошие девочки не горбятся.

ДОКТОР: всё это нехорошо. Нужно тебе помочь.

Очень хотелось написать, что с ней все в порядке, и она прекрасно себя контролирует – не взялась же за нож, не сделала ничего… такого. Но сказать – это все равно привлечь внимание. Раз не к тому, что сделала это, так к тому, что не сделала, к тому, что хотела это сделать… что хочет внимания. Но она не как Бывшая!

ДОКТОР: теперь мы знаем, насколько все серьезно. Это хорошо. Нужно уметь оценивать ситуацию. Двинемся дальше?

ДОКТОР: в Селе есть нужный человек. Я пришлю фотку одного документа, покажешь ему. Назовёшь мою фамилию. Он поймёт. И паспорт возьми обязательно. Тебе же 18 есть?;)

ДОКТОР: Только больше никому, ладненько?:) это теперь не совсем законно.

Здорово. Ведь только Мыши этого не хватало.

ДОКТОР: Клянусь, после этого станет лучше.

А Мышь могла поклясться, что у нее не хватит сил. Они заканчивались прежде, чем она успевала открыть глаза поутру – ведь еще не проснувшись, она уже чувствовала тяжесть чешуи, выдавливающую из груди воздух. Ей бы мечтать лечь и уснуть, но и об этом она не мечтала. Ведь все равно придется просыпаться.

ДОКТОР: Мышенька, я знаю, как трудно в это поверить, но другая жизнь существует. Не веришь мне – спроси ребят, спроси Яна, или Маргошу, или кого угодно другого. Сейчас все очень плохо, но станет лучше.

Пустые слова. Мышь смогла заставить себя подняться только потому что эту прогулку она может и выдержит, а вот ссору родителей – вряд ли. Хотела одеться наспех, но руки не слушались – в чем она? Что на ней? Сколько сейчас времени? Сколько дел осталось неоконченными, когда она отправилась в это незаконное путешествие? Мышь вышла навстречу Папе, чмокнула его небритую щеку – конечно, он нетрезвый, ведь Мамочка постоянно ест ему мозг, сын – сплошное разочарование, а дочь… Но Мышь не будет извиняться за всех.

– Пап, смотри, что я сделал!

Мышь вернётся, когда всё это закончится.

«Да ладно, ты серьезно решила, что это поможет?»

«Такое нужно больным. А ты здоровая. Просто бездельница».

«Кишка тонка».

«Вот это решительность. Ну ничего, сейчас на кассе тебе дадут от ворот поворот».

«Последние потратила? Молодец. Теперь в Центр поедешь вообще без денег, и будешь на Мучильне голодать. Так тебе и надо».

«Это бесполезно, сама знаешь».

«Ладно, как хочешь. Только не ной потом».

«Но ты все равно будешь».

Черный целлофан почти ничего не весил, но рука оттягивал так, будто Мышь в пакете тащила кирпич. Возможно, потому что она накрутила его на запястье в несколько оборотов – еще кто вырвет прямо из рук то, что досталось таким трудом. Возможно, потому что хвост накрутился сверху.

Фармацевт подпольной аптеки настолько долго разглядывал паспорт, фотографию Доктора и скан рецепта, что Мышь уже трижды попрощалась со свободой. Но потом он все-таки хмыкнул, ушёл вглубь помещения и вернулся с тремя простыми на вид коробочками. Вся эта конспирация тут же обрела смысл: таких букв Мышь не знала, и за хранение запрещённого импорта их обоих могли посадить. Вряд ли внутри была инструкция на русском, но спросить Мышь побоялась: еще подумает, что она шпион какой-нибудь.

Вряд ли всё это вообще того стоит. Но сомневаться было поздно. Сомневаться не было сил.

– Баба ты тупая, сука!

– Перестань, ну перестань, пожалуйста…

Мышь закрыла глаза, прижавшись лбом к двери, слушая ор, материнские слезы и шаги. Отсюда она абсолютно точно могла определить, в какой части квартиры находятся родители.

– Целыми днями дома, а живем в сраче!

– У меня сердце больное!

– Нахрена эту дрянь купила?! Опять в отложенные лезла?!

– Так это Мышоночке…

– Ей мужика надо, а не это говно! И сына растишь, как бабу! Педиком!

– Но он просил карандашики…

– МЕЛКИЙ!!!

Младший ребенок отозвался рыданиями. Мышь тихонько повернула ключи, проскользнула в квартиру – и по коридору, пока Папа ушёл на кухню разбираться. У нее будет время лечь и притвориться, что она спит.

– Ах ты… вот ты! Гондон мелкий! Одна дочь отца любит! Она вам всем нос утрет, суки! Медаль золотую получит!

– Давай тебя уложим, любименький…

– Мучильню выиграет! Деньги получит! Коммуналку оплатим! Операцию, и тогда ты, сука, у меня работать пойдешь!

– Вот так, ботиночки снимем…

Мышь, скинув только обувь, сжалась под одеялом. Лишь бы прокатило. Лишь бы он не пришел говорить, как сильно любит, и как много от нее зависит. В коридоре раздался «шлеп-шлеп», в сторону комнаты – слава богу. Не он.

– Я тебе подарок нарисовал, но Папа его порвал, – Мелкий, шмыгая носом, залез к ней на кровать, – но я всё собрал!

– Тише! – глупый ребенок, не понимает еще ничего.

– Ну посмотри! Я же тебе сделал!

– Ты дверь закрыл?

– Зачем?

Мышь скинула его, вскочила, прикрыла дверь тихонько, чтоб ничего не щёлкнуло даже. Выдох.

– Ну давай.

Мелкий вытер сопли кулаком и протянул куски бумаги, склеенные ЕЕ скотчем. ЕЕ бумаги, кстати говоря, рабочей, для учёбы! С ее очень плохо срисованной рожей в окружении цветочков, сердечек и цифр «5+». А под этим убожеством – подпись радужными радостными буквами: «ПОМУЧАЙСЯ».

– Вали к себе. Быстро!

Она нырнула под одеяло, но шаги за дверью принадлежали Мамочке.

– Мышоночка, спишь? Смотри, какую кофточку тебе купила. Завтра поедешь красивая-красивая! Немножко дорого получилось, но это же для моей умницы.

– Спасибо, ма, – проблеяла Мышь слабо, будто засыпая, даже не взглянув на подарок. А когда мать ушла, накрылась одеялом с головой. Душно. Но снаружи дышать вообще невозможно. Нигде не продохнешь, когда хвост снова пережимает горло.

Хныкнула. Беззвучно и жалко.

МЫШЬ: доктор кажется больше не смогу.

А он не ответил. Потому что, наверное, она его уже достала. Как Яна. Но и ему она написала тоже, и Поварихе, чувствуя, что в этих двух словах больше, чем просто «не могу». В нем все те вещи, которые ничего не значат, и отчаяние от того, что не получается любить свою семью, и желание, чтобы «не могу» превратилось в категорическое «больше не буду». Само собой. Просто кончилось прямо сейчас, до того, как она успеет осознать.

Пакет, который Мышь утащила с собой под одеяло, безбожно зашуршал, когда она достала первую коробочку. Вот бы там был ствол. Вот бы Доктор решил, что она безнадежна, и другого выхода нет. Но там оказался не ствол, и даже не фотографии с милыми мышатами, а жгуты. Знакомые, крепкие, эластичные, целый моток. Во второй коробке была банка с прозрачной мазью. А во третьей – пилочка, крошечная, с тончайшим лезвием. Хвост сдавил сильнее, затрясся язвительно. Вот это вот – против мощной старой закостеневшей чешуи? Ха-ха, удачи.

Но все же, пилочка, кажется, была особенной, потому что в голове всё завопило от ужаса, завизжало, загрохотало, пытаясь убедить Мышь в том, что это не поможет, что станет хуже, что она не заслужила.

Но хуже было уже некуда – Хвост сам довёл ее до такого состояния, что теперь Мышь была согласна на всё.

Она попыталась понять хоть слово из инструкции, но не преуспела. То ли потому что на иностранном, то ли потому что фонариком подсвечивать неудобно, то ли потому что взгляд цепенел от количества букв: не должно быть таких больших инструкций у таких маленьких вещей. Но Доктор уже снова написал – не ответил на нытье, но прислал порядок применения этих… средств.

ДОКТОР: вечером мазь. Утром пилочка. В течение дня – жгут, если чувствуешь необходимость. Удачи.

Мышь села. Поймала хвост. Перевязала его, грубо, жёстко, и он тяжёлым бременем упал на кровать. Хорошо, что брат спит наверху, и их разделяет поток двухэтажной кровати. Рано ему еще такое видеть. Может, когда вырастет, такого уже не будет, не понадобится нестабильным глупым неблагодарным подросткам такое…

«Просто нестабильная… много выеживаешься…» – раздавалось в голове едва слышно, пока хвост ворочался, как червяк. Мышь прижала его коленом к кровати, взяла лекарство и, царапая пальцы о чешую, обильно намазала бесцветной мазью.

Он вздрогнул.

И…всё?

Хрень какая-то.

Может, не сработало? Может, надо больше? Может, пилку всё-таки сейчас?

А чего она, собственно, ожидала? Мгновенного исцеления? Она же знала, что не поможет.

Она как можно дальше легла от него, мерзкого, уродливого, блестящего от мази, сунула лекарства под подушку и отвернулась к стене, чтобы не видеть. Всё не видеть. Не будет она готовиться. Ничего не будет делать. У нее больше не осталось ни капельки, ни капелюшечки сил, чтобы делать хоть что-то.

«Поговорить с нужным человеком. Отдохнуть. Исполнить желание». Недостижимые цели для той, кто провалился во всем и с треском. Мышь уже никогда ничего не захочет: все ее желания давно исчезли. Она исчезла. Провалилась. Развалилась. Осталось только ощущение непрерывно исчезающего времени и чувство вины за то, что за собою в бездну она утянет и тех, кто ни в чем не виноват – особенно не виноват в том, что она такая.

Если желания заставляют людей действовать, а действия – это жизнь, Мышь хочет больше ничего никогда не хотеть.

Утром из постели ее вырвало агрессивное, не поддающееся контролю желание срочно сделать ЧТО-НИБУДЬ.

– Мам, ты дома?!

Пятница разливалась за окном солнечным утром, и сегодня можно было поспать подольше: от учебы освободили в честь Мучильни, а нужный Вонючий Корабль отходил в два часа дня. Раньше Мышь, как перед любым мало-мальски важным событием, проснулась бы задолго до восхода, попыталась бы уснуть, поняла бы, что никак, и все оставшееся время носилась бы по квартире, не в силах ни подготовиться, ни успокоиться, ни поесть. Но это ночью что-то будто навалилось на нее, легонько придушило и стукнуло по голове, вырубив так, что она проспала всю ночь и проснулась лишь от звонка будильника. И, что самое главное, она чувствовала, что … выспалась!

Мышь заглянула в другие комнаты: Мамочки ее было, Мелкого тоже. Она осталась в квартире одна, но не в гнетущем одиночестве, от которого хочется бежать, быть хоть с кем-то, лишь бы не с собой, а просто – одна. И это было… хорошо? Сейчас спокойно соберется, ни с кем не придётся прощаться, никого не нужно ждать. Никто не взялся сопровождать ее – все оказались супер-заняты, и это… это было хорошо.

Мышь поставила чайник и вдруг поняла, что хочет чай. Хочет. Крепкий, горячий, с тремя ложками сахара и обязательно с горкой, Мамочка всегда кладёт без горки, а иногда вообще без сахара, еще и разбавляет … и поэтому Мышь давно разлюбила чай. А еще она хочет бутерброд с сыром, но не из отрезанного ломтя хлеба, а из горбушки, которую всегда отдают Мелкому. И хочет посидеть на кухне, позалипать с телефон, чтобы ее никто не трогал с вопросами об учебе, как хотелось, чтобы было в выходные. Хотя бы в выходные, ведь каждый рабочий день ей приходилось проводить в ненавистной Клетке, с ненавистными сокамерниками, которые только и ждали, как бы списать у нее и получить оценку без усилий, в то время как она готовилась целую ночь. А вот сегодня Мышь не придет, хотя у них очередной тест! Так-то! Фиг вам!

Оказывается, Мышь уже давным-давно и очень сильно злилась. Но чувство это приходилось давить, потому что… ну нельзя же так! Нужно быть хорошей. Нельзя злиться на людей, и особенно на близких, и особенно – на тех, кому нужна твоя помощь. И сейчас, когда вина больше не ощущалась, когда больше ничего не нужно было давить, злость выплеснулась, побурлила злорадством и как-то сама сошла на нет.

Мышь села за стол. Заверила чай. Сделала дырку в горбушке и напихала внутрь хлеба все немногое, что нашла в холодильнике. Откусила и почувствовала, что огурцы чахлые, сыр черствый, зато вот кетчуп – просто зашибись! Да и какая разница, вкусно или невкусно – главное, вкус есть! И от осознания этого стало так… хорошо! А когда Мышь вытянула ноги и сладко потянулась, разгоняя кровь по затекшим мышцам, стало вообще замечательно! Захотела сходить в душ, поставила бойлер греться и даже не разозлилась совсем, что приходится ждать – ведь пока что можно попить чай и посмотреть в окно. Пока там бесконечный дождь и вновь опустившийся на Село рыжий смог, но скоро, совсем скоро, уже через несколько дней придет зима, с ее влажным ветром, с ее -4, и тогда грязь замерзнет и будет неприятно и противно, как всегда зимой в Селе. В такое время самое то – говорить с хорошими людьми. Приятными людьми. С теми, с кем хочется говорить. И она написала Яну – потому что, почему бы и не написать-то? Что ее останавливает? Скорее всего, игнорирует он не просто так. Может, обиделся. Может… мало ли что может быть. Он по-прежнему был ей интересен и оставался связью с тем, иным миром, к которому она проснулась единожды – и уже всё испортила.

В груди кольнуло сожалением, но Мышь отмахнулась от этого чувства, как от мошки, как от въедливого комара, и оно быстро растворились в остальных эмоциях. Как испортила, так и исправит. Напишет в общий чат «Всем привет!», пожелает Поварихе хорошего дня, извинится за вчерашнее, скажет Доктору, что он замечательный, и наладит со всеми связь. Потому что сегодня, впервые за долгие годы, Мышь наконец-то выспалась. Она открыла глаза, встала – и силы не закончились тут же! Как это хорошо! Как здорово, как удивительно, когда есть силы!

Неужели люди так и живут?

МЫШЬ: Ян, как думаешь, что делать, если чего-то очень хочется, но в голове ничего конкретного?

Не ответит, она напишет еще раз. Или Поварихе, или Доктору. И Актриске! Надо же пожелать ей выздоровления, она же выписывается сегодня, а потом они все вместе едут на дачу и…

Пронзило отчаянием, но Мышь сжала его в кулаке, скомкала, как лист с неудачным наброском, и выкинула прочь. Лучший способ не страдать по этому поводу – не думать. Сегодня у нее даже может это получится.

ДОКТОР: как настроение, милая Мышка?

Она уже милая, ух ты! Или она всегда была милой, просто не замечала?

МЫШЬ: здравствуйте!

ДОКТОР: ничего не болит?

МЫШЬ: наоборот! Такая странная лёгкость! Не понимаю, откуда, но и неважно??

ДОКТОР: посмотри повнимательнее:)

Посмотрела – все еще непонятно. Хвост был все таким же огромным, уродливым, покрытым острым панцирем, но почему-то теперь ощущался будто бы легче.

ДОКТОР: надеюсь, это были не последние твои деньги? Прости, нужно было раньше спросить.

МЫШЬ: да пофигу, если честно. МЫШЬ: Доктор! Вы замечательный!!!

ДОКТОР: ну-ну:)

ДОКТОР: не забудь про пилочку.

Точно! Мышь рванула к постели, засунула руку под подушку и почувствовала, что напоролась коленом… на что-то. Что-то острое и до ненавистной дрожи знакомое.

Что-то, что больше не часть ее.

Визуально разницы не было никакой. Но вот же они, лежат на кровати, как доказательство того, что всё-таки что-то случилось.

МЫШЬ: ДОКТОР

Дрожа от воодушевления, она отправила ему фотографию.

МЫШЬ: ЭТО ЧЕШУЯ

МЫШЬ: ПОЧЕМУ ОНА ОТДЕЛЬНО

МЫШЬ: ОНА ОТПАЛА?!!

ДОКТОР: :)

ДОКТОР: не вся же))

МЫШЬ: нет, но я думала, что ее вообще нельзя оторвать! Я пыталась! А тут целых две!

ДОКТОР: чудесное действие мази) то, что давно должно было отвалиться, наконец смогло сделать это. С остальным будем работать.

МЫШЬ: мне поэтому так легко?

ДОКТОР: избавление от чего бы то не было всегда несёт облегчение) люди настолько привыкают к грузу, который ежедневно тащат на себе, что он воспринимается как нечто единое целое, такое огромное безысходное «А». Но на самом деле всё состоит из частиц, Мышка) и так, кирпичик за кирпичиком, чешуйку за чешуйкой мы сделаем твою жизнь лучше)))

ДОКТОР: с пилкой начни с самых острых краёв. Сразу все не получится, но постарайся подпилить хотя бы немного.

МЫШЬ: так он не будет драться?

ДОКТОР: будет, конечно. Но так останется меньше следов.

А Мышь бы хотела, чтоб совсем. Потому что, как бы сейчас не было хорошо, впереди маячило это: одиночество, трясущийся Вонючий Корабль, пугающий Центр и доказательство, что она ни на что не способная… да ладно! Ну как так-то? Прежде у нее не было сил сопротивляться грядущему кошмару, но теперь это…это просто несправедливо!

МЫШЬ: спасибо, Доктор:)

Он всё еще был здесь, всё еще зло и внимательно следил за каждым ее шагом, каждой мыслью, и был готов наказать за любую оплошность. И наказывал ведь – стоило Мыши только подумать «не туда», и по ногам или спине прилетало, пусть уже не так больно и невыносимо. И даже после того, как Мышь подпилила некоторые края, в нем осталось ещё много опасно острого, и реши она сражаться, едва ли вышла бы победителем. Но она столько сил отдала, чтобы справиться с ним, столько злости скопилось, что теперь хотелось все исправить. Все изменить!

И хотелось, чтобы Ян уже ответил! Это было необходимо, это было частью списка, последним невыполненным пунктом из трёх.

МЫШЬ: почему ты игнорируешь меня?

ЯН: привет. Хочется – это как?

… ладно.

МЫШЬ: ну, прям зудит. Если честно, я буквально прыгаю на месте. Прям переполняет. Но я не знаю… я просто давно уже ничего не хотела.

ЯН: тогда от обратного. Чего ты НЕ хочешь?

Ответ возник незамедлительно, ведь его искать было не нужно.

МЫШЬ: не хочу на Мучильню. Все равно ничего не выиграю и всех разочарую.

ЯН: только поэтому не хочешь?

МЫШЬ: просто не хочу.

ЯН: т.е., если ты не сделаешь то, чего делать не хочешь, это будет считаться, как если бы ты сделала то, чего хочешь?

МЫШЬ: А?

ЯН: поехали на дачу. Доктор все равно за мной заедет, так что и тебя подхватим. На все выходные. Отметим возвращение Актриски, почилим.

МЫШЬ: чего сделаем?

Он у Доктора этих старомодных словечек нахватался?

ЯН: короче, всё, в час подъедем к твоему дому. Я помню, где ты живёшь))))

Мышь ка-а-ак подорвалась, как подскочила, как бросилась в комнату! Потом, правда, поняла, что спешить некуда и до часа еще времени навалом. Потом поняла, что у нее грязная голова, а фен Мамочки совсем не сушит. А ведь надо еще собраться!

До самого назначенного времени Мышь металась по квартире, но не испуганно, как всегда, нет. Она была полна радостного предвкушения. Когда Мышь подбегала к зеркалу, то видела, что хвост отчаянно лупит по спине и бёдрам – но она не чувствует, не чувствует! Да, так делать нельзя, да, она всех подведёт, да, потом придется разбираться с последствиями – и ладно! Не сейчас же! Сейчас об этом так легко не думать, ведь она ХОЧЕТ на эту гребанную дачу, всю неделю уже хочет! Ей нужно снова увидеть этих людей с их хвостами, снова услышать их голоса, снова почувствовать себя частью мира, который не отвергает тебя, познакомиться с Доктором в конце концов!

«Если кто-нибудь узнает…»

Никто не узнает! Она просто… скажет, что завалила!

«Мы пожалеем об этом, когда вернемся».

Может, она вообще не собирается возвращаться?

МЫШЬ: Доктор, мне правда-правда можно с вами?

ДОКТОР: на дачу? Если ты так решила, то конечно. Извини, за рулём не могу писать. Жду встречи:)

Он ждет. Ого! А Ян сам ее пригласил – и очень настойчиво! Она лыбилась так широко, пока намыливала голову, что шампунь попал в горло и пришлось отхаркиваться пузырями. Вот тебе и отдых, и желания, и приятные люди – надо же, как помогают эти чек-листы! Надо же, как может радовать то, что у геля для душа такой вкусный запах – возможно, Мамочка специально его купила, зная, как дочь такое любит?

В комнате Мышь сдвинула все наваленные на стол учебники с тетрадками, водрузив по центру карманное зеркало, и склонилась над ним. Конечно, чуда не случилось и в отражении не возникла вдруг красавица – Мышь знала, что она уродлива. Но сейчас это знание, по крайней мере, не душило ее, не заставляло отворачиваться от зеркала с отвращением. Да, не всем достаются красивые лица. Но почему Мышь должна чувствовать себя виноватой за то, что она не такая, как Давалка? И хорошо, что не такая! Сидела бы сейчас в Клетке и изображала любовь к идиоту. У красавиц есть обязанности, а Мышь может спокойно готовиться к вероятно лучшей поездке в ее жизни. И даже не обязательно, чтобы стрелки получились ровными!

Под локоть попалась тетрадь, брошенная вчера на край стола – хорошо хоть не в мусорку! Мышь пробежалась взглядом по строчкам. Да ладно. Это она так много сделала за четыре дня? Правда она, что ли? Забавно, конечно, ведь большую часть из этого Мышь уже не помнила. Будни растворились в мрачном ожидании неизбежно тяжёлых выходных, и от воспоминаний остались только слова в тетради. Но Мышь хотя бы зафиксировала их, и теперь по пунктам могла восстановить события прошедшей недели и сделать вывод, что в целом, вероятнее всего, неделя-то была… не такая уж и плохая?

Мышь развязала нитку чёток и добавила к бусине и скрепке маленькую резинку для волос. Сегодняшнее утро – это что-то новое, его нельзя забывать. Такого у нее еще никогда не было за всю, кажется, жизнь.

В сердце кольнуло, а после заныло: будто шипастый штырь воткнули и прокрутили несколько раз. Мышь с отвращением отвела хвост от груди – ей даже почти не поцарапало руки! – и потянулась за пачкой со жгутами. Всё как Доктор прописал.

 Без десяти час она увидела Мамочку, возвращающуюся домой с пакетами. Пришлось отойти за угол, чтобы остаться незамеченной. Нет. К этому Мышь еще не была готова. Жгут не избавил ее от чувства вины перед Мамочкой, так отчаянно нуждающейся в дочерних заслугах. Снова обмануть ее… думать об этом было больно, и до конца осознать еще не получалось. Будто пока Мышь еще не сделала этого напрямую, не солгала ей открыто, всё еще можно было исправить.

В принципе, ведь можно еще. Вернуться домой. Пересобраться. Добраться пешком до станции, по грязи, по лужам, и в полном одиночестве поехать…

«Ты не сможешь внушить мне это».

МАМОЧКА: Мышоночка, взяла кофточку?

МЫШЬ: да, ма.

МАМОЧКА: ну вот, не зря купила. Денюжка-то есть? Кинуть?

МЫШЬ: не надо! Нас кормить будут.

МАМОЧКА: здорово. В наше время на Мучильнях не кормили. Я тобой так горжусь, дочка. Ты у нас единственная в семье, кто чего-то добился.

МЫШЬ: да ладно, тетя Лариса в Центре работает.

МАМОЧКА: она же айтишница обычная. А ты будущее светило науки. Может, даже станешь врачом. Будь такие талантливые ребята в наше время, может, и мой папа жив еще был бы Т_Т

МЫШЬ: ага

Она не написала ни слова лжи. Ее не в чем было уличить. Она даже кофту действительно с собой взяла, просто надевать не стала. А еще она могла бы в любой момент передумать и поехать всё-таки на Мучильню – она даже тетради с собой взяла, на всякий случай. Будто знала, что не выдержит и сдастся. Что страх разочаровать Мамочку будет сильнее собственных нужд.

Эй, жгут, помогай.

В час они не появились. В час десять тоже. В час пятнадцать Мышь сама начала дёргать неподвижный хвост – что молчишь, гад, мы нервничаем, ты не чувствуешь? В час шестнадцать вдруг подумалось, что Мамочка будет следить из окна (хотя она никогда так не делала, а окна их квартиры выходят на другую сторону) и нужно спрятаться, а лучше сразу выйти к дороге.

А если Доктор подъедет к другому подъезду? Или запутается в их Сельских дорогах? По таким проще пешком ходить, чем ездить, поэтому машин здесь всегда мало, но именно сегодня уже три проехали, и на каждую Мышь была готова броситься. Нужно написать ему… но он же сказал, что за рулём!

МЫШЬ: Ян, я у Продуктового.

А если они остановятся у второго, который ближе к въезду? А если Ян не с ним? Он сказал «за мной заедет», но если имелось в виду что-то другое? А если у них изменились планы, если они передумали? Она уже не успеет на электричку?

МАМОЧКА: ой, ты же открытку Маленького забыла!

Не вовремя! Именно в этот момент ответил Ян, но сообщение Мамочки закрыло его. А если они прямо сейчас ищут ее, но она не успеет ответить, и они уедут? Мышь же им нафиг не сдалась!

МЫШЬ: не взяла. Не хочу, чтоб порвалась. Дома в рамку повешу.

Телефон завибрировал: звонок с неизвестного номера. Они! А если не они, а Классука или вообще с Мучильни? Хотят проверить, едет ли она? А если Мамочка звонила с другого номера, чтобы ее проверить?!

– Да?

– Это ты там на переходе прыгаешь? Че так холодно оделась?

– Повариха?

– Тут одностороннее. Есть где развернуться?

– Вроде бы…

На дорогу выехала машина, тёмная и широкая, на здоровенных колёсах, рассекающих сельскую грязь. Это мог быть кто угодно, но не Доктор – такие, как он, на других машинах ездят. А если не он ведёт? Но он же сказал, что за рулём. А если они специально сменили машину, чтобы ее запутать?

В трубке издалека послышался голос Яна, и Мышь с силой дернула хвост, сжав зубы до ноющей боли. Они? Не они? Они?!

– Даров! Залазь! – дверь огромного тёмного чудовища распахнулась, чуть не пришибив перепуганную Мышь. Сама виновата, рано полезла.

– Только грязь с бот стряхни, – Ян сидел на переднем сидении и повернулся к ней, сверкнув ухмылкой, – Село в любое время года – огромный калосборник. Прикинь, как я тут жил, Актриск?

– Закрыв глаза?

– И нос.

Мышь старательно побила кроссовки друг о друга, полезла в машину, чуть не зацепилась бездвижным хвостом за край, чуть не свалилась в грязь, хлопнула дверью так, что все в салоне вздрогнули, чуть не заплакала и сжалась на самом краю сидения, хоть это было не обязательно: сзади места хватило бы для свободной рассадки даже четверых. А их трое. Но как будто десять. Пахло. Пахло хорошо. Не как в маршрутке. Но Мышь всё равно затошнило – от нервов. Актриска улыбнулась ей – презрительно, да? Знает, что Мыши здесь не место? И Повариха еще так снисходительно по ноге похлопала и дверь проверила – плотно ли Мышь ее закрыла. Понятно всё!

– Все пристегнулись? – водитель повернулся к ним, улыбнувшись всем и каждому, а у Мыши упало сердце. Растворилось в жгучий песок. Втянулась, как через трубочку, в конец обрезанного хвоста и застыло там пульсирующей магмой. Он был красивее, чем на фотках. Голос – приятнее, чем могли донести голосовые сообщения. И эта улыбка. Кажется, она была способна подчинить любую мышку, даже самую стойкую, самую храбрую. Загнать в угол. Одурманить запахом.

– Привет, Мышь. Рад познакомиться вживую.

– Драсьте!

Ян был Сыром, но что такое «сыр»? Нечто приземлённое, избитое, существующее в жизни каждой мыши. А ни к чему подобному, как Доктор, Мышь до сих пор не прикасалась. Только могла на картинки облизываться и представлять, как сочно это должно быть, как сладко.

Это не яблоки, не груши, даже не колбаса. Это диковинка. Деликатес.

– Пристегнись, хорошо? Я осторожно вожу, но всё равно. Пожалуйста.

Мышь задергала ремень, не в силах оторвать взгляд от зеркальца заднего вида, в котором отражалось сосредоточенное лицо Авокадо, будто он не машину заводил, а прямо здесь ее собирал с нуля.

– Как дела, Мышондель? – Ян, напротив, казался расслабленным, – совсем учеба задолбала?

– Ян, – Авокадо плавно нажал на газ, машина тронулась, – пожалуйста, о другом.

Боже мой. Великолепен.

Ян усмехнулся и, не спрашивая, включил музыку на подключённом к колонке телефоне. Они что, уже говорили об этом? Обсуждали, какая она ленивая, как решила всех подвести и пропустить Мучильню, чтобы просто потусоваться?

– Ты не против? – это Авокадо у нее спросил. Ооо!

– Конечно. Люблю музыку.

– Только можно не вашу старперскую попсу? – подала голос Актриска.

– Водитель заказывает музыку, слышала такое?

– Ян, – снова остановил его Авокадо – будто лапой бесящегося котенка накрыл.

– Молчу.

– Включи, что хочешь. Только не политику, пожалуйста. Всё хорошо? Мышь?

– У меня? Да, – чтобы не пялиться ни на красавца Яна, ни на потрясного Авокадо, она отвернулась к тонированному окну, глядя, как из-под громадных колёс разлетается грязь. Такую машину заметит все Село. Дай Бог, если подумают, что это за Бывшей.

– Ой! Актриска! С выздоровлением!

– Если это можно так назвать, – мрачновато отозвалась девушка, и теперь уже она получила от Авокадо мягкий укор:

– Актриска.

– Спасибо, Мышь. Сорян. Не люблю больницы просто. Лежишь и ничего не делаешь. Постоянно чувствуешь вину, будто всё упускаешь и надо бежать и делать.

– Это чувство тебя до больницы и довело, дорогая, – сказал Авокадо, – тело лучше знает, когда отдохнуть. Если у него нет сил, превозмоганием добьёшься лишь его отторжения.

Ян что-то нажал на руле, и лампочка на панели начала мигать.

– Уже поворот? – растерялся Авокадо.

– Ага.

– Мышь? – Повариха хлопнула ее по колену, – че случилось?

А они как раз проезжали Клетку. Буквально в нескольких десятков метров от них вовсю кипел адский котёл, из которого Мышь вырвалась – может, ненадолго, может на пару дней, но сейчас она была здесь, а они были там, все они. Что, если кто-нибудь умеет видеть сквозь тонированные стекла и узнает ее? Он скажет Классуке, она Мамочке, а та, в конце концов, расскажет Папе, и будет… всё, жопа будет! Лучше написать ей сейчас, сознаться, вернуться, спастись от позора…

Авокадо перестал следить за дорогой и вскинул глаза к зеркалу, ища в отражении Мышь. Нашел. Встретился взглядом.

– Тебя не укачивает? – встревоженный, даже испуганный. Ух ты, – ты как переносишь дорогу в целом?

– Конфетку буш? – предложила Повариха.

– Прости, нужно было раньше спросить! Я бы купил таблетки от укачивания, они были, но Обниматель последние съел, и я…

– Док, – прервал его Ян, но менее мягко, чем его самого прервали прежде. Авокадо замолчал, кивнул, Мышь дернула себя за хвост. Это было неприятно. И всеобщее внимание, которое привлекла своим дурацким напуганным видом, и то, что Ян отвлек Доктора от нее. Что, сам не ам и другим не дам?

– Поворот, – предупредил этот наглец, и Авокадо вывернул руль послушно.

– Спасибо. Сколько раз тут бывал, все равно не ориентируюсь.

– А зачем вы сюда ездили? – спросила Мышь.

– За Яном, в основном, пока он в Центр не переехал. Теперь может буду за тобой. Если тебе у нас понравится.

А-а-а, Господи Боже! Мышь буквально слышала эту улыбающуюся скобочку в его голосе! Какой же он, какой, какой… пуся!

– Успеем до пробки? – Актриска выглянула в лобовое окно между передних сидений, – не хочется четыре часа на шоссе париться.

– Зато компания какая, – залыбилась Повариха. Ее хвост потянулся к чужому хвосту, потыкал кончиком, и Мышь от возникшего ощущения неловкости еще сильнее вжалась в дверь. Ей казалось, что касаться друг друга хвостами… не надо так. Слишком это личное.

– А вы часто… так?

– Ездим? Да. Стоим в пробках? Неа. Но сегодня из-за крюка в Село можем встать.

– Ой! Простите, пожалуйста!

– Все хорошо, – сказал Авокадо, – я рад, что ты с нами. А если встанем, будет возможность познакомиться поближе.

Полосатый хвост Яна, прежде лежащий на его коленях, переполз в пространство между передним и задним рядами. Хвост Поварихи елозил по сидениям, продолжая доставать соседний – Актрискин, который подметал пол. Свой Мышь вжала телом в дверь. Четыре часа? Салон вдруг перестал казаться таким просторным. И достать пикнувший сообщением телефон оказалось непросто: казалось, вот-вот заденешь кого-нибудь локтем.

МАМОЧКА: села?

МЫШЬ: еду.

Ни слова лжи. Она никого не обманывает. Она все еще может попросить Авокадо повернуть назад или остановиться. Она даже может вернуться пешком. При желании, она, наверное, и до Центра дойти может.

– Тут видео новое вышло. Посмотрим?

– Нет, Ян. Просто музыка. Прошу. Тебе так не нравится мой плейлист?

– Прошлой ночью он говорил другое, – хохотнула Повариха, – что на ужин будешь, подруга?

Мышь не сразу поняла, что обращаются к ней.

– Я?

– Про этих троих я и так все знаю. Предпочтения есть? Вдруг ты веган, но все это время скрывала.

– Я веган, – влезла Актриска, – но ты всегда это игнорируешь.

– Ты вынужденный веган, солнышко. И вашего урода за это надо распять.

– Начальника? – уточнила Мышь.

– Режиссёра. Он, говнюк, постоянно говорит, что Актриске надо худеть.

– Чего? Но она же и так тощая!

– Повариха. Мышь, – тихо произнёс Авокадо, и обе тут же смолкли. Этому голосу было невозможно сопротивляться. Даже если они всё-таки попадут в пробку, Мышь была готова все четыре часа слушать его. Желательно только его, без Яновских этих подколов. Зато смотреть можно на обоих – и Мышь смотрела. Дорога стала намного ровнее, но Авокадо всё так же сосредоточенно вёл, будто на заднем сидении у него не люди ехали, а хрупкие реликвии. Ян же вёл себя странно: елозил, вздыхал, по бардачку стучал, трогал его, будто внутри было что-то, что он не доставал. И всё равно, даже на такого нервного было смотреть сплошное удовольствие.

– Так мы продолжим разговор? – спросила вдруг Повариха.

– Нет, – ответил Авокадо, и, будто пресекая продолжение, обратился к Мыши, – прости, пожалуйста, что задержались.

– Забирали Актриску из больнички, – Ян снова постучал по бардачку, – и Док лично поговорил с каждым врачом. Он всегда так. Всё под контролем, даже то, что не контролится.

Прозвучало как-то даже слишком грубо. За что так с замечательным фруктиком?

– Это не контроль, это забота, Ян.

– А что за разговор? – шепнула Мышь. Повариха хмыкнула.

– О птичках и клетках.

– Об архитектуре, – добавила Актриска, и было в ее голосе что-то, от чего Авокадо вздрогнул.

– Милые дамы, пожалуйста, перестаньте. Знаю, вас это тревожит, но я уже говорил: мы со всем справимся.

– Ага, – Ян открыл бардачок, – всё под контролем.

– Ян… Ян?

– Что?

Он достал сигареты, открыл окно и закурил, стряхивая пепел на дорогу. Доктор покосился тревожно.

– Ты уверен?

– Абсолютно нет.

– В прошлый раз это только усугубило.

– Тебе просто не нравится, как от меня потом пахнет.

– Пользы в этом меньше, чем вреда.

– Я ваще никогда не понимала, как ты куришь, – встряла Повариха, – весь этот пепел, грязь…

Мышь совсем вжалась в дверь. Они не ссорились, но было в их тоне, во всем этом разговоре нечто такое, от чего хвосты нервно бились о предметы в салоне, задевая друг друга. Даже хвост Мыши начал освобождаться от жгута, набравшись сил из окутывающего их напряжения. Что-то случилось до того, как Мышь села в машину. Что-то заставляло их сверкать взглядами и вкладывать подтекст в ничего не значащие слова. Что-то не отпускало – и будь на их месте другие люди, они бы уже орали и брызгали слюной.

Неужели и у них так бывает? Неужели и здесь… не идеально?

«Надо было ехать на Мучильню».

Музыку заглушил голос. Это Повариха запустила видео на своём телефоне.

– Выключи, пожалуйста, – попросил Авокадо.

– Я хочу послушать.

Ян покурил одну сигарету и уже достал вторую, но Авокадо накрыл его запястье пальцами, не отрывая взгляда от дороги.

– Не нужно.

– Я хочу.

– Не хочешь. Ты просто провоцируешь меня.

– Разве это возможно? – Повариха сделала звук громче, и голос диктора наполнил салон, – ты же у нас бесконфликтный.

Авокадо резко выдохнул и рывком выкрутил руль. Ударил по тормозам. Парканулся на обочине. Отстегнулся. Повернулся к ним лицом. Он не казался сердитым, но что нужно сделать, чтобы он вообще казался таким?

– Так. Давайте поговорим.

А можно провалиться сквозь кресло?

Повариха выключила телефон, скрестила руки на груди и откинулась назад.

– Поехали. В пробку попадём.

– Я никуда не поеду, пока мы не разберёмся. Потому что еще чуть-чуть, и мы отдавим друг другу хвосты.

А, так не у нее одной такое чувство?

– Мышь. Извини, пожалуйста, что втягиваем.

– Всё хорошо! – пискнула она, – а что такое-то?

Ян выкинул сигарету в окно, достал из бардачка влажные салфетки и начал вытирать каждый палец, между пальцами, под ногтями. Полосатый хвост метался между его креслом и водительским, то и дело задевая Доктора по плечу. Все его внимание, кажется, было сосредоточенно на этом процессе, но голос…

– Док не видит никакой опасности в Заборчике.

– А.

– Ага. Подумаешь, что нас решили отделить от мира неприступной, мать его, стеной! – перед глазами у Мыши оказался стоп-кадр из видео. Ну…большой, – и пофиг, что вместе с ним прилетит туева хуча уродских законов, которые нам жопу порвут. Всем, не только «нетакусикам». Опять!

– Повариха.

– Что?!

Доктор протянул ей жгут. Она оттолкнула руку, но он протянул снова и взглянул на Актриску, сидящую к Поварихе вплотную. Всем видом показывая, что ее тоже происходящее не устраивает, она забрала жгут, перехватила хвост Поварихи, бешено мотающийся по салону, цепляя всех вокруг, и связала накрепко.

– Никто не перекроет нам дыхание. Нас это не коснётся, – Доктор говорил уверенно и твёрдо, а в пальцах Яна сломалась новая сигарета.

– Да ладно?! Тебя, может, и не коснётся – ты у нас коренной. А остальных? А меня?!

– Я никому не дам тебя в обиду. Никого из вас, – Доктор обвел взглядом каждого в салоне, даже Мышь, и все присмирели перед его открытым любящим взглядом. Дрожащие хвосты забились под сидения, – сейчас мы ничего не можем сделать, только надеяться на лучшее. Не перебивай, пожалуйста, Ян. Надеяться. Копить силы. Лечиться. Потому что, если это зайдёт дальше, у нас должны быть силы, чтобы сказать «нет». Но для этого нужны все вы. Здоровые. Живые. Сильные. Готовые давать отпор. Понимаете?

– Да.

– Да, Док.

– Я это им и говорила.

– Не нужно драконить себя и других плохими вестями. Нет, Марго, я не говорю, что за ними не нужно следить. Просто не спорьте с теми, кого не переубедить. Не спорьте просто для того, чтобы спорить. В этом нет ничего, кроме разрушения.

Они поверили? Мышь поверила. Нельзя было не поверить этому голосу и этой нежной усталой улыбке после. Казалось, будто Доктор уже пережил всё то, о чем они говорили, и теперь делится безоговорочными знаниями… бескорыстно. Только потому что добр.

– Кто-нибудь чувствует, что не справится сейчас? – никто не ответил, – если почувствуете, скажите. Жгуты есть, всё с собой. Еще что-нибудь обсудить нужно?

Они промолчали. Никто больше не спорил – этот голос всех обволок, этот взгляд покорил каждого, а смысл понял бы любой, ведь Доктор сказал правильные вещи. Ведь это так важно иногда – просто услышать правильную вещь.

– Тогда поедем? А то Мышь подумает, что мы все тут конфликтные негодяи.

– Не подумаю! – она подалась вперед, к водительскому сидению, чуть ли не обняла его и поймала в отражении улыбку Авокадо. Нужно скорее разрядить напряжение, заполнить молчание обожанием к Доктору! – вы все очень замечательные. Я никогда не слышала, чтобы споры решались без истерик.

Авокадо улыбнулся шире.

– Мы и не спорили. Просто небольшое недопонимание. А любое недопонимание любого размера нужно решать как можно раньше, прежде, чем это перерастает в обиду и ссору. И желательно словами, а не разбитыми вещами. Ян, – тот уже потянулся за новой сигаретой, – не нужно.

Ян вздохнул и засунул пачку в бардачок, захлопнув его. Возможно, подчинился голосу. Возможно – руке Доктора, которая как-то незаметно для них собрала все хвосты вместе и теперь держала мягко, поглаживая. Мышь понятия не имела, что чувствуют остальные, но лично ей было приятно. Аж до мурашек.

– Разговаривать здорово. Вы мне когда сказали говорить с приятными людьми – ну, чек-лист, помните?..

– Конечно, – они снова поехали. Намного спокойнее и тише. Уже не душно. Уже почти хорошо.

– Вот, и я говорила с вами и мне сразу становилось лучше.

Ян повернулся, ухмыльнулся и от улыбки внутри всё снова затрепетало. Ради Бога, мужчины, перестаньте быть такими красивыми, Мышь не вывозит.

– Я думал, я самый приятный человек в твоей жизни, Мышондель.

– А ты мне не отвечал.

Ян посмотрел на Доктора, и тот ответил каким-то непонятным взглядом. Между ними в принципе всю дорогу висело это странное напряжение, и у Мыши было предположение, от чего Сыр и Авокадо не в ладах. Но она бы ни за что себе в этом не призналась. Неа.

– Нехорошо получилось, – негромко сказал Авокадо, и Ян обстрелял его хмыками.

– Нехорошо? Ха. Это ты мне запретил с ней общаться.

Актриска хмыкнула тоже, Повариха снова похлопала Мышь по коленке – да ладно, ну не надо, пожалуйста, хорош стебаться. Это же всё шутка такая?

– Да ладно вам…

– Доктор у нас ревнивец, – добавила Повариха.

Да ладно им, ну… смущенная, прячущая довольную лыбу, Мышь уставилась в окно. Если бы не жгут, он, наверное, сделал бы ей сейчас очень плохо… а может и нет, ведь Авокадо держал крепко. И очень настойчиво. В таких понимающих руках не страшно устремиться навстречу любым желаниям. Доктор ведь говорил, что их нужно исполнять.

МАМОЧКА: доченька, ты как? Как дорога? Скоро доедешь? Позвони мне.

Кажется, можно было бы вовсе не отвечать. Кажется, можно было бы убежать вместе с ними, позволить Авокадо увезти ее далеко и навсегда. Туда, где исполняются желания, где конфликты решаются разговорами, а красивые мужчины говорят с ней, будто она не жирная уродка. Туда, где все может быть хорошо – ведь туда он ее и вез сейчас, да?

МЫШЬ: все отлично, ма. Еще еду.

МАМОЧКА: удачи! Ты напишешь лучше всех! Мы с Папой будем тобой гордиться, а все остальные обзавидуются! Еще и денежки получишь.

МЫШЬ: я очень постараюсь.

МАМОЧКА: обещаешь?

Все в салоне уже будто забыли про недавний конфликт и подпевали радио. Авокадо отпустил хвосты всех, кроме Яна – контролирует, видимо, нестабильного – но они всё равно переплелись друг с другом, и Мышин взяли тоже. Никто не таил обиду, не лез на рожон. Они…ценили друг друга.

МЫШЬ: обещаю постараться написать лучше всех. Всё, мам, контролер ходит билеты проверяет, отключаюсь.

И она выключила телефон, чтобы не видеть больше сообщений матери про гордость и невыполнимые обещания. Мышь решилась. Соврала. И она не вернётся. Или вернётся, но все не может обернуться плохо – не теперь. Всё будет, как нужно: мать ничего не узнает, а Мышь, набравшаяся сил и жизни, сможет объяснить. Словами. А может и не придется ничего объяснять, и эта Мучильня забудется, как все прошлые до нее. Никто ведь даже на следующий день уже не вспоминал, какая Мышь умница, что заняла призовое место. Никто не вспомнит и теперь. Все забудут. Мышь хотела, чтобы

было так.

Центр оказался намного ярче, чем в прошлый раз. Здесь были хорошие дороги, много машин, красивые вывески и даже на самом краю города всё выглядело куда богаче, чем главная улица Села. Тогда Мышь подумала, кажется, что Центр какой-то серый – но он был цветным. И это ощущалось так странно: видеть краски, слышать звуки, замечать детали… чувствовать их. Чувствовать людей рядом.

К ним подсел еще один человек: незнакомый парень в аккуратном костюме и наушниках, который даже не снял их, а только кивнул в знак приветствия – фу. И пофигу. Мышь больше расстроило, что они проехали только по одной Центральной дороге и сразу снова завернули из города. Она бы посмотрела, как живут здесь обычные люди. Может, попробовала бы представить себя на их месте и захотела бы оказаться. А она ведь и должна быть там сегодня, в одном из этих многоэтажных зданий, в одном из многочисленных институтов должна была она писать Му…

– Спасибо, – Повариха накрыла ее хвост своим, и было в этом что-то классное и очень личное. Будто она… будто все в салоне знали, о чем думает Мышь, и старались не допустить срыва. Шутили. Пели. Много разговаривали. Когда Авокадо и Ян снова начинали в шутку (или нет?) припираться – посмеивались, а Мышь краснела, старательно глядя в окно. Если бы ей прямо сейчас предложили выбрать, она бы сошла с ума. Оба они были потрясающими.

Но один же должен нравиться больше, правда? Не бывает так, что оба одновременно и одинаково?

Кого выбрать Мыши, Авокадо или Сыр?

– Выпускайте, братцы, – кряхтя, Повариха полезла к выходу. Но ведь они еще не приехали? – кто со мной?

– Я, конечно, – Авокадо повернул ключ зажигания, и Ян подал ему кошелёк, такой милый, господи, с маленьким динозавриком в углу, – пойдешь?

– Не, – Ян вытянул ноги, и полосатый хвост обвил их, – лень.

– Ян?

– Ой, иди давай.

Актриска тоже пошла с ними, буркнув, что трезвой сегодня оставаться не собирается, и Повариха тут же подхватила ее под локоток. Да и новый парень, не вынимая наушников, выполз тоже – за компанию. А Мышь не успела, заглядевшись на огромный магазин. Испугалась, подумав, что ее не звали. В общем, осталась в машине. С Яном. Наедине.

Едва они скрылись в стеклянных дверях, он тут же залип в телефон. Свободной рукой достал сигареты. Потеребил пачку. Обратно сунул. Мышь разблокировала свой телефон и залипла в «меню», иногда проводя по нему пальцем. Чтобы не подумал, что она пялится на его смазливую рожу. Это он пялится. И хочет говорить. Всё по нему в отражении видно. Он пялится – не она.

Мышь зажала хвост ногами. Она много раз видела такое в кино – сейчас именно тот самый момент.

«Сейчас что-нибудь произойдёт. Что-нибудь решится».

Слишком многое между ними произошло, чтобы просто вот так всё оставить.

«Как минимум, нужно обсудить то нелепое его предложение».

Мышь хотела поговорить об этом. Точно хотела.

– Чего не пошла? – наконец спросил Сыр, – Повариха всё на свой вкус купит. Опять борщ будем хлебать.

– У нее вкусный борщ.

– О, так ты помнишь? Я думал, ты не в том состоянии была, чтобы распробовать изысканные нотки вареной свёклы.

Снова достал пачку. Снова убрал. Ухмыльнулся каким-то своим мыслям. Синяк на челюсти почти сошёл, оставив сине-жёлтый след.

Ладно, грубиян.

– А ты почему не пошел? Решил втайне от Доктора покурить?

Достал снова…

– От него невозможно что-то втайне сделать, – ладно, эта ухмылка уже начинала слегка бесить, – но запрещать он не будет. Говорит, у меня есть право выбора. Будешь?

– Нет.

Поджёг, но не прикурил – только руку в окно высунул и уставился на тлеющую сигарету. Сказал:

– Тебе лучше.

– Да.

– Я не спрашиваю, Мышондель. Видно по тебе. Док рецептик выписал волшебный?

Мышь стала хвост еще крепче, до хруста сдавив коленями. От этих странных интонаций было тревожно, было некомфортно, будто Ян знал что-то, чего не знает она. Но Мышь не собиралась разочаровываться в этом потрясающем человеке. Даже ради Яна. Она хотела говорить, но не о хвостах, а о них с Мышью.

– Я проснулась другой.

– Все просыпаются другими. А потом обратно становятся собой, – он стряхнул пепел, – потом снова просыпаются другими. И снова. Бесконечный побег от того, кто ты есть.

– Хвост – это не я.

– Хах. Как категорично. Док надоумил?

– У тебя с ним какие-то тёрки? – зачем всё это? Так они до возвращения остальных проболтают впустую.

– Хах. Нет.

– Тогда почему вы с ним так говорите?

– Мы всегда так говорим. Он чувствует за меня ответственность, но хочет, чтобы я был самостоятельным мальчиком.

– А ты?

– А я в первую встречу откусил кусок его халата. Недавно подрался с дядей. В принципе тот еще засранец. Но очень, очень стараюсь быть хорошим.

Почему он не хотел говорить о серьёзном? Мышь видела, что он мается, что на языке вертятся какие-то слова, что в ухмылке этой таится множество мыслей – но их разговор продолжал быть, как эта тлеющая сигарета. С каждой секундой смысла всё меньше.

– Но это просто не я. Я другой. Не такой, каким он хочет меня видеть.

– А какой?

Вместо ответа – который Мышь не то чтобы хотела слышать – он что-то нажал в телефоне. Салон тут же наполнил голос, возмущённый, властный, жесткий – будто он был здесь всегда, будто все это время его просто глушило упорное миролюбие Доктора, а теперь этот человек…эта женщина захватила автомобиль и кричала прямо Мыши в уши.

– Подкаст. И что?

– Слушай!

– …преступления против самой человечности! Единожды позволив им переступить черту и запретить то, что запрещать не имеют права, вы откроете этот чёртов ящик Пандоры. Они войдут во вкус – о, они почувствуют такую власть, что их уже не остановят ни Бог, ни Дьявол, ни нормы морали. Они будут забирать больше и больше, будут попунктно стирать те социальные прослойки, которые их не устраивают. Сначала придут за теми, потом за этими, потом за мной. Потом за вами. И вы ничего не сможете сделать – потому что уже позволили им это! Отвернулись, отказались сейчас от тех, кто сражался рядом с вами, чтобы потом вас защитить было некому. И вы там, мои бедные, мои униженные – вы слышите меня? Сражайтесь, мать вашу! Не смейтесь сдаваться! Тех, кто сдастся, они не просто сошлют за Забор – они укрепят его основание вашей кровью и костями.

Мышь точно ни в чем не была виновата, но создавалось ощущение, будто эта женщина винит непосредственно ее. Речь не закончилась, но Ян сделал звук тише и обратился взглядом к ней.

– И? Не поняла.

– Что ты чувствуешь?

– А что должна?

– Много чего, – Ян посмотрел на свой хвост. Этот полосатый чёрт похоже почти словил припадок: бился об сидение, о стекло, бил по ногам, – Возмущение. Отчаяние. Ужас от того, что сидишь на месте и ничего не делаешь.

– Такого не чувствую.

– Разве это неправильно – хотеть ударить в ответ? Разве так не должно быть? Разве не станет легче, если поддаться?

– Кому? Ему, что ли?

Он говорил абсурдные вещи, лишённые всякого смысла. Если бы Мышь не сопротивлялась хвосту, ее бы уже не было.

– Может, нам так плохо, потому что мы их не слушаем. Может, в том, какие они, и есть Божья воля. Его замысел относительно нас.

– Так ты его всё-таки нашел? Своего Бога?

Ян уронил сигарету в грязь за окном. Достал салфетки. Вытер руки. Окно. Бардачок. Ручку радио. Достал четки и покатал их в руках. Да. Для него это явно значит что-то другое.

– Док все равно думает иначе.

Да. Спасибо. Очень информативно и интересно. Мышь разочарованно уткнулась в телефон. Трус. Дурак. Сыр просроченный. Это утро было лишено злости, но сейчас Мышь снова почувствовала ее, поднявшуюся вместе с кончиком хвоста, который пришлось вдавить в дверь.

Но она не позволит испортить этот день своими бреднями. Она хотела этот день. Хотела на эту дачу. Хотела хотеть и выполнять свои хотения. Из трёх пунктов чек-листа она для исполнения выбрала самый сложный, но давался он сейчас легко и дарил наслаждение. Мышь хотела и улыбнулась Авокадо, когда они вернулись, нагруженные продуктами. Она хотела, чтобы он ответил – и он тепло и нежно улыбнулся ей.

Шоссе уже осталось позади, ровная дорога сменилась размытой полосой, а они всё не останавливались, дальше и дальше погружаясь в глубины Под-Центровской атмосферы. Новостройки растворились в разошедшемся дожде, и в окне показались следы былой войны: скошенные деревянные постройки, полурасформированные деревенские поселения, баррикады, так и не разобранные за пятнадцать лет. Люди здесь были другие, и даже Мышь, выросшая в Селе, ощущала к женщинам, развешивающим драные простыни на прогнившие верёвки, что-то сродни брезгливой жалости.

Кто из них воевал тогда? Сколько они потеряли, чтобы теперь жить так? Сколькие и до войны так жили?

Вскоре дорога кончилась совсем, и, если бы не высокие колеса машины Доктора, Мышь, наверное, отбила бы всю задницу. Парень в костюме снял наушники, и оказался весьма приятным типом (хоть и не без понтов), работающим на одной из тех работ, о которых Мышь Не Мечтала Даже. Он охотно влез в разговор о хвостах и похвастался, что по совету Доктора надевает наушники каждый раз, когда хочется на кого-нибудь наорать, и благодаря этому его отношения с окружающими стали налаживаться. Доктор погладил его по короткому хвосту, и этот забавный обрубок вильнул преданно.

Мышь только одного не понимала. По словам Костюмчика, он ехал на дачу отдыхать, а Повариха и Актриска, судя по купленным продуктам и торчащей из рюкзака музыкальной колонке – тусоваться. Мышь нечасто бывала на дачах, но из всего, что она знала о них, складывалось впечатление, что кто-то точно останется недоволен. И было интересно, как Доктор собирается это разруливать, ведь он знал, конечно, о конфликте интересов (такие, как он, всё знают), но встревоженным при этом не выглядел. Рулил себе, покачивая головой в такт старпёрской песне тридцатых-сороковых, да на Яна поглядывал изредка. А тот уже ни на кого не смотрел, ни с кем уже не говорил, только чётки перебирал рассеянно. Разговор с Мышью его так, что ли, задел?..

За окном не осталось уже ни дач, ни деревенских домов, а дорога окончательно сравнялась с грязью. Даже если бы Мышь вдруг решила вернуться и поехать на Мучильню, она никак не нашла бы пути. И не хотела.

СОПЕРНИЦА: ну что, вы где? Вы скоро? Купили сладкое к чаю?

Все были увлечены разговором, и никто не заметил сообщения в чате. Кроме Мыши. Она взглянула на хвост, и тот дернулся в ответ, жалкий и беспомощный. Ха. Да.. Она может.

МЫШЬ: не уверена, но вроде скоро приедем. Тут какой-то барак длинный, железный. Понятия не имею, что это.

Повариха тоже его заметила.

– Глянь, Мышондель! А я здесь была! Целую неделю провела. Курорт!

– Что? Это завод?

– Это сизка. Всех сюда свозили, когда в Центре место кончились.

– Что?

– СИЗО, – объяснил Доктор таким тоном, что Повариха перестала хихикать, – держитесь крепче, пожалуйста. Сейчас потрясет.

Проехали по ухабам, по огромным ямам, мимо развалившихся сараев, засохшего пруда и притормозили у самого леса, возле высокого коричневого забора, настолько обшарпанного, что проще было бы новый купить, чем такой красить.

– Ладно… и где мы?

– Почти на месте! – Повариха выпрыгнула из салона и прямо в чистых кроссовках прошлепала по грязи, постучав в забор три раза. С той стороны ей ничего не ответили, но забор заскрежетал, и ворота медленно разъехались. Доктор въехал на территорию… которая, конечно, была ухоженной, если бы здесь было, за чем ухаживать: трава, пара грядок, развалившийся сарай и косое жалкое подобие деревенского домишки. Доктор выключил музыку, похлопал по рулю, будто в похвалу машине, вылез к встречающему их Обнимателю и обнял его крепко. Счастливый парнишка обвил его хвостом.

– Мышь, подвинься, тут с нашей стороны лужа, – попросила Актриска, – неудобно вылезать.

– Дождина, собака. Все замочил, – Повариха протянула им руку, но Мышь и сама могла вылезти, между прочим. И вылезла. И ноги сразу промокли насквозь.

– Все твои грядки наверняка залил.

– Лучше уж дождь, чем я с моей больной спиной. Иди сюда, болезненная.

Мышь посмотрела по сторонам. Здесь, с ними, был только Обниматель, но писал сообщение-то не он? И пусть пространство бывает обманчивым, в ту деревянную развалюху точно не поместились бы даже они всемером, не говоря о всех тех людях, что уже должны были быть здесь.

Мышь дернула за хвост, и тот зашипел бы, если б мог. Да. Она переживает.

Обниматель обнял по очереди всех, кроме Яна – перепало даже Мыши, и она вдохнула запах чипсов и радости встречи. Он был одним их тех, кто помог ей тогда, у Доктора, но в отличие от Яна, не спешил вот так сразу вспоминать о той истерике.

Она снова дернула за хвост.

– Актриска, я тебя люблю! – заявил он, обнимая девушку.

– Я тоже люблю тебя, дурак, – она потрепала его по рубашке и вернулась в руки к Поварихе, которая крепко держала ее за пояс. А. Хм. Оказывается, она не слишком хорошо ходит… – о. Новые.

Мышь вздрогнула – Актриска смотрела прямо на нее! Что это значит?! – но развернулась и всё поняла. Внутренняя сторона забора была вдоль и поперёк покрыта…должно быть, следами тех, кто здесь побывал? Граффити, рисунки, имена, узоры, цитаты, цветные мелки, краска, наполовину стершиеся, растекшиеся и совсем свежие – всё поверх друг друга, перекрывая, переплетаясь, превращая унылый старый забор в место, где каждый смог оставить частичку себя.

Вау.

Здесь реально была куча народу.

– Ворота закрыли?

– Продукты, народ.

– Доковыляешь?

– Нормально всё.

Мышь взяла сразу три пакета – чтобы не подумали, что халтурит – и потащилась за Обнимателем, с трудом удерживаясь под тяжестью продуктов и рюкзака. Парень поднялся по скользкой лесенке и открыл скрипучую дверь, но прежде, чем войти, Мышь пропустила всех, неуверенная… ни в чем уже не уверенная.

– Все хорошо, – Доктор закрыл машину и подошёл к ней. Переложил все пакеты в одну руку и освободившуюся опустил на плечо Мыши. Но лишь после того, как она кивнула в ответ на его вопросительный взгляд. Будто она отказаться могла, хах, – каждый раз боюсь заходить. Представляется, будто они там без меня всё разворотили.

И не хлопнул – погладил. Вежливо забрал у нее один пакет. Поднялся по лестнице и открыл перед ней уже закрывшуюся дверь.

– Но каждый раз всё оказывается хорошо.

Доктор замечательный. Доктор прекрасный. Доктор добрый – какая редкость в их время! И пусть руки еще тряслись от волнения – или от тяжести пакетов – Мышь всё же сделала это, зашла в домишко, не представляя, что ее там встретит, не представляя, как все будут… просто раздеваться? Толкаясь? Положив пакеты на пол?

– Мою закинь, а Актрискину на вешалку, – распоряжалась Повариха.

– Я в курсе, Маргош.

– И Костюмчика куртяху тож. Мышондель, тебе как, по особому тарифу?

– Что? Нет, наверное? Ой, да я сама!..

Обниматель стянул с нее верхнюю одежду и закинул в огромную кучу, наваленную на какую-то тумбу, но Мышь – дурная башка – разумеется, забыла в кармане телефон и полезла за ним через всех. Ян забрал у Доктора пальто и повесил на вешалку, собственную куртку бросив на шкаф. И даже несмотря на то, что все разделись, здесь по-прежнему было слишком мало места и… ну, никак. Буквально гардероб изнутри.

– Тапочки?

– Не надо, спасибо… а куда?

– Сюда.

– Куда-сюда?

– Сюда, – Повариха сцапала ее за руку и подтащила к себе, – у нас ритуал. Готовы? Три, два, ГО!

– ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДЖУНГЛИ!!!

Они все засмеялись, а Мышь окончательно растерялась и впервые за день подумала, что это, наверное, сон – особенно, когда Обниматель откинул край ковра, под которым показался металлический угол.

– Это… люк?

– Залазь, Мышкин.

– Нет! Актриска первая! – Повариха подняла круглую крышку и изобразила галантный жест, – прошу.

– Пф, что за принципиальность? – девушка свесила ноги в дырку и начала спускаться. Она не видела многозначительного взгляда, которым обменялись Обниматель с Поварихой – а Мышь его, конечно, не поняла. Но когда они спустились следом, прошло буквально мгновение прежде, чем снизу раздалось:

– С ВОЗВРАЩЕНЬЕМ ТЕБЯ! С ВОЗВРАЩЕНЬЕМ ТЕБЯ!

Судя по радостным крикам и пению внизу людей было намного больше – даже больше, чем Мышь себе представляла. Ян подошёл, придержал крышку.

– Ныряй, Мышкин, а то всё веселье пропустишь.

– А вы?

– Мы попозже, – отозвался Доктор, вместе с Яном придерживая люк, будто чтобы тот не упал на голову спускающейся Мыши… а были случаи?!

Кое-как как она спустилась по неудобной лесенке – ладно, хоть ползти недолго – и едва ступив на пол, Мышь тут же оказалась в эпицентре хаоса, посреди шариков, хлопушек и шумной толпы.

– Мои вы дорогие!

– Мы тебя любим!

– С возвращением, наша звёздочка!

– Люблю ва-а-ас!!!

Актриска обнималась со всеми, кто здесь был – а это много, очень много, прям пипец как много людей, ладно, так не паниковать, найти стену, отойти к стене!..

Мышь вырвалась из толпы, зажалась в углу и увидела, что не одна такая – у стены стояли несколько человек, глядя на происходящее со стороны и не влезая в общую оргию. Среди них была и Соперница – Мышь уже успела забыть, что она есть, но теперь, пригнув голову и крепко сжав в кулаке хвост, порысила к ней, , как к единственному спасению.

– Что происходит?! – перекричать гвалт было непросто.

– Актриска вернулась же!

– А происходит что?!

Актриска повернулась к ним, повернув одновременно и весь налипший на нее комок из счастливо пищащих товарищей, и Мышь испугалась уже, что сейчас все бросятся к ним, но Соперница только улыбнулась, крепко держа в кулаке свой пушистый рыжий хвост, намного более чистый и расчесанный, чем в их последнюю встречу. Остальные у стены улыбались тоже, и Мышь поняла вдруг – по ответной улыбке Актриски – что этого, кажется, и достаточно. Какая же она красивая. Зараза. Неудивительно, что все вокруг нее так… эх.

Хвост оцарапал ладонь и выпал из руки. Урод.

– Ну что, народ? – красавица прекратила лобзания и вскинула тонкую изящную ручку, тут же приковав всеобщее внимание, – как там говорит Повариха – патипарт?

– Как говорила моя мама, – поправила Повариха, – ПАТИХАРД!!!

Все закричали, оглушающая музыка хлынула на них будто с потолка, и Мышь сама чуть не закричала – от страха, все рушится, рушится!.. Но Соперница потянула ее за собой, за ними устремились остальные «устеночники», и через несколько невыносимо громких секунд они оказались в совершенно другом месте. Здесь было тихо. И только из-за плотно закрытой двери доносились отзвуки творящегося беспредела.

– Привет. Испугалась, да?

– Да. Привет. Ага.

– Извини, что они так. Сейчас освободят коридор. Я им говорила начинать сразу в тусильне, но они очень хотели встретить Актриску на входе.

В ушах по-прежнему гремело, но то было эхо – здесь могла греметь только тишина. Любые звуки утонули бы в мягких обивках кресел и дивана, а шаги затерялись бы в высоком ворсе ковра. Здесь всё было такое мягкое – даже свет – что взгляд проваливался, и терялся, и… успокаивался. Здесь будто невозможно было кричать – шума здесь будто не существовало. Здесь было мало места, но оно и не было нужно, оно было бы лишним здесь и… и… и Мышь, если честно, плохо представляла, что здесь вообще можно делать.

Здесь была еще одна дверь, помимо той, в которую они вошли, и Соперница исчезла за ней, вернувшись через несколько секунд с футболкой.

– Это же твоя? Мы ее тебе давали Дома? Не волнуйся, она стиранная, вот она… эй. Ты чего, милая?

– Ы, – Мышь крепко сжала футболку и опустила голову, зажмурившись.

– Можно?

Она кивнула – и, хотя из знакомых тут была только Соперница, когда они все обняли ее своими тёплыми руками и хвостами, каждый из них показался знакомым и знающим каждую ее проблему, каждый день ее жалкой жизни. Дура. Расплакалась. Не выдержала. Сорвалась, испугалась, что опять попала в ловушку экстравертов, ту самую, когда тебе обещают, что будет хорошо, и ты едешь куда-то, где будет большая компания, думаешь, что на этот-то раз всё пройдёт нормально, но только зажимаешься снова, и снова хочешь бежать. А Мышь устала бежать. Устала постоянно чувствовать, что нужно бежать. Устала чувствовать, будто вот-вот сорвётся и помчится.

«Куда? Некуда же».

– Испугалась? – мягко повторила девушка, не отпуская ее рук.

– Да нет, я прост… – просто пыталась не размазывать сопли по лицу, чтобы не вызвать отвращения. Если эти люди вообще способны его испытывать, – прост рада очень.

Такая тупая причина плакать, но они, кажется, всё понимали.

– Не хотела на Мучильню…

– И правильно.

– Здесь тебя никто не будет мучить.

– Мы тебя от нее защитим!

– Доктор защитит, а мы поможем.

– Доктор? – Мышь вскинула голову, – хороший…

– Замечательный!

– Просто отпад!

– А какой жопец, да?

– Эй!

– Здесь есть настолки, хочешь?

– Я никогда не…

– Щас научим!

Они нырнули в мягкие кресла, достали фишки, карты, цветное поле, включили музыку, совсем другую – тихую, и сказали, что Мышь может включить любую, какую захочет, только не громко и после того, как эта закончится. Они объясняли очень терпеливо – хотя Мышь все равно упустила большую часть правил, потому что вскоре пришел Ян. Он вышел не оттуда, откуда они пришли, и даже не оттуда, где, видимо, хранились футболки – сколько же дверей в этой крошечной комнатке? Ян не присоединился к ним: сел в дальнее кресло, достал четки, закрыл глаза и начал перебирать их, беззвучно шевеля губами. Молился, наверное. Мыши было достаточно, что он здесь. Она хотела этого, несмотря на все странное, что происходило между ними. Она хотела – и он был здесь. Хотела играть в эту игру – и играла. Хотела успокоиться – и у нее получилось. Она почти забыла даже, что происходит через стену – потому что их веселье было не для нее. Здесь она могла в любой момент отсесть, просто посидеть, помолчать, зная, что никто не будет дёргать и спрашивать, что не так и почему она помрачнела. Даже когда кто-то прошел комнату сквозь, Мышь не подняла головы, хотя раньше распаниковалась бы, что это за ней. Ведь это она вечно всё делает не так.

Но сейчас все было иначе.

Сейчас она хотела, чтобы стало легче.

Ей стало легче.

И это чувство исполнившегося желания делало хорошо.

– Да откуда ты знаешь столько про царей?!

В одной из десятка игр были только карточки и вопросы. На вопросы Мышь привыкла отвечать в Клетке, но никогда еще не получала от этого столько радости.

– Папа раньше хотел, чтобы я стала историком и нашла что-нибудь, что перевернуло бы мир, – ответила Мышь, зная, что они все поймут правильно и не обвинят в бахвальстве, – сейчас хочет, чтобы я была учёным, так что химию учу. А сначала мечтал о дочери-великой художнице, и я ходила в художку.

– Умеешь рисовать?! А забор нам раскрасишь?

– У нас на все Джунгли рисующих два и обчелся.

– Я не настолько хорошо рисую, – Мышь улыбнулась и кинула кубик, – только всё испорчу.

– Так мы поправим!

– Ты скромничаешь, – вдруг из своего угла подал голос Ян, – я видел работы, которые ты выкладывала на странице. Отлично рисуешь.

Мышь подняла голову. Она уже почти не злилась на него, и хвост послушно распластался по полу, не поддаваясь на провокации, но стоило взглядам встретиться, и между ними снова промелькнуло это. Да ладно. Ее рисунки? Им сколько уже лет? Как далеко нужно было листать ее страницу, чтобы их найти?

– Янчик, как там Доктор? – спросила Соперница, отвлекая внимание Сыра на себя.

– Устал. Лежит. У него была ночная смена.

– Ой! – Мышь вскинулась, – может, ему принести чего-нибудь? Чай там или?..

Ян взглянул на нее снова. И очень странно.

– У него всё есть.

– Кстати о чае! – Соперница посмотрела на остальных игроков, и те закивали, будто отпуская, – хочешь, Мышк? И едальню покажу!

– А что? А куда идти?

– Только за мной, ни в коем случае не сворачивая. Хих.

Они зашли ровно в ту самую дверь, из которой пришли изначально, но оказались теперь не в коридоре – в совершенно другом месте. Мышь оглянулась, посопела и почувствовала, что ее вера в реальность с каждой комнатой всё более хрупка.

Так. И что преподнесёт ей эта комната?

– Всепоедальня! Некоторые ее называют жральня, некоторые обедня – неважно. Это королевство Поварихи.

– Я тут, за холодосом, – мгновенно отозвалась та, – с ужином вожусь.

– А мы откуда пришли? – уточнила Мышь, уже не уверенная, что сможет теперь туда вернуться. Сама, по крайней мере.

– Из лежальни, конечно, – Соперница протиснулась своим крупным телом между кухонных тумб. Столовая… всепоедальня тоже была небольших размеров, но просторнее и ярче. Основную часть пространства занимал длинный стол, соединенный из нескольких поменьше, под которым (видимо, чтобы не мешать проходу) громоздились разномастные табуретки, от деревянных до пластиковых… да. Здесь всё было совсем по-другому.

– Еще у нас тут читальня, умывальня, игральня, спальня, конечно, еще…

– Тут… – нет. Невозможно было поверить, что они под землёй. Наверное, будь Мышь изначально нормальной, то как раз свихнулась бы от невозможности происходящего, – тут?

– Тут – в Джунглях! – уточнила Соперница. Она уже успела помочь Поварихе, успела убрать что-то на столе, а Мышь все стояла, не в силах поверить.

– Джунгли…

И правда. Не то, что зоопарк наверху.

Соперница щелкнула чайником и кивнула Мыши на один из стульев – можно ведь? Он не подписан, не забронирован? И как по соседству могут быть настолько разные комнаты? У Мыши дома вот всё одинаковое…

– Это дача Доктора, – Соперница достала чашки. А они чьи-то? Или тоже общие? – у него родители были детьми девяностых. Еще и помешанные.

– Эй, – Повариха выглянула из-за холодильника с веничком, – мой батя тоже из девяностых – и ниче. Мыша, ты как по лапше? Буш?

– Но я не скидывалась на еду, – занервничала та, – надо было скинуться, да?

– Скинемся мы только на асфальт. Сорян. Тупая шутка. Но я согласна, кста. Предки Дока совсем конченные. Зато войну предсказали.

– Не ядерную же, – Соперница достала из навесных ящиков конфеты, печенье, вафли, сушки, мармелад, завалила этим добросовестно половину стола, будто рассчитывала не на двоих, а на весь… на все… Джунгли, – они это место создали по примеру каких-то своих игрушек про постапокалипсис. Всю жизнь трудились, все деньги в это вложили. А в итоге обоих чума унесла.

Можно было не пояснять: историю Мышь знала, а об одержимостях взрослых слышала не раз, когда к родителям приходили друзья, и они, напиваясь, с тоской вспоминали былые времена. Мечтавшие быть эльфами стали грузчиками. Мечтавшие путешествовать во времени и пространстве – тоже грузчиками. Или на заводы ушли, если повезло. Мышь сидела с ними за столом, чувствуя себя лишней, и слушала, как здорово было бороздить просторы космоса, «а не вот это вот всё». Слушала – и не понимала, как эти фантазеры могли жениться, заводить детей, искать работу, брать кредиты, сражаться на войне… сами ведь не выросли еще, не поверили еще до конца, что мир – он другой, его невозможно перестроить под себя, как хочется. Если только ты, похоже, не одержим этой идеей, как родители Доктора.

Поверить в существование этого места было по-прежнему слишком сложно, как, наверное, трудно было поверить в существование и самого Доктора. Такого замечательного. Такого потрясающего. Самого лучшего на свете. Мышь не могла представить, что он когда-то был ребёнком. Наверное, он сразу родился идеальным. И она хотела, бы, чтобы он вдруг сейчас был здесь, сам рассказал ей о родителях, о даче, о том, что чувствует, о том, что чувствует Мышь. И что чувствует Ян, хотя благодаря мыслям о Докторе даже Ян уже волновал ее в меньшей степени.

Она безумно хотела увидеть его – и увидела, от чего сердце наполнилось радостью, настоящей радостью, что мечты сбываются. Доктор пришел на ужин, когда все уже стянулись на ку… в едальню. Никакого расписания, кажется, не было: люди приходили, брали тарелку и уходили, другие садились за стол, некоторые не брали еду, но все равно сидели с ними, пили чай, ели сладкое. Доктор присоединился к ним за столом, но сел не во главе, как ожидала Мышь, а с краю, будто просто еще один жилец, а не полноправный хозяин бункера-джунглей-дачи… или так, будто они все здесь были хозяевами тоже. Рядом с ним оказались девчонка с единственной котлетой на тарелке, и Доктор заговорил с ней, улыбнулся, погладил хвост, лежащий на столе, что-то шепнул, показав на тарелку. А когда поймал взгляд Мыши, улыбнулся и ей так, что она тут же смутилась, опустив глаза. Ян был прав, Авокадо явно устал: у него запали глаза, рука, держащая вилку, иногда подрагивала, и взгляд постоянно терял фокус. Но менее прекрасным Авокадо от этого не становился. После ужина он выслушал ее сбивчивую речь о том, как ей все нравится и как она благодарна. И даже за руку подержал! И сказал приходить к нему завтра в кабинет поболтать. Лично! Наедине! И Мышь потом, вдохновленная, мыла тарелки. Ей сказали, что графика дежурства нет, и убираются те, у кого есть силы – а у нее их сейчас быть хоть отбавляй. Потом она искала туалет и наткнулась сначала на тусильню, где под громкую музыку Актриска упоенно читала монолог восторженной толпе – и Доктор уже был там. Мышь попыталась вернуться той же дорогой, но оказалась в совершенно другом месте, шумном и ярком, с большим телевизором на стене – и Доктор уже был там, говорил с Костюмчиком и Обнимателем, которые гоняли настольный футбол. Потом Мышь наткнулась на Яна и сказала, что потерялась. Но он ухмыльнулся и ответил, что потеряться здесь невозможно, ведь тропы Джунглей всегда выводят туда, где ты должен быть. Можно было бы засомневаться, но в это чудо Мышь поверила легко – ведь куда бы она ни пошла, всюду встречала Доктора. Разве это не знак? Она была здесь, потому что Доктор, она была в порядке, потому что Доктор, она хотела хотеть, потому что Доктор – разве это не судьба? Разве это место, его дом – не чудо?

Здесь не было расписаний. Об этом Мышь узнала, когда ее нашла Лена и предложила показать спальни, сказав, что можно ложиться и просыпаться в любое время, пока не мешаешь другим. Для особо чутких сновидцев есть наушники и беруши, а если совсем плохо, можно перебраться в любую комнату в Джунглях – в читальне, например, всегда тихо. Если хочешь поесть – поешь. Погулять – вся территория твоя. Даже помыться можно в любое время, и не придется полчаса ждать нагрева бойлера – горячая вода всегда и сколько хочешь!

Здесь повсюду были хвосты. Еще тогда, на квартире у Авокадо, Мышь заметила, что к этим отросткам относятся, как к части семьи, на них реагируют, их берегут и стараются не наступить на чужие – дико и непонятно, зачем беречь то, что причиняет боль? Но об этом мнения Мыши никто не спрашивал, а они, кажется, здесь и не были опасны. Здесь внешний мир не провоцировал их, а внутренний все оберегали. Здесь будто даже и не было того мира, и Мышь вспоминала, сколько сейчас времени, только когда смотрела на часы телефона. Вскоре она перестала делать и это – без того было много занятий.

Здесь повсюду висели чек-листы. В каждой комнате был хотя бы один, общий, с рисунками, наклейками и даже фотографиями, и из разговоров Мышь поняла, что все относятся к этому очень серьезно. Если Доктор сказал, что тебе нужно общение – общайся. Сказал побыть наедине с собой – значит, сейчас это важнее общения. Сказал, что хвост нужно расчесывать два раза в день – не забудь, один – не переусердствуй. Доктору здесь верили даже больше, чем «тропам Джунглей». Доктора здесь боготворили. Мышь сначала думала, что он один из тех… ну, как гуру, который появляется раз в год, говорит одну умную вещь и снова надолго исчезает. А все переваривают, проживают, осознают. Но он постоянно был с ними, охотно делился энергией и словами поддержки, дарил тепло и улыбки, и даже когда ушёл спать раньше всех, в комнате сохранилось ощущение его присутствия. И во всех остальных комнатах тоже.

Ложиться не хотелось, но Мышь чувствовала, что еще немного и начнёт нести неразборчивый бред. А еще она знала, что следующий день будет еще лучше этого – так чего бояться? Она написала Мамочке, что все хорошо, достала тетрадь для записи хороших поступков, который зачем-то при сборах сунула с собой, открыла новую страницу и написала:

И еще:

И еще:

– А где Доктор спит? – спальня была длинной и широкой, с кучей матрасов и ширм, сложенных в углу. Можно было взять любую, выбрать понравившееся место и обставить всё, как хочешь: закрыться ширмами, сдвинуть матрасы, сделать домик… Мышь долго не могла определиться, чего хочет, и уже решила лечь в углу, одна, но Соперница вдруг предложила место рядом с собой и это… это порадовало. Было так странно радоваться близости с тем, кого недавно считал чуть ли не врагом, и Мышь написала под четвёртым пунктом:

И тут же вычеркнула его с удовлетворением.

– У него своя комната. Рядом с кабинетом.

– Удобно, наверное?..

В спальне их было пока что трое – они с Толстушкой и отвернувшийся к стене, забившийся в самый дальний угол Цыган. Но вещи хранили следы, и у каждого матраса Мышь видела следы чего-то присутствия – а некоторых владельцев даже уже могла узнать.

– Должен же он когда-то от нас отдыхать, – Толстушка села на матрас, вытянула полные ноги и спросила, – тебе ничего, если я прямо здесь?

Сначала Мышь не поняла, о чем она и почему обращается к ее хвосту, но потом увидела в руках девушки небольшую расчёску.

– Точно! Чуть не забыла…

– Надо сказать Доктору, чтобы занес это в твой чек-лист, – Толстушка улыбнулась, – хочешь вместе?

– А можно?

– Почему нет?

Мышь полезла в рюкзак. Они с Толстушкой даже помогли друг другу: Мышь осторожно вычесала неудобный колтун, а Толстушка с улыбкой показала ей еще одну отпавшую чешуйку. Внешне разницы по-прежнему не было никакой, но Мышь уже знала – рано или поздно сдадутся даже самые старые и крепкие.

– Убери эту гадость.

Толстушка убрала. И когда они легли, Мышь кое-что почувствовала. Запах. Кажется, с всепоедальни. Там что-то пекли.

ТОЛСТУШКА: спокойной ночи, друзья.

Она написала в общий чат, и тут же посыпались ответы: «спокойной ночи, спокойной ночи, сладких снов…» И только Ян, как всегда, выделился.

ЯН: если Мышь с тобой, передай, чтобы завтра после завтрака пришла в кабинет Дока.

– А сам передать не может? – фыркнула Мышь, – все равно ведь сюда придет.

– Не, – Толстушка подбила подушку и легла, – он здесь не спит.

– Тоже отдельная комната? Не слишком ли много чести?

– Не совсем, – Толстушка повернулась к ней своим грузным телом и улыбнулась. Такая мягкая на вид. Такая тёплая. И домашняя. Мышь вдруг вспомнила, как она принесла в их первую встречу вкусняшки к чаю, еще не зная тогда, что Мышь устроит истерику… но даже если бы знала, разве это что-нибудь изменило бы? От этих мыслей стало так тепло-тепло! Их матрасы были в нескольких сантиметрах друг от друга, но сейчас Мышь, наверное, придвинулась бы и ближе. Толстушка подобрала хвост, прижала его к груди и тот только немного хлестнул ее по щеке. А может…и погладил? Будто не враги.

Полежали.

– Слушай…

Лена открыла глаза и посмотрела на нее без раздражения:

– М?

– А что Яну вообще нравится?

– Ты о чем?

Мышь понизила голос до шепота, хотя их по-прежнему не мог услышать никто, кроме Цыгана. А тому вроде было все равно.

– Я его просто не совсем… ладно, совсем не понимаю. Он говорит странные вещи, делает всякое… не понятно, чего хочет.

– Ты спрашиваешь меня, как ему понравиться? – Толстушка перевернулась на бок и придавила хвост круглым локтем.

– Да нет. То есть… блин, ладно. Да. Точнее, не совсем, я уже забила. На самом деле, чисто из интереса спрашиваю. Вы ведь вроде бы?.. Ну, ты его?..

– Думаешь, он мне нравится?

– Ну… да?

Толстушка улыбнулась снова. Иногда Мыши казалось, что улыбка вовсе не сходит с ее лица, как ухмылка – с губ Сыра.

– Точно из интереса?

– Точно-точно.

– Это хорошо. Потому что он занят.

– Правда? Почему он тогда..?! Нда…

– Ага. Он такой. Любит смущать.

– Но… не с тобой, да?

– Я его обожаю. Он замечательный друг. Но, по правде говоря, я без понятия, что его там возбуждает, Мышка. Я вообще в отношениях плохой советчик. Меня все это мало интересует.

– Как так?

– Ну… просто. Не мое всё это. Такая вот я. И не стыжусь. Давай спать, хорошо?

Мышь закрыла глаза, сунула нос в складки подушки – со свежей наволочкой, между прочим – и мысленно перечеркнула последнее желание о Сопернице еще одной чертой, категоричной и окончательной, подумав, что за сегодня у нее из бусин уже может собраться целый браслет.

Утро началось так, как и должно начинаться любое утро – радостно. Мышь, вставшая одной из первых, сначала ответственно и сосредоточенно попилила чешую, потом прокралась мимо спящих тел, поплутала в поисках умывальни, но с первого раза смогла попасть в едальню – по истине, магия или божественный промысел! Там она застала только Яна с Цыганом, которые сидели на тумбе под вытяжкой и говорили о чем-то тихо, но, судя по жестикуляции, достаточно резко. Увидев Мышь, они поспешили спрятать сигареты, но та только фыркнула и отвернулась к кухонному чек-листу.

1.Съесть столько, сколько нужно.

2.Не голодать!

3.Не винить себя ни за один кусок

4.Помыть посуду, если есть силы

5.Написать в беседу, если ешь последнее

6.Наслаждаться каждым мгновением:)

Мышь посмотрела: грязной посуды не было. В холодильнике тоже остался не последний кусок, а целая кастрюля вчерашних макарон. Значит, еще четыре пункта, и Мышь собиралась выполнить их с радостью – еда больше не пугала ее, ведь хвост не хлестал теперь по жирным ляхам и не лез в рот, заставляя блевать. Еще и Доктор в пять утра скинул личные чек-листы – бедняжка что, совсем не спит? – и Мышь не могла не заметить, что теперь мышка намного больше похожа на нее. Присмотрелся. Подобрал картинку. Хитрец!

К желаниям, отдыху и хорошему общению добавились четыре новых пункта: «смазать хвост перед сном, подпилить чешую утром» «посетить Доктора:))» и «позвонить Мамочке».

Хм, Последнее спорно, конечно.

– Нет! Мы с ним сто раз это уже обсуждали, – повысил голос Ян. Не особо заинтересованная, Мышь всё равно прислушалась. Редко от Сыра услышишь настоящее шипение, – он говорит, что все обойдётся.

– А если нет? – взвился Цыган.

– Просто не лезь к нему с этим.

– Да-а-а, пусть будет ни при чем! Ведь их поколение так многого достигло!

– Они сделали все, что могли.

– А сейчас по норам забились, как крысы. Чувствуют, что скоро все снова станет очень плохо.

– Ты параноик.

Тонкий полосатый хвост хлестнул по пушистому.

– Не называй меня так.

– Может, нормально всё будет.

– Для них! А нас либо спрячут, либо за Забор выкинут. Вот увидишь. Гребанная Сансара.

– Тагар. Вдох.

Он вдохнул сквозь зубы.

– Выдох. Не порти карму.

– Пойду к Доктору.

– С этим? Не пойдешь.

– МЫША!!!

Крикунья ворвалась в комнату, тряся над головой звенящим телефоном.

– Мама!!!

– А? – Мышь чуть тарелку на себя не опрокинула. Сердце упало в пятки, подскочило к горлу и вывалилось на макароны. Хвост сделал дугу и треснул по щеке, – чего «мама»?!

Она схватила телефон, но тот уже перестал звонить.

– Прости, ты его просто оставила в спальне, а он зазвонил, я посмотрела, там она, и помню, как мы тебя тогда отмазывали и подумала, что нельзя пропускать ее звонки!!

– Ага, – Мышь подавила желание поморщиться от звонкого голоса. Расстроится ведь, – спасибо?

Взглянула на экран. Три пропущенных. Ладно. Ничего. Переживет.

– Она думает, что я на Мучильне.

– Ого.

– Наверное, хочет узнать, как дела. Готовлюсь ли, всё такое…

– И ты будешь ее обманывать?!

Мышь шлепнула хвост ладонью, прибив к столу, хотя он двигаться вроде и не собирался.

– Уже обманываю.

– У! Давай тогда обманывать хорошо.

– Что?

– Я с вами, – Ян спрыгнул с тумбы и вытер руки бумажным полотенцем, – пошли.

– Куда?!

Ее потащили через комнаты: в одну дверь, вторую, третью, через чистящих зубы в умывальне, через сонно клюющих носом в лежальне, и в игральне обнаружили Доктора, который, разлегшись перед телевизором, закинув ноги на пуфик, щурясь и зевая, щелкал игровым пультом, гоняя по экрану нарисованный персонажей. Такой милый, такой домашний, в футболке с динозавриком и спортивных штанах – Господи, Мышь сейчас либо распищится, либо умрет.

– А я думаю, куда ты так рано встал, – сказал Ян.

Авокадо улыбнулся всем сонно.

– Доброе утро, ребята.

– Доктор, пойдемте с нами! – Крикунья встала, перегородив экран. Не специально, конечно, просто жесты у нее были такие же громкие, как и слова, – будете учителя играть!

– Да ладно вам, ребят… слушайте… – Мышь хотела уже сопротивляться, но Крикунья оказалась громче и быстрее, уже наспех объяснив Доктору ситуацию. Тот выслушал внимательно, покивал, отложил игру, встал. Подергал протертый шнурок на спортивках.

– Здорово, конечно, но я немного в непотребстве.

– Это ты еще нормально, – хмыкнул Сыр.

– Ян.

– Да мы вас по пояс снимем, – Крикунью было не остановить. Чем больше возникало препятствий перед ее гениальной идеей, тем сильнее она расходилась, – и Актриску позовем! Она нам всех расставит, прям как на сцене! И музыка – для настроения!

Было ли это весело? Очень. И абсолютно безумно. Они спрятали лица, раздали книги, Актриска помогла выбрать позы, на Авокадо напялили очки и сделали вот точь-в-точь как профессора какого-нибудь. А Мышь поставили так, будто она совершенно случайно оказалась в кадре, и вся такая занятая-занятая… потом вместе выбирали самую правдоподобную фотку, а самые лучшие отправились в общую беседу, где уже висели фотографии со вчерашнего дня. Каждый присутствующий включился в проблему, как в свою личную, каждому было важно высказаться – но никто не осуждал Мышь…кроме разве что Толстушки, но у нее это, похоже, больная тема. Они поговорили о матерях, о семьях, о воспитании, точно зная, какие темы не стоит поднимать, порассказывали забавные истории из жизни, а их хвосты обвивались вокруг друг друга и дергали – но не больно. И даже если кто-то оказался бы задет, ничего страшного не случилось бы: здесь был Доктор. И задетый легко мог бы повернуть беседу в противоположное от больной темы русло, сказав, что не хочет об этом.

Через час этот разговор перенеся в кабинет Доктора, и там уже Мышь лично с ним говорила непосредственно о ее семье. А когда она понимала, что больше не может, и нужно прерваться, то под надзором Доктора начинала нанизывать на свою нить новые бусины, озвучивая воспоминания. Сначала стеснялась, но он не смеялся даже над самыми наивными моментами, и когда, увлекшись, она в подробностях начала описывать вкус Поварихиных пирожных, он разулыбался так, будто она ему душу свою открыла.

Материала хватило бы на все воспоминания в жизни Мыши: у Доктора оказался целый набор для рукоделия, куча бусин самых разных форм и цветов, и он позволял ей долго сидеть и выбирать каждую. Чтобы идеально подошла. Чтобы никогда не забылось.

Кабинет был одной из немногих комнат над землей, и в окно заливается утренний свет. Мышь не помнила, как давно разучилась радоваться утру, и сказав: «день сегодня хороший», добавила еще одну бусинку.

– Значит, злость?

У Доктора был стол, но стоял он не как в кабинете врача, а у окна, чтобы за ним мог сидеть только один человек – и никаких ассоциаций с чувством, будто ты отчитываешься перед директором. Еще у Доктора были два кресла, книжный шкаф и разноцветный плед, который он дал Мыши со словами, что сегодня прохладно. Так что она сидела укрытая, забравшись на кресло с ногами, пила чай и говорила – и это было так приятно, знать, что точно слушают. Как в переписке, только лучше.

– А почему злишься?

– Не знаю. Наверное, потому что сколько бы я не делала, они хотят больше.

– А сама ты чего хочешь?

– Так-то до позавчера я вообще не думала, что могу чего-то хотеть.

– Да. Понимаю.

Он спросил, будет ли ей комфортно, если он будет ходить, и после согласия сначала посидел на подлокотнике кресла, потом на столе, потом походил, постоял у окна, посмотрел на грядки. Так было даже лучше. Так он был вообще везде.

– А сейчас ты как?

– Легче. Намного.

Доктор пересел на ее подлокотник и (спросив, разумеется, разрешения) взял хвост. Осмотрел. Ощупал. Постучал по чешуе. Погладил. Вернулся к своему креслу и что-то записал в блокноте. В ее блокноте, который он, по его словам, завёл специально именно для их сеансов еще тогда, когда только начали переписываться. С обложки радостно улыбался Мышонок – ну еще бы.

Трудно было поверить, что такое чудо существует.

– Значит, Мамочка много требует. А Папа?

– А можно мы не будем говорить о нем?

– Конечно. Может, тогда о ребятах в Клетке? Или о ребятах здесь?

– А что я должна о них говорить?

– Что приходит в голову, милая Мышка. Важно проговаривать и осознавать свои чувства. Осознавать, проговаривая. Так ты приближаешься к его приручению.

– Что? Зачем мне его приручать?

В идеале, она планировала от него избавиться. Или хотя бы добиться полнейшей капитуляции.

– Потому что, как ни прискорбно, но он часть тебя и никуда от него не денешься. Можно только научиться жить в мире.

–Я не хочу с ним мира. Хочу, чтобы он отстал.

– Я понимаю. Ты видишь в нем врага, и это естественно, ведь он причиняет боль. Но на самом деле он не хочет этого, Мышь. Просто не умеет по-другому. Он реагирует так, как научился, и использует то, чем должен защищать, как оружие.

– Защищать. Меня.

– Представь зверя. Сильного, свободного, дикого. Он занимается своими звериными делами – охотится, размножается, выживает. Он эволюционировал таким, каким должен был. Всё в нем совершенно. Представь, как трудно было бы ему, если бы вместо помощи (баланса там, скорости, защиты) хвост добавлял проблем. Лез гепарду под лапы. Говорил лисичке, что она недостаточно хороша.

– Хм.

– Его нынешнее состояние мучает тебя. Наша цель – это исправить. Потихоньку избавиться от старой, острой, больной чешуи и заменить ее новой, надёжной. Которую не придётся пилить, и которая не будет пилить тебя.

Он снова прошёлся по кабинету, мимолётно коснулся головы Мыши, и та растаяла. Ой, ладно, пусть говорит, что хочет. Она даже готова сделать вид, что весь этот монолог хвост не пытался протереть в ее ноге дыру спиленной чешуей. Помириться с ним, ага. Да она скорее его заживо сожрет.

– Расскажи мне о вас с Яном.

– А? – рука дрогнула, и Мышь поставила кружку с чаем на пол. Укуталась плотнее – прошибло дрожью. Зачем так внезапно-то?

– Он сказал, что нравится тебе.

– Вот трепло.

Об этом с Доктором точно не хотелось говорить – не с Доктором… ни с кем уже вообще. Да. ДА, И ЧТО? Да, Ян красавчик. Да, в него легко было влюбиться – легче, чем проигнорировать. В нем привлекало внимание всё: его лицо, его ухмылка, его вечно неоднозначные знаки, будто он постоянно флиртует… но в Доктора можно было влюбиться за одни лишь слова. За то, как он говорит. За то, что он говорит, и кем ты себя чувствуешь рядом с ним. И это, как Мыши казалось на ее скромный взгляд, было намного важнее.

– Он вам рассказал, да? О том разговоре. Когда я у вас в гостях была.

– Да.

– А что сам мне сказал, вам не рассказывал?!

– Рассказывал, – кажется, Доктор вздрогнул от ее не к месту взвившегося голоса. Хотя почему это не к месту?! – не вини его. Пожалуйста.

Ага, конечно, ладно. Щас. Доктор сел в кресло напротив и наклонился к ней, сложив перед собой сцепленные руки. Посмотрел прямо в глаза, но Мышь отвела взгляд.

– Он часто не думает прежде, чем что-нибудь сказать.

– Мне казалось, в этом суть лечения. Думать.

– О. Я тоже часто говорю ему об этом. Но ты знаешь этих парней. Оно всегда считают, что уже всё поняли, и готовы учить других.

Мышь тихо хмыкнула.

– Тупые парни…

– И пока Яна не слишком заботит, что его – как он думает – умные слова заденут другого, – Доктор улыбнулся осторожно, – ему кажется, что остальным можно помочь также, как я помог ему. Прости, пожалуйста, что он тебя расстроил. Я поговорил с ним, как только пришел домой, и посоветовал на время прекратить общение. Подумал, так он нанесёт меньше вреда.

Мышь взглянула исподлобья. Доктор выглядел очень виноватым.

– Зря?

Она снова опустила глаза, и он наклонился ближе осторожно коснувшись ее рук своими, мужскими, сильными. Такие руки могли бы взять все ее проблемы и решить за раз. В таких руках спокойно. На них даже смотреть хорошо, они не нервируют в отличие от длинных беспокойных пальцев Яна, постоянно что-то вытирающих, поправляющих, комкающих…

– Прости. Я такой же мальчишка. Тоже не подумал перед тем, как сделать. Вы взрослые люди и можете разобраться сами.

– Вы не такой же, – тихо сказала Мышь.

– Я всё понимаю, – она не сопротивлялась, и он взялся за ее руки крепче, сжал их. Тёплый. Мягкий. Сладкий. Чудесный Авокадо, – трудно остаться к нему равнодушным. Ян красивый юноша. Невероятный. Но тебе сейчас нужно… другое, понимаешь? Более стабильный. Надёжный. Здоровый. За которым не тащится на хвосте груз ошибок прошлого. Того, кто не сделает хуже.

Мышь чуть двинула пальцы. Так получалось, что она сама касалась рук Авокадо.

– Поняла.

– Не из нашей безумной компании, короче. Ты прости, что влезаю, просто… не надо.

– Всё хорошо, Доктор. Я ему и не нравлюсь. Я в принципе никому…

– Это не так! Ты замечательная.

– И мне точно нужен кто-то… взрослый, – она слегка улыбнулась, глядя на их соприкасающиеся руки. Доктор тут же отстранился, но ощущение осталось – можно я ещё одну бусину возьму?

Авокадо тоже улыбнулся, вроде даже облегчённо, и сел обратно в свое кресло.

– А это за что?

Мышь выбрала самую красивую, надела на нить и подняла глаза, кажется, впервые за весь сеанс посмотрев на него открыто. И многозначительно.

– За сегодняшний разговор. Я очень многое поняла.

Авокадо дернул уголком губ. Интересно, а он понял ли?

– Конечно, Мышка. Попробуй сегодня позвонить Мамочке, пожалуйста, поговори… о чем угодно. О чем комфортно будет. Мне не нравится идея с обманом, но, возможно, для честного разговора вы обе еще не готовы. Спасибо тебе за беседу.

Мышь покивала, встала, подобрала хвост, намотала его на руку, и пошла к двери, чувствуя, что ее провожают взглядом. Остановилась. Он абсолютно точно смотрел на нее, но за секунду до того, как она обернулась, опустил глаза в телефон. Хитрый Авокадо.

– Доктор!

– Да?

– Один вопросик. По чек-листу. Мне очень понравилось исполнять желания.

– Я рад.

– Но если есть одно очень сильное желание, но я его боюсь? Если все пойдёт не так, а я не готова?..

– Вообще, если чего-то очень хочется, значит, это обязательно нужно. Но есть одна хитрость. Как раз для таких, как мы, – он, перекинув ноги через подлокотник. В такой позе, в этой домашней футболке и джинсах позе его даже Доктором было странно называть. Но он определенно был взрослым. И -определенно – очень горячим. И он позволял Мыши видеть его таким – не только Доктором. И от этих мыслей стало труднее дышать, только хвост здесь был ни при чем.

– Запиши это желание, и каждый раз, когда будет казаться, что мир подаёт знак, ставь рядом с ним плюсик. Или сердечко. Или наклейку можно лепить – помню, Повариха так сначала делала. Определи, что знаков должно быть, например, пять, и когда они все будут отмечены, ты уже сама поймешь, что готова. Подашь наушники, пожалуйста? Они у двери на полке.

Мышь с радостью выполнила его просьбу, передавая наушники, позволила себе еще раз прикоснуться к его руке, и вышла, мысленно уже поставив один плюсик напротив волнующего желания.

КТО-ТО: слышьте, я в читальне готовлюсь к зачету по православному. Запрусь. Если че, стучитесь.

ЯН: могу помочь;)

КТО-ТО: Янушка, енотовидная моя собака, ты последний, кого я буду спрашивать за религию. Ты креститься-то умеешь?

ЯН: хоть с обеих рук!

КРИКУНЬЯ: Ребят!!! А наш лапушка освободился???? Оч надо поговорить!!!!!!

ДОКТОР: Лапушка освободился, если речь, конечно, обо мне.

КРИКУНЬЯ: блин, беседы перепутала, Доктор, прости!!!!!!

ЯН: я слежу.

– Не отвлекайся, – одернула его Толстушка, – я сказала: «грязная-прегрязная ручка двери». Твои действия?

Ян отложил телефон. Ухмыльнулся. Нахмурился. Мышь наблюдала за ними уже минут пятнадцать, помогая Актриске помогать Поварихе месить тесто, на самом деле большую часть времени просто следя за тем, чтобы Актриска долго не стояла на ногах – Повариха попросила. Она не следила за Яном – пф! – ей просто было интересно. Ну, и немного за Яном, ладно. Потому что он всё равно красавчик, и трудно было вот так забыть, как Мышь маялась по нему, пока не переболела. Ладно. Может, не до конца еще переболела. Но глупые мыши любят сыр, что тут можно сделать?

Играющие смотрели друг другу в глаза, а хвосты их лежали на столе, и один иногда бил по второму. Нужно было увернуться. Или стерпеть. Мышь так и не поняла.

– Я обмотаю ее салфеткой и открою.

– Нет.

– Почему?

– Что будет, если ты ее потрогаешь? – рыжий хвост ударил по полосатому.

– Ничего хорошего, – сказал Ян.

– Но и плохого тоже. Давай. Думай.

– Ну… шансов, что я подхвачу что-то почти нет, но… ой, всё. Моя очередь. Чёрная пятница в магазине. Суперраспродажа. Тебе обязательно нужно купить какую-нибудь хрень в дальнем углу зала.

– Какую?

– А что?

– Вдруг она у меня уже есть. Или мне не так уж надо.

Ян заухмылялся. Теперь уже полосатый хвост настойчиво лупил по рыжему. Лена вздохнула. Закрыла глаза.

– Так. Хорошо. Толпа – это просто люди. Все они также боятся давки. Поэтому в толпе так страшно – никто не знает, что делать, и трудно предсказать поведение. Но. Никто не желает мне зла. Если я буду осторожна, я смогу пройти сквозь нее без проблем. Я всё контролирую.

Пушистый хвост гордо вздернулся, ударив по полосатому.

– Ха. Слышу слова Дока, – заявил Ян.

– И что? Мы все говорим его словами.

– Раунд. А ты хороша.

– Я в курсе. А вот тебе практика не помешает. Моя очередь.

– Спроси его про незащищённый секс, – хохотнула Повариха, намешивая тесто, – посмотрим, как выкрутится!

Мышь взглянула на нее растерянно. В голове еще не уложилось это сочетание грубости и материнской заботы, выбритый затылок, разноцветные пряди и миксер в забитых татуировками руках, перемешивающий яйца для печенюшек. Актриска игриво толкнула ее в плечо и пошатнулась – Мышь едва успела подхватить ее. А в этой умудрялись совмещаться ослепительная красота и неловкость, создаваемая беспокойным хвостом, всюду лезущим и все на пути сбивающим – как потерянная мысль. Разве такими должны быть актёры?

Толстушка перевела взгляд на Яна. Подняла брови. Тот скрестил руки на груди и, как обычно, ухмыльнулся.

– Мне тоже словами Дока ответить?

Дверь разразилась истеричным «туктуктуктук!» – стучал хвост, и Мышь сразу поняла, кто это. Она уже училась различать.

Крепко сжимая в объятьях, Обниматель втащил в едальню того парня, с которым они ехали в машине – Костюмчика, даже здесь он был в рубашке, благодаря товарищу изрядно помятой. За ними вошел Цыган, и сразу направился к Яну.

– Я тебя ищу.

Толстушка тут же встала и отошла от них на другой конец стола, к Обнимателю и Костюмчику, который выглядел так, будто не понимает, зачем он здесь, почему его усадили и чего хотят.

– Прикиньте, он никогда не играл в «10 причин почему»!

Костюмчик вытащил наушники и ответил недовольно:

– Я играл. Но я всегда проигрываю. Мне нечего сказать.

– Знакомо, – влезла Актриска, – мне тоже всегда нечего.

– Актриска, – предупредила Повариха, – половником уебу.

– Люди добрые, расправой угрожают!

– Ну давай, слыш! Начинай! – поторопил Обниматель, – ну давай, я начну? Мне постоянно надо кого-то ощущать, иначе кажется, что сдохну! Раз!

Мышь подошла тихонько и коснулась его хвоста, погладив этот виляющий пропеллер. Неделю назад она бы испугалась вести себя так с почти незнакомым человеком. Но ведь Обнимателю это было нужно. И от ее прикосновения хвост только сильнее завилял.

– Да не знаю я, – Костюмчик заметался. Нехорошо его так держать, конечно. Надо будет поговорить об этом с его другом. Доктор бы не одобрил, – я в порядке.

– О, все мы здесь в порядке, – снова влезла Актриска, – но все мы почему-то здесь.

Хвост Костюмчика забился под стул, будто прячась от остальных. Тонкий и на вид очень ломкий. Вряд ли такой просто душит или бьёт.

– Вы будете смеяться.

Все помотали головами. Конечно, нет. Здесь не смеются. Только если все вместе. Только ради спасения.

– У меня все слишком хорошо.

– Так, – все подобрались ближе.

– То есть, все правда в порядке. У меня работа. И… и семья. И ребенок. И даже машина. И перспективы. И мне даже двадцати пяти нет.

– Круто, – выдохнула Толстушка.

Костюмчик обратил взгляд на нее, и по его лицу стало понятно, что – нет. Вовсе нет.

– Я не знаю. Я ничего не чувствую. Эта жизнь… не моя будто. Будто я ее не заслужил. Будто кто-то подарил мне ее, а я просто выскочка.

Мышь вовремя наступила на его хвост, который уже навострился, чтоб ужалить, а Обниматель тут же обнял своими крепкими ручищами.

– И я часто в наушниках, – продолжил он, дрожа, – не потому что злюсь на других, а потому что так получается не думать. Ха. Бред, да?

– Думаю, – Повариха отложила скалку и хлопнула его по плечу, – можно засчитать тебе это аж за три очка.

– Хоть за четыре!

– Отпусти, пжлст, задушишь… – прохрипел Костюмчик. Актриска перепорхнула из рук Мыши к ним, запрыгнула на стол и чуть не упала. Неугомонная.

– Ты не говорил. Ты вообще сюда редко приезжаешь.

– Работа.

– Может, возьмешь отпуск и поживёшь тут пару недель?

– А так можно?! – выпалила Мышь. Ей-то представлялось, что это волшебное место открывается в пятницу и исчезает в полночь воскресенья, ровняясь с землёй.

– Оф коз, как говорят наши старперы, – отмахнулась Актриска, – сколько угодно. Хоть навсегда. Здесь ведь лучше, чем снаружи.

– Чем везде, – добавила Мышь, и все хвосты согласно завиляли, слегка толкаясь. А ведь Мышь могла бы здесь жить. Могла бы помогать по дому, выращивать овощи и продавать, например?.. Она могла бы быть полезной. И счастливой! И каждые выходные видеть Авокадо! И вся эта ситуация – точно знак! Еще один плюс!

– Не могу, – и как глупо от этого отказываться, – семья ждет. Доктор сказал приехать, чтобы он мог понаблюдать за мной и выписать… что он там выписывает. Ни разу не заметил, чтобы он за мной следил.

– Он видит, – сказал Ян, – даже когда ты этого не видишь.

Сказал и снова влился в беседу с Цыганом, столь же тихую, сколь яростную. Как же хорошо, что Мышь выбрала Авокадо. Он совсем другой.

– Если я выиграю в этой игре, мне отрежут хвост? – с надеждой спросил Костюмчик, но Актриска только погладила его по локтю.

– Все не так просто, зайчик. Это Доктору решать.

Марго прищурилась и стащила ее со стола.

– Отстань от мальчика. Выключай свои чары.

– А его правда можно отрезать? – спросила Мышь, – Доктор просто… он про это ничего не сказал. Я только чешую пилю и мажу мазь.

– Мне не помогает, – ответил Костюмчик.

– Разве так может быть?

Толстушка и Повариха уже открыли рот, чтобы ответить, уже переплелись хвостами с хвостом Мыши, но вдруг Цыган вскочил рывком, пошатнув стол, и Ян рывком усадил его обратно.

– Я сказал нет. Без него.

– Он единственный, кто что-то может!

– Он не может. И не будет.

– Тебе просто насрать! Вам всем насрать!!!

Все опешили. Хвосты напряглись, вздыбились от крика. В Джунглях нельзя орать. Здесь звуки разносятся на мили и ранят сильнее охотничьих пуль.

– Сядь, – Ян старался держаться спокойно. И Цыган тоже старался, но было, что внутри в него все клокочет.

– Сейчас я сяду, а завтра меня посадят!

– Я на твоей стороне, друг. Но сейчас ты несёшь бред.

Он отпрянул от Яна, там его попытался обнять Обниматель, но и того оттолкнули.

– Вы реально не вдупляете? Реально?! – Цыган оглядел всех так, будто впервые видел, – там сейчас война!

– Нет никакой войны, – Повариха вернулась к своему тесту, но взгляда с Цыгана не спускала, – война закончилась давно. Актрис, подашь формочки?

Та кивнула и тихонько, за спиной Цыгана, поползла по стеночке к кухонным ящикам. А того трясло. Его хвост шумно лупил по столу – до ужасного хруста, до крови на полосатой шерсти. Мышь за спиной сжала свой ногтями.

– Лет пятнадцать уже как кончилась.

– Это новая. Продолжение той! Это геноцид! Отошла от меня!!!

Актриска, попытавшаяся забросить на его хвост жгут, от крика отпрянула и вжалась в стену, дрожа. Ее хвост забился, как колотящееся сердце, и вдавился в грудь, не то защищая, не то убивая.

– Вы вообще не понимаете?!

– Цыган, вдох. Гневливость – грех.

– В буддизме нет грехов!!!

Повариха взглянула на Мышь, но та не понимала, чего от нее хотят! Она только хвост могла сильнее сжать и стоять, как истукан, бесполезная, напуганная и растерянная,

– Выдох. Теперь объясни.

– Они хотят нас выгнать! За Забор!

– Он еще не достроен.

– Они нас ненавидят! Думают, мы все враги! Шпионы! Нельзя! Она правильно говорит – надо бороться! Один раз позволим решать, и они сначала нас, потом вас! Всем конец, вы еще не поняли?!

– Хватит! Перестань параноить! – истерично прикрикнула Актриска.

– Не называй меня параноиком!

– А ты не неси бред!!

Обниматель по-тихому слинял в приоткрытую дверь. Мышь не могла его винить. Она бы тоже сбежала, если бы не вцепилась намертво в хвост – так вцепилась, что двигаться не могла. Цыган рванулся, но Ян встал перед ним, и Мышь уже начинала понимать, куда бешеный целится.

– Мы уже за равных не считаемся! – прошипел он в лицо друга, – нужно сейчас что-то сделать! Пока мы еще люди!

– О ком ты говоришь? – вступился Костюмчик, – мы все в равных условиях.

– Мы с тобой, белый мальчик?! Где ты там работаешь, в офисе? А я грузчиком! За тысячу в неделю! С высшим техническим! Не говори мне, что тебе плохо живётся!

Костюмчик встал, надел наушники и вышел. Толстушка кинула на Цыгана возмущённый взгляд и бросилась за ним. А Мышь спросила, дрожа:

– Ты учился в СЛУ?

– Нет, – отмахнулся Цыган, – меня не взяли туда из-за рожи. Но есть друзья оттуда. Мы все вместе вечером ящики таскаем. Пусти!

– Успокойся, – Ян придержал его за плечи, а потом встряхнул, – да пожалуйста, блин! Сядь!

– То, что они струсили, не значит, что мы тоже должны терпеть!

Повариха повернулась к нему. Все это время она успокаивала скулящую Актриску, но теперь чужой хвост уперся ей прямо в спину.

– Ты это обо мне?

– Не надо… – прошептала Актриска.

– Это я струсила?

– Когда все это началось… да отвали ты! – он попытался стряхнуть руки Яна, но тот только тряхнул в ответ, – вы тогда!..

– Мне тогда было девять. А Доку одиннадцать. Что мы должны были сделать, по-твоему? Убить Президента?

Ее хвост дернулся в одну сторону. В другую. Мышь окончательно зажалась, перебралась к двери – и надо было, надо было сбежать, но казалось, если она уйдет, произойдёт что-то страшное.

– Ваше поколение!..

– Не смей говорить о моем поколении.

– Не надо, – едва слышно прошелестела Актриска, – вряд ли он сейчас…

Но Повариха уже не слышала. Мышь никогда не видела ее такой злой.

– Мы должны были стать лучшими. Лучше всех до. Понимающими. Свободными, – каждое слово отдавалось ударом хвоста и по ней, и по Актриске рядом, и по Цыгану, стоящему напротив лицом к лицу со взглядом, полным отрицания и ярости, – а нас отправили воевать за тех, кто нас ненавидел. Думаешь, был выбор? Знаешь, сколько друзей я потеряла? Сколько нас, нашего поколения, осталось?! Знаешь, каково это, когда вы, даже будучи детьми, понимаете, что все катится в жопу, и пытаетесь что-то изменить, а потом на вас нападают те, от кого вы ждали помощи?! Те, кто хотел помочь, но сделал только хуже?! И ты сражаешься и со своими, и с чужими, и понимаешь, что тебя никогда НИКОГДА не услышат?! Потому что вас будто не существует! Потому что из телевизоров кричат те, кому здесь не жить, а те, кто живут сейчас, так не могут больше! Тебя когда-нибудь били шокером, Цыган? А дубинкой? А ногами тебя, четырнадцатилетнего, трое ОМОНовцев били?!

– Чтобы услышали нужны силы, – тихо сказал Ян, но Повариха лишь огрызнулась:

– Некому слушать!

– Раз такая умная, – прошипел Цыган, – чего ты здесь, а не там, на митингах?!

«Там митинги? Я не хочу на митинги! Я не хочу на митинги!!!»

Мышь зажала бы рот от страха, но сейчас, здесь, всем было намного хуже, чем ей.

– Потому что я ничтожная, беспомощная и ничего не могу сделать, – ответила Повариха, и взгляд ее стал пустым.

Непонятно, откуда взялся нож – здесь, как и в квартире, были только пластиковые. Хвостов стало слишком много, криков тоже, Актриска зажал глаза, уши и зарыдала – хвост остро впился ей в грудь. Цыган схватился за стол – его душило. Яна, кажется, вывернуло от вида крови, и он забился в угол. А Мышь стояла, прижимая хвост к горлу, сама пережимая им себе горло и чувствуя, что хоть он и отзывается, но слабо – и это не шло ни в какое сравнение с тем ужасом, что здесь сейчас происходил.

За Толстушкой вбежал Доктор, один, но этого было достаточно. В руках его было лезвие, намного больше ножниц Мыши – скорее тесак, чем нож.

– Ян.

– Не могу, – отозвался он из своего угла.

– Ян.

И он смог, подполз и схватил друга, обездвижив, а Доктор рубанул с размаху. Секунда – и Цыган перестал задыхаться от собственного крика. Теперь он просто лежал. Толстушка уже наспех перевязывала Повариху, профессионально, правильно, но руки ее дрожали, и губы шептали отчаянно:

– Слишком… слишком много людей… много…

– Здесь никого нет, – голос Доктора был таким же сильным, как его руки, поднимающие Повариху с пола. Он сам стал каким-то твердым, жёстким и даже будто бы пустым, – здесь только мы. Бояться нечего.

Вместе они перевязали хвост едва ли что соображающей Поварихи. Мышь, если честно, думала, что тоже отрежут.

– Д-да, Доктор… мы… Актрисонька, не надо.

– Я сама, – Актриска доползла до жгутов и, все так же лёжа, перевязала хвост, – нормально.

Настоящее побоище. И только Мышь вышла из него без единой царапины.

– Толстушка, пожалуйста, отведи Повариху в спальню. Актриска, нужно принять лекарство. Ян. Умойся и ложись.

– Нет. Я с тобой. Сейчас, – он переполз к раковине и подставился с головой под струю воды, – сейчас.

По его голосу мало что можно было понять. Возможно, он плакал.

– Надо отвести Цыгана.

– Куда? – шепнула Мышь, и будто только сейчас они вспомнили. Даже Доктор не дал ей никаких распоряжений. Потому что она ничем не могла им помочь, хотя ей намного лучше.

– В оральню, – он помог Доктору поднять друга и криво, болезненно, горько ухмыльнулся на ее растерянный взгляд, – что? Думаешь, у нас в первые такое?

МАМОЧКА: какие хорошие фоточки, Мышоночка! Это твои новые друзья? Как все проходит? Готова написать лучше всех? А это кто там темненький, Бывшая?

МЫШЬ: Да, она со мной, писать литературу поехала. Все хорошо, мам. Прости, что не звоню, нет времени совсем.

Написал и Мелкий, сделав кучу ошибок в нескольких словах, и даже Папа. Его сухое «удачи» резануло глубже, чем лезвие – кожу Поварихи. Хвост передавил запястье, и Мышь ударила по нему. Не ей тут жаловаться.

«Ты им врешь».

«Вру. И что?»

Спиленную остроту он восполнял настойчивостью – резать ведь не обязательно, можно оставлять синяки. А Мышь лупила его. Больно было обоим.

Незаслуженно.

Ручка сделала в листе дырку. Мышь ткнула еще раз, специально. И сделала еще много-много дырок. Кончик хвоста залез в одну из них, и она его ткнула тоже. Она исписала своими желаниями уже несколько страниц. Часть из них была выполнена, другую можно было бы пойти исполнить прямо сейчас – и она хотела, но хвост будто прилип к столбику мокрых дачных качелей, не давая Мыши выбраться из этой влажной тюрьмы, хотя джинсы уже промокли насквозь. Она сбежала из бункера наверх, потому что там, внизу, им всем было плохо. А ей… ей нормально.

И это было ужасно.

ТОЛСТУШКА: кто видел Яна?

Она хотела сделать себе больно за это, но она не заслужила боли. Это было бы все лишь очередной попыткой привлечь внимание. Отвлечь всех от действительно важных вещей.

КОСТЮМЧИК: вроде спать пошел.

КРИКУНЬЯ: в читальне закончились жгуты!!!

ТОЛСТУШКА: приходи в игральню. У нас здесь групповая перевязка.

АКТРИСКА: кто-нибудь видел Повариху?

ПОВАРИХА: ушла полоть грядки.

Мышь подняла глаза, поняла, что с ее места виден край огорода, и пошла искать другое место – территория докторской дачи была достаточно большой, чтобы любой мог найти здесь прибежище. Тропа вывела ее к лавочке, увешанной разномастными замками, на которых были попарно написаны имена и слова: «Повариха+стабильность», «наша страна+демократия», «Я+Д», «Цыган+моя любовь в каждом цикле перерождений», «Аня+Жорик+здоровые отношения». Все это было очень мило, но Мышь только погрустнела сильнее и почувствовала себя очень одиноко. Ей не с кем – и не с чем – даже было заключить такой союз: все, что было у нее сейчас – ее четки и желания. Но выполнять их теперь было стыдно. Ей не могло быть хорошо, когда всем вокруг плохо. Так нечестно.

Мышь перехватила хвост у основания и треснула им по лавке.

КРИКУНЬЯ: ДОК А ВЫ ГДЕ??

КОСТЮМЧИК: с нами, в читальне.

КРИКУНЬЯ: А МОЖНО К ВАМ? ПИПЕЦ ПЛОХО

ДОКТОР: можно и нужно. Желательно всем. Буду ждать в кабинете. Возьмите пледы и кружки. Пересылаю общий чек-лист на случай неразберихи. Пожалуйста, давайте будем стараться сохранять спокойствие и держать хвосты под контролем. Не дайте животному страху загнать вас глубже.

ПОВАРИХА: куда уж глубже, Док. Мы и так в Джунглях.

ДОКТОР: тебя я тоже жду, Маргарита.

Мышь ударила хвостом еще раз. Мало?! А если Мышь чек-лист пойдёт выполнять, тоже ничего не скажешь?!

1)Перевязать хвост

2)Найти комфортное место

3)Провести дыхательные упражнения

4)ПОПЫТАТЬСЯ мысленно (или с товарищем) разобрать, что именно зацепило в ситуации

5)Записать и отнести Доктору

«Мне плохо, потому что я не чувствую себя плохо», – написала Мышь на чистой странице, перечитала и вырвала ее. Страничка, соединённая с ней с другой стороны, выпала тоже. Кажется, там был какой-то рисунок. Срать. Мышь к ним не пойдёт. У них там будет буйство хвостов и эмоций. Ей там не место. Мышь очень хотела бы перевязать хвост и не чувствовать его тяжесть, но остальным жгуты сейчас были нужней.

– Сидишь? – руки и садовые штаны были перепачканы в земле. И хвост, перевязанный и волочащийся по земле, будто груз, и бинт, закрывающий руку, испачкались тоже. Это ничего, переоденется, у них тут целая переодевальня с любыми размерами. Стереть из глаз эту потерянность, эту пустоту гораздо сложнее.

– Сижу.

– Не пойдешь к Доку?

Мышь помотала головой и закрутила хвост вокруг ножки лавки.

– Прости, что тебе пришлось это увидеть, – она могла бы уйти, но продолжала стоять.

– Не думаю, что Доктор хотел бы, чтобы ты за это извинялась.

– Он бы ваще всего этого не хотел. Думаю, он уже считает меня безнадежной, просто не говорит.

Мышь подняла глаза. Повариха теребила тяпкой землю, сжимая в руках пучок каких-то травок, мелких и, похоже, слишком рано сорванных.

– Он меня уже лет пятнадцать лечит.

– И как?

– Как видишь. Новости смотреть перестала. Копов уже не шугаюсь. Но как-то…

Мышь не стала перебивать.

– Он во многом благодаря мне в мед пошел. Не верил, что это конец. Что если хвост придавил, то это всё, и тебя списывают, как вещь. Типа… естественный отбор, знаешь?

Да. Доктор прекрасен. Ради спасения других он готов пойти даже против всего мира.

Марго ковырнула кусок земли, разломала, наступила. Дернула раненым плечом. Поковыряла снова.

– Что с тобой случилось? – спросила Мышь, когда поняла, что без дополнительного толчка она не заговорит. Не прорвет.

– Да так. Две войны и излишний идеализм. Не верила, что если так много людей хотят перемен, их просто проигнорят. И нашим детям придется жить в их новом мире, который они построили вопреки нам. Только мы все почти без детей. Не хотели так-то в такое время… а меня так вообще… Док говорил, это ничего. Что я зато смогу о других заботиться, как о своих. Семью мне дал. Помню, как он Яна привел, и мы тогда втроём…

Земля раскрошилась под ударом кроссовка.

– Только все снова по кругу. Добьют тех, кто уцелел и закапают нас. Меня мать тогда не останавливала, а я бы этих должна… но не могу.

Мышь кивнула. Она ничего не понимала, и этот разговор им обеим был не нужен. Он родился из вины, из необходимости говорить о том, что болит – как Доктор научил. Только без него это было не то. И Мышь пока не умела слушать.

– Короче, сорян, если из-за меня тебе теперь плохо. И всем. И Цыгану.

– А где он?

– В комнате с мягкими стенами. Есть у нас такая, всеми Джунглями обивали. Оральня называется. Да. Ты права. Пойду извиняюсь перед ним. Если услышит.

И она ушла, а Мышь осталась выкручивать хвост и злиться. Честное слово, если он не начнёт отзываться, она прижжет его… нет. Она не будет привлекать внимание. И уж тем более не будет делать себе плохо специально, просто для того, чтобы было плохо, просто потому что чувствует, что недостаточно хорошая для них.

– О, дернулся? Что, хреново? Не нравится? Мы эгоисты. Ага. Выпендрежники и эгоисты. Нам нужно внимание, но мы его не получим, потому что не заслужили!

МАМОЧКА: доченька, а ты где?

Мышь даже не ответила ей. Пусть думает, что дочь занята. Получай. Получай. Здесь никого нет, и никто не придет тебя жалеть! У Доктора нет на тебя времени, Доктор занят другими, доктора нужны тем, кому нужна помощь!

ДОКТОР: не придёшь?:(

Мышь чуть не выронила в мокрую траву тетрадь, в которой старательно вырисовывала о себе и хвосте ругательные слова.

МЫШЬ: простите!

ДОКТОР: почему извиняешься?(

«Хочу, чтобы он понял».

МЫШЬ: не хочу отнимать у вас время.

ДОКТОР: у меня выходной. Времени предостаточно.

«Хочу, чтобы он слушал меня».

МЫШЬ: вы там сейчас с ребятами. Им нужна помощь.

ДОКТОР: нужнее, чем тебе – ты это имеешь в виду?

«Хочу, чтобы не отвернулся».

МЫШЬ: наверное, да. Мне сейчас нормально.

«Хочу, чтобы он следил за мной. Чтобы ему было важно, где я».

ДОКТОР: ты поэтому весь день от нас прячешься?

«Хочу, чтобы…»

ДОКТОР: стыдишься того, что ты в порядке?

«Хочу, чтобы он знал, что я не. Но я в порядке. В ПОРЯДКЕ».

ДОКТОР: Мышка, милая Мышка. То, что задевает других, не обязательно должно ранить тебя.

МЫШЬ: вы разве сейчас не с ребятами?

«Хочу быть важной».

ДОКТОР: да, здесь почти все.

МЫШЬ: но все равно пишете мне. Отвлекаетесь.

ДОКТОР: это не отвлечение. Это важно. Ты важна.

«Хочу быть важной… особенной для него. Сильной. Той, которую не задевает. Той, которую не надо успокаивать каждый раз, когда кто-то повысит голос».

МЫШЬ: я не знаю, почему мне так плохо. Я не могу встать. Но меня это не так задело.

«Хочу быть лучше».

МЫШЬ: и

«Хочу, чтобы он видел меня лучшей».

МЫШЬ: ну

ДОКТОР: не торопись. Я слушаю.

«Хочу».

МЫШЬ: мне кажется, я зря во все это влезла. То, что было с Поварихой и Цыганом – оно не про меня. У меня такого не бывает. Они больны. По ним это видно. Их хвосты убивают. А я

«Хочу».

МЫШЬ: да ладно, Док, я больше выпендриваюсь. И если нож дать в руки мне, мало шансов, что-то произойдёт.

ДОКТОР: а уже происходило?

МЫШЬ: пару раз. Потому что я хотела быть, как они. Хотела чувствовать, что я особенная, а не просто слабая и ленивая. Найти причину ничего не делать.

ДОКТОР: если ты способна остановить себя в этот момент, в тебе больше силы, чем ты можешь себе представить. Откуда бы не появились эти мысли, как бы ты не оправдывала их перед собой, одно их наличие значит, что не все в порядке.

«Я хочу, чтобы он помог мне».

ДОКТОР: я помогу тебе. Вместе мы наладим твой контакт с хвостом.

«Хочу вместе».

ДОКТОР: ты уже часть наших Джунглей. И тебе не обязательно постоянно находиться на грани срыва, чтобы оставаться с нами. Здесь нет экзаменов. Здесь не нужно ничего доказывать. Тебе вообще никогда никому и ничего не нужно доказывать, Мышка. Твои чувства – они только твои. Ты имеешь право на любые. И на их отсутствие тоже. Обратись к чек-листу. Перебери бусины. Загляни в записи – ты же постоянно что-то пишешь, я вижу;) найди, за что зацепиться. Ведь выполнять желания – круто, да?) Ты сама это говорила. Выбери сейчас одно. Прислушайся. Дай хвосту помочь тебе решить.

«Чего я хочу?»

АВОКАДО: и дыши:)

Мышь вдохнула. Выдохнула. Вдохнула. И с выдохом почувствовала, как что-то покидает ее тело – что-то лишнее. То, чего не должно там быть. Доктор будто выкрутил гайку из ее виска. А из груди вынул штырь.

«Чего я хочу?»

Мышь взглянула на список желаний. Там было так много всего, всё разное, за всё не ухватишься… но разве не в этом суть? Разве не нужно смотреть глубже – в корень? Она хочет так многого – но почему? Почему ей нравится исполнять, но еще больше – искать желания? Она передвинула бусину на четках. Одна, вторая – все они разные, эти воспоминания, что она накопила за вчерашний и сегодняшние дни. Но все они… все так похожи, ведь каждая мысль и каждое воспоминание стремятся к одному: к самой крупной и самой яркой бусине. К причине, из-за которой Мышь вообще может снова хотеть.

«Доктор».

Ее Авокадо.

Мышь встала. Хвост больше не цеплялся за лавку – это ведь она сама цепляла его все это время. Она спросила Авокадо: «что, если она не готова?», и он сказал ей искать знаки. Но вот же, сколько их было, этих знаков, сколько бусин, сколько воспоминаний. Он сказал обозначить около пяти, но Мышь, сама того не зная, набрала уже больше десятка.

Она не обязана страдать, когда все страдают. Она… иная, и Авокадо увидел это. Они все сейчас были в его кабинете, а Мышь спустилась в Джунгли. Они говорили, что тропы выведут, куда нужно – и она пошла. Толкнула одну дверь, другую, попала в незнакомую комнату, вернулась в начало. Здесь повсюду были его следы: забытые вещи, не выключенная игра, открытая книга, запах, отзвуки голоса. Здесь все было в знаках. Они ложились плюсиками рядом с нарисованным сердцем и складывались в предложение. В признание.

Она не обязана мучиться. Не обязана сомневаться. Не обязана… думать! Она может просто делать! И когда сделает, наверное, испытает то, чего еще не испытывала никогда.

Он поймёт. Он примет. Он уже принял ее всю.

МАМОЧКА: Мышь, ответишь?

«Прости, ма, но здесь не до твоей слепой веры в мою идеальность». Здесь тот, кому она нужна настоящей. Тот, кто, даже будучи со всеми и разрываясь на каждого, нашел время, чтобы написать ей. Выбрал из всех.

Она блуждала по Джунглям до тех пор, пока на пути не начали попадаться люди – это значило, что всё кончилось, и Авокадо освободился. К этому времени Мышь забрела уже далеко – или ходила по кругу? – но первую же дверь она толкнула уверенно, зная, что тропы выведут ее, куда нужно. Она даже была готова глаза закрыть и толкать двери наугад, хотя прежде ни разу не ходила одна. Если он не в кабинете, тропы выведут ее. Если она нужна ему, быть может, он и сам выйдет к ней. И даже когда хвост зацепился за ручку двери, Мышь почти не заметила, как одернула его – не остановишь. Не испортишь всё опять.

Она шла до тех пор, пока не уткнулась в тяжёлую коричневую дверь и поняла, что больше дороги нет – только назад. Значит, ей сюда. Значит, здесь она должна быть сейчас.

Мышь дернула ручку – закрыто. Тогда она постучалась, и дверь открыл Ян. В руках у него была швабра, и он, кажется, очень удивился, увидев ее.

– Мышкин. Привет.

– Авокадо здесь?

– Нет. Зачем он тебе?

– Поговорить. Он звал.

– Правда?

Мышь попыталась заглянуть в комнату, но Ян не позволил. Высокий, красивый, наглый. Он бы никогда не обратил на нее внимания. Но ей больше это и не было нужно.

– Его здесь нет, – Ян переложил швабру из одной руки в другую, и от одного его взгляда хвост спрятался за спину, а Мышь вдруг вспомнила, что она в одной из тех нелепых растянутых футболок для сна, на которых всегда остаются следы завтрака и слез. А еще вспомнила, что за эти два дня не особо следила за собой – только зубы чистила.

– Ты врёшь, да?

Ян усмехнулся краем губ, и это разозлило Мышь. Она не собиралась сдаваться. Она протиснулась в комнату, и Ян отошёл – что, запачкаться боишься? Справляться надо со своими страхами!

В комнате были мягкие стены, обитые чем-то, вроде поролона, и кровать. И на кровати, отвернутый к стене, спал Цыган – Мышь легко узнала его кудрявый затылок.

Здесь был вымыт пол. Здесь пахло чистотой и заботой. Но здесь не было Авокадо. И хвостов, блуждающих по пространству, здесь было два – не три, как должно.

– Что с ним? – спросила Мышь.

– Честно? – Ян макнул швабру в ведро и вернулся к делу, от которого Мышь его оторвала, – не думаю, что тебе есть до этого дело.

– В смысле, это не МОЕ дело?

– В смысле, он МОЙ друг. А тебе плевать. Чего пришла?

Ответ: «меня вывели тропы джунглей», вдруг показался нелепым и неуместным. Здесь был человек, которому плохо, и его друг, который делал всё, чтобы стало лучше. Здесь никому не было дела до ее метаний.

– Случайно пришла.

– Случайно уйди.

– Почему ты грубишь? Ты же говорил, мы дружим.