Читать книгу: «Попаданец. 1941. Иду первым»

Глава 1. Двадцать второе июня, 3:15

Он пришёл в себя от запаха.

Солярка, перегретое железо, махорка и — что-то сладковато-приторное, отчего мгновенно скрутило под ложечкой. Этот запах он не мог спутать ни с чем: так пахнет кровь, смешанная с пылью и дешёвым одеколоном «Шипр». Где-то совсем рядом.

— Эй, хлопец, ты живой? — голос справа был хриплым, прокуренным до костей.

Он открыл глаза.

Над ним колыхалось брезентовое небо. Грубое, в пятнах смазки. Тряска раскалённой дугой прошла по позвоночнику — кузов грузовика подпрыгнул на ухабе, и его затылок больно стукнулся о дощатый борт. Второй раз. Третий. Он не сразу понял, что грузовик едет.

— Братцы… — чей-то голос с другого конца кузова был тонким, почти бабьим. — А где мы?

Вопрос повис в воздухе, как пуля, которой ещё не дали свистнуть.

Он сел. Тело слушалось плохо — одеревеневшее, словно его несколько часов подряд колотили кувалдой по суставам. Гимнастёрка на ощупь была грубой, колючей, размера этак на три больше. Карманы пусты. Ни документов, ничего.

— Тьфу ты, — выругался кто-то слева. — Опять пьяный вдрабадан? Не помнишь, как подписывался? Война, хлопец. Война началась.

Война.

Слово ударило как пощёчина. Он резко обернулся.

В кузове полуторки сидело человек пятнадцать. Кто-то уже в полной выкладке, с винтовками меж колен, кто-то — в одном исподнем, судорожно натягивающий сапоги на босу ногу. Освещение — никакого, только тусклые отсветы неба сквозь брезент. Но глаз привык быстро.

Мальчишки. Взрослые мужики с запавшими щеками. Один — совсем старик, с седыми усами, сжимающий трёхлинейку с такой силой, что побелели костяшки. И все они смотрели в одну точку. Туда, где брезент не до конца затянут, где в щель видна дорога.

Грунтовка. Берёзки. Бесконечное поле.

— Дезертиров захотел? — прохрипел сосед справа. — Сиди, не дёргайся.

Он повернул голову. Сосед оказался мужиком лет под сорок, с лицом, исполосованным оспинами, и глазами — странными. Спокойными. Усталыми. Такие бывают у людей, которые уже всё поняли про эту жизнь и просто ждут, когда она закончится.

— Где мы? — спросил он. Голос сел, будто он кричал до этого. Или молчал очень долго. — Какое число?

— Двадцать второе, — сосед глянул в щель. — Июня. Утро скоро.

Кровь отхлынула от лица. Он почувствовал, как мир под ним — нет, не грузовик, а сам мир — сделал резкий кульбит. Пол ушёл из-под ног. И это была не тряска на ухабе.

— А где… — он запнулся. В горле пересохло. — Война уже? Немцы?

— А ты откуда такой взялся? — старик с усами обернулся резко, цепко. — Шпиён?

Слово повисло в затхлом воздухе кузова. Кто-то зашевелился. Оружие зашуршало. На него смотрели теперь все. Пятнадцать пар глаз. И в них не было ненависти — в них было нечто похуже. Предчувствие. Животный страх, который уже нашёл жертву и теперь выбирал, куда вцепиться.

— Свои, свои, — миролюбиво сказал оспенный сосед. — Контуженый, видать. Полегче, батя.

Он попытался припомнить, как здесь оказался. Ничего. Провал. Пустота. Только обрывки — шум, свет, лицо, которое исчезает, как только пытаешься его удержать. А потом — эта тряска и запах.

— А куда едем? — спросил он. Сам не узнал свой голос — тихий, с хрипотцой.

— На запад, — усмехнулся кто-то из темноты. — Ганса бить. Слышал, он уже на нашей земле. Мерзавец.

Никто не смеялся.

Грузовик резко затормозил. Кузов мотнуло, люди посыпались друг на друга, матерясь и шипя. Брезент отдёрнули — резанул рассветный свет, серый, предутренний. За бортом стоял лейтенант — молодой, с перекошенным от недосыпа лицом и наганом на боку.

— Выходи строиться! — голос сорвался на петушиный фальцет. — Живо!

Он спрыгнул на землю — колени обдало холодной росой. Трава по пояс. Вокруг — лесополоса. Вдали, по краю поля, догорала деревня. Чёрные остовы домов, развороченные крыши, и — небо. Небо над горизонтом было не серым, нет. Оно было кровавым. Багровые отсветы полыхали там, где должен был быть запад.

— Зачем мы здесь? — спросил он лейтенанта.

Лейтенант обернулся. Глаза — бешеные, белки в красных прожилках. Под рваной гимнастеркой угадывался бинт, пропитанный насквозь.

— А ты кто такой вообще? — лейтенант выхватил наган. — Документы!

Документов не было.

Тишина стала вязкой. Кто-то из бойцов выдохнул, кто-то переложил винтовку.

— Товарищ лейтенант, — голос подал оспенный сосед. Он тоже спрыгнул, одёрнул гимнастёрку. — Контуженый он. При себе был. Ни приказа, ничего. Может, из разбитых?

Лейтенант смотрел. И он смотрел на лейтенанта. И в какой-то момент понял то, что не должен был понимать. Никто из этих людей не знал, что с ними будет через неделю. Через месяц. Через год. У них были живые, обычные, человеческие глаза.

А у него — нет.

Потому что он знал.

Он знал эти лица. Не конкретно их — таких. Тысячи, миллионы таких. Он видел их на чёрно-белых фотографиях в архивах, на мемориалах, в документальных хрониках, которые смотрел равнодушно, перематывая, потому что это было «когда-то давно».

Теперь «когда-то давно» дышало ему в лицо. Воняло потом и гарью. Смотрело мёртвыми глазами живых людей, которые ещё не знали, что умрут.

Один из бойцов — совсем пацан, лет семнадцати, с пушком над губой — вдруг всхлипнул. Тихо, по-щенячьи. Никто не засмеялся. Потому что каждый хотел сделать то же самое.

— Становись! — лейтенант спрятал наган. — Курок не взводить. Идём тихо.

— Куда? — спросил кто-то.

— Туда, — лейтенант махнул рукой на запад, где догорало небо. — Там наши. Или немцы. Узнаем — доложим.

И они пошли.

Он — первый. Потому что стоял ближе всех к лейтенанту. Потому что ещё не научился бояться по-настоящему. Потому что в голове билась одна и та же мысль, от которой холодели пальцы:

«Я знаю, как это закончится. Я знаю всё. И я ничего не могу сделать».

Грунтовка уходила вперёд, в багровую мглу. За спиной кто-то тихо, на грани слышимости, начал молиться — не по-советски, по-старообрядчески, тягуче и страшно.

Он не обернулся.

Первый шаг.

Первый шаг к тому, что он помнил, как «начало конца».

Только теперь это был не учебник. Не фильм. И даже не сон.

И впереди гремело так, будто сама земля решила вывернуться наизнанку.

Он шёл туда, где завтра взорвётся его жизнь.

А через минуту — возможно, и он сам.

Глава 2. Эффект бабочки не работает

Они отшагали около часа, когда он решился.

Небо на западе успело сменить цвет трижды: багровый перешёл в пепельный, пепельный — в грязно-жёлтый, а сейчас над лесом набухала тяжёлая свинцовая муть, обещая дождь. Или обстрел. Или то и другое сразу.

Лейтенант шёл впереди, чуть правее — по краю обочины, туда, где колёса предыдущих машин укатали плотную колею. «Танки, — подумал он. — Здесь проходили танки. И не наши». Следы гусениц уходили на юго-запад, глубокие, с чёткими грунтозацепами. «Панцер IV». Тридцать тонн металла на квадратный сантиметр давления. Он не знал, откуда в голове эта информация. Знал — и всё.

— Товарищ лейтенант, — он прибавил шагу, поравнялся.

Ковалёв — он уже запомнил фамилию, кто-то окликнул командира из хвоста колонны — покосился неодобрительно. Рыжеватые брови сошлись к переносице. Лейтенанту было лет двадцать пять, но лицо — потасканное, с ранними морщинами вокруг рта — делало его старше. Командир взвода, оставшийся без взвода. Собрал по дороге восемнадцать человек из трёх разбитых частей и теперь вёл их невесть куда.

— Чего тебе?

— Нам туда нельзя.

Ковалёв остановился. Резко, как на тренировке по строевой. Обернулся — и вся колонна замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Солдаты за спиной переглядывались, переминались на негнущихся ногах.

— Это ещё почему? — голос у лейтенанта был тихий. Опасный.

Он сглотнул. В горле пересохло. Мысли путались, потому что он не мог сказать правду. Не мог сказать: «Я из будущего. Я знаю, что в двенадцати километрах отсюда немецкая засада. Я видел сводку, которую вы прочитаете только через шестьдесят лет». Он бы рассмеялся сам, если бы не трясло от каждой кочки на этой дороге.

— Разведка нужна, — сказал он первое, что пришло в голову. — Послать вперёд двоих. По сторонам посмотреть. Дорога простреливается, там, за поворотом, — он махнул рукой. — Сто метров, кустарник. Идеальное место для засады.

Ковалёв молчал. Смотрел. Под гимнастёркой бинт напитался кровью снова — проступило алым пятном. Командир не замечал, или делал вид.

— Ты сапёр? — спросил наконец Ковалёв.

— Нет.

— Разведчик?

— Нет.

— Так кто?

Он замялся. Вопрос простой, а ответа нет. Кем он был там, до того, как очнуться в кузове? Инженером. Менеджером. Кем-то, кто никогда не держал в руках оружия и знал о войне только из книг и лекций на ютубе. Он не помнил. Первая реальность отступала, выцветала, как старая фотография на солнце.

— Я… не знаю, — сказал он честно.

— Зато ты знаешь, где засада? — лейтенант криво усмехнулся. Пренебрежение было написано на его лице так отчётливо, словно он читал приговор. — Бойцы! Смирно!

Колонна замерла. Кто-то вытянулся, кто-то просто перестал дышать.

— Ты, — Ковалёв ткнул пальцем в грудь. — Фамилия.

— Не помню.

— Имя?

— Не… — он запнулся. Имя. Собственное имя. Как его звали? Оно было — секунду назад, ещё в кузове, он знал, он помнил. А сейчас — пустота. Чистый лист. Только обрывки: буквы, звуки, чьи-то голоса из небытия. — Я не помню.

Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в придорожной траве трещит кузнечик.

— Ты, — медленно, с нажимом произнёс лейтенант, — или врешь, или ты — диверсант. Третьего не дано.

Из хвоста колонны вышел оспенный сосед. Всё так же спокойно, будто шёл на перекур. Подошёл, встал рядом с ним — не заслоняя, так, плечом к плечу.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

— Обращайся, Щербак.

— Я его в кузове нашёл, — Щербак говорил неторопливо, глядя куда-то в сторону, на лес. — Когда в часть грузились. Лежал в углу, без сознания. Ни документов, ничего. Форма — наша, но размер не тот. Свои. Не немец.

— Свои документы носят, — отрезал Ковалёв.

— А если у штаба разбомбили? — Щербак пожал плечами. — Я в Финскую тоже без бумаг неделю ходил. Пока начальство не сгорело, документов нет.

Ковалёв перевёл взгляд с одного на другого. Смерил его с ног до головы — пристально, как вещь, которую собираются взять, но сомневаются, нужна ли она.

— Ладно, — командир сплюнул под ноги. — Проверим твою теорию про засаду. Ты, — кивнул на него. — Идёшь первым. До поворота. Если живой дойдёшь — значит, нет засады. Если нет — значит, была.

— А если я прав? — спросил он. Голос не дрожал. Потому что страх ушёл куда-то глубоко, спрятался, затаился. Осталась только странная, ледяная ясность.

— Если прав — я рассмотрю твоё следующее предсказание, — Ковалёв достал наган, проверил барабан. — Вперёд.

Он пошёл.

Дорога тянулась метров триста. Потом плавный поворот влево, за которым начинался подъём. Кустарник — густой, выше человеческого роста — подступал к самой колее справа. Идеальное место для засады. Он это знал не из учебников. Он это знал из каких-то иных, глубинных слоёв памяти, где картинки складывались в мозаику.

Пятьдесят метров. Сто шагов.

Сзади — ни звука. Колонна застыла, ждала. Он чувствовал их взгляды между лопаток.

Тридцать метров. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги шли ровно, механически, как у автоматона.

Двадцать. Десять.

Он прошёл поворот. Пусто. Дорога уходила вверх, к редкому осиннику. Ни немцев, ни машин, ни окопов. Только воронка от авиабомбы на обочине — свежая, ещё не осыпавшаяся по краям.

— Чисто! — крикнул он. Голос прозвучал сипло, неестественно громко в этой ватной тишине.

Колонна двинулась. Лейтенант Ковалёв догнал его быстро — чуть не бегом, наклонив голову, будто ждал выстрела.

— Жив, — констатировал командир. В голосе — разочарование. Или облегчение. — Дурак. Засад нет.

— Есть, — возразил вдруг Щербак. Он тоже подошёл, присел на корточки у воронки. — Была. Видите? Гусеницы. Разворот. Танк здесь развернулся и ушёл обратно. На запад.

Ковалёв посмотрел туда, куда указывал палец Щербака. Следы гусениц — свежие, без пыли — уходили с дороги в лес.

— Ушёл… — протянул лейтенант. — Почему?

— Потому что он знал, — Щербак кивнул на него. — Не просто так сказал. Чуял.

Ковалёв поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Ладно, — сказал командир. — Допустим, ты не диверсант. Но кто? Экстрасенс? Проводник? У меня тут каждый второй чует немцев за версту. В сорок первом это называется не «чуйка», а «дезертирство». Понял?

Он кивнул, не поднимая глаз. Стыд обжёг щёки. Стыд за то, что он — взрослый человек, знающий будущее, — только что умолял о пощаде, предлагая ложную разведку вместо правды.

— Иди в строй, — Ковалёв махнул рукой. — Больше не лезь.

Он отошёл. Щербак тронул его за рукав — несильно, по-отечески.

— Не бери в голову, — сказал старый солдат. — Командир прав. Сейчас каждый рассказывает, где немцы. От этого толку — как от козла молока. Пока своими глазами не увидишь — не верь.

— А ты? — спросил он. — Ты веришь?

Щербак помолчал. Провёл ладонью по щеке — на свету стало видно, что оспины на его лице — не следы болезни. Ожоги. Старые, зажившие, но глубокие.

— Я верю только в мины, — сказал Щербак. — Они не врут. Остальное — люди. А люди, — он помедлил, — люди всегда могут ошибаться.

Колонна снова двинулась. Он шёл в середине, сжатый со всех сторон чужими спинами, чужими винтовками, чужим потом. Чувствовал себя чужим. И понял вдруг, что Ковалёв прав.

Он ничего не доказал. Он просто прошёл по пустой дороге. И засады не было — потому что он сказал о ней вслух? Потому что немцы ушли? Потому что он изменил будущее — или не успел?

Эффект бабочки.

Он читал об этой теории. Одна пуля в другом времени, одно слово в другом месте, и мир летит в тартарары. Но здесь, на этой пыльной дороге, под свинцовым небом забытой Богом земли, его крылья были сломаны. Он мог кричать, предупреждать, биться головой о стену — никто не услышит. Никто не поймёт.

Потому что правда звучит как безумие.

А безумцев в сорок первом расстреливали на месте.

— Слышишь? — шепнул мальчишка лет семнадцати, идущий за его спиной. — Слышишь?

— Что?

— Гудение.

Он прислушался. И правда — гул. Не самолётов. Другой, тягучий, идущий сквозь землю. Или сквозь него самого.

Гул приближался.

Гул нарастал.

И когда стало ясно, что это — танки, и они идут оттуда, откуда не должны были идти, он понял самое страшное.

Он ошибся.

Будущее, которое он помнил, закончилось. Прямо здесь. Прямо сейчас. На этой пыльной дороге.

И начиналось новое.

— Ложись! — заорал Ковалёв. — В кювет! Все в кювет!

Небо взорвалось свинцом.

И первой же очередью убило мальчишку, который только что шептал ему на ухо.

Глава 3. Трибунал на коленке

Он не помнил, как оказался в кювете.

Тело сработало раньше головы — рефлекс, которого у него никогда не было. Просто в какой-то момент земля ушла из-под ног, спина ударилась о мокрую глину, а сверху засвистело, завыло, загремело так, что мир превратился в сплошной осколок.

Огонь вёлся с трёх сторон.

Трассеры — зелёные нити — шили пространство на высоте пояса. Немцы били прицельно, с флангов. Пулемёт справа, миномёт слева, а прямо по дороге, оттуда, откуда они только что пришли, била пушка. Маленькая, злобная, «сорокапятка» их же производства — трофейная.

— Щербак! — Ковалёв уже не кричал, он выл. — Гранаты!

Где-то справа рвануло. Кто-то закричал — долго, с подвыванием, потом крик оборвался. Тяжело, с противным чавканьем.

Он лежал в грязи лицом вниз, вжимался в жидкую землю, чувствуя, как каждый взрыв пересчитывает рёбра. Страха не было — была пустота. Мысли встали. Он смотрел на ладонь, лежащую в двух сантиметрах от лица, и не узнавал её. Пальцы дрожали. Это его руки?

— Наши отходят! — кто-то заорал. — Вижу наших! В лесу!

— Заткнись! — Ковалёв.

— Точно наши! Гимнастёрки! Красные звёзды! Я видел!

— Заткнись, кому сказал!

И тут же — очередь с фланга. Пули ударили в бруствер кювета в метре от головы. Земля прыгнула в лицо, обожгла мелкой крошкой. Во рту стало солоно — он разбил губу о собственный локоть.

Потом так же внезапно, как началось, всё стихло.

Тишина ударила по ушам. Он слышал, как кровь стучит в висках, как где-то далеко — или близко — капает вода. И чьё-то дыхание. Хриплое, неровное.

— Встать, — сказал Ковалёв. Голос командира звучал глухо, будто из-под одеяла.

Он поднялся. Колени тряслись.

Кювет превратился в бойню. В десяти метрах лежал развёрнутый пулемётчик — парень с круглым, по-детски удивлённым лицом и аккуратной дырочкой во лбу. Рядом — пожилой красноармеец зажимал окровавленную культю там, где должна была быть кисть. Мальчишка, который шептал ему «слышишь?», лежал лицом вниз, и его спина была одной сплошной раной.

Из восемнадцати человек встало одиннадцать.

Двое ещё шевелились.

— Потери, — Ковалёв обвёл взглядом поле боя. — Сука.

Лейтенант выглядел плохо. Бинт на груди пропитался насквозь, кровь капала с гимнастёрки на сапоги. Но он стоял прямо, вцепившись в наган побелевшими пальцами.

— Товарищ лейтенант, — хрипло позвал Щербак. Старый солдат сидел у стенки кювета, привалившись спиной к глине. Его левое плечо было разворочено — белело что-то, чего не должно быть снаружи. — Немцы нас обошли. Дорога на запад закрыта. Восточнее — лес, там наши. Но через поле. Идти надо.

— Идти, — Ковалёв кивнул. — Сейчас идти. Только сначала — этот.

Наган смотрел ему в грудь.

Он поднял руки. Не подумав. Жест получился дурацкий, мирный — жест человека, который никогда не воевал.

— Товарищ лейтенант…

— Молчать! — Ковалёв шагнул вперёд. — Ты! Ты сказал, что будет засада. Не было. Потом сказал, что засада была, но ушла. Ты…

— Я не говорил, что была. Я говорил, что я не знаю.

— А откуда ты вообще знаешь, где засада может быть? — Глаза лейтенанта наливались бешенством. — Ты признался, что не помнишь ни имени, ни части. Документов нет. Приказа нет. Ты — диверсант. Чистый. Ты нас на засаду и вывел.

— Я вас вывел? — он не поверил своим ушам. — Это я заставил вас идти на запад? Я выбрал эту дорогу?

— Молчать!

В кювете стало тихо. Раненые замерли. Щербак поднял голову, хотел что-то сказать — и не сказал. Потому что Ковалёв смотрел так, что говорить было бесполезно.

— Трибунал, — сказал лейтенант. — Военный совет. Здесь и сейчас.

Солдаты переглянулись. Кто-то кивнул. Кто-то опустил глаза.

— Кто за то, что диверсант? — Ковалёв поднял руку.

Пять рук поднялось. Три — неуверенно.

— Против? — лейтенант оглядел оставшихся. — Воздержались? Решение принято.

— Это не трибунал, — сказал он. Голос не дрожал. Потому что он вдруг понял: это конец. Не тот, которого он ждал. Не тот, о котором предупреждал. А такой — глупый, нелепый, в придорожной канаве, под свист пуль. — Это самосуд. Вы понятия не имеете, кто я.

— Ты прав, — Ковалёв взвёл курок. — Понятия не имею. Но у меня нет времени выяснять. Либо ты диверсант, либо нет. Если нет — извини. Ошибка.

— Ошибка? — он услышал свой голос со стороны — чужой, хриплый. — Ты хочешь застрелить человека, потому что он не может вспомнить имя?

— Я хочу застрелить тебя, потому что ты всё знаешь про засады, про повороты, про дороги, — ответил Ковалёв. — Ты знаешь то, чего не может знать обычный солдат. Это не информация. Это разведка. А разведка в нашем тылу — это диверсия. Приговор…

— Опусти ствол, лейтенант.

Голос пришёл сверху. С бровки кювета.

Ковалёв замер. Все замерли.

Над ними стоял человек. В обычной армейской форме — гимнастёрка, галифе, сапоги. Но петлицы — не армейские. Тёмно-красные, с малиновым кантом. И значки. Два значка на левой стороне груди.

И взгляд.

Взгляд человека, который привык, чтобы его боялись.

— Опустил, кому сказал, — повторил человек спокойно, почти вкрадчиво. — Не люблю повторять.

Ковалёв опустил наган. Не целиком — так, стволом в землю.

— Кто такие? — спросил незнакомец.

— Инженерно-саперный взвод остатков дивизии, товарищ… — Ковалёв запнулся, разглядывая петлицы. — Товарищ майор.

— Майор Громов, — представился человек. — Особый отдел. Вижу, у вас тут самодеятельность. По какому обвинению?

— Диверсант, — Ковалёв кивнул на него. — Без документов. Без имени. Без части. Знает то, чего знать не может.

Громов посмотрел на него. Долго. Так, что мурашки пошли не по коже — по позвоночнику, до самого копчика.

— Встать, — сказал майор.

Он встал. Ноги слушались плохо — колени тряслись, но он выпрямился.

— Подойди.

Шаг. Второй. Он поднялся по осыпающемуся склону кювета, оказался на уровне глаз Громова. Майор был ниже ростом, но смотрел сверху вниз — это умение не объясняется анатомией.

— Ты знаешь, где засада? — тихо спросил Громов.

— Знал.

— А сейчас?

— Сейчас — не знаю.

— Почему?

— Потому что немцы ушли. Или я ошибся.

Громов кивнул. Достал из кармана папиросу. Прикурил от зажигалки — стальной, с гравировкой.

— А что ещё ты знаешь? — спросил майор, выпуская дым в сторону леса. — Не про это место. Вообще.

Он замер.

Вопрос был — ловушка. Он это понял сразу. Если скажет правду — его пристрелят как сумасшедшего. Если соврёт — проверят, поймут, и пристрелят как диверсанта.

Но в голове вдруг прояснилось. Страх ушёл. Осталась только цифра. Дата. Факт.

— В Брестской крепости всё ещё дерутся, — сказал он негромко. — Хотя ставка считает, что пала в первый же день. В Минске немцы уже взяли город, но не взяли вокзал. Там наши. Ещё трое суток. А под Белостоком окружены три армии. Никто не знает. Будут знать через неделю — когда будет поздно.

Тишина.

Громов докурил папиросу, затушил о каблук сапога.

— Лейтенант, — позвал он. — Подойди.

Ковалёв выбрался из кювета. Стоял навытяжку, но наган держал наготове.

— Ты этого человека расстрелять хотел, — сказал Громов.

— Так точно. Диверсант.

— Дурак, — майор не повысил голоса. Сказал буднично, как о погоде. — Если бы он был диверсантом, он бы назвал фамилию, имя, звание. Ещё бы документы подделал. А этот даже имени своего не помнит. Думаешь, диверсантов так готовят?

Ковалёв замялся.

— Тогда кто он?

— Я не знаю, — Громов повернулся к нему. Посмотрел в глаза — пристально, изучающе. — Но я знаю то, что знаешь ты. Только я этот… список наизусть не выучил. А он — выучил. Зачем человеку, который не служил в Генштабе, знать, что в Брестской крепости ещё дерутся? Откуда?

Ответа не было.

— Возьми его, — сказал Громов лейтенанту. — Взводом командуй дальше. Но этот человек — при мне. Живой. Ясно?

— Ясно, — Ковалёв скривился, как от зубной боли. — Но…

— Никаких «но». Я ставлю вопрос иначе, чем ты. Для тебя он — диверсант. Для меня — источник информации. Понял?

— Понял.

Громов снова посмотрел на него. Теперь внимательнее — так рассматривают вещь на барахолке, прежде чем назвать цену.

— Ты, — сказал майор. — Имя своё всё равно не помнишь?

— Нет.

— Ладно. Будешь… «Безликий». Для документов. А пока — живи. Знания твои — это не спасение для страны, — Громов усмехнулся, краешком рта. — Но для тебя лично — почему бы и нет.

Он опустился в кювет, помог подняться раненому Щербаку. Старый солдат охнул — плечо висело плетью.

— Куда теперь, товарищ майор? — спросил Ковалёв.

— На восток, — Громов посмотрел туда, где над лесом поднимался дым. — Там особая зона. Понятия не имею, что там, но приказ — зачистить.

— От кого?

— От немцев. И от мин.

При этих словах Щербак поднял голову. Посмотрел на него — долгим, понимающим взглядом.

— Сапёры нужны? — спросил старый солдат.

— Нужны, — Громов кивнул. — Очень. Идёшь первым.

«Идёшь первым».

Эти слова он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Короткую. Очень короткую жизнь.

Потому что сапёр ошибается один раз.

А он уже ошибся. Тем, что появился на свет в этом аду.

За спиной снова заухали миномёты. И Громов, не оборачиваясь, шагнул вперёд — туда, где поле, лес и неизвестность. Он пошёл следом.

Первый.

Как всегда.

Как навсегда.