Читать книгу: «Попаданец. 1242: Лёд треснет первым»

Пролог. Стук подо льдом

Лёд был не просто синим — он был неправильным.

Майор Андрей Волков (вторая группа, отдел специальной исторической экспертизы) опустился на одно колено и провёл ладонью в тактической перчатке по поверхности замёрзшего водохранилища. Обычный лёд. Твердый. Январский. Двадцать первый век, Подмосковье, ни души на пять километров.

— Ну и зачем мы сюда припёрлись? — старшина Конев сплюнул в снег. — Здесь даже судака нет.

— Не судак, — Волков поднял руку. — Тишина.

Зимний лес молчал. Но это молчание было наполненным. Как за минуту до обвала.

Водохранилище перекрыли три дня назад. Официально — из-за аварии на очистных сооружениях. Неофициально — автоматчик второго поста видел, как подо льдом что-то светилось. Не фонарь. Не рыба. Зелёное. Стучащее.

Волков не верил в аномалии. Он верил в протоколы. А протоколы гласили: если объект ведёт себя не как объект — отступай на двести метров и вызывай тяжёлую группу.

— Отходим, — сказал он.

И в этот момент лёд под ним позвал.

Не звук. Не вибрация. Нечто, что его фамилия, звание и дата рождения — всё это было прочитано кем-то, кто находился ниже.

— Товарищ майор? — Конев потянул его за плечо.

Волков посмотрел вниз.

Сквозь три слоя льда, сквозь чёрную воду, сквозь время — на него смотрели. Десятки глаз. Нет. Один глаз. Ржавый. Подвижный. Сделанный из металла, которого не должно существовать в природе.

— Уходим! — заорал Волков.

Он сделал шаг.

Лёд треснул не как лёд. Он треснул как кость. С чистым, математическим звуком — до, ре, ми, фа — гамма, которая расколола часовой механизм вселенной.

Волков провалился в полынью. Но воды не было.

Было падение.

Он летел сквозь холод. Сквозь запах крови, дёгтя и сырой шерсти. Сквозь чужие вопли. Мимо лиц в кольчугах. Мимо горящих изб. Мимо княжеских стягов, на которых двуглавый орёл ещё не родился, но уже боялся своего будущего.

И последнее, что он услышал перед тем, как потерять сознание, — глухой, размеренный стук.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Кто-то бил железом по льду.

Снизу.

Он очнулся от боли в левом боку.

Боль была чужой. Тело было чужим. Волков попытался сесть — и едва не закричал от того, как непривычно отозвались суставы, мышцы, кожа, натянутая на рёбра, которых утром у него было на два больше.

— Живой, — сказал кто-то над ухом.

Голос. Старый. Простуженный. Пахло дымом, прелым сеном и ещё чем-то — кислым, неузнаваемым — из печей, которых не бывает в двадцать первом веке.

Волков открыл глаза.

Потолок был из неструганых брёвен. Запекшаяся кровь на подушке — нет, не на подушке, на тряпке, набитой соломой. Руки. Он посмотрел на свои руки. Чёрные ногти, сбитые костяшки, мозоли толщиной в палец. И шрам. Большой, кривой шрам поперёк правого предплечья — откуда? У Волкова никогда не было этого шрама.

— Ты упал с воза, паря, — старый голос приблизился. — Конь испужался. Лицо разбил. Княжий человек тебя приволок, сказал — холоп беглый. Но мы никому не скажем.

Холоп.

Беглый.

Волков попытался сказать: «Я майор, позвоните…» — и осекся. Какая связь? Какие спутники? Его рука машинально потянулась к поясу, туда, где висела рация.

Ничего.

Вместо рации — верёвка. На верёвке — медный крест. Чужой. Тяжёлый. С каплями засохшей грязи.

— Где я? — выдавил он.

Старик помолчал. Выглянул в маленькое слюдяное оконце. Снаружи выла вьюга, и в её вое Волкову послышался тот же стук. Тук. Тук. Тук.

— Новгородская земля, — ответил старик. — Зима от рождества Христова 1241-го. А ты не здешний. Я сразу понял.

Волков сел. Половица под ним заскрипела.

— Почему?

— Глаза у тебя, — старик перекрестился. — Такие глаза бывают у тех, кто видел Время. Или у тех, кому оно только предстоит.

В окне снова стукнуло. Но на этот раз не ветер.

Кто-то ходил по крыше.

— Уходи, — прошептал старик. — Уходи сейчас. Они уже ищут того, кто упал под лёд. Только они ищут не здесь. А там. — Он ткнул пальцем в потолок. — В твоём времени.

Волков поднялся. Тело слушалось плохо — чужое, слабое, замёрзшее. Но инстинкт, выучка, та самая вторая группа — они никуда не делись.

— Кто ищет?

Старик не ответил. Он только кивнул на угол избы, где на гвозде висела ржавая кольчуга. Слишком лёгкая для тринадцатого века. Слишком правильная в своей геометрии. И на плече — клеймо. Волков узнал это клеймо.

Он видел его в закрытом архиве. На артефакте, который нашли под Смоленском в 2019 году. Клеймо гласило: «Образец 42. Испытание временем. Не открывать».

— Они уже здесь, — сказал старик. — Не все. Один. Он ждал тебя семьсот лет.

— Семьсот?

— Но ты опоздал. — Старик горько усмехнулся. — Он изменил Псков. Теперь очередь Чудского.

Прямо над головой лёд — нет, не лёд, крыша — треснула с тем же музыкальным звуком.

До. Ре. Ми. Фа.

Волков рванул к двери.

На улице была зима из детских страхов.

Не та уютная, заснеженная и новогодняя зима из рекламы. А та — настоящая, древняя, где мороз убивает за час, где волки ходят по деревням, а люди жгут костры не для уюта, а чтобы не превратиться в ледышки на ветру.

Снег до пояса. Крик вороны — как выстрел. Небо низкое, свинцовое, будто сам Господь накрыл землю крышкой гроба.

Волков споткнулся, упал, встал. Тело ныло. Тело ненавидело его за то, что он вселился в него и заставил бежать.

— Стой!

Голос не сзади. Голос внутри. Он знал этот голос. Это был его собственный — но записанный на старую, шипящую плёнку, прокрученную задом наперёд.

Из метели вышел человек.

Сначала Волков увидел плащ. Чёрный, немецкий, с капюшоном. Потом — руки в железных перчатках. Потом — глаза. Такие же, как у Волкова. Чужие в этом времени.

— Ты провалился под лёд, — сказал человек. — Как и я когда-то. Только я пришёл раньше. И успел всё изменить.

— Кто ты?

Человек сделал шаг. Под его ногой треснул снег — как лёд. Как та самая гамма.

— Я — это ты, — сказал он. — Но который сделал правильный выбор. Орден должен выиграть. Александр должен умереть. Иначе в твоём — в нашем — будущем не останется ни России, ни Европы. Только пепел.

— Ты врёшь.

— Проверь. — Человек протянул руку. На раскрытой ладони лежал артефакт. Зелёный, стучащий, живой. Тот самый, из водохранилища. — Возьми. И ты всё поймёшь.

Волков не взял.

Он развернулся и побежал. Не от страха — от понимания. Старик сказал: «Они уже здесь». Но старик ошибся. Здесь был один.

И он не хотел убивать Волкова. Он хотел, чтобы Волков согласился.

Снег хлестал в лицо. За спиной раздался смех — спокойный, уверенный, больной. А потом — тот самый звук.

Тук. Тук. Тук.

Лёд. Под снегом. Под вечной мерзлотой. Под двенадцатью веками истории.

Он был здесь всегда.

Он просто ждал, когда кто-то провалится.

Глава 1. Псков уже пал

Чужое тело ненавидело холод.

Волков бежал через лес, пока лёгкие не превратились в ледяные меха, а сердце не начало сбивать ритм — не тот, к которому он привык за тридцать семь лет службы, а новый, торопливый, панический. Сердце семнадцатилетнего холопа, в которое его зашвырнуло время.

Он оторвался от чёрного человека? Не знал. Не оглядывался.

Ветки хлестали по лицу. Лапти разваливались на ходу. Волков выругался современно, матерно, и сам испугался того, как непривычно это прозвучало в чужом горле.

Лес кончился внезапно.

Он вылетел на большак — укатанный, широкий, с глубокими колеями, вмёрзшими в лёд. Слева и справа дымились пепелища.

Волков остановился, согнулся пополам, попытался отдышаться. И только тогда увидел.

Деревни не было.

Было поле, засыпанное чёрным снегом, и торчащие из него трубы — нет, не трубы, брёвна. Обгоревшие. Местами ещё дымящиеся. И запах. Запах, который Волков знал слишком хорошо по командировкам в другие горячие точки, но который здесь, в тринадцатом веке, пах иначе. Пах беспомощно. Без бензина, без пластика, без гула дальней артиллерии. Чистый запах смерти от дерева и человеческой плоти.

Он подошёл ближе.

На краю пепелища лежала игрушка. Деревянная лошадка на колёсиках, обгоревшая наполовину. Рядом — женский сапог. Маленький. С заплаткой.

Волков отвернулся и его вырвало.

Второй раз в жизни — первый был на полигоне в Чечне, когда на него упала бетонная плита.

— Не стой здесь, — голос из-за спины заставил его подпрыгнуть.

Старик. Тот самый, из избы. Шёл сзади, тяжело опираясь на клюку. Волков не слышал его шагов.

— Ты… — Волков вытер рот рукавом. — Ты зачем пришёл?

— Долг, — старик перекрестился на пепелище. — Ты в моей избе очнулся. Значит, я за тебя теперь отвечаю перед Господом. А Господь, — старик посмотрел на небо, — сейчас зол.

— Кто это сделал?

— Немцы. Кто ж ещё. Пёсы-рыцари. Псковскую землю жгут.

Волков напряг память. Псков. 1241 год. По официальной хронологии, немцы взяли Псков…

— Псков пал? — спросил он.

Старик кивнул.

— Когда?

— Месяц назад. На Николу зимнего.

Волков закрыл глаза. Никола зимний — 6 декабря. Сейчас был январь. То есть Псков пал в начале декабря 1241 года.

По учебникам Псков пал весной 1242-го.

Незадолго до Ледового побоища. Немцы заняли город, посадили там наместников, а Александр Невский освободил его через неделю после битвы на Чудском озере. Так было должно быть.

— Не может быть, — сказал Волков вслух.

— Может, — старик плюнул в снег. — Я сам видел, как они входили. На белых конях. С крестами. А наши воеводы — кто сбежал, кто продался. Один боярин Твердило ворота открыл.

— Твердило Иванкович?

Старик удивлённо посмотрел на него.

— Откуда ты имя знаешь, паря?

Волков не ответил. Он знал. Твердило Иванкович — предатель, открывший ворота Пскова. Но в истории это случилось в 1242 году. А сейчас на часах — январь 1241-го. Целый год разницы.

Или не разницы.

Волков вдруг понял страшную вещь.

Он попал не в ту историю. Он попал в историю, которую уже изменили. Чёрный человек, тот, который шёл по снегу с артефактом, — он здесь не первый месяц. Может быть, не первый год.

— Старик, — Волков схватил его за рукав. — Каких немцев ты видел? На них были плащи с красными крестами?

— Кресты, — старик кивнул. — Только не красные. Чёрные с серебром.

Тевтонцы.

Но чёрные кресты на белых плащах — это не XIII век. Это позже. XVI–XVII. Волков знал геральдику. Он писал диссертацию по орденской символике до того, как его завербовали в «Историческую экспертизу».

— И ещё, — старик понизил голос, — у них были арбалеты, которые стреляли дважды без перезарядки. Я своими глазами видел. Стоит рыцарь на стене, стреляет — раз, второй. И не крутит никакую рукоять.

Волков отпустил старика.

Он сел прямо в снег, на чёрный пепел, и уставился на обгоревшую лошадку.

Двухзарядные арбалеты.

В XIII веке такого не было. Даже в XVI не было. Максимум — многозарядный арбалет Леонардо да Винчи, который так и остался чертежом.

А здесь — работало.

Чёрный человек из метели не просто изменил даты. Он притащил с собой технологии. Или память о них. Или…

— Спросишь чего? — старик присел рядом.

— Скажи, — Волков поднял голову. — Город, который вы сожгли… Он называется как?

Старик назвал. Волков не узнал названия. За десять лет работы с древними картами он выучил все топонимы Псковщины XIII века. Этого названия не было ни на одной карте.

— А раньше он как назывался?

— Так и назывался, — старик нахмурился. — Всегда. Испокону.

Волков достал из-за пазухи — нет, не рацию, не планшет. Пустоту. Машинально полез за телефоном, которого не было, и нащупал только медный крест на верёвке.

— Старик, а год какой сейчас?

— Рождества 1241-го.

— А от сотворения мира?

— 6749-й.

Волков лихорадочно пересчитал в уме. От сотворения мира до Рождества Христова — 5508 лет по византийской эре. 6749–5508 = 1241. Сходится. Никакой ошибки.

То есть календарь не сдвинут.

Сдвинута история.

— Князь Александр где сейчас? — спросил Волков.

— В Новгороде. Немцев ждёт.

— И не выступает к Пскову?

— А зачем? — старик горько усмехнулся. — Псков уже пал. Кого выручать-то?

Волков встал. Колени дрожали. Тело холопа не слушалось, организм требовал еды, тепла и покоя. Но мозг — его собственный, майорский, прошитый десятками протоколов и архивных выписок — работал на полной мощности.

Ошибка.

Если Псков пал на год раньше, значит:

Первое. Немцы не будут брать Изборск за неделю до битвы — они уже там.

Второе. Александр Невский не освободит Псков после Чудского озера — потому что до Чудского будет совершенно другой расклад сил.

Третье. Традиционная схема Ледового побоища — «заманить рыцарей на тонкий лёд» — не сработает. Потому что немцы уже знают, что русские хотят их утопить.

— откуда знают?

Волков посмотрел на северо-запад. Туда, где за лесами и замёрзшими болотами лежало Чудское озеро.

Тук. Тук. Тук.

Стук не вернулся. Но предчувствие — ледяное, липкое — осталось.

— Старик, — сказал Волков. — А те деревни, которые вы прошли, пока я у тебя лежал… их сколько было?

— Три.

— Названия назови.

Старик назвал.

Ни одного знакомого топонима.

Деревни, которых в летописях не было.

Но они горели. Пахли смертью. И в них жили люди.

— Значит так, — Волков повернулся к старику. — Мне нужно в Новгород. К Александру. Сегодня.

— Ты ж беглый холоп. Тебя в Новгороде первый боярин в плеть.

— Мне плевать.

— Отродясь такого не слышал, чтобы холопу на князя было плевать.

Волков посмотрел на свои руки — чужие, молодые, с чёрными ногтями и шрамом поперёк правого предплечья.

— Старик, — сказал он тихо. — Я не холоп. Я вообще не отсюда. И если я не доберусь до Александра до того, как он выйдет на лёд, — он проиграет. И не только он. Вся Русь. И всё, что будет после. Включая твоих правнуков.

Старик помолчал.

— А ты молиться умеешь? — спросил он вдруг.

— Нет.

— Тогда надейся на ноги. До Новгорода три дня пешком. А по дороге — волки, немцы и мороз под сорок.

Он снял с себя тулуп — старый, дырявый, зато волчий — и накинул на плечи Волкову.

— Иди. А я — к дочери в Выбутино. Может, жива ещё.

— Спасибо, — Волков не знал, как зовут старика.

— Бог простит, — ответил тот и перекрестил его.

Волков сделал шаг по большаку. Снег хрустел под лаптями.

— Постой! — окликнул старик. — Ты хоть имя своё назови. Кого хоронить, если немцы поймают?

Волков обернулся.

Назвать своё? Майор Волков? Андрей? Из двадцать первого века?

— Меня зовут… — он замялся. — Раненый. Сильно. Память отшибло.

— Ну да, — старик кивнул на шрам. — Имя-то хоть помнишь?

Волков вспомнил, как проваливался под лёд. Как летел сквозь время. Как смотрел в тот ржавый глаз артефакта.

— Помню, — сказал он. — Меня зовут Лёд. Лёд.

Старик перекрестился второй раз.

— Богохульствуешь, паря. Не бывает такого имени у христианина.

— Теперь будет.

Волков — Лёд — развернулся и пошёл на север.

Туда, где за горизонтом уже стягивались полки, которых не должно было быть.

Туда, где лёд Чудского озера ждал, чтобы треснуть.

Не под копытами тевтонской «свиньи».

А под ним.

Глава 2. Князь слишком спокоен

Новгород встретил Волкова набатом.

Он не слышал колоколов три дня. Три дня по большаку, через замёрзшие болота и сгоревшие веси, где лаяли собаки, а люди прятались по подпольям при звуке чужих шагов. Три дня на хлебе, который старик сунул ему за пазуху, и на снегу, который он жевал, когда хотелось пить.

К утру четвёртого дня Волков перестал чувствовать пальцы на левой ноге.

Лапти он сменил в какой-то брошенной деревне, выменяв у старухи за медный крест. Крест был чужой, а ноги — свои, теперь уже свои. Тело холопа переставало быть чужим. Оно болело, мёрзло, просило смерти — но слушалось.

Андрей. Нет. Лёд. Он запретил себе думать о прошлом имени. Майор Волков умер там, в полынье. Здесь живёт беглый холоп с пророческой кличкой.

Новгородские стены он узнал по очертаниям. В другой жизни он стоял здесь туристом, фотографировал кремль и пил кофе из пластикового стаканчика. Сейчас стены были ниже, темнее, и от них пахло не историей — пахло навозом, страхом и смолой.

У ворот — люди с рогатинами.

— Стой. Кто такой? — дюжий детина в драной кольчуге перегородил дорогу.

— К Александру Ярославичу. С вестью.

— Какой такой вестью? Ты чей холоп?

Волков посмотрел ему в глаза. Своими — чужими, семнадцатилетними — глазами, в которых плескался тридцативосьмилетний опыт допросов и оперативных игр.

— Скажи князю: «Псков пал на Николу. Немецкие арбалеты бьют дважды». Он поймёт.

Детина замялся. Переглянулся со вторым.

— Ты, паря, или безумен, или бес в тебя вселился.

— Пусти, — Волков шагнул вперёд, и от этого шага двое стражников отступили. Не от угрозы — от странного, взрослого веса в глазах мальчишки с разбитым лицом.

Детина махнул рукой.

— Иди. Но ежели врёшь — в Волхове окажешься. Прорубь там сейчас широкая.

Княжий двор Волков нашёл по запаху. Пахло лошадьми, кожей, жареным мясом и — неуместно, тревожно — ладаном. Будто здесь уже ждали похорон.

Гридница была полна. Бояре в соболях, воеводы в кольчугах, купцы в суконных кафтанах. Гудели, как улей.

— …немца поди удержи, у них легионы, слыхал я…

— …не легионы, а братство, ты в уме ли?

— …князь-от наш молод, весь в отца, горяч…

— …отца в Орде зарезали, ты забыл?

Волков шёл через толпу, и люди расступались. Не потому, что узнавали. Потому что были слишком заняты своей паникой, чтобы заметить оборванного холопа.

В центре гридницы, на возвышении, спиной к иконам, стоял Александр Невский.

Волков замер.

Он видел его на иконах. На портретах Васнецова. В кино — в трёх экранизациях, ни одна из которых не была правдой.

Настоящий был другим.

Молодой. Очень молодой — двадцать один год, не больше. Сухое, твёрдое лицо с ранней проседью на висках. Глаза — не иконописные, не приторные. Тяжёлые. Усталые. И — смотрящие мимо.

Александр слушал старого воеводу, который доказывал:

— …на лёд их надо выманивать, княже. Как деды учили. Тяжёлые они, броня. Лёд-то на Узмени тонок, под копытами треснет…

Александр Невский улыбнулся.

Улыбка была неправильная. Не одобрительная. Не злая. Улыбка человека, который слышит эту речь в десятый раз и знает, что она — ложь.

— Не треснет, — тихо сказал князь.

Тишина в гриднице наступила мгновенно. Как будто звук выключили рубильником.

— Что, княже? — воевода опешил.

— Лёд на Узмени не треснет под немецкой бронёй. Я проверял. Они знают, где тонко. Идут не туда.

Волков похолодел. Проверял? Как можно проверить лёд Узмени зимой 1241 года, если битва должна случиться только через год?

— Они идут через Воронью слободу? — спросил князь у воеводы.

— Кто говорил? Откуда? — воевода побледнел.

— Не важно, — Александр обвёл взглядом палату. — Важно, что мы выиграем. Но не так, как вы думаете. Не льдом. Чем-то другим.

Волков почувствовал, как под ложечкой засосало.

Князь говорит, как человек, который видел эту битву. Или читал о ней.

Он пробрался ближе.

— Что за смерд? — заметил его какой-то боярин.

— Княже! — Волков вышел вперёд, не кланяясь. В тринадцатом веке холопы так не делают. Но Волков забыл. Или намеренно нарушил.

Александр посмотрел на него.

И Волков понял, что князь знает.

Не просто догадывается. Не просто замечает странного парня. Знает. Конкретно. Поимённо.

— Ты, — сказал Александр. — Из-под Пскова?

— Да. Я видел немцев.

— Арбалеты назови. Какие у них арбалеты?

Волков сглотнул. Экзамен.

— Двухзарядные. Стреляют дважды без перезарядки. Механизм внутри. И кресты у них чёрные, а не красные.

Александр медленно кивнул.

— А ещё?

— Ещё они знают, куда вы поставите полки на Чудском. Знают, где вы хотите заманить их на лёд. Кто-то им сказал.

В гриднице зашумели. Кто-то закричал: «Пёс! Изменник!»

Александр поднял руку. Шум стих.

— Выйди со мной, — сказал князь Волкову.

Они стояли на внутреннем крыльце, под низким свинцовым небом. Ледяной ветер с озера трепал княжеский плащ.

— Ты не холоп, — сказал Александр без предисловий.

— А кто?

— Иностранец. Я таких видел.

Волков напрягся.

— Видели? Где?

— Не здесь. В видениях. Или во сне — не знаю. Мой духовник говорит — бес. А я говорю — правда. — Князь повернулся к нему. — Ты знаешь, что будет. Не всё, но главное. Так?

Волков промолчал.

— Я тоже, — сказал Александр. — С прошлого лета. Ко мне приходит знание. Не голос. Не буквы. Просто — я знаю, что сделает враг. Знаю, где встанут их копья. Знаю, что они пойдут на Воронью слободу, хотя никто им этого не говорил.

— Вы думаете, это от Бога? — осторожно спросил Волков.

— Думаю, это от того же места, откуда ты пришёл. — Александр прищурился. — Только ты пришёл в теле, а знание — в голову. И я не знаю, кому верить. Будь это дар — я победил уже. Но я не побеждаю. Псков пал. Изборск сгорел. Каждый раз, когда я знаю их ход на день вперёд — они меняют ход. Будто кто-то поправляет моё знание.

Волков выдохнул.

Князь получает пророческие сведения — возможно, от того же «артефакта», что и чёрный человек. Но кто-то глушит их. Корректирует. Не даёт Александру воспользоваться преимуществом.

— Княже, — Волков решился. — То, что вы знаете — кто-то другой знает лучше. И этот другой — у немцев.

— Наёмник? — Александр усмехнулся горько.

— Не наёмник. Такой же, как я. Только он здесь дольше. И он хочет, чтобы вы проиграли.

— Зачем?

— Чтобы изменить будущее.

Александр долго молчал. Снег падал ему на ресницы. Молодой князь с седыми висками казался сейчас древним стариком.

— Я не проиграю, — сказал он наконец. — Даже если мне будут врать мои собственные мысли. Даже если ты — шпион. Даже если Бог отвернулся. Я не проиграю, потому что за мной — земля.

— Одной земли мало, княже.

— А что ещё?

— Люди, которые знают правду. Вы не можете выиграть эту войну старыми методами. Их арбалеты бьют дальше. Их лёд не трескается. Их попаданец знает ваши манёвры за два дня.

— И ты предлагаешь?

Волков посмотрел на серое замерзшее озеро за стенами.

— Я предлагаю ломать игру. Не играть по их правилам. Не выходить на лёд там, где они ждут. Сделать так, чтобы их знание стало ложным.

Александр усмехнулся — впервые по-настоящему, остро и опасно.

— Заговор против времени, — сказал он. — Интересно. Древние так не воевали. Но может, древние не знали того, что знаем мы?

Он протянул руку. Волков пожал её — холоп князю. Нарушение всех обычаев.

— Оставайся при мне, — сказал Александр. — Я не знаю, послал ли тебя Бог или бес. Но ты первый, кто не врёт. А в этом городе это дороже панциря.

— Имя у тебя есть? — спросил князь уже на прощание.

— Лёд.

Александр замер.

— Лёд, — повторил он шёпотом. — Мой духовник сказал бы, что это дурной знак. Но я скажу иначе. Лёд — это то, что спасёт нас. Или то, под чем мы все окажемся. Выбирай.

Волков не выбрал.

Он смотрел, как князь уходит в гридницу, и думал об одном: «Он получает знание из будущего. Но оно неполное. Искажённое. Кто-то перехватывает сигнал. И этот кто-то — не просто второй попаданец. Это система. Ловушка. И мы оба — и я, и Александр — уже в ней».

За стенами Новгорода стучал мороз. Тук. Тук. Тук.

Или это ему только казалось?