Читать книгу: «Пустой протокол»

Глава 1

Дверь скрипнула резко, не громко, но так, будто кто-то впервые нарушил покой этого кабинета за многие годы. Она даже не обернулась сразу, думала охрана, или начальник. Но шаги были другие, неровные с паузами, будто их тянули за невидимые поводки. Когда она подняла свою голову, в дверях стояли двое. Подростки, лет по четырнадцать, не больше. Одеты в одинаковые серые толстовки с потёртыми локтями, шнурки развязаны один будто нарочно, второй просто забыл. Их вели двое сотрудников, но руки не держали их за локти, не было необходимости. В первые она посмотрела в глаза мальчишек, там не было страха, не было злобы. Было нечто другое, гладкая пустота, непроницаемая как у стеклянных шаров в старом музее, где она бывала в детстве. Те, в которые смотришь и видишь своё отражение, но не чувствуешь себя внутри. Она резко встала, автоматически. Как учили по инструкции «Вставать при введении подозреваемого. Демонстрировать уважение к личности, независимо от обвинения». Но ноги её дрожали, от страха.

— Присаживайтесь, — сказала она, и голос вышел ровным. Удивительно ровным для неё.

Они сели молча, даже не переглянулись. Нарочно оставили стул между собой, как будто даже в этом пространстве, был последний клочок свободы. На столе у неё лежало их дело, пока ещё закрытое. Она не успела открыть его до их прихода, хотела взглянуть на них сначала. Но сейчас… сейчас ей казалось, что дело началось уже до них.

— Как вас зовут? — спросила она глядя на них.

Мальчик слева пожал плечами, не дерзко будто это просто не имеет значения. Второй лениво посмотрел в окно. За стеклом шёл дождь, стекая по стеклу полосой и ворона, сидящая на перекладине у забора. Она внимательно смотрела на него а он на неё. Может, понимали друг друга.

Она открыла их дело. «Поджог дома №3. Погибших нет. Пострадавших, нет. Подозреваемые — К., 14 лет, и М., 14 лет. Признательные показания частично. Мотив « Ненависть к пострадавшей.»

Её рука замерла над листом, читая протокол допроса «Надоело смотреть, смотреть как Отец ходит к этой дуре.»

Она вдруг поняла, в этих глазах не безразличие, это подростковая ревность. Это эмпатия, доведённая до точки кипения подростка. Она закрыла досье и обратилась к ним.

— Ну давайте теперь по порядку?

Но в ответ получила только молчание, ни движения, ни их взгляда.

Они притаились как звери в клетке перед нападением, и это самая опасная тишина, когда даже дыхание наэлектризованное. Но она не ждала их ответа, вопрос был не для них, скорее для себя.

— Значит, будем играть в молчанку. — она со злостью закрыла досье, и положила руки на стол ладонями вниз.

— Имена, по порядку. Без всяких я не помню, без я забыл. Или начнём с отпечатков, и тогда уже точно всё вспомните. — сказала она заученную фразу.

Мальчик слева на неё посмотрел и моргнул, впервые за две минуты прибывания в кабинете.

— Костя, — бросил он резко, не представился а просто выдавил имя, как вырвал занозу быстро, чтобы не чувствовать боль.

— Фамилия?

— …Ковалёв.

— Второй. — Тот всё ещё молчал, уставившись в угол потолка, как будто искал там сигнал экстренной эвакуации.

— Максим, — подсказал Костя, коротко и без интонации.

— Максим что? — спросила она прищурившись смотря на мальчишку. Её голос был ровный, совершенно спокойным, но не злой.

— Максим не дурак, — сказал Костя. — Он ждёт, когда вы скажете, что уже знаете всё, или когда начнёте врать, что у вас всё записано. — Она не двинулась, не изменила выражение своего лица.

— У меня и правда всё записано. Но мне нужно, чтобы вы сказали мне правду. Потому что если вы не скажете, я подумаю что вы не контролируете ситуацию. А если вы её не контролируете… — она сделала паузу, достаточную, чтобы их мозг сам додумал угрозу, — …то тогда вы соучастники, и пойдете вы в колонию для несовершеннолетних. Вам ясно!

Тишина Максим медленно опустил свой взгляд, и посмотрел на неё. Впервые прямо в глаза, и это был не вызов, не страх а оценка ситуации.

— Максим Соколов, — сказал он, твёрдо его голос был грубый, для его возраста. Как будто его уже дважды сломали и плохо починили. Она кивнула, без одобрения. Просто зафиксировано.

— Хорошо. Теперь кто поджёг? И не говорите что вместе, вместе не бывает. Один бросил, второй отвлёк. Чистосердечное признание. Кто что делал? — Она не шевельнулась, не открыла досье для записи. Просто ждала правды.

***

Это был её первый день в отделе по несовершеннолетним, и она уже знала главное. Жалость это для прокурора, надежда для психиатра. А её задача — не спасать, её задача не дать им снова решить, что мир это место, где можно всё сжечь… и уйти безнаказанно. Камера №4. Два топчана, окошко под потолком 30 на 30 с решёткой, грязь и пыль на стекле. Дверь захлопнулась, и замок щёлкнул не громко, но окончательно как приговор. Всё это время она не смотрела как их ведут. Не провожала их взглядом. Уже через три секунды после признания, она понесла доклад начальнику на подпись под протоколом, передача дела дежурному по изолятору.

Работа была сделана. И она вышла в коридор, серый линолеум, запах хлорки и старого кофе. Коллега из отдела по связям с общественностью, с ноутбуком и улыбкой.

— Поздравляю с первым делом! Говорят, взяла по горячим следам?

Она кивнула.

— По холодным. Просто они не успели оттаять. — Она не улыбнулась, шла гордо к кабинету, но не в кабинет прошла мимо, мимо автомата с водой, мимо доски объявлений, мимо зеркала в конце коридора. В зеркале отражалась девушка в форме без единой заломинки. Волосы собраны в пучек, лицо идеальное, никаких изъянов.

Но на сердце у неё, не тяжесть, не мука. Не угрызения совести, а была пустота. Не как отсутствие, как пространство, в котором что-то должно быть, но его вырезали, аккуратно. Она остановилась у окна, за стеклом внутренний двор, холодный бетон, лужа и та же ворона клюёт что-то мягкое и белое. Может, булку? Она достала телефон, открыла заметки и набрала: Ковалёв К. — агрессия через контроль. Говорит за другого значит, боится, что тот «сломается первым». Соколов М. — молчание как щит. Это не слабость, а тактика. Сохранила, потом удалила историю просмотра. Ей нравилась её работа, не из-за власти, не из-за адреналина. А потому что здесь всё было ясно. Преступление, следствие, наказание. Никаких «если бы», «вдруг», «они же дети». Только: Они сделали. Я установила. Система их примет.

Пустота в её сердце не болела, она помещала в себя всё, как герметичный контейнер для радиоактивного.

Она отошла от окна и направилась к своему кабинету. Первый день, первые два подростка. А дальше, что будет дальше? Она не знала ответов, что ждёт её дальше, может быть судьба подкинет ей проблем. А пока следующее дело. Следующие глаза и следующий холод.

Глава 2

Михаил.

Напротив лейтенанта сидел пацан, четырнадцать, на паспорте а тридцать по глазам. Глаза без будущего, без прошлого, только настороженность, скука и тупое ожидание, что будет дальше. Как у зэка на этапе.

— Подписывай протокол. — говорит ему Михаил.

— Ни чё я подписывать не буду. Я несовершеннолетний. — отвечает ему пацан. Его голос хриплый, не от крика а от курева, дешёвого алкоголя и постоянного «отвали».

— Ты пацану череп пробил, утырок. В реанимации лежит, молись выживет, не выживет… — лейтенант не отрываясь от экрана, говорит пацану, а потом поднял на него взгляд. Коротко, без злобы, как механик на сломанный агрегат. — Восемнадцати тебе нет, да. А на «малолетку» всё равно поедешь, лет на восемь. И это минимум. — Говорит Михаил ему.

— Другим на уши приседай. — Отвечает ему наглый малец.

Михаил не дёрнулся, не повысил голос. Просто повернулся к стажёру, та стояла у шкафа с делами, руки за спиной, как будто по стойке «смирно».

— Маманьку вызвали?

— Едет. — Отвечает она.

— Лучше с ней говорить. Этот придурок не понимает ничего.

Пауза, в кабинете оглушающая тишина. Михаил аккуратно постучал пальцем по столу раз, два. А потом добавил, обращаясь к стажеру.

— Бывает так, что мамаша ещё хуже.

Через три минуты дверь распахнулась. Влетела женщина в пальто без пуговицы, одна висела на нитке, вторая отсутствовала, волосы собраны в хвост, но выбившиеся пряди прилипли ко лбу от пота. Вбежала, а не вошла, и сразу к сыну. Стажёрка инстинктивно шагнула вперёд думая «Она его ударит, и тогда всё». Но женщина обняла, своё чадо, крепко прижимая к себе.

— Андрюшечка… родной мой… кто это с тобой сделал?..

А потом резко развернулась к столу и посмотрела на лейтенанта

— На каком основании?! По какому праву вы задержали моего ребёнка?!

— На основании нанесения тяжкого вреда здоровью. Пострадавший, в реанимации.

— А он тут при чём?! Это не он!

— Есть камеры, очевидцы и видео. Ваш… Андрюшечка, остановил парня на тротуаре, вывернул у него карманы. Когда тот закричал, ударил чугунной трубой по виску. — Михаил потянулся к ноутбуку и щёлкнул мышью. — Вот. Смотрите. Трубу он держал с самого начала. Не вырвал, не схватил а принёс с собой.

Видео шло 47 секунд, женщина внимательно всё просмотрела.

— Ну…и что? — голос женщины дрожал, но не от страха, от ярости. — Уже защищаться от нападения нельзя?!

— Он снимал, как парень отбирал смартфон. Потом начал орать, а ваш сын… — лейтенант остановил запись на кадре, рука с трубой в замахе, — …решил, что шум это угроза.

Он закрыл ноутбук.

— Доказательства неоспоримы. Разбой плюс тяжкий вред. Подозреваемый задержан на 72 часа, до решения суда, в спец приёмнике.

— Вы не имеете права арестовывать ребёнка! — Кричит мамаша.

— Имею право задерживать преступника. — Михаил встал и посмотрел на женщину, сегодня он первые повысил свой голос. Нет он не кричал, просто сказал так, как заслужила эта женщина. — Социальная опека уже в курсе. А вам рекомендую обратиться к адвокату.

И тут началось. Женщина орала так, что пена у рта буквально вылетала, слюна на подбородке. Обвинения в «фашизме», «издевательствах», «заговоре». Попытка схватить протокол, но стажёрка едва успела отодвинуть папку от неё.

— Не подходи, — тихо сказал Михаил молодой стажерки, не глядя на неё. — Будет кричать, что мы её крутим.

Он нажал кнопку связи:

— Саня, скорую в 307 кабинет. И феназепам или какое-нибудь успокоительное.

Через семь минут женщина сидела на стуле, прижимая ко рту носовой платок, в глазах была муть, движения вялые. Саня ушёл, бросив слова: «Часа два отлежится. Потом обратно в бой».

Лейтенант отвёл пацана, без наручников, но с сопровождением. Перед дверью тот вдруг остановился и оглянулся на него.

— А если он сдохнёт?

— Тогда не восемь лет.

— А …сколько?

— Статья 105. До 15. Но… — лейтенант посмотрел ему в глаза, — …на зоне для малолеток с такими, как ты, особое отношение. Не отсидишь, не выживешь.

Пацан кивнул, не испугался, а запомнил. На улице лейтенант закурил. Стажёрка Марина вышла следом держала папку с делом, будто щит.

— Вы… всегда так? — Он затянулся и выпустил дым вверх, туда где не было окон.

— Нет.

— А как?

— Раньше объяснял, доказывал. Верил, что меня услышат. — Он стряхнул пепел. — А потом понял, мамы не хотят знать что сыновья, не могут остановиться. А мы просто должны не дать им сжечь всё заживо… пока не подошла очередь твоего дома.

Стажёрка молчала, смотря на лейтенанта Михаила, в непонимание. Впервые за день она улыбнулась, не по инструкции, а потому что поняла, это не начало службы это вызов судьбе. А лейтенант впервые заметил её прекрасную улыбку.

Марина.

Утром она надела ту же самую форму, которая как по мнению её родителей она сидела на ней великолепно. Она не была обворожительной красоткой, просто обычной девушкой с голубыми глазами и пухлыми губами.

Кабинет номер 307, кофе в одноразовом стаканчике, она всегда любила с молоком. Отчёт по «Андрюше» уже в архиве. Теперь новое дело, девочка 13 лет. Конфликт в TikTok. Родители врачи, семья считается благополучной. Лейтенант протянул ей протокол.

— Девочку не пугай, говори с ней тихо. Но не ласково. — Сказал он, она кивнула.

— А если она заплачет? — Михаил посмотрел на неё впервые, не как на «новенькую», а как на потенциальную помеху.

— Запишешь в протокол. Эмоциональный срыв, не влияет на достоверность показаний. — Паузу, она округлила свои глаза. — Плакать, её право. А верить слезам, твоя ошибка.

Допрос длился почти 52 минуты, девочка не плакала, просто сидела, скрестив ноги и рисовала на коленке кружочки ручкой. Говорила чётко «Он сказал, что выложит видео. Я сказала не надо, он просто засмеялся. И тогда я достала нож».

Марина не дрогнула, не спросила: А что было потом? Не стала уточнять детали: Ты жалеешь?

Она просто записала. «Подозреваемая не выражает раскаяния». К обеду ещё двое, один молчал, второй врал так убедительно, что сам начал верить в сказанное. Она уже не проверяла, где правда, а где ложь. Она просто фиксировала версии, как сортировщик на конвейере: годно / брак / на перепроверку.

В пять Михаил зашёл, поставил перед ней стакан с кофе. Это было мило с его стороны, но что-то её насторожило, его не уверенный взгляд, будто он специально её проверяет на устойчивость.

— Спасибо. — Ответила она ему. — Но я люблю с молоком.

— Хорошо я запомнил... — ответил он, и забрал кофе себе. — Не пью на ночь кофе, но выливать жалко, я старался.

Она с сожалением на него посмотрела, но ничего не ответила.

— Завтра кстати слушание по делу Андрея. Приговор условный, мамашка наняла адвоката, бывший прокурор Заболонский.

— Но ребенок же в реанимации… — она с ужасом вскакивает со своего места.

— Выжил. С сотрясением и трещиной височной кости. Через месяц в школу пойдет. — Он посмотрел на неё, взгляд не мягкий а серьёзный.

— Улыбнись. — Говорит он Марине, а у самого улыбка не спадает с губ, она моргнула.

— Что?

— Улыбнись. Сейчас. Попробуй посмотреть всё под другим углом.

— Зачем? — Она попыталась улыбнуться, губы её дрогнули, и улыбка получилось как то натянуто и неубедительно.

— Не для них, улыбайся, — сказал он. — Для себя. Чтобы твой мозг не забыл, что улыбка это самое важное в нашей работе.

Она вышла в шесть, и направилась домой. Сначала села на автобус и смотрела в окно, мимо проносились улицы. Выйдя на своей остановке она зашла в магазин, купив бутылку воды, шоколад без орехов и чипсы с поп корном. Дома её встретила оглушающая тишина. Приняв душ, она включила ноутбук, выбрала фильм Титаник, не случайно. Не ради любви, не ради Леонардо Ди Каприо а ради катастрофы. Ради того момента, когда гигант, построенный на вере в «непотопляемость», начинает тихо, неотвратимо уходить под воду — и все ещё продолжают играть в оркестре, пить шампанское, врать себе: «Ещё минута. Ещё одна».

Она смотрела, как вода поднимается по коридорам. Как люди выбирают, прыгать или ждать. Как капитан идёт в рубку и закрывает за собой дверь. На экране, 2 200 человек. А в её голове мелькают лица: Андрюша который знал, что труба решит всё и стал этим пользоваться. Мать, которая решила, что любовь сильнее доказательств, и решила любым путем отмазать сыночка; девочка с ножом, которая перестала верить в слова.

И вот, Марина уже смотрит финал, любимого фильма. Роза бросает алмаз в океан. Она выключает звук за три секунды до этого, и до неё начинает доходить слова Михаила. Впервые она осознает что катастрофа не тогда, когда всё рушится. А когда ты уже чувствовал трещину — но не сказал вслух. Она закрыла ноутбук, поставила его на край стола так, чтобы не упал и задумалась о жизни. О тишине, пустом стакане из-под чая. И улыбке которую она потренировала перед зеркалом. Она никогда не покажет свою настоящую улыбку больше никому.