Читать книгу: «Мудрость Уязвимости»

Посвящается Дороти

Все права зарезервированы, включая право на полное или частичное воспроизведение в какой бы то ни было форме.

THE WISDOM OF INSECURITY

A Message for an Age of Anxiety

Copyright © 1951 by Pantheon Books, сopyright renewed 1979 by Mary Jane Watts

Introduction сopyright © 2011 by Deepak Chopra

Этот перевод издан с разрешения Vintage Anchor Publishing, an imprint of the Knopf Doubleday Group, a division of Penguin Random House, LLC

© ООО «София Медиа», 2022

Магистр религиоведения и доктор богословия Алан Уилсон Уотс лучше всего запомнился читателям как толкователь дзэн-буддизма, в частности, и индийской и китайской философии в целом. Оставшись в стороне от межконфессиональных диспутов, он заслужил репутацию одного из самых оригинальных и «незаезженных» философов XX века. Уотс написал около двадцати книг по философии и психологии религии, которые были переведены на множество языков, в том числе бестселлер «Путь дзэн». Страстный лектор, Уотс регулярно выступал на радио, а в 1960-х годах был ведущим телевизионной программы «Восточная мудрость и современная жизнь». Умер в 1973 году.

Введение
Дипак чопра

Каждая книга – это путешествие. Но эта книга ведет во все места сразу и в то же время не ведет никуда. Начинается она с освещения проблемы тревожности, о которой люди предпочитают не задумываться. Затем автор пробивает бреши в общепринятых убеждениях, с подчеркнутой непочтительностью и дерзким сарказмом обращаясь с самыми сложными, а для многих и священными темами. В довершение всего, будто бы для того, чтобы окончательно выбить читателя из колеи, Алан Уотс предлагает следующий парадокс: чувство уязвимости есть одновременно и признак нездоровья души, и окно, ведущее в невидимую реальность – то единственное место, где можно по-настоящему исцелиться от страха и уязвимости.

Несмотря на все эти кажущиеся недостатки, «Мудрость уязвимости», изданная в 1951 году, немедленно обрела множество восхищенных последователей, и я горжусь быть одним из них.

Будучи как раз в том возрасте, когда Алан Уотс опубликовал эту книгу (то есть около тридцати пяти лет), я почувствовал, что настало время внести коррективы в тот курс, которому следовала моя жизнь. И в Алане Уотсе я нашел лучшего из возможных проводников. Он помог мне отвернуться от материализма и его пустых обещаний. Новый курс вел меня на самую зыбкую и эфемерную почву из всех возможных – в «здесь и сейчас». Только здесь и сейчас, заявляет Уотс, можно постичь опыт реальности во всей его полноте, по-настоящему стать частью этой вселенной. «Если счастье оказывается в вечной зависимости от будущих событий, получается, что мы гонимся за блуждающим огоньком, ухватить который невозможно. И продолжается эта погоня до тех пор, пока пресловутое будущее, и мы вместе с ним, не провалится и не растворится в бездне под названием “смерть”». Очень типичное для Уотса заявление, крайне амбициозное, предлагающее выход, за который нужно заплатить отказом от всего, что дорого читателю. В послевоенной Америке вся жизнь крутилась вокруг прогресса и была сосредоточена на ослепительном блеске завтрашнего дня. Куда мы направлялись? Сначала к Луне, а затем и к звездам. Чего могли достичь? Всего, что угодно. Что принесет нам успех? Огромные богатства и безграничные удовольствия, которые никто и никогда не сможет у нас отнять. И тут появляется Уотс, назойливый слепень, который заставил нас пробудиться от этого сна. Прогресс оказался фальшивой подделкой, а мечты о прекрасном завтрашнем дне – попыткой убежать от боли, которой мы страшимся сегодня. То, что сегодня повсеместно называют «силой момента Cейчас», было описано Уотсом полвека назад.

Сегодня, оглядываясь назад, мы видим, что Уотс был одним из самых выдающихся энциклопедистов своего времени. Он в огромных количествах поглощал труды, посвященные философским, религиозным и научным вопросам. Жадно впитывающая губка с сотней щупалец. Эта небольшая книга была опубликована в 1951 году, в поворотный для Уотса момент его жизни. Он только что развелся с молодой женой и, как следствие, вынужден был отказаться от дела, которое считал своим истинным призванием, – от сана англиканского священника. К тому времени Уотс уже много лет изучал дзэн-буддизм. За годы, проведенные в семинарии, он пытался отыскать способы слить воедино западный мистицизм и восточный. И вот, оказавшись на пороге зрелости, в полном соответствии с канонами, он готов был обрести свое истинное «я». Вот только сделать это он собирался весьма необычным способом, заявив для начала, что никакого «я» не существует. Вечное счастье, поискам которого были так или иначе посвящены все его предыдущие многочисленные труды, достижимо лишь после отказа от своего эго. Оно в любом случае не более чем иллюзия. Эго упрямо отталкивает реальность. Из пустых ожиданий оно создает несуществующее будущее; из воспоминаний, полных сожаления, создает тоже несуществующее прошлое. Как Уотс формулирует в своей живой, обманчиво простой манере, «завтра и планы на завтра не имеют совершенно никакого смысла, если только вы не находитесь в полноценном контакте с реальностью настоящего момента. Ведь живете вы в настоящем, и только в настоящем». Высказывание, достойное хорошего священника: экспрессивное и оставляет ощущение, что говорящий связан с некой высшей правдой. Но само послание слишком резкое и бесцеремонное, чтобы его можно было озвучить с кафедры англиканской церкви. Представьте себе верующего христианина, лелеющего мысль о рае и втором пришествии Христа, который слышит слова: «Нет иной реальности, кроме реальности настоящего момента. Поэтому, даже если представить, что человек живет вечно, жить ради будущего означает безнадежно и навсегда упустить самую суть жизни». Меткими и сильными ударами Уотс вдребезги разбивает мечты о жизни после смерти и надежду на переход в лучший мир.

На тот момент Уотс говорил в пустыне. Эксцентричный подход к истории западной мысли был приемлем скорее в среде его соотечественников, англичан. Тесные связи с Индией и Китаем привели к тому, что в Англии регулярно появлялись мыслители, пытавшиеся проникнуть в философию веданты и буддизма глубже, чем обычные колонизаторы с узким кругозором. В Америке все было по-другому. Никто не хотел слушать выскочку, который вообразил себя сказочным дудочником и собирался повести своих последователей вперед к духовным истинам (сам Уотс называл себя «конферансье от философии», хотя был, конечно, несравненно большим). Но перебирая в уме аргументы, так дерзко и ярко приводимые им в «Мудрости уязвимости», я вижу не что иное, как бьющую в глаза истину.

Глава «Век тревоги», открывающая повествование, заимствует свое название из известной поэмы У. Х. Одена. В первом же абзаце Уотс обращается к первой благородной истине буддизма: жизнь полна страдания. Уотс благоразумно не упоминает имени Будды. Нет, он разит в самое сердце читателя, живущего в тени атомной бомбы. Автор задает вечный вопрос, но задает его в духе популярного на тот момент экзистенциализма: неужели человеческая жизнь действительно не более чем короткая, полная хаоса и страданий вспышка, разделяющая тьму, что предшествует рождению, и тьму, которая наступит после смерти? «Мы живем во времена небывалой уязвимости», отмечает Уотс, и наступила эта эпоха после столетия, на протяжении которого последовательно и повсеместно разрушались многие традиционные ценности, в особенности религиозные. Упадок веры повлек за собой две реакции: облегчение от того, что можно сбросить опостылевшие оковы, и беспокойство, что на место здравому смыслу придет хаос. Уотс претендует на то, чтобы проторить третью тропу. Он отмечает, что традиционная вера пала, став жертвой сомнения и тщательного анализа. Это первый признак того, что он приветствует ту уязвимость, которой остальные боятся. И это становится главной мыслью дальнейшего повествования. Ни разу не упомянув восточную философию, что могло бы отпугнуть читателя, Уотс уже познакомил нас с практикой, лежащей в основе всего буддийского учения: трезвое, непредвзятое, лишенное любых предубеждений изучение того, что находится прямо перед глазами.

Сохраняя такого рода открытость навстречу реальному миру, мы находим истину внутри себя. Именно это обещали нам святые и мудрецы всех времен. Там, где Будда отказывался отвечать на вопрос о существовании Бога, Уотс идет дальше и бесстрашно разбивает идолов вдребезги. Он обращается к современной физике, отмечая, что физические доказательства существования Бога так и не были найдены и почти наверняка никогда найдены не будут (опрометчивое предсказание, но как Уотс мог предвидеть появление современных постквантовых теорий, постулирующих вселенную, на всех уровнях пронизанную бесконечным разумом?). Мы не можем заново поверить в старые мифы, как не можем исключительно ради собственного комфорта придумать новые; следовательно, путь самопознания и самонаблюдения остается единственным разумным выходом для осознанного человека. Отказ от этого пути обрекает на бессмысленное существование, а значит, на погоню за преходящими удовольствиями в попытке спрятаться от боли. Стратегия неудачная, подчеркивает Уотс, и здесь он незаметно для читателя переходит ко второй благородной истине буддизма: удовольствие никогда не сможет исцелить боль, поскольку они тесно связаны.

Итак, кроме устаревших мифов и отчаяния существует еще один способ взаимодействия с реальностью, но он требует настоящей революции в мышлении. Как ни парадоксально, такой третий путь подразумевает возврат к понятиям, от которых изначально нужно было отказаться, чтобы на этот путь вступить. «Реальность, которую обозначают слова “Бог” и “вечная жизнь”, конкретна, лежит на поверхности, чуть ли не осязаема и доступна каждому. Но чтобы увидеть ее, нужно “подкорректировать” мышление, как иногда делают “коррекцию” зрения, чтобы человек лучше видел». Уотсу понадобилось два десятка страниц, чтобы прийти к этому утверждению, с которого на самом деле только начинается его повествование. Но его простой, прямолинейный, очень терпеливый стиль изложения создает совершенно особенную атмосферу: читатель забывает о том, что изначально мог быть не согласен с выдвинутыми аргументами. Для автора книги это поистине бесценное умение, и Уотс владеет им блестяще. Он берет какую-нибудь выразительную истину из Упанишад – например, о том, что страх рождается из раздвоенности ума, – и создает целую главу, в которой искусно описывает, как бесхитростно испытывают боль животные и насколько те же условия бывают чудовищными для людей, живущих во мраке постоянной тревоги, которая есть результат раздвоения «я».

Я вовсе не пытаюсь сказать, что «Мудрость уязвимости» – это буддизм для начинающих. Это нечто гораздо большее. Уотс ни на минуту не забывает о том, что он пишет об очень сложных вещах, а основная мысль о том, что индивидуального эго на самом деле не существует, остается главной на протяжении всего повествования. Отражая внутренний раскол, мы искусственно разделили свою реальность на опыт внешний и внутренний. И мы свыкаемся со своей разобщенностью, забывая, что реальность одна. Вселенная – единый процесс, происходящий внутри сознания («великий поток»), и лишь полноценно погрузившись в этот поток, мы обретаем возможность самопознания. Мы не можем опереться на «внешний» опыт, потому что события сменяют друг друга беспрерывно и вырваться из этого потока нельзя. Само время есть изобретение неутомимого ума, и пространство тоже изобретено умом, чтобы ему было где блуждать. На самом деле не существует никакого пространства вне умозрительной конструкции, которая, как любая искусственная конструкция, рано или поздно становится тюрьмой. Такие идеи сложно принять; еще сложнее начать действовать соответственно.

Стратегию, к которой прибегает Уотс для достижения этой цели, вряд ли можно назвать буддийской. Она восходит к древнейшим прозрениям ведических ясновидцев: нужно исключить то, что не реально. Оставшееся и будет реальностью. Подход простой, но безжалостный. Ведь огромное количество вещей мы воспринимаем как реальность, а на деле они не более чем символы: «Мысли, идеи, слова – все это “ярлыки”настоящих вещей. Они не являются этими вещами сами по себе». Но тогда зачем вообще писать книги? Потому что слова способны указать направление; они способны заново озарить упущенные и позабытые вспышки прозрения; они разжигают пламя недовольства. Все это делает Уотс в своей книге в свойственной ему зачаровывающей читателя манере. При этом он прекрасно осознаёт, что карта – совсем не то же самое, что местность, которая на ней изображена. За авторитетными заявлениями скрывается такой же ищущий человек, ничем не отличающийся от читателя, и в своем поиске он так же уязвим.

Уотс, как и все мы, не сумел избежать тюрьмы раздробленного «я»; он осознаёт, что освобождение ему принесет не обычный опыт нашего мира, а нечто, находящееся за пределами времени, что, за неимением лучшего слова, мы называем пробуждением.

Парадокс пробуждения – я сейчас имею в виду обычное пробуждение, которое произошло со мной и с вами этим утром, – заключается в том, что, с одной стороны, его нельзя совершить произвольно, а с другой – оно неизбежно. Это же справедливо и для пробуждения духовного. Нельзя пробудить себя при помощи желания, молитвы, медитации; пробуждение не получится вызвать насильно; его невозможно выпросить или вымолить. Осознать, что ты спишь, – и то сложно. Но даже самое крошечное зернышко осознанности непостижимым образом намекает на иную реальность. Как в этой, так и во всех других своих книгах Уотс обращается к этому зернышку сомнения с безграничным благоговением. Он описывает ум как противоречивую попытку убежать от себя и найти себя одновременно. Любой духовный путь оканчивается замыканием этого круга. Испуганный ум, бегущий от ужасов повседневной жизни, встречается с умом, жаждущим оказаться в лучшем мире. Когда эти два состояния ума встречаются, иллюзия оказывается полностью исчерпанной; ум теряет возможность обманывать самого себя.

В этот момент не происходит встречи с Богом, никто не переносится в рай. Происходит кое-что получше: человек обретает целостность. Он исцеляется от внутренней раздробленности. После того как ум перебрал все возможные страхи и отказался от всех возможных надежд, он успокаивается и входит в состояние осознанности, которое невозможно ни описать, ни даже представить. Это конец пути. Увы, «Мудрость уязвимости», как и любая другая книга, посвященная поискам истины, не может преподнести читателю этот итог исканий на блюдечке. Единственное, что может книга, – это очертить символический круг для поиска, и Алан Уотс справляется с этой задачей блестяще. Любой, кто чувствует, что его жизненный курс нуждается в корректировке, найдет в этой книге прекрасный путеводитель. Лично я продолжаю руководствоваться ею и сегодня, по прошествии тридцати лет.

Предисловие

Меня всегда завораживал закон обратного усилия. Иногда я называю его просто «законом обратного». Когда вы стараетесь удержаться на поверхности воды, вы тонете; но если вы специально пытаетесь утонуть, то вода вас выбрасывает. Если вам хочется затаить дыхание, вы начинаете пыхтеть, и все это для меня ассоциируется с несправедливо забытым высказыванием «кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее» (Матф. 16:25).

Настоящая книга посвящена изучению этого закона применительно к тому, как человек ищет психологической безопасности, как он пытается обрести неизменные духовные и интеллектуальные истины, прибегая к религии и философии. Пишу это в полном убеждении, что сейчас самое подходящее время для поисков ответов на такие вопросы, – именно сейчас, когда человеческая жизнь кажется особенно непредсказуемой и полной опасностей. Я попробую доказать, что эта уязвимость – прямое следствие попыток стать неуязвимым и что единственный способ «спастись», сохранить здравый рассудок заключается в безоговорочном признании невозможности такого спасения.

Это, пожалуй, напоминает «Алису в Зазеркалье», философским аналогом которой и является данная книга. Здесь читатель тоже регулярно будет ощущать, будто попал в мир, где все вверх тормашками, привычный порядок вещей полностью нарушен, а здравый смысл перевернут с ног на голову, да еще и вывернут наизнанку. Те, кто знаком с некоторыми моими предыдущими работами, найдут здесь массу противоречий с тем, о чем я писал ранее. Но это справедливо лишь относительно частностей. Дело в том, что после публикации моих работ стало очевидно: главная мысль и самая их суть часто искажается; структура повествования и контекст моих мыслей заслоняют собой смысл того, что я пытался донести до читателя. Поэтому в этой книге я постараюсь изложить ту же мысль, но под совершенно другим углом зрения и в таких терминах, которые не запутывали бы читателя множеством неуместных ассоциаций, навешенных на них временем и традицией.

В своих предыдущих работах я пытался доказать определенные религиозные, философские и метафизические законы, переосмысливая их. Сегодня мне кажется, что такие усилия сродни попыткам приделать змее ноги. Они бесполезны и лишь запутывают, потому что только сомнительные истины нуждаются в том, чтобы их защищали. Эта книга была написана в полном соответствии с духом китайского мудреца Лао-цзы, великого знатока закона обратного усилия, заявившего, что доказывающий никого не убедит, что для познания истины нужно избавиться от любого знания и что нет ничего сильнее пустоты, от которой человек постоянно бежит. Теперь я ставлю себе цель показать (вывернув все наизнанку), что основные вопросы религии и метафизики доказываются от противного и по-настоящему проявляют себя, лишь будучи полностью разрушенными.

С большой признательностью отмечаю, что написание этой книги стало возможным благодаря щедрости фонда, основанного ныне покойным Франклином Дж. Мэтчеттом из Нью-Йорка, человеком, посвятившим себя вопросам науки и метафизики. Он был одним из тех редких представителей бизнеса, которым удается вырваться из порочного круга зарабатывания денег ради зарабатывания денег ради зарабатывания денег… Фонд Мэтчетта спонсирует метафизические исследования, и излишне говорить, что для меня его заинтересованность в столь необычном подходе к метафизике, диаметрально противоположном привычному, является признаком творческого подхода и замечательной проницательности.

Алан Уотс,

Сан-Франциско,

май 1951 г.

Глава 1
Век тревоги

Давайте попробуем взглянуть на человеческую жизнь отстраненно. Она – не более чем короткая вспышка, разрезающая ткань безграничной тьмы, которая в обе стороны уходит в бесконечность. И даже эта короткая вспышка отнюдь не похожа на безоблачный день. Чем более мы восприимчивы к счастью, тем более восприимчивы к боли. Боль, физическая и душевная, сопровождает нас от рождения до смерти. Поэтому мы привыкли думать, что жизнь – нечто большее, чем кажется на первый взгляд, что после смерти нас ждет иное, лучшее будущее. Ведь если жизнь является именно тем, чем кажется на первый взгляд, в ней нет ни малейшего смысла. Если жизнь должна окончиться болью, сожалениями об утраченном и превращением в ничто, не слишком ли это жестокий и бессмысленный опыт для нас, рожденных, чтобы мыслить, надеяться, творить и любить? Человек, существо осмысленное, хочет, чтобы и жизнь имела смысл. А его довольно сложно отыскать, если воспринимать жизнь такой, какая она есть, не приписывая ей скрытый «высший порядок» и не прибавляя к ней вечное посмертное существование, которое уравновешивало бы столь ненадежный и ускользающий опыт жизни и смерти.

Возможно, меня обвинят в том, что я слишком легкомысленно отношусь к слишком серьезным вещам, но попытки придать смысл кажущемуся хаосу повседневного существования напоминают мне озорную мечту из моего детства – послать кому-нибудь по почте воду. Представьте себе: получатель разворачивает посылку – и ему на колени проливается водопад! Конечно, мне никогда не удалось даже мысленно приблизиться к исполнению этого замысла, потому что невозможно, просто-таки раздражающе невозможно завернуть фунт воды в бумажную упаковку. Да, существует бумага, не размокающая в воде. Но проблема не в этом. Проблема в том, что никак не получится «отрезать» от воды кусочек и придать ей какую-то форму, чтобы затем завернуть в упаковку и обвязать бечевкой.

Чем больше изучаешь ответы, которые по-настоящему умные и одаренные люди пытаются дать на вопросы политики, экономики, искусства, философии и религии, тем сильнее ощущение, что все эти незаурядные личности тратят уйму усилий и таланта на то, чтобы завернуть воду жизни в аккуратные непромокаемые упаковки.

Современному человеку это становится особенно очевидно по целому ряду причин. Мы слишком хорошо знаем свою историю, слишком много перед глазами таких «упаковок», предсказуемо размокших и развалившихся на части. Столь многое мы узнали о жизни, о том, как она устроена, что при всем желании не получается свести ее к простому и очевидному. В результате сегодня, как никогда раньше, она кажется сложной и «бесформенной». Более того, научный и технический прогресс настолько ускорили темп жизни, настолько обострили ее восприятие, что наши «упаковки» разваливаются с каждым днем все быстрее и быстрее.

Возникает ощущение, что мы живем во времена небывалой уязвимости. Слишком многое изменилось за последние сто лет. Слишком много вековых, казавшихся незыблемыми традиций – семейных, социальных, государственных, экономических, религиозных – распалось буквально на наших глазах. С каждым годом все меньше столпов, на которые можно было бы опереться, все меньше надежного и незыблемого, что воспринималось бы как истина в последней инстанции, сегодня и навсегда.

Для кого-то такие перемены стали долгожданным освобождением от гнетущих моральных, социальных и духовных догм. Для кого-то, напротив, оказались опасным, внушающим ужас разрывом с нормами (а значит, и со здравым смыслом), катастрофой, после которой человек погрузился в беспросветный хаос. Для большинства же людей за мгновенным радостным опьянением свободой пришла изматывающая всепронизывающая тревога. Ведь если все относительно, если жизнь превращается в ревущий поток, не имеющий ни цели, ни берегов, в котором ничто не вечно, кроме вечных перемен, начинает казаться, что у такой жизни «нет будущего», а значит, нет и надежды.

Создается впечатление, что человек может быть счастлив лишь тогда, когда впереди у него маячит что-то приятное, будь то перспектива «хорошо провести время» в ближайшие выходные или вечная жизнь после смерти. По целому ряду причин все меньше людей верит в последнее. Что до приятных событий повседневной жизни, у них есть серьезный недостаток: человеку сложно ими полноценно наслаждаться, если впереди не ждет что-то еще лучшее. Но если счастье оказывается в вечной зависимости от будущих событий, получается, что мы гонимся за блуждающим огоньком, ухватить который невозможно. И продолжается эта погоня до тех пор, пока пресловутое будущее, и мы вместе с ним, не провалится и не растворится в бездне под названием «смерть».

На самом деле современный мир своей непредсказуемостью ничуть не отличается от любой другой эпохи. Бедность, болезни, войны и перемены были всегда. В самые благополучные времена «безопасность» оставалась временной и иллюзорной. Но ненадежность и переменчивость человеческой жизни всегда переносились легче благодаря вере в незыблемое, не подверженное ударам судьбы: в Бога, в бессмертие человеческой души, в вечные законы мироздания.

Сегодня мало кто искренне верит в такие вещи, даже среди людей религиозных. Не существует такого слоя общества, пожалуй, не существует даже такой отдельной личности, которых не коснулось бы современное образование, а значит, и споры сомнения, которые оно с собой несет. Совершенно очевидно, что за последние сто лет авторитет религии в массовом сознании был полностью замещен авторитетом науки. Как следствие, скептицизм – по крайней мере в вопросах духовности – стал преобладать над верой.

Упадок веры произошел благодаря работе самых выдающихся ученых и философов: честно усомнившихся, умевших мыслить осторожно и в то же время бесстрашно. Движимые страстной любовью и бесконечным уважением к фактам, они попытались увидеть и понять жизнь такой, какая она есть, без принятия желаемого за действительное. Но что бы они ни делали для улучшения условий жизни, их картина мира лишает человека надежды на лучшее будущее. Ценой за их чудеса в этой жизни стала смерть жизни последующей, и человек неизбежно задается давним вопросом: «Какая мне польза от того, что я обрету весь мир, если при этом потеряю душу?» Логика, здравый смысл, разум удовлетворены полностью, а душа голодает. Ведь сердцем и душой мы привыкли жить ради будущего. Да, наука (очень постепенно и без всяких гарантий) все же обещает нам лучшее будущее. На несколько лет. А потом жизнь закончится. Для всех. Как бы мы это ни оттягивали, но все, что когда-то было сложено, неизбежно должно разложиться.

Несмотря на имеющиеся возражения, таковой остается официальная позиция науки. В отдельных литературных и религиозных кругах бытует мнение, будто конфликт между наукой и религией постепенно уходит в прошлое. Есть ученые, которые искренне верят, что, когда современная физика окончательно отойдет от примитивного атомистического материализма, основная причина конфликта просто исчезнет. Это не так. Сегодня в крупнейших научных институтах работают люди, посвятившие свою жизнь научному методу, и метод этот настолько далек от того, что они сами понимают под религией, насколько это можно себе представить.

Да, ядерная физика и теория относительности покончили со старым материализмом. Но взамен нарисовали нам такую картину мира, в которой еще меньше места для абсолюта и высших замыслов. Современный ученый не настолько наивен, чтобы отрицать существование Бога потому, что его не видно в телескоп, или отрицать существование души потому, что ее не удается обнаружить при помощи скальпеля. Нет, он лишь отмечает, что с позиции логики идея Бога… просто не нужна. Он сомневается в том, что такая идея имеет смысл. Ведь она не помогает ему понять ничего из того, что он мог бы объяснить иными, более простыми, методами.

С точки зрения ученого сказать «все происходит по замыслу Божьему» – все равно что не сказать ничего. Сказать «Господь Бог все видит и всем управляет» – все равно что сказать «все хорошо, все под контролем», а это ничего не значит. Это не поможет ученому выработать гипотезу, которую можно было бы проверить, а значит, с научной точки зрения это бесполезно. Возможно, в этом отношении ученые правы. Возможно, нет. Мы не собираемся здесь об этом спорить. Мы лишь отметим, что подобный скептицизм чрезвычайно влиятелен и задает общий настрой нашего времени.

Если подытожить, наука говорит нам следующее: мы не знаем, и, с большой вероятностью, никогда не узнаем, существует Бог или нет. Ничто из того, что мы знаем, не подтверждает его существования. Все аргументы, которые якобы доказывают существование Бога, не имеют под собой логической основы. Нельзя не признать и того, что обратного доказательства о несуществовании Бога тоже нет. Но это пусть доказывают те, кто пытается научно оспорить существование Бога. Если уж вы верите в Бога, говорят нам ученые, вам придется верить в него, опираясь исключительно на собственные эмоции, но не на логику и факты. С практической точки зрения это не что иное, как атеизм. С теоретической точки зрения это агностицизм. Ибо в самой основе научной честности – не притворяться, что знаешь то, чего на самом деле не знаешь, а в самой основе научного метода – не прибегать к гипотезам, которые невозможно проверить.

Такая честность совершенно выбила человека из колеи. Первым и главным ее следствием стала мучительная тревога. Выяснилось, что человек не может жить без мифа, без веры в то, что скучные будни и непосильный труд, боль и страх, неизбежно сопровождающие его всю жизнь, имеют какой-то смысл и ведут к невидимой, но высокой цели. Едва умерли старые мифы, на их место немедленно пришли новые, политические и экономические: сумасбродные обещания лучшего будущего в этом, земном мире. Эти мифы придали жизни некоторую осмысленность, сделав человека частью большой, охватывающей все общество напряженной работы, нацеленной на будущее. Все это немного помогло справиться с пустотой и одиночеством индивида, лишившегося прежних верований. Но необычайная жестокость, которой отличаются новые политические «религии», сама по себе указывает на то, какую тревогу они пытаются собой замаскировать. В конечном итоге оказывается, что все это не более чем толпа людей, схватившихся друг за друга покрепче и во все горло кричащих от ужаса.

Едва возникает подозрение, что религия – миф, как она полностью утрачивает власть над человеком. Да, миф человеку необходим, но он не может «прописать» его себе, чтобы принять как таблетку от головной боли. Миф «работает» только тогда, когда его считают правдой, а осознанно и целенаправленно себя обманывать на протяжении долгого времени человек не может.

Создается впечатление, что даже самые талантливые современные апологеты религии совершенно упускают этот момент из виду. Их самые веские аргументы сводятся к перечислению моральных и социальных выгод веры в Бога. Но это никак не доказывает существование Бога. В лучшем случае это доказывает, что концепция Бога полезна для человека и общества. «Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать». Возможно. Но стоит людям заподозрить, что Бога не существует, – и выдумка перестает работать.

Вот почему современные попытки вернуться к ортодоксальным формам религии всегда отдают фальшью. Большинство из них сводится к вере в веру, а не к вере в Бога. Контраст между неуверенным, невротичным, образованным современным верующим и преисполненным внутреннего достоинства и спокойной уверенности верующим прошлых веков столь разителен, что последнему остается только позавидовать. Но не будем делать распространенной психологической ошибки и превращать наличие или отсутствие невроза в критерий истинности, утверждая, что, раз философские взгляды превращают человека в невротика, они ложны по определению. «Большинство атеистов и агностиков невротичны, в то время как обычные католики счастливы и живут в мире с собой. Значит, взгляды первых ложны, а вторых – истинны».

Пусть наблюдение верно, но вывод из него сделан абсурдный. Это все равно что сказать: «Ты говоришь, что в подвале пожар. Ты расстроен из-за этого. Раз уж ты расстроен, никакого пожара, конечно, нет». Да, агностик и скептик полон тревоги и страдает от невроза, но это не означает, что его философия ложна; это лишь означает, что он обнаружил определенные факты и не понимает, как ему приспособиться к этому знанию. Мыслящий человек, который бежит от фактов, пытаясь убежать от невроза, просто следует принципу «меньше знаешь – крепче спишь».

Когда вера в вечное и незыблемое становится невозможной и на смену ей приходит ее жалкое подобие, вера в веру, человек начинает искать спасение в земных радостях. Но знание, что все они ненадежны и быстротечны, всегда остается с ним, как бы он ни пытался похоронить его в глубинах подсознания. У такого положения вещей два следствия. С одной стороны, возникает страх упустить что-то стоящее. В результате ум нервно и жадно перескакивает с одного удовольствия на другое, нигде не задерживаясь надолго и не получая на самом деле никакого удовольствия. С другой стороны, фрустрация от постоянной погони за счастливым будущим, которое никогда не наступает, в мире, где все зыбко и ненадежно, неизбежно навевает настроение «а какой вообще в этом смысл?».

И вот наша эпоха становится веком фрустрации, тревожности, беспокойства и зависимости от «допинга». Каким-то образом нужно успеть ухватить как можно больше и как можно быстрее, одновременно старательно закрывая глаза на очевидную мимолетность и бессмысленность того, что мы пытаемся ухватить. Упомянутый «допинг» называется высоким уровнем жизни, который сводится к сложной и до жестокости интенсивной стимуляции органов чувств. Настолько интенсивной, что они постепенно утрачивают чувствительность, а значит, нуждаются в еще более сильной стимуляции. Мы жаждем развлечений, зрелищ, звуков, ощущений и приятного возбуждения, причем как можно больше в минимальный срок.

Стремясь «соответствовать стандартам», большинство людей мирится с жизнью, большей частью состоящей из скучной работы. На этой работе зарабатываются деньги для того, чтобы ненадолго вырваться из скуки и с головой окунуться в сумбурные и дорогостоящие удовольствия. Предполагается, что эти короткие промежутки и есть «настоящая жизнь», что они – та самая цель, ради которой приходится терпеть неизбежное зло в виде работы. Часто подобное существование оправдывается необходимостью содержать семью, ведущую подобный образ жизни ради того, чтобы породить следующую семью, и так ad infinitum¹.

Нет, это не насмешка и не карикатура. Это реальность, в которой живут миллионы, и она стала настолько привычной и обыденной, что нет смысла задерживаться на ней, расписывая подробности. Разве что отметим, какую сильную тревогу и фрустрацию испытывают люди, вынужденные жить такой жизнью и не знающие ей альтернатив.

Но что все-таки можно сделать? На первый взгляд, альтернатив две. Первая: как-нибудь исхитриться и отыскать новый миф либо с достаточной убедительностью воскресить старый. Если наука не может доказать, что Бога нет, можно поставить всё на карту и жить, полагаясь на крошечную вероятность, что Он все-таки есть. В такой игре терять нечего. Ведь если смерть действительно конец всего, мы не сможем после нее сокрушаться, что ошиблись с жизненной философией. Но такая философия никогда не заменит искренней живительной веры, ведь в конечном счете она сводится к позиции: «коль скоро все тщетно, давайте сделаем вид, что это не так».

Вторая альтернатива: собраться с силами и согласиться с Шекспиром в том, что «жизнь – это история, рассказанная идиотом», а затем попытаться извлечь из нее хоть что-то; позволить науке и технологиям служить нам по возможности лучше и пройти с их помощью свой жизненный путь, простирающийся из ничто в ничто.

Но это не единственные два выхода из создавшегося положения. Да, мы можем признать и принять агностицизм, который несет с собой научная картина мира. Можем честно признать, что нет никаких научных доказательств существования Бога, бессмертной души и других абсолютов. Заодно можем перестать притворяться, что жизнь представляет собой нечто большее, чем кажется на первый взгляд, и начать воспринимать ее такой, какая она есть. И вот здесь мы оказываемся в исходной точке, из которой можно прийти к иному образу жизни, который не требует мифа, но и не подразумевает отчаяния. Только, чтобы прийти к нему, потребуется кардинально изменить привычный способ мыслить и даже чувствовать.

Самое удивительное в такой революции мышления то, что она позволяет увидеть истину, стоящую за так называемыми мифами традиционной религии и метафизики. Она раскрывает не абстрактные верования, но конкретную реальность, соотносящуюся, порой весьма неожиданным образом, с концепциями Бога и вечной жизни. Есть причины полагать, что именно такая революция мышления в свое время породила идеи, которые затем легли в основу главных религиозных течений, относясь к ним так же, как реальность относится к символу или как причина – к следствию. Самая распространенная ошибка привычных религиозных практик заключается в том, что человек путает символ с реальностью, смотрит на указующий палец и, вместо того чтобы следовать в указанном направлении, беспомощно присасывается к нему, как к материнской груди, пытаясь высосать какую-то истину. Религиозные идеи подобны словам. Если не знать, какие конкретные, существующие в реальности вещи они обозначают, то они либо бесполезны, либо сбивают с толку. Слово «вода» очень полезно в общении для тех, кто знает, что такое вода. То же верно для слова и понятия «Бог».

Я вовсе не пытаюсь сейчас показаться таинственным, как и не претендую на некое «тайное знание». Реальность, которую обозначают слова «Бог» и «вечная жизнь», конкретна, лежит на поверхности, чуть ли не осязаема и доступна каждому. Но чтобы увидеть ее, нужно «подкорректировать» мышление, как иногда делают «коррекцию» зрения, чтобы человек лучше видел.

Убеждения, будь то религиозные или атеистические, скорее мешают обнаружению этой реальности, чем помогают. Здесь нужно провести четкое различие между убеждениями и верой, потому что в наше время убеждения сами по себе означают состояние ума, противоположное вере. Под «убеждением» я здесь подразумеваю то, на чем человек настаивает как на истине, то, что ему хочется видеть как истину. Человек убеждается в истинности идеи и принимает ее при условии, что она вписывается в его картину мира и не противоречит другим идеям и желаниям, из которых состоит внутренний мир человека. Вера же – это когда человек без оглядки открывается навстречу истине, вне зависимости от того, какой она окажется. Вера лишена предвзятости; это всегда прыжок в неизвестность. Убеждения цепляются, вера отпускает. В этом смысле вера становится главной добродетелью науки, как и главной добродетелью любой религии, которая не была бы самообманом.

Большинство из нас во что-то верит, чтобы почувствовать себя в безопасности, чтобы придать своей отдельной маленькой жизни смысл и значимость. И вера превращается в убеждение, которое помогает цепляться за жизнь, «ухватить» ее покрепче и полностью присвоить себе. Но нельзя понять жизнь и ее тайны, судорожно цепляясь за нее. Жизнь вообще нельзя ухватить, как нельзя ухватить реку, зачерпнув ее ведром. Если вы пытаетесь заключить текущую воду в ведро, вы, очевидно, не понимаете, что такое текущая вода, и неизбежно будете разочарованы, убедившись в том, что в ведре вода никуда не течет. Чтобы у вас «была» текущая вода, вам нужно выплеснуть содержимое ведра обратно в реку и позволить воде течь. Так же с жизнью и Богом.

К счастью, человечество достигло в своем развитии такого этапа, на котором действительно будет легко «отпустить». Наш ум подготовлен к этому крушением убеждений, к которым мы прибегали, чтобы чувствовать себя в безопасности. Как это ни странно, но, в полном соответствии с небезызвестными религиозными традициями, такое разрушение столпов есть не проклятие, но благословение. Оно принуждает нас взглянуть на реальность без всяких предубеждений, а Бога можно увидеть, только избавившись от предубеждений, подобно тому как небо можно увидеть только через чистое окно. Вы не увидите неба, если ваше стекло покрыто слоем синей краски.

Увы, «религиозные» люди, упорно не желающие соскребать краску со стекла, относящиеся к научному методу со страхом и недоверием, путающие веру с убеждениями, удивительным образом слепы к законам духовной жизни, многие из которых прописаны в их собственных священных текстах.

Если обратиться к сравнительному религиоведению и философии, мы увидим, что отказ от убеждений, в том числе от мечтаний о будущей вечной жизни, прекращение попыток сбежать от собственной конечности и смерти – это нормальный и необходимый этап на пути духовного развития. Столь очевидна необходимость этого этапа для любой духовной жизни, что остается лишь удивляться нашим теологам, которые, вместо того чтобы дружно приветствовать критический научный метод, упорно ему сопротивляются.

То, что спасение приходит лишь через смерть Бога в образе человека, – не новость. Сложнее оказалось разглядеть и понять, что «человеческий образ Бога» – это не только исторический Иисус, но и образы, идеи и убеждения, касающиеся Абсолюта, за которые упорно цепляется ум человека. Вот эта заповедь целиком: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху… не поклоняйся им и не служи им» (Исход, 20:4).

Чтобы открыть для себя высшую Реальность – Абсолют, вечность, Бога, – нужно перестать пытаться «ухватить» ее в форме идола. Такой идол не обязательно будет примитивным изображением Бога, мысленной картинкой седовласого старца на золотом троне. Идолами становятся и наши убеждения, наши драгоценные, но абсурдные представления об истине, из-за которых невозможно безоговорочно распахнуть сердце и душу навстречу реальности. Использование образов вполне оправданно, но для того, чтобы выразить истину, а не чтобы ее присвоить.

Это всегда признавалось великими восточными традициями – буддизмом, ведантой, даосизмом. Коснулось это и христианства, ведь вся история жизни Христа и его учение демонстрируют полное и безоговорочное принятие собственной уязвимости. «Лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову» (Матф. 8:20).

Тем более это становится очевидно, если воспринимать Христа в самом ортодоксальном смысле, в качестве единственного воплощения Бога в человеке. Что лежит в самой основе истории о Христе? Источником жизни эта «точная копия» Бога становится самим актом своего разрушения. Последователям, которые упорно хватались за его божественность, воплощенной в образе отдельной личности, он объяснял: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Иоан. 12:24). И развивая ту же мысль: «Лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель [Святой Дух] не приидет к вам» (Иоан. 16:7).

Сегодня эти слова применимы к христианам, как никогда раньше, и прекрасно характеризуют всю нашу эпоху. Мы никогда в полной мере не понимали всей революционности их значения. По сути, они указывают на невероятную истину: то, что религия называет образом Бога, возможно постичь, лишь отказавшись от всех убеждений, касающихся самой концепции Бога. Согласно тому же закону обратного усилия, мы открываем для себя «бесконечность» и «абсолют» не тогда, когда пытаемся убежать от конечного и условного мира, но когда полностью и безоговорочно принимаем все его ограничения. Каким бы парадоксальным это ни казалось, но жизнь начинает казаться нам осмысленной лишь после того, как мы убедимся в ее бесцельности; «тайну мироздания» мы узнаем, лишь по-настоящему убедившись, что вообще ничего не знаем и не понимаем. Агностик, релятивист, материалист редко доходит до этой точки, потому что не способен последовательно дойти до конца цепочки своих рассуждений. Слишком сильное потрясение ждет его там, где завершается этот путь. И он поспешно отворачивается от веры, не успев полноценно раскрыться навстречу реальности, и позволяет себе закостенеть в доктрине. Чтобы открыть таинства мироздания, чтобы увидеть чудо из чудес, не нужны никакие убеждения. Ведь убеждение – это то, что мы уже знаем, о чем заранее составили мнение, что уже представили себе. Но это находится за пределами любого воображения. Нужно лишь пошире раскрыть глаза, а вместе с ними и разум, и «тайное станет явным».

Глава 2
Боль и время

Думаю, каждый из нас хотя бы раз в жизни завидовал животным. Они страдают и умирают, но не делают из этого «проблемы». Они понятия не имеют, что такое «жизненные трудности». Едят, когда хочется есть, спят, когда хочется спать, а в своих немногочисленных приготовлениях к будущему руководствуются скорее инстинктом, чем тревогой. Насколько мы можем судить, животное столь глубоко погружено в то, чем оно занято в текущий момент, что просто не способно остановиться и задуматься о том, имеет ли его жизнь смысл и будущее. Для животного счастье целиком и полностью состоит из наслаждения настоящим, а не в обретении уверенности в том, что впереди у него долгое будущее, преисполненное удовольствий.

И происходит так не только потому, что животное якобы «ничего не чувствует». Зачастую его зрение, слух и обоняние по степени чувствительности в разы превосходят человеческие, и никто не будет сомневаться в том, что животное способно по-настоящему наслаждаться пищей или сном. Но, несмотря на развитые органы чувств, у него, если можно так выразиться, «нечувствительный» мозг; животное не способно мыслить абстрактно, у него очень ограниченные память и способность к предсказанию.

Сверхчувствительный человеческий мозг делает нашу жизнь неизмеримо богаче жизни любого животного. Но за это приходится платить высокую цену: повышение общей чувствительности неизбежно влечет за собой и повышенную уязвимость. Да, человек может стать менее чувствительным – зачерстветь душой, – но тогда он потеряет способность наслаждаться жизнью. Чувствительность подразумевает особенную мягкость, хрупкость. Глазные яблоки, барабанные перепонки, вкусовые рецепторы языка и нервные окончания – все они посылают сигналы в сверхсложный и хрупкий орган, в мозг. Все это не просто мягко и уязвимо, но еще и бренно, подвержено влиянию времени. Человечество до сих пор не знает, как снизить хрупкость и затормозить старение в живых тканях, не снизив их чувствительности.

Коль скоро мы способны интенсивно переживать удовольствие, мы предрасположены и к тому, чтобы остро чувствовать боль. Удовольствие мы любим, боль ненавидим, но первое без второго, по-видимому, невозможно. Создается впечатление, что эти два состояния должны чередоваться, потому что постоянное удовольствие само по себе является стимулом, который, чтобы оставаться удовольствием, должен либо постепенно ослабеть, либо увеличить интенсивность. Увеличение интенсивности удовольствия стимуляцией либо притупляет нервные окончания, либо превращается в боль. Так, если питаться исключительно жирной пищей, вы либо лишитесь аппетита, либо заболеете.

Получается, что смерть является злом ровно в той степени, в которой жизнь кажется приятной. Чем больше мы способны любить человека, чем больше наслаждаемся его обществом, тем больше будем страдать, если этот человек умрет или мы расстанемся с ним. Чем более полноценно сила осознанности переходит в жизненный опыт, тем бо́льшую цену приходится платить за такое знание. И, вполне объяснимо, в какой-то момент мы начинаем задаваться вопросом, не слишком ли далеко мы зашли, сто́ит ли игра свеч, не лучше ли развернуть эволюцию в единственно возможном направлении – обратном – и вернуться к относительно спокойной жизни животного, растения, минерала…

На самом деле такие попытки предпринимаются регулярно. Девушка, глубоко травмированная опытом неудачного романа или замужества, клянется себе, что никогда больше не позволит мужчине «играть ее чувствами», и постепенно превращается в жестокую бесчувственную старую деву. Либо чувствительный мальчик, попав в школьную среду, оказывается настолько травмирован, что начинает отыгрывать роль «крутого парня». Вырастая, он занимает оборонительную позицию по отношению к «бабам» и «тюфякам», а вместе с ними, как это свойственно многим обывателям, отметает и все достижения интеллектуальной и эмоциональной культуры. Доведенная до логического конца, такая психологическая реакция вполне может привести и к самоубийству. В некотором смысле можно сказать, что «несгибаемые» люди уже частично мертвы.

Итак, если мы хотим оставаться людьми, причем людьми осознанными, похоже, нам придется страдать, чтобы получать удовольствие. Без готовности страдать невозможно развивать осознанность. Между тем человек совершенно не собирается выражать такую готовность, а если кто-то и выскажется в таком духе, вряд ли он будет понят окружающими. Наша «природа» так сильно бунтует против боли, что даже мысль о готовности мириться с ней кажется невозможной и бессмысленной.

Получается, сама жизнь становится конфликтом и воплощенным противоречием. Коль скоро сознанию нужно испытывать и боль, и удовольствие, стремление к удовольствию и бегство от боли приводят к потере самого сознания. Утрата же сознания, по сути, является смертью, а значит, чем упорнее мы боремся за жизнь (как за удовольствие), тем настойчивее убиваем то, что любим.

Действительно, именно так зачастую ведет себя человек по отношению к тому, что он любит. Он тратит огромные усилия на то, чтобы бесконечно продлить тот или иной приятный опыт. А опыт приятен именно потому, что переменчив. Музыка доставляет такое наслаждение, потому что у нее есть ритм, потому что звуки сменяют друг друга. Но как только вы остановите музыку и начнете тянуть одну ноту или один аккорд, ритм будет нарушен и музыка исчезнет. Точно так же и жизнь, по сути своей, является беспрерывным потоком, а перемены и смерть – ее неотъемлемыми составляющими. Бороться с ними – значит бороться с самой жизнью.

Но главная проблема человека не сводится к простому опыту сменяющихся боли и удовольствия. Причина, по которой мы вынуждены искать смысл жизни, стремимся к Богу и посмертному существованию, вовсе не в том, что мы пытаемся избежать сиюминутной боли. И вовсе не по этой причине мы вырабатываем систему взглядов и привычек, заставляющих обороняться от всех и вся. Настоящая проблема заключается не в особой чувствительности к быстро проходящей боли, а в замечательных способностях нашей памяти и в умении предвидеть. Иными словами, проблема в том, что мы осознаём время.

Животному для счастья достаточно, чтобы ему нравилось то, что происходит прямо сейчас. Человеку этого совсем не достаточно. Ему гораздо важнее заполучить приятные воспоминания и ожидания, последние – в особенности. Стоит ему заручиться приятными ожиданиями, и он будет готов мириться даже с очень неприятным настоящим. Если же таких ожиданий нет, он будет несчастен, даже испытывая физическое наслаждение.

Например, представим себе, что человеку через две недели предстоит операция на сердце. Прямо сейчас он не испытывает ни боли, ни дискомфорта; у него достаточно еды; его окружают заботливые друзья; он ходит на работу, которую по-настоящему любит. Но он совершенно не способен наслаждаться всем этим, потому что ему очень страшно. Он просто не способен воспринимать окружающую реальность. Его ум полностью занят событием, которое еще не наступило. И дело не в том, что он обдумывает практическую сторону вопроса, – например, решает, стоит ли вообще ложиться на операцию, или оставляет какие-то распоряжения на случай своей смерти. Все эти решения уже приняты. Нет, все его мысли заняты операцией, но это бесплодные мысли, они ничего не решают и в то же время не позволяют наслаждаться настоящим. И человек ничего не может с собой поделать.

Это типично именно для человека, в отличие от животного. Пугать может не только операция. Это может быть оплата коммунальных услуг за следующий месяц, ожидание войны и социальных потрясений, страх нищей и одинокой старости, страх смерти, наконец. Но и это не всё. Настоящее может «портить» не только страх перед будущим. Это могут быть и неприятные воспоминания: травма, преступление, непреднамеренно совершенная глупость, отравляющая настоящее обидой или чувством вины. Сила воспоминаний и ожиданий такова, что для большинства людей они не просто реальны так же, как настоящее. Они реальнее самого настоящего. Человек не может быть счастлив в настоящем, не «разобравшись» со своим прошлым и не озарив будущее счастливыми ожиданиями.