Читать книгу: «По гроб жизни»

Глава 1. Клятва

Воздух в палате 404 пах страхом, болезнью и медикаментами. Так пахнут комнаты, в которых смерть уже перестала быть абстракцией и превратилась в молчаливого гостя, давно вошедшего внутрь, устроившегося в углу и терпеливо ожидающего своего часа.

Эд лежал на спине и смотрел в потолок.

В углу над окном расползлось старое пятно сырости. За последние недели он изучил его до мельчайших подробностей. Если долго всматриваться в тёмные разводы, они складывались в силуэт крупной птицы. Казалось, она сидела, чуть наклонив голову, и неотрывно смотрела на него тяжёлым, выжидающим взглядом. Иногда Эд думал, что стоит отвернуться хотя бы на минуту — и птица непременно окажется немного ближе.

Ног он уже не чувствовал. Рак добрался до позвоночника несколько месяцев назад и с тех пор методично отнимал у него всё, что ещё оставалось от прежней жизни. Сначала исчезла возможность ходить, потом силы, потом аппетит. Теперь болезнь подбиралась к самому сознанию. Химиотерапия иссушила тело раньше, чем опухоль успела закончить свою работу. Кожа стала тонкой и сухой, как старый пергамент, а под ней слишком отчётливо проступали кости. Каждый вдох давался с трудом.

Рядом лежала Марта. Она свернулась калачиком на узкой больничной койке, положив голову ему на плечо. На её тонком запястье поблёскивала золотая цепочка — подарок матери Эда. Второй её конец был несколько раз обмотан вокруг его руки и застёгнут маленьким карабином.

Свадьба в онкоцентре теперь вспоминалась ему обрывками странного сна. Белые халаты поверх больничных пижам. Медсёстры вместо гостей. Пластиковые стаканчики с соком вместо шампанского. И Марта, которая плакала и смеялась одновременно, действительно верила, что любовь может оказаться сильнее болезни.

— Марта... — он попытался сжать её ладонь, но пальцы лишь едва заметно дрогнули. — Не надо... пожалуйста...

Она не ответила. Только крепче сжала ладонь. Пальцы её заметно дрожали.

— Я не смогу без тебя, — тихо сказала она. Торопливо, боясь услышать собственные мысли. — Ты не понимаешь? Я обещала. Вместе. Навсегда.

Эд закрыл глаза. На мгновение стало легче. Он уже почти не чувствовал боли. Только страшную усталость. Такую глубокую, будто прожил не тридцать четыре года, а несколько человеческих жизней.

— Впереди столько всего нужно... — прохрипел он. — Реализовать мечты... Увидеть мир... Я всё оставил тебе... Всё предусмотрел...

Марта отвела взгляд к прикроватной тумбочке. Всего на секунду. Потом снова посмотрела на него и улыбнулась. Улыбка вышла болезненной.

— Без тебя это всё не имеет значения, — голос её дрогнул. — Никакие деньги. Никакие мечты. Ничего.

Эд хотел закричать, позвать врача, позвать хоть кого-нибудь. Но язык больше не слушался. Горло свело спазмом. Тело окончательно перестало принадлежать ему.

Марта легла рядом. Положила голову ему на грудь, прислушиваясь к рваному, клокочущему ритму его сердца.

Золотая цепочка натянулась между их руками. Такая тонкая, что её можно было разорвать одним неосторожным движением. Но именно сейчас она казалась прочнее любых клятв, сильнее врачей, сильнее самой смерти.

— Я люблю тебя, — прошептала Марта и закрыла глаза.

Эд хотел ответить. Хотел сказать, что тоже любит её. Что ему страшно. Но слова остались где-то внутри. Последним усилием он лишь слегка сжал её ладонь. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Холод медленно поднимался по телу, стирая боль и последние мысли.

Птица над окном наконец расправила крылья.

Последним, что почувствовал Эд, была тяжесть золотой цепи на запястье. Ему хотелось верить, что она удержит Марту рядом. Что любовь вообще способна удержать хоть кого-нибудь.

Птица сорвалась с места.

И наступила темнота.

Боль прошла.

Эд открыл глаза, но зрения не было — вокруг простирался серый туман, не имеющий ни начала, ни конца. Он попытался пошевелиться и понял, что привычного тела больше нет. Осталось лишь призрачное ощущение собственного «я», зависшего в бесконечной пустоте.

Единственным материальным предметом во всей этой серости была золотая цепь. Она не давила и не жгла, но её тяжесть ощущалась иначе — не телом, а памятью. Часть цепи по-прежнему была намотана на его призрачную руку, а другой конец свободно свисал, едва покачиваясь в неподвижном воздухе.

Кто он? Где он? Вопросы вспыхивали в сознании и тут же исчезали, не успев оформиться.

Эд двинулся вперёд. Вернее, лишь захотел двинуться. Здесь движение не требовало шагов — оно рождалось из намерения. Стоило подумать, и пространство покорно отзывалось, позволяя перемещаться без усилий. Он не чувствовал усталости, голода или холода. Время застыло, как вода в безветренный день. Здесь не существовало ничего. Даже звука. Только собственные мысли, и со временем они начали звучать слишком громко.

Сначала он просто думал. Потом начал бояться. Потом — кричать.

Эд кричал, но туман без остатка поглощал каждый звук. Он метался, пытаясь найти хоть что-нибудь — выход, стену, свет, — но натыкался лишь на участки, где серость становилась плотнее. Стоило раздвинуть её руками, как она тут же смыкалась снова. Он оказался заперт в собственном сознании, один на один с бесконечной пустотой.

Глава 2. - 1 этаж

Единственным материальным предметом во всей этой серости была золотая цепь. Она не давила и не жгла, но её тяжесть ощущалась иначе — не телом, а памятью. Часть цепи по-прежнему была намотана на его призрачную руку, а другой конец свободно свисал, едва покачиваясь в неподвижном воздухе.

Кто он? Где он? Вопросы вспыхивали в сознании и тут же исчезали, не успев оформиться.

Эд двинулся вперёд. Вернее, лишь захотел двинуться. Здесь движение не требовало шагов — оно рождалось из намерения. Стоило подумать, и пространство покорно отзывалось, позволяя перемещаться без усилий. Он не чувствовал усталости, голода или холода. Время застыло, как вода в безветренный день. Здесь не существовало ничего. Даже звука. Только собственные мысли, и со временем они начали звучать слишком громко.

Сначала он просто думал. Потом начал бояться. Потом — кричать.

Эд кричал, но туман без остатка поглощал каждый звук. Он метался, пытаясь найти хоть что-нибудь — выход, стену, свет, — но натыкался лишь на участки, где серость становилась плотнее. Стоило раздвинуть её руками, как она тут же смыкалась снова. Он оказался заперт в собственном сознании, один на один с бесконечной пустотой.

По ощущениям прошла целая вечность, прежде чем туман вокруг начал меняться. Сначала едва заметно, затем всё явственнее. Серые клубы сгущались, складываясь в причудливые силуэты, и память возвращалась не мыслями, а живыми образами.

Вспышка: тепло.

Эд снова стал маленьким. Жёлтая краска испачкала пальцы, а на листе бумаги неровными лучами расползалось его первое солнце. Воспитательница улыбалась и показывала рисунок маме. Он помнил её запах — ваниль и ландыши. Помнил сильные отцовские руки, легко поднимавшие его на плечи. Помнил собственный смех.

Для счастья тогда этого было достаточно.

Вспышка: боль.

Школьный спортивный зал. Запах пота, лакированного паркета и канифоли. Высокий, быстрый Эд мчится к кольцу, ведя мяч. Один рывок. Хруст в колене. Мир вспыхивает ослепительной болью.

Баскетбол заканчивается в одно мгновение.

На его месте появляются университет, экономика, сложные графики и бесконечные ночи за монитором, где строки кода постепенно складываются в новые миры.

Вспышка: утрата.

Пасмурное небо. Свежая могила. Запах сырой земли.

Сначала бабушка.

Через год — дедушка.

После них внутри осталось место, которое уже ничем не удавалось заполнить. Потом начали исчезать друзья. Кто-то переехал, кто-то растворился в собственной жизни. А дома медленно рушилась семья. Родители, ещё недавно смеявшиеся за одним столом, теперь почти не разговаривали без ссор. Отец всё чаще приходил пьяным. Запах перегара въелся в стены квартиры. Первая драка. Кровь на костяшках пальцев. Звон разбитого стекла. И долгий путь обратно — из депрессии, в которой заново учились жить все трое.

Вспышка: жизнь.

Краски снова становятся яркими.

Работа. Бешеный ритм. Первые серьёзные деньги. Квартира, купленная на собственные сбережения, пахнет свежим ремонтом и свободой. Самолёты. Новые города. Ветер в лицо. Казалось, впереди наконец начинается настоящая жизнь.

Потом врачи произнесли одно короткое слово.

Рак.

Вспышка: Марта.

Больничная палата. Запах антисептика. За окном медленно стекал дождь.

Она сидела у окна, задумчиво наблюдая за каплями. Хрупкий профиль, тонкие пальцы, усталый взгляд. Когда их глаза встретились, Эд неожиданно почувствовал то, чего не испытывал уже много лет, — его наконец кто-то понимал.

Любовь, родившаяся рядом со смертью, оказалась сильнее всего, что было прежде.

Они боролись вместе.

Наступила ремиссия — короткая, как вдох после долгого погружения под воду. Они строили планы, смеялись, снова учились жить.

Потом болезнь вернулась. Третья стадия. Снова палата.

Воспоминания накатывали одно за другим, одновременно согревая и разрывая душу. Последним перед глазами всплыл вечер его смерти. Горсть белых таблеток. Золотая цепь, соединяющая их руки. Птица на потолке.

Осознание пришло неожиданно спокойно.

«Я умер».

Эд опустил взгляд на цепь, по-прежнему обвивавшую его руку. Она должна была соединить их навсегда. Но где Марта? Почему он здесь один?

Он резко рванул цепь, надеясь, что она укажет дорогу к ней. Та лишь глухо звякнула, и этот звук растворился в тумане, не успев стать эхом.

— Марта! — крикнул Эд.

Голос исчез.

Он бросился вперёд, всматриваясь в бесконечную серость. Звал её снова и снова, переходя от мольбы к отчаянной ярости. Руками разрывал туман, но тот послушно расступался и тут же смыкался за спиной.

— Мы дали клятву! — закричал он в пустоту. — Слышишь?! В жизни и в смерти! Клятва не может закончиться вот так!

Ответа не было. Только туман.

Эд мог сидеть часами. А может, годами — здесь время давно перестало что-либо значить. Он не сводил взгляда с одного участка серого марева, надеясь, что вот-вот проступит знакомый силуэт, мелькнут её волосы, раздастся тихий смех.

Потом надежда ломалась.

Он снова срывался с места. Бежал, пока не терял последние силы. Разрывал руками неподатливый туман, кричал, звал, умолял. Но вокруг ничего не менялось. Серость расступалась перед ним и тут же смыкалась вновь, равнодушная к его отчаянию.

В конце концов Эд рухнул.

Лежал, уткнувшись лицом в холодную пустоту, и понимал, что сильнее всего его мучают не страх и не одиночество. Его убивали воспоминания. Улыбка Марты. Её голос. То, как она поправляла волосы за ухо. Каждая мелочь впивалась в него глубже любой боли, которую он испытывал при жизни.

Постепенно он перестал метаться.

В этом месте нельзя было ничего отыскать силой. Здесь не существовало привычных законов. Желание, страх, ярость — всё разбивалось о безразличную серую бесконечность.

Эд медленно сел, подтянул колени к груди и опустил взгляд на золотую цепь, тускло мерцавшую на запястье.

— Я буду ждать, — тихо сказал он. — Столько, сколько потребуется.

Он поднял глаза в туман.

Если любовь действительно существует, однажды она найдёт дорогу даже сюда.

Глава 3. Лестница жизни

Ожидание закончилось неожиданно.

Серый туман медленно расступился и перед Эдом возвысилась лестница.

Она терялась где-то в вышине, растворяясь в тусклом сиянии. Ступени были отлиты из золота и серебра. В холодном свете драгоценные камни вспыхивали внутри металла рубиновыми, сапфировыми и изумрудными искрами. Лестница выглядела величественно. Почти священно. От одного взгляда на неё внутри рождалось странное чувство — одновременно благоговение и желание немедленно подняться наверх.

«Она там.»

Мысль возникла сама собой.

«Наверняка уже ждёт меня. Она ведь мой ангел.»

Эд всегда называл Марту именно так. Даже теперь это не вызывало сомнений.

Он снял золотую цепь с руки и надел её на шею. Металл лёг на грудь тяжело. Теперь цепь ощущалась весом прожитой жизни.

Первый шаг на лестнице дался легко.

От ступени поднялось мягкое тепло. Воздух наполнился запахом парного молока, свежескошенной травы и нагретой солнцем земли. Где-то совсем рядом раздался мамин смех — звонкий, молодой, давно забытый.

Эд невольно улыбнулся.

Каждая следующая ступень принимала его так же легко.

Но постепенно тепло исчезало.

Воздух становился суше.

Тяжелее.

На десятом шаге подошва неожиданно за что-то зацепилась. Эд остановился.

Издали поверхность лестницы казалась покрытой искусной чеканкой, однако теперь он различал отдельные линии, изгибы, выпуклости.

Это был не орнамент. Из золота проступало человеческое лицо. Потом ещё одно. И ещё.

Дети.

Юноши.

Девушки.

Тысячи человеческих тел навеки вросли в драгоценный металл. Их сплющило чудовищной тяжестью, превратив в основание лестницы. Между золотыми прожилками виднелись ладони, волосы, плечи, приоткрытые рты. Некоторые глаза оставались открытыми.

Они смотрели вверх. На тех, кто продолжал подниматься.

По спине пробежал холод.

Эд торопливо отвёл взгляд и пошёл дальше. Подъём становился всё круче. На пятнадцатой ступени его окатило ледяной памятью первой утраты. На двадцатой плечи налились такой тяжестью, что каждый шаг превратился в борьбу.

Он уже не шёл. Карабкался.

Пальцы соскальзывали с холодного металла и впивались в человеческие руки, плечи, лица. Под ладонями ощущалась кожа — ледяная, неподвижная, слишком настоящая. Казалось, стоит задержать взгляд ещё на мгновение, и кто-нибудь моргнёт.

На тридцатой ступени силы окончательно оставили его. Эд опустился на четвереньки. Золотая цепь на шее стала тяжелеть с каждым движением. Она тянула голову вниз, медленно сгибая шею, пока подбородок почти не коснулся лестницы. Теперь смотреть в сторону было невозможно. Перед самым лицом застыла тонкая, миниатюрная ладонь, с крепко сжатыми пальцами.

Его веки больше не смыкались. Глаза пересохли, но моргать он не мог. Что-то удерживало их открытыми, заставляя снова и снова всматриваться в лица, навеки впечатанные в ступени. Он полз дальше, под ладонью была вплавлена молодая девушка. Там, где должны были быть глаза, мерцали два крупных изумруда. В глубине камней медленно метались крошечные искры. Они двигались беспорядочно, ударялись о прозрачные грани, точно пытались выбраться наружу. Металл входил ей в губы, проходил сквозь щёки и навеки заполнял раскрытое горло.

Чуть дальше из золота выступала половина мужского лица. Единственный рубиновый глаз смотрел прямо на Эда. В нём жило ожидание, от которого становилось тяжелее дышать.

Эд отдёрнул руку. Пальцы сорвались с гладкого металла и скользнули по чужим лицам, по холодным ладоням, по волосам, намертво сплавленным с золотом.

На тридцать четвёртой ступени лестница оборвалась. Ещё один движение — и он ударился ладонями о преграду.

Перед ним возвышались ворота.

После ослепительного золота они казались почти грубыми. Тяжёлые серые створки без единого украшения, без символов, без замочной скважины. Камень был настолько тёмным, что будто поглощал падающий на него свет.

На перекладине неподвижно сидела птица. Та самая. Эд узнал её сразу. Та же тяжёлая посадка. Тот же длинный клюв. Та же чуть склонённая набок голова. Птица молчала. Только смотрела. Так, словно знала его гораздо дольше, чем он сам.

Возле ворот тяжесть неожиданно исчезла. Шея выпрямилась. Плечи расправились. Эд осторожно подошёл ближе. Посреди створок бесшумно открылся небольшой прямоугольный люк. Он сразу понял его назначение. Плата. Не раздумывая, Эд потянулся к цепи. Пальцы уже коснулись застёжки, когда его осенила мысль.

«А как прошла Марта?»

Он замер. Она никогда не любила украшения. Кроме обручального кольца, у неё ничего не было.

«Значит... она оставила его здесь.»

Он снял кольцо. Подержал его на ладони ещё мгновение.

— Значит, так тому и быть... — тихо произнёс он. — Нас объединяет не золото. Нас объединяет обещание.

Кольцо легло в люк. Тот сразу закрылся. Ничего не произошло. Ворота остались неподвижны. Эд долго смотрел на холодный камень. Потом медленно сел на ступень. Он старался не смотреть назад. Не смотреть на лестницу. Не смотреть в глаза тем, кто навеки остался под её золотом. Мысли возвращались только к Марте.

«Её пропустили?»

«Почему моё кольцо не примают?»

«Где она?..»

Время снова перестало существовать. Наконец он поднялся. Взгляд невольно скользнул вниз, вдоль бесконечной лестницы.

«А если...»

Мысль оказалась страшнее всего, что он видел до этого.

«А если она не дошла? Нет. Этого не могло быть. Марта не могла оказаться среди этих лиц.»

Он резко развернулся, хотел броситься обратно, но не успел. Ступени ощутили его намерение и вздрогнули. Из золота медленно высвободились человеческие руки. Пальцы вытягивались с влажным треском, сгибаясь под невозможными углами. Они были длинными, бескостными, белыми, как корни деревьев, десятилетиями не видевшие солнца. Следом открылись рты. Золото пошло тонкими трещинами. Из каждой щели вырвался низкий протяжный стон. Звук, похожий на тяжёлый вдох тысяч людей, которым так и не позволили сделать следующий. Холодные ладони вцепились Эду в ноги.

Он вскрикнул.

Рванулся.

Безуспешно.

Пальцы сжимались всё сильнее. Тянули вниз, к лестнице, к раскрытым ртам, к лицам, которые теперь уже не казались неподвижными. Эд бил руками, вырывался, наступал на чужие кисти, но каждая сброшенная ладонь тут же сменялась новой. Только тогда он понял. Обратной дороги здесь не существовало.

Эд отшатнулся к самым воротам, тяжело хватая воздух, хотя давно уже не нуждался в дыхании. В тот же миг вой оборвался. Бледные руки одна за другой втянулись обратно. Изломанные пальцы исчезали в металле так легко, будто никогда не принадлежали живым существам. Лица вновь застыли под золотой поверхностью, превратившись в безмолвный узор.

Лестница замерла.

Наступила тишина. Он медленно опустился на холодный порог ворот, стараясь не смотреть себе под ноги. Наверху, вцепившись когтями в перекладину, по-прежнему сидела птица и пристально смотрела. Тяжёлый взгляд упирался Эду в затылок, заставляя кожу покрываться холодом. Возникало ощущение, что птица знает о нём гораздо больше, чем он сам.

Металлический звон прорезал тишину.

Дзынь.

Эд вздрогнул.

Звук донёсся из-под ворот.

Он поднял голову как раз в тот момент, когда его обручальное кольцо выскользнуло из узкой щели под закрытым люком. Оно подпрыгнуло на золотом пороге, несколько раз ударилось о металл и, негромко позвякивая, покатилось вниз по лестнице.

Реакция последовала мгновенно.

Ступени ожили.

Сначала дрогнули пальцы.

Потом ладони.

Из лестницы десятками полезли длинные, неестественно гибкие руки. Они извивались, переплетались, царапали друг друга, торопясь первыми добраться до маленького золотого круга. В раскрытых ртах, впаянных в металл лиц, беззвучно дёргались челюсти. Изумрудные, рубиновые и сапфировые глаза вспыхнули голодным блеском.

— Нет...

Это кольцо было последним, что связывало его с Мартой.

Не раздумывая, Эд бросился вниз.

Он прыгнул прямо в клубок извивающихся рук. Холодные пальцы цеплялись за ноги, хватали за одежду, впивались в щиколотки, пытаясь удержать его рядом с собой. Кто-то коснулся его ладони, и это прикосновение оказалось по-человечески отчаянным.

Но Эд уже видел кольцо. Одна из бледных кистей почти сомкнулась вокруг него.

Эд наступил сверху. Послышался хруст, ладонь судорожно разжалась. Он вырвал кольцо и сразу надел его обратно. Металл обжёг палец ледяным холодом.

В ту же секунду пространство перед воротами дрогнуло. Воздух пошёл рябью. Из серого камня начал медленно просачиваться мертвенно-белый свет.

Вместе со светом начала проступать фигура. Высокая. Неестественно высокая.

Её скрывала длинная мантия, сотканная из плотного серого тумана. Ткань медленно текла вниз, не касаясь ступеней. Глубокий капюшон низко нависал над грудью, скрывая лицо. Под ним не было ни глаз, ни рта, ни малейшего намёка на человеческие черты. Лишь густая темнота.

Эд мгновенно поднялся. Все вопросы, копившиеся с самого пробуждения, вырвались наружу одновременно.

— Где Марта? Она здесь? Почему кольцо вернули? Что это за место? Что там, за воротами? Она должна быть там! Она... она мой ангел!

Он говорил всё быстрее, почти срываясь на крик.

Шаг.

Ещё шаг.

Он подошёл вплотную к незнакомцу, размахивая руками, требуя ответа. Фигура оставалась неподвижной. Когда Эд наконец замолчал, пытаясь перевести дыхание, из-под капюшона донёсся звук. Он напоминал скрежет старого механизма, который десятилетиями никто не смазывал.

— Ты уже знаешь... что нужно. — голос оказался сухим.

Эд невольно вспомнил контролёров в электричках, вахтёров на проходных, чиновников за мутными стёклами кабинетов. Людей, для которых чужая жизнь давно превратилась в очередной пункт инструкции.

— Я отдал кольцо! — выкрикнул он. — Почему оно вернулось?

Полупрозрачная кисть медленно поднялась. Один длинный палец указал Эду на грудь. Вернее... На золотую цепь. Эд машинально прижал её к себе.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу. Твёрдо.

— Это подарок матери. Это память. Это то, что связывает нас с Мартой. Я не отдам её.

Фигура не шелохнулась. Она начала растворяться. Сначала исчезли края мантии. Потом руки. Туман медленно втягивал её обратно в себя. Паника ударила сильнее любого ужаса.

— Стой!

Эд шагнул следом.

— Не уходи!

Фигура продолжала исчезать.

— Да стой же!

Он уже почти кричал.

— Будьте вы прокляты! Вы все! Это место! Эти ворота! Эти твари в лестнице! Будьте вы все...

Фигура остановилась. Туман вновь собрался вокруг неё. Воздух стал тяжёлым. Даже лестница затихла. Птица над воротами медленно повернула голову. Из-под капюшона снова прозвучал голос. Тихий, но каждое слово ударяло сильнее крика.

— Жены твоей здесь нет.

Пауза.

— А ты... проходи.

Пока можешь.

У Эда подкосились ноги.

— Как... нет?..

Губы едва шевелились.

— Где она?

Он чувствовал, как внутри рушится всё, за что ещё держался.

— Она должна быть здесь...

— Её здесь нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Платы не было.

Эд медленно повернулся к воротам. Ещё мгновение назад они казались входом в спасение. Теперь перед ним стояла огромная серая стена.

Пустая.

Холодная.

Бессмысленная.

Если Марты нет по ту сторону... Значит, и ему там делать нечего.

— Тогда и мне это место не нужно.

Он произнёс это почти шёпотом. Потом снова начал кричать.

Обвинял судьбу.

Проклинал небо.

Смеялся.

Срывался.

Не замечая, как собственные руки становятся полупрозрачными. Пальцы исчезали первыми. Следом начали растворяться плечи. Блеск лестницы медленно гас. Свет уходил. Туман возвращался.

Последнее, что увидела птица, — силуэт человека, рассыпающийся на серые клочья пустоты. Через мгновение лестница вновь стала безлюдной.

Глава 4. Погребенные

Эд очнулся во тьме. Она казалась живой, огромной, без конца и края. Но теперь Эд перестал быть её частью. Его призрачная кожа светилась белым, и этого света едва хватало, чтобы различить пространство вокруг. Он шёл вперёд, а в темноте вокруг дрейфовали сотни призраков. Одни светились тускло-жёлтым, другие отдавали багровым, третьи почти сливались с пустотой. Они проплывали мимо, каждый сам по себе, словно никого вокруг не существовало.

Это место было наполнено шёпотом. Эд слышал французскую речь, немецкую, какие-то языки, которых никогда прежде не знал. Все голоса смешивались в один глухой, бесконечный гул.

— Stay — шелестел кто-то рядом.

— Pourquoi? — всхлипывал второй.

— !*»:@ — бормотали другие.

Эд обернулся, но никого не увидел.

— Марта!

Он бросался к каждому силуэту, похожему на женщину. Однажды схватил за руку призрачную фигуру с жёлтым свечением, но пальцы прошли сквозь неё, словно сквозь холодный туман. Рядом проплыл старик, беззвучно открывая рот, будто кричал, но Эд ничего не услышал. Призраки его не замечали. Каждый был занят чем-то своим, погружённый в собственную муку.

Эд уже собирался снова крикнуть имя Марты, когда за спиной почувствовал движение. Он резко обернулся.

Перед ним стояла фигура. Высокая, скрытая мантией и капюшоном. Такая же, какую Эд видел у ворот. Но теперь он сразу понял: это был кто-то другой. От фигуры исходила тьма, густая и глубокая, будто она была соткана из самой пустоты.

— Что ищешь, светлячок? — спросила она.

Голос звучал почти заботливо. Только где-то в глубине слышался сухой шелест.

Эд не стал думать, стоит ли отвечать.

— Марту.

Фигура молчала, и тогда слова сами полились из него. Эд рассказал о жене, о том, как они обещали быть вместе в жизни и в смерти. Рассказал о таблетках. О золотой цепи. О том, как Марта исчезла.

Фигура слушала, не перебивая. Когда Эд закончил, она медленно развернулась и пошла прочь.

— Куда мы идём? — Эд двинулся следом. — Ты знаешь, где она?

Ответа не было.

— Это чистилище?

Фигура продолжала идти.

— Ты можешь хотя бы что-нибудь сказать?

Тишина.

Через некоторое время Эд перестал задавать вопросы. Он просто шёл следом, стараясь не потерять фигуру среди бесконечного движения призраков.

Наконец она остановилась.

Перед ними стоял открытый гроб.

Эд подошёл ближе и увидел своё тело. Бледное, измученное болезнью. Он смотрел на себя несколько секунд, потом перевёл взгляд.

Рядом лежала Марта.

Эд застыл.

— Марта

Он сделал шаг и указал на гроб.

— Смотри. Она здесь. Со мной. Наши тела рядом. Мы ушли вместе. Почему её не было в тумане? Почему её не было на лестнице?

Фигура молчала.

Эд снова посмотрел на Марту. Ему хотелось коснуться её. Последний раз. Может быть, тогда он поймёт, что произошло.

Он протянул руку и накрыл ладонью её руку, лежащую на груди.

И сразу отдёрнул пальцы.

Что-то было не так.

Это тело принадлежало Марте, но Марты в нём не было.

Эд смотрел на неё, не понимая, что именно почувствовал. Он знал это лицо, знал каждую черту, каждый изгиб губ. Когда-то он мог узнать её даже в полной темноте. Но сейчас перед ним лежала только оболочка. Тело, которое почему-то оказалось рядом с его собственным, тогда как сама Марта исчезла.

— Ты понял, — сказала фигура. — Теперь иди.

Эд резко повернулся.

— Куда мне идти?

Его белое свечение дрогнуло и пошло разноцветной рябью.

— Почему её нет рядом? Где она?

Фигура не ответила. Она стояла над гробом неподвижно, как тень.

— Я должен найти её! — закричал Эд. — Слышишь? Я должен её найти!

В ту же секунду фигура начала таять. Вместе с ней исчез гроб. Растворилось тело Марты. Исчезло и его собственное мёртвое тело.

Эд остался один.

В голове бились мысли. "Нас разлучили. Кто-то нарушил волю. Нас предали."

Ярость захлестнула его. У неё не было лица, имени, конкретного адресата, но Эд чувствовал, что должен найти того, кто это сделал. Он закричал и бросился вперёд, сам не зная куда. Метался по пустоте, как те безумные призраки, которых видел раньше, и постепенно становился похож на них. Движения сделались резкими, бессмысленными, а белое свечение тускнело, становясь серым и грязным.

В голове Эда вдруг всплыло знание: он мог уйти.

Прямо сейчас. Вернуться к воротам. Отдать плату. Забыть всё и раствориться в покое. Лестница ждала его где-то там, в глубине темноты.

Эд остановился. Он мог уйти, но знание, что Марта была где-то здесь не отпускала.

"Я не оставлю тебя"

И тогда пол под ногами содрогнулся и исчез.

Эд рухнул вниз.

Падение продолжалось. Мимо него проносились другие души — яркие, быстрые, каждая летела куда-то по своей траектории. Эд не знал, куда несёт его. Он падал всё глубже, а пространство вокруг постепенно сужалось, словно огромный мир пытался протолкнуть его в узкую щель.

А потом Эд ударился обо что-то твёрдое.

Глава 5. Цветочная клетка

Эд рухнул в тесноту, которая сдавила его со всех сторон. Гроб. Место, которое должно было стать их общим домом, теперь казалось захлопнувшейся пастью. Внутри было темно, но его душа, переливающаяся болезненными, суетными оттенками, заливала пространство светом. Он видел свое лицо — маску прожитых страданий — и этот проклятый манекен, который издевательски имитировал тепло Марты.

Гроб был тесен для мертвых тел, но для его яростной души дерева не существовало. Эд начал пробиваться вверх. Он карабкался сквозь толщу земли, задыхаясь от несуществующей пыли, разрывая пласты почвы, точно обезумевший крот.

Когда земля наконец расступилась, он вырвался на поверхность и замер.

Ночное кладбище. Оно было пугающе ухоженным. Идеально подстриженная трава, свежие венки, тяжелый аромат лилий и роз. Здесь царил уют, который казался Эду верхом лицемерия после той мясорубки, что он видел «там, внизу». Это место притворялось миром, тишиной и покоем, скрывая под цветами бетон и ложь.

Эд рванулся прочь, желая оставить этот сад мертвецов позади, но невидимая стена у забора отбросила его назад. Он метался как волк в тесной клетке, рыча от бессилия. Пространство не выпускало его.

Он вернулся к своей могиле. Надгробная плита блестела в лунном свете. На холодном граните были высечены имена: Эдвард Моролл и Марта Моролл. А ниже, золотыми буквами, издевательская эпитафия: «В любви на земле и в небесах».

— Ложь... — прошипел он, сжимая руки в кулаки.

Ярость вспыхнула в нем с новой силой. Он схватился за тяжелый гранитный валун, лежащий у подножия, желая разнести этот камень в щепки, швырнуть его в бесконечное небо. Но пальцы проходили сквозь гранит. Камень лишь едва заметно шелохнулся — то ли от случайного порыва ночного ветра, то ли от неистового давления его злости.

В приступе безумия Эд начал царапать самого себя. Он не чувствовал боли, но видел, как призрачные ногти сдирают с плеч и груди уже не живую кожу. Все его тело покрылось глубокими бороздами, словно он стал жертвой дикого зверя, запертого внутри него самого. Его цветное свечение стало неровным, пульсирующим.

Вдалеке, у старой ивы, он заметил движение. Из тумана соткалась фигура. Женская. Длинные волосы, легкое платье, развевающееся на несуществующем ветру.

— Марта! — крик вырвался из его истерзанного горла.

Эд сорвался с места. Душа загорелась ярко-желтым, цветом безумной надежды и тревоги. Он бежал, наступая ногами на плиты покойных и полу-покойные, но ещё ароматные цветы. Его рука сжала золотую цепь на шее, чувствуя, как она звенит, подтверждая его клятву. Силуэт становился всё отчетливее: те же плечи, те же струящиеся волосы.

— Марта, я знал! Я знал, что ты здесь! — он врезался в неё, обнимая так крепко, как только может обнимать тот, кто потерял всё.

Если бы мертвые могли плакать, кладбище бы затопило его слезами. Но глазницы оставались сухими. Эд взял её лицо в ладони — осторожно, благоговейно, словно редкую розу, боясь сломать лепестки. Он заглянул ей в глаза...

...и его свет потух быстрее, чем спичка на ветру.

Мираж. Это была девушка, пугающе похожая на его жену со спины, но черты лица были чужими. Холодными. Пустыми. Это был просто еще один заблудший дух, томящийся среди могил. Девушка-призрак, почуяв тепло его надежды, робко протянула руки, пытаясь обнять его в ответ, ища утешения.

Но душа Эда в одно мгновение почернела. Он резко перехватил запястья девушки и с силой опустил её поднимающиеся руки, разрывая едва зародившееся объятие. Разочарование было настолько острым, что оно вырвалось из него извержением, обрушиваясь прямо на неё.

— Опять! — прорычал он, и его голос вибрировал от ненависти. — Опять эта ложь! Ты обманула меня! Зачем ты стояла здесь, зачем прикидывалась ею? Вы все... всё это проклятое место пытается меня обмануть! Сначала лестница, потом манекен, теперь ты!

Он наступал на неё, его переливающаяся темным маревом душа пульсировала, выплескивая грязные вспышки света на серый гранит. Девушка-призрак не шевелилась. Она лишь молча смотрела на него своими прозрачными, глубокими глазами. А в них только бесконечное, застывшее спокойствие.

Это спокойствие бесило Эда больше всего. Он замахнулся, его призрачный кулак был готов обрушиться на её лицо, чтобы хоть как-то разрушить эту невыносимую тишину. Но в сантиметре от её кожи его рука замерла, словно наткнувшись на невидимую преграду.

— Мне всё равно не было бы больно, — негромко и смерено произнесла она. — Хочешь — ударь. Если тебе станет легче.

Ярость Эда наткнулась на эту пустоту и начала стремительно остывать, превращаясь в тяжелый свинец. Он медленно опустил занесенную руку, помогая себе второй, словно усмиряя дикое животное.

— Нет... — выдохнул он, и его свечение стало чуть ровнее, хотя чернота никуда не ушла. — Ты не она. Безумие затмило меня. Прости.

Он опустил голову, глядя на свои изуродованные царапинами руки. Воздух между ними перестал искриться злобой, сменившись горьким пониманием двух существ, оказавшихся в одной ловушке.

— Я тебя понимаю, — мягко отозвалась девушка, поправляя прядь волос, которая тут же вернулась на место. — Я тоже ощущала подобное. Когда надежда — это единственное, что у тебя осталось, она кусается, если её тронуть.

— Ты давно тут? — спросил Эд, не поднимая глаз.

— Да кто его знает... — она слабо улыбнулась, и эта улыбка была печальнее любого плача. — Возможно. Время здесь просто оседает пылью на камнях.

Они стояли у старой плакучей ивы, чьи ветви касались самой земли, создавая подобие живого шатра. Эд сел с одной стороны ствола, прислонившись спиной к шершавой призрачной коре. Девушка опустилась с другой. Между ними была лишь толщина дерева и бесконечное одиночество.

Они сидели молча, не проронив ни слова. Тишина кладбища больше не казалась Эду враждебной — теперь это была тишина разделенной боли, где ива тихо качала ветвями.

Эд лениво скользил взглядом по ухоженным аллеям, пока его внимание не привлекла цепочка следов на влажной от росы траве.

Из тени старого склепа, мягко ступая, вышла кошка. Она была абсолютно белой, без единого пятнышка, и в лунном свете казалась сотканной из тумана, если бы не её глаза — два зорких, зеленых изумруда, в которых отражались звезды. Кошка двигалась с той грацией, которая присуща только хищникам, даже если они сыты. Она не бежала, она шествовала, аккуратно ставя лапу перед лапой, словно проверяя на прочность каждый дюйм кладбищенской земли.

Её хвост, пушистый и длинный, слегка подергивался на кончике, служа балансиром. Кошка остановилась у гранитного надгробия, понюхала свежий букет роз, сморщила нос и, изящно выгнув спину, запрыгнула на плиту. Там она замерла на мгновение, превратившись в живую статую, оглядывая свои владения. Луна серебрила её мех, делая его почти призрачным. Затем она спрыгнула вниз, беззвучно, как падающий лист, и направилась к иве, обходя лужи и поваленные ветки с брезгливым изяществом, свойственным только кошкам.

Эд невольно залюбовался этой картиной. В этом мире, полном боли, призраков и лжи, белая кошка казалась воплощением чистой, незапятнанной жизни. Она была здесь своей, она знала каждый камень и каждую тропинку, и её спокойствие невольно передавалось ему.

— Её зовут Лиля, — негромко пробормотала девушка-призрак с другой стороны ствола, словно угадав его мысли.

Эд вздрогнул. Голос девушки прозвучал так неожиданно, разрушая магию тишины.

— Лиля... кс-кс-кс, — ласково позвала девушка, протягивая руку из-за дерева.

Кошка, услышав что-то, замерла, навострила уши. Её зеленые глаза сузились, вглядываясь в тень ивы. Она не испугалась, напротив, в её поведении появилось любопытство. Кошка издала тихое, приветственное «мяу» и, ускорив шаг, подбежала к дереву.

Она начала тереться мордочкой о кору, прямо там, где сидела девушка, выгибая спину и громко мурлыча. Девушка-призрак делала пассы руками, будто гладила кошку по мягкой белой шерсти. Лиля жмурила глаза от удовольствия, подставляла шейку и животик, хотя рука девушки проходила сквозь неё, не оставляя физического следа. Но кошка чувствовала это прикосновение на каком-то другом, неведомом уровне.

Эд с изумлением наблюдал за этой сценой.

— Она видит нас? — спросил он тихо, боясь спугнуть кошку.

— Я не знаю, — ответила девушка, не прерывая своей «игры». — Но порой кажется, что да. Кошки... они видят больше, чем люди. Они живут на границе двух миров.

Лиля, натешившись, замурчала еще громче, звук её мурлыканья напоминал ровный, успокаивающий рокот маленького моторчика. Она прошлась между Эдом и девушкой, коснувшись хвостом его призрачной ноги — Эд почувствовал легкий, едва уловимый холодок — и, свернувшись калачиком, улеглась прямо у корней ивы, в самом центре их маленького убежища. Белый пушистый комок среди черных корней и серого гранита. Жизнь, выбравшая место между двумя смертями.

Они сидели, вслушиваясь в мерное мурлыканье Лили, которая стала живым замком на невидимых цепях их одиночества. Воздух вокруг ивы казался густым, пропитанным запахом прелой травы и застывшего времени.

— Знаешь, — Девушка заговорила первой. — Здесь всё работает не так, как пишут в книгах. Нет котлов, нет вечного блаженства. Есть только то, что ты принес в кулаке. Твоя память, твоя злость, твоя... цепь.

Эд невольно коснулся золотых звеньев на шее.

— Я всегда думала, что вера — это костыль для слабых, — продолжала она, глядя куда-то сквозь надгробия. — Жила без богов, без молитв. Просто старалась быть... нормальным, разумным, человечным человеком. Казалось, этого достаточно. А теперь... теперь я здесь. И, честно говоря, я заслуживаю ада.

Эд почувствовал, как в её голосе натянулась тонкая, вибрирующая струна напряжения. В этом признании было что-то тяжелое, темное, скрытое глубоко под слоями призрачной кожи. Ему захотелось спросить, что она сделала, какую вину носит в себе, но он осекся. Здесь, на кладбище, вопросы о прошлом были подобны прикосновению к открытой ране.

Чтобы сбросить этот морок, Эд решил сменить тему.

— Как тебя зовут? — спросил он, и его собственный голос показался ему странно обыденным в этой тишине.

— Я Инга, — она чуть повернула голову в его сторону, но ствол дерева всё еще скрывал её лицо.

— А я Эд.

— Приятно познакомиться, Эд, — в её голосе промелькнула тень грустной улыбки.

— Инга, — он замолчал на мгновение, подбирая слова. — Почему мы заперты тут? Почему я не могу выйти за ограду, а те метеориты-души, что я видел в падении, летели куда-то дальше?

Инга лишь пожала плечами. Её силуэт под ветвями ивы казался совсем прозрачным.

— Я не знаю, Эд. Здесь нет учителей и нет правил на стене. Я знаю ровно столько же, сколько и ты. Мы как рыбы в банке: видим мир за стеклом, но не можем его коснуться. Может, мы чего-то не доделали? Или нас что-то держит так крепко, что само мироздание не может нас оторвать от этой земли?

Она замолчала, и Лиля, словно почувствовав их замешательство, коротко мяукнула во сне.

— Мы просто ждем, — закончила Инга. — Только я не знаю, прощения или прощания.

Глава 6. Расскажите, птицы

Утро наступало неохотно, просачиваясь сквозь серую марлю тумана. Рассвет окрашивал тяжелые кладбищенские туманы в нежно-персиковые и медные тона. Роса на лепестках лилий и бархатцах больше не напоминала холодный пот; теперь это были тысячи крошечных бриллиантов, в каждом из которых дрожало маленькое солнце. Воздух зазвенел от чистоты, и даже гранитные плиты в этом свете казались мягче, теплее, словно они тоже просыпались после долгой ночи.

В тишине послышался хруст гравия. Эд вздрогнул, когда по ветвям ивы скользнул яркий луч электрического фонарика, выглядевший нелепо и слабо на фоне разгорающегося неба. По старой, еще живой привычке Эд инстинктивно вжался в ствол дерева, затаив дыхание, которого у него больше не было.

А потом пришло осознание. Горькое и отрезвляющее. Бояться больше нечего. Никто не выпишет штраф, не посмотрит с осуждением, не прогонит. Для этого сияющего мира он — пустота.

Эд выпрямился и обернулся, чтобы спросить Ингу, часто ли здесь ходят патрули, но слова застряли в горле. Под ивой было пусто. Ни Инги, ни белого пушистого комка Лили. Только примятая трава от кошки. Они исчезли так же бесшумно, как и появились, оставив его один на один с этим вызывающе красивым утром.

Из золотистого тумана показался сторож. Поджарый старичок лет шестидесяти, ростом едва доходивший Эду до плеча, он двигался неспешно, постукивая фонариком по бедру. Старичок что-то мурлыкал себе под нос, и Эд, прислушавшись, замер.

— «Расскажите, птицы, что вас манит ввысь...» — донеслось до него хриплое, но удивительно чистое по интонации пение.

Эд вслушался. Он знал эту песню. Эти слова когда-то лились из старого радиоприемника на кухне, пока Мама нарезала яблоки для пирога. Знакомый мотив отозвался в его душе болезненной вибрацией. Эд решил последовать за стариком.

Это было странное, почти сюрреалистичное шествие. Старичок прихрамывал, шаркая тяжелыми ботинками по гравию, а Эд, поддавшись ритму знакомой мелодии, начал невольно подстраиваться под его шаг. В лучах прожекторного рассвета высокая, изрезанная светящимися шрамами тень Эда двигалась за приземистым сторожем, словно в замедленном, причудливом танце.

Старик, вдохновленный тишиной утра и первым теплом солнца, начал пританцовывать. Он совершал нелепые, по-детски радостные полуобороты на подошве, помахивая фонариком, как дирижерской палочкой.

— «...искушенье сдаться — это ли не жизнь?» — вывел старик, чуть дребезжа на высокой ноте.

Эд, сам того не замечая, повторил его поворот. Его длинные призрачные ноги переступали через низкие оградки и кусты с пугающей легкостью. Он кружился в такт песне, почти взлетая над могильными плитами. Он широко раскинул руки, ловя пальцами потоки утреннего воздуха, чувствуя, как его темная душа на мгновение светлеет.

На мгновение ему показалось, что он снова в том мире, где можно просто идти по утренней улице, напевать великую песню и не чувствовать удушающей тяжести золотой цепи. Они шли по аллее: живой старик, поющий о птицах и свободе, и мертвый великан, чье свечение выбрасывало яркие всполохи при каждой высокой ноте. В этом странном дуэте было столько жизни, что кладбище на минуту перестало быть местом скорби.

У одной из могил сторож остановился, тяжело вздохнул и поправил массивный венок, который завалился набок, обнажив серый бок гранитного креста. Он бережно расправил искусственные цветы, стряхивая с них ночную росу, как пыль с парадного пиджака.

— Ну что, Степаныч? — старик похлопал по граниту ладонью, как по плечу старого друга. — Всё почиваешь? Гляди, какой тебе монумент отгрохали. На века. Уважали тебя, видать все таки, при жизни-то.

— Не факт, что уважали, — глухо отозвался Эд, скрестив руки на груди. — этот камень просто пробка.

Старичок, не слыша ответа, продолжал ворчать, вытирая рукавом куртки пятно птичьего помета с полированной поверхности:

— Сын твой вчерась заезжал. На черном джипе, важный такой. Постоял минуту, в телефон потыкал и уехал. Спешит всё куда-то, горемычный. Коньячок-то твой, небось, уже в баре у него стоит?

— Вряд ли сын разъезжая на джипе коньяк пьет, — Эд горько усмехнулся.

Старик присел на корточки, выдергивая дерзкую травинку, пробившуюся у самого подножия.

— Хороший ты был мужик, Степаныч. Тихий. Наверное, там тебе сейчас хорошо, спокойно... Ангелы, небось, песни поют, не то что мой радикулит по утрам.

— Ангелы? — Эд подошел ближе, его тень накрыла старика, но тот лишь зябко передернул плечами. — Там нет хоров, дед. Там есть только вой тысяч людей. Если твой Степаныч сейчас и поет, то только от ужаса, пытаясь вспомнить, как звучит его собственный голос.

Старичок выпрямился, удовлетворенно оглядел свою работу и подмигнул фотографии на памятнике.

— Ладно, бывай. Еще зайду на неделе. Не скучай тут, соседи у тебя приличные.

— Соседи у него мертвые, — бросил Эд вслед уходящему сторожу. — А скука — это лучшее, на что он может надеяться. Потому что альтернатива — это Лестница, старик. И поверь, Степанычу там совсем не до коньяка.

Чуть дальше старик опустился на одно колено у скромной плитки, почти скрытой вьюнком. Его пальцы, узловатые и дрожащие, начали осторожно распутывать цепкие стебли, освобождая имя усопшей из зеленого плена. Он делал это так нежно, будто гладил живое лицо. Эд наблюдал за этим актом заботы и думал о том, что эта женщина, если она сейчас где-то там, вероятно, не подозревает о заботливых руках старика здесь, наверху.

У маленького участка золото рассвета казалось особенно нежным, будто природа старалась укрыть потеплее. Старик замедлил шаг и остановился у надгробия, на котором среди ярких искусственных цветов теснились пластмассовые машинки. Он кряхтя опустился на колени и дрожащей рукой поправил синий грузовичок с отломанным колесом, бережно выставив его в центр, словно на главную парковку.

— Ну вот, — прошептал сторож, поглаживая ладонью землю. — Так-то лучше. А мама твоя, Егорка, на днях заходила. Глаза красные, но улыбалась тебе... Мишку принесла, вишь? Пушистый, мягкий. Ты его ночью-то обними, он греет хорошо. Не бойся, птички уже прилетели, будут тебе сказки щебетать все лето.

Эд медленно опустился на корточки с другой стороны памятника. Его огромная, изрезанная светом тень накрыла и старика, и маленькие машинки. Он смотрел на этот яркий, «мертвый» пластик и ему хотелось закричать, что никакие мишки не спасают от холода бездны, но, глядя на то, как старик осторожно смахивает соринку с каменного плечика Егорки, Эд зажался.

— Малыш, — негромко произнес Эд, и его голос в этой утренней тишине прозвучал удивительно мягко. — Твои машинки здесь в полном порядке. Старик за ними присмотрит. Ты только... не слушай, как плачет мама. Постарайся запомнить её улыбку, о которой он говорит. Это единственное светлое пятно, которое тебе разрешено взять с собой туда, где нет ни птиц, ни игрушек.

Он протянул руку, желая коснуться плеча сторожа, но пальцы прошли сквозь грубую ткань куртки, оставив лишь мимолетный след инея. Старик зябко поправил воротник, еще раз ласково стукнул пальцем по стеклу машинки и, тяжело опираясь на колено, поднялся, чтобы продолжить путь.

Проходя участок за участком, наконец, они дошли до места, где всё кричало о недавней, еще не затянувшейся ране. Могила была безупречной, «как новая»: холмик аккуратно приподнят, обложен свежим дерном, а гранитная плита сверкала такой чистотой, будто её установили лишь вчера. Ни пылинки, ни единого сухого листика — только живой блеск полированного камня в лучах восходящего солнца.

Старик остановился и с каким-то надрывным, старческим стоном опустился на колени прямо в росистую траву, а затем, неловко подогнув локоть, лег на землю рядом с этим идеальным, свежим холмом.

— Ну вот... — прошептал он, и его голос превратился в тонкий, дрожащий ручей. — Опять я, Галочка. Прости старика... Обещал ведь сегодня не сырость разводить, честное слово давал. Мужик сказал — мужик сделал, да? А вот видишь... не держится оно внутри.