Читать книгу: «Находка»
Глава 1: Находка 1
Двадцать пятое октября две тысячи двадцать пятого года стало датой, которую Никита запомнит на всю оставшуюся жизнь, однако начинался этот день абсолютно обычно и не предвещал никаких потрясений. Пробуждение произошло около одиннадцати часов утра благодаря назойливым солнечным лучам, бьющим прямо в лицо, – следствие забытых с вечера штор. Минувший день выдался тяжёлым из-за сложнейшей пары по высшей математике, поэтому он позволил себе расслабиться за компьютером глубоко за полночь, и теперь за эту безрассудную вольность приходилось расплачиваться невыносимой головной болью и чувством полной разбитости во всём теле.
Никита был студентом второго курса технического университета, проживающим самостоятельно в однокомнатной квартире, расположенной на седьмом этаже типовой панельной девятиэтажки на окраине города. Родители снимали для него это скромное жильё после поступления, чтобы избавить сына от необходимости ежедневных изнурительных поездок из пригородного района, где находился их собственный дом. Квартира была небольшой, но обладала несомненным достоинством – ощущением собственного пространства, включая кухню, совмещенную с крошечным коридором, уютную комнату, функционально разделенную на зону отдыха, рабочий угол и миниатюрный санузел, где едва хватало места для душевой кабины и сантехники.
Наспех сварив себе крепкого кофе и соорудив незатейливый бутерброд с сыром и докторской колбасой, он машинально включил ноутбук, чтобы проверить накопившиеся сообщения и ленту социальных сетей. Ничего по-настоящему важного или срочного там не обнаружилось: лишь несколько свежих мемов в общем чате одногруппников, да напоминание о том, что через трое суток наступает крайний срок сдачи курсовой работы, к которой он даже толком не приступал.
Никита тяжело вздохнул, допил остывающий кофе и принял волевое решение, что разберется с этим академическим вопросом завтра, благо впереди целые выходные. Сегодня была пятница, погода за окном стояла ясная и погожая, хотя воздух уже ощутимо похолодал, напоминая о приближении зимы, и ему нестерпимо захотелось выбраться на прогулку, подальше от городской суеты и душных стен квартиры. Наскоро одевшись в свои любимые старые джинсы, теплую толстовку с капюшоном и привычные кеды, он вышел на лестничную площадку. Лифт в подъезде работал с постоянными перебоями, но в это утро Никите определенно везло – кабина исправно спустила его на первый этаж без каких-либо задержек.
На улице привычно пахло прелыми листьями, сыростью и неизбежными выхлопными газами проезжающих мимо автомобилей. Дойдя до автобусной остановки, он дождался нужного рейса и отправился за город, в обширную лесопарковую зону, где часто гулял в полном одиночестве, когда остро возникала потребность побыть наедине с собой, вдали от шума и людей. Автобус высадил его спустя сорок минут пути у пустынной остановки с покосившимся расписанием, за которой начиналась грунтовая дорога, уходящая вглубь смешанного леса.
Никита неспешно зашагал по этой дороге, сосредоточенно вслушиваясь в ритмичный хруст гравия и мелких камешков под подошвами, глубоко вдыхая холодный осенний воздух, наполненный ароматами увядающей природы. Лес представлял собой живописное смешение пород: вечнозелёные сосны соседствовали здесь с белоствольными берёзами и трепетными осинами, сбрасывающими последнюю листву. Листва с деревьев уже практически полностью облетела, устилая землю толстым, влажным жёлто-коричневым ковром, который неприятно хлюпал под ногами после недавно прошедших затяжных дождей.
Углубившись в лес примерно на полкилометра, он решил свернуть с основной наезженной тропы и углубиться в чащу по едва заметной, почти заросшей тропинке, которая, как он знал, вела к территории давно заброшенного пионерского лагеря. Никита уже бывал в тех местах ранее – просто из праздного любопытства рассматривал разрисованные граффити стены и груды битого стекла среди остатков корпусов. Однако в этот раз он так и не дошёл до лагеря. Примерно на середине пути его внимание внезапно привлёк какой-то тёмный, бесформенный предмет, затерявшийся под большим кустом шиповника. Подойдя ближе, он разглядел обычную тетрадь. Она лежала прямо на влажной земле, бережно прикрытая сверху упавшей сухой веткой, создавая впечатление, будто кто-то специально спрятал её здесь от посторонних глаз. Обложка тетради, некогда тёмно-синяя и плотная, теперь выцвела до неопределенного серого цвета и сильно разбухла от сырости, из-за чего края страниц некрасиво топорщились наружу.
Судя по состоянию, находка пролежала здесь под открытым небом не один день, а возможно, даже не один месяц, подвергаясь воздействию дождя и перепадов температур. Никита осторожно поддел тетрадь носком кеда и перевернул. Из-под неё тотчас же поднялась целая стайка мокриц, поспешно разбегающихся в разные стороны в поисках убежища. Этот момент вызвал у него жгучее любопытство, пересилившее брезгливость. Он нагнулся, аккуратно взял тетрадь двумя пальцами за самый уголок, стараясь не испачкаться, и стряхнул прилипшие комья влажной земли, сухие травинки и листья. От предмета исходил характерный запах сырости, лесного перегноя и чего-то сладковато-гнилостного. Пролистнув несколько слипшихся страниц, он заметил, что почерк в тетради был далеко не одинаковым: на одной странице виднелся аккуратный, женский почерк, на другой – корявый, мужской, а на третьей и вовсе почти детский, с выведенными печатными буквами, похожий на старательные каракули.
Заинтригованный необычной находкой, Никита сунул тетрадь под мышку и продолжил свою прогулку. Гулял он ещё около часа у территории лагеря рассеянно разглядывая яркие граффити на уцелевших стенах бывшей столовой, но мысли его постоянно возвращались к странному предмету, лежащему под мышкой. Что это могло быть? Чей-то забытый личный дневник? Сборник чьих-то разрозненных записей? Каким образом эта тетрадь оказалась в лесу, и кто был тем человеком, что оставил её здесь, под кустом шиповника?
Возвращение в город произошло уже к вечеру, когда начало смеркаться. В переполненном автобусе Никита снова достал тетрадь и внимательно рассмотрел её обложку при тусклом свете салонных ламп. На обложке практически ничего не сохранилось, лишь в самом нижнем углу можно было с трудом разобрать выцветшие от времени чернила: какое-то одно слово, написанное от руки, возможно «Тихие», а может быть «Техме», буквы настолько расплылись и выцвели, что точная идентификация представлялась невозможной. Убрав тетрадь обратно в рюкзак, он остаток пути просидел, уставившись в окно, за которым проплывали огни вечернего города.
Дома он поел разогретых пельменей, бездумно посмотрел несколько смешных видео на YouTube, полистал ленту новостей в телефоне. Часы показывали около одиннадцати вечера, когда Никита собрался ложиться спать, но его взгляд случайно упал на рюкзак, из недр которого предательски торчал угол найденной тетради, словно призывая уделить ей внимание. Вздохнув с осознанием того, что любопытство всё равно не даст уснуть, он достал её и уселся за письменный стол, включив яркую настольную лампу. Спать совершенно не хотелось, а неутолённое любопытство настоятельно требовало немедленного удовлетворения.
Он открыл первую страницу. Бумага оказалась шершавой и неприятной на ощупь. Почерк на начальных страницах был аккуратным, округлым, явно женским. Сверху значилась дата. Никита всмотрелся повнимательнее. Число было выведено чётко и разборчиво: «15 мая, 2011г. Меня зовут Алина. Мне шестнадцать лет. Проживаю я в городе, в самой обычной квартире, расположенной на улице Строителей, дом пять, квартира сорок семь. Обучаюсь в десятом классе общеобразовательной школы. Я приняла решение начать вести дневник по причине того, что в моей жизни начало происходить множество странных и необъяснимых событий, а рассказать о них абсолютно некому. Мои подруги просто не поймут, а родителям я больше не доверяю. Вернее будет сказать, я им больше не доверяю. Раньше я доверяла им безоговорочно, а сейчас – нет. Мама и папа словно изменились. Я даже не знаю, как это можно внятно объяснить словами, но они определенно уже не те люди, которыми были раньше».
Никита скептически хмыкнул про себя. Типичный подростковый максимализм, сложный переходный возраст, вечные и неизбежные проблемы во взаимоотношениях с родителями, знакомые каждому. Ничего принципиально нового или оригинального. Однако, движимый инерцией, он продолжил чтение.
«Началось всё приблизительно месяц тому назад. Сначала по пустякам, по мелочам, на которые обычно не обращаешь внимания. Мама перестала солить приготовленную еду. Борщ неизменно получался пресным и безвкусным, жареная картошка – абсолютно никакой. Я говорила ей об этом, указывала на недостаток соли, она согласно кивала головой, обещая исправиться, но на следующий день всё повторялось в точности. Затем папа перестал смотреть телевизор, которому раньше уделял много времени. Он просто садился в своё любимое кресло и подолгу смотрел в пустую стену, не отрывая взгляда. Мог просидеть так час, два, три кряду, не меняя позы. Я осторожно спрашивала, о чём он думает, на что он неизменно отвечал: "Ни о чём конкретном, просто отдыхаю, расслабляюсь". Однако глаза у него при этом были абсолютно пустые, лишённые какого-либо выражения. Совершенно пустые – как у спящего человека, который спит с широко открытыми глазами».
Никита отложил тетрадь на несколько секунд, устало потёр ладонями глаза, которые начали слезиться от яркого света лампы и напряжения. Лампа светила ослепительно ярко, за окном шумел редкий ночной транспорт, где-то вдали надрывисто лаяла собака. Он бросил взгляд на экран телефона, отображающий время. Половина двенадцатого ночи. Ещё не так поздно, – подумал он, убеждая себя продолжать, и снова взял тетрадь в руки.
«Спустя неделю мама и вовсе перестала выходить из квартиры. Говорила, что ей не нужно идти в магазин, что продуктов вполне достаточно, что она сильно устаёт и хочет просто побыть в покое. Но продукты в холодильнике неизбежно заканчивались, я собственными глазами видела пустые полки и отсутствие самого необходимого. Папа начал приносить продукты. Он возвращался с работы и приносил тяжёлые, объёмные пакеты. В этих пакетах оказывалось мясо. Много самого разного мяса. Я интересовалась, откуда оно, на что он отвечал: "Купил по акции, очень выгодно, почти даром". Однако мясо это выглядело весьма странно. Оно было упаковано вовсе не в стандартные магазинные лотки, затянутые плёнкой с этикетками, а просто в дешёвые целлофановые пакеты – никаких наклеек, никаких ценников, никакой информации о производителе и сроках годности.
Мама готовила это мясо. Готовила с каким-то остервенением и подолгу ела, поглощала его в больших количествах почти всё время. А я не могла заставить себя даже попробовать. У меня появлялся ком в горле, и к горлу подступала тошнота, стоило лишь взглянуть на эти бесформенные куски, шипящие на сковороде».
Никита внезапно почувствовал, как по его спине пробежал неприятный, холодный озноб, не связанный с температурой в комнате. Он резко встал, прошёлся по комнате, чтобы размять затёкшие ноги, и, повинуясь какому-то непонятному импульсу, подошёл проверить, хорошо ли заперта входная дверь в прихожей. Дверь была заперта на надёжный внутренний замок. Успокоив себя этим, он вернулся за стол. Читать дальше ему решительно не хотелось, нарастало внутреннее сопротивление, но и остановиться он был уже категорически не в силах, словно какая-то неведомая сила приковывала его взгляд к этим жутковатым строчкам. Рука сама, помимо воли, перевернула шершавую страницу.
«Двадцатое мая. Сегодня я проснулась глубокой ночью от острого ощущения духоты, нехватки кислорода в комнате. Я открыла глаза и в полумраке, льющемся из коридора, отчётливо увидела, что в дверном проёме моей комнаты кто-то неподвижно стоит. Это была мама. Она стояла молча, не двигаясь, не дыша – просто стояла и пристально смотрела прямо на меня. Я мгновенно замерла, превратившись в статую. Я притворилась спящей, крепко зажмурилась и лежала абсолютно неподвижно, стараясь даже не дышать. Я слышала, как бешено колотится моё сердце, как пульсирует кровь в висках, отдаваясь глухим стуком.
Прошла минута, за ней вторая, пятая. Я потеряла счёт времени, мне казалось, что прошла целая вечность. Потом я наконец услышала лёгкие, осторожные шаги. Мама ушла, удалилась так же бесшумно, как и появилась. Я не сомкнула глаз до самого утра, пролежав в кровати с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху. Утром я решилась и спросила её напрямую, зачем она приходила ко мне ночью. Она искренне удивилась и ответила, что не приходила, что мне всё это просто привиделось. Но я точно знаю, что это не было сном или игрой воображения. Я отчётливо видела её знакомый силуэт, видела, как на него падает тусклый свет из коридора».
«Двадцать пятое мая. Теперь это необъяснимое явление происходит абсолютно каждую ночь. Они приходят оба. Сначала появляется мама, затем спустя какое-то время приходит папа – или наоборот, очередность постоянно меняется. Они подолгу стоят в дверях, не решаясь войти или выжидая. Потом всё же заходят внутрь комнаты. Подходят вплотную к моей кровати и подолгу стоят рядом, нависая надо мной. Я физически ощущаю их пристальные взгляды даже сквозь крепко сжатые веки. Я чувствую запах, исходящий от них. От них пахнет сырой землёй и ещё чем-то приторно-сладковатым, тухлым – мерзким запахом разложения. Вчера папа наклонился совсем низко ко мне, почти касаясь лица. Я едва сдерживала дыхание, боясь выдать себя. Он еле слышно прошептал прямо в ухо: "Ты спишь?" Я, естественно, не ответила, продолжая притворяться. Тогда он произнес странную фразу: "Ты обязана спать ночью. Все люди должны спать ночью. А кто не спит, того потом забирают". Куда именно забирают? Этого я не знаю. Я теперь до смерти боюсь открывать глаза, когда они стоят рядом».
Руки у Никиты начали заметно подрагивать, по коже побежали мурашки. Он снова отложил тетрадь и испуганно посмотрел на дверь своей комнаты, которая была плотно закрыта. Ручка двери находилась на своём обычном месте. Вокруг стояла абсолютная тишина. Он облегченно выдохнул, пытаясь унять бешеный стук сердца, и решительно перевернул страницу, намереваясь дочитать историю до конца, чего бы это ни стоило.
«Первое июня. В дневное время они выглядят почти нормальными, адекватными людьми. Разговаривают со мной на разные темы, интересуются школьными делами, успеваемостью, оценками. Однако глаза у них теперь совершенно другие, не такие, как прежде. Они смотрят прямо на меня, но при этом видят что-то иное, находящееся далеко за пределами этой комнаты. И улыбаются. Когда они улыбаются подобным образом, мне становится по-настоящему страшно. Потому что их улыбка задействует только губы, а глаза при этом сохраняют пугающую пустоту, в них нет ни искорки жизни или тепла.
Сегодня я осмелилась зайти в их спальню, когда они были на кухне. Там царила идеальная чистота и порядок, все вещи лежали на своих местах, но в дальнем углу комнаты стояла обычная стеклянная банка, из-под солёных огурцов. Банка эта была доверху заполнена обыкновенной землёй. Я спросила у мамы, для каких целей в комнате находится банка. Она пристально посмотрела на меня и ответила совершенно серьезно: «Это нужно для того, чтобы мы всегда помнили, откуда мы пришли и куда однажды обязательно вернёмся». Я абсолютно ничего не поняла из её слов и переспросила, что именно это означает. Вместо ответа она громко, неестественно засмеялась».
«Пятое июня. Папа перестал ходить на работу. Постоянно сидит дома, никуда не выходит. Сидит в своём любимом кресле и часами точит разнообразные ножи. У нас никогда в доме не было такого количества ножей. Кухонные ножи разных размеров, перочинные ножи, какой-то старый охотничий нож с широким лезвием, которого я раньше никогда не видела в нашем хозяйстве. Он занимается их заточкой целыми днями, доводя лезвия до остроты бритвы. Я спросила, для чего ему это нужно. Он ответил, не отрываясь от своего занятия: "Скоро будет большой ужин. Гости к нам пожалуют. Надо подготовиться как следует, встретить дорогих гостей по высшему разряду". Какие гости, папа? Ведь к нам уже много месяцев никто не приходит, даже ближайшие родственники и знакомые. Он не ответил на мой вопрос, только медленно повернул голову в мою сторону и снова оскалился в своей пустой, леденящей душу улыбке, от которой у меня кровь стынет в жилах».
Никита в очередной раз отложил тетрадь и встал из-за стола, чувствуя, как в комнате стало невыносимо душно и жарко. Он решительно открыл форточку, впуская холодный, обжигающий ночной воздух, который ворвался внутрь, но, вопреки ожиданиям, совершенно не принёс желаемого облегчения и свежести. Взглянув на циферблат часов, он с удивлением обнаружил, что уже начало второго ночи. За окном стояла непроглядная темень, лишь редкие, разрозненные окна в соседнем многоэтажном доме горели уютным жёлтым светом, свидетельствуя о том, что не все ещё спят. Он заставил себя вернуться к столу, понимая, что осталось совсем немного, что он обязан дочитать эту мрачную, затягивающую историю до самого конца, какой бы пугающей она ни была.
«Седьмое июня. Сегодня случилось то, что я буду помнить, наверное, всю оставшуюся жизнь, какой бы короткой она ни оказалась. Я зашла на кухню, чтобы налить себе воды, и застала их за ужином. На столе не было тарелок, не было вилок, не было приготовленной еды – на столе лежал большой кусок сырого мяса, кроваво-красного, с прожилками жира, ещё недавно, судя по всему, бывший частью какого-то животного, а может быть, и не животного. Они сидели напротив друг друга и ели это мясо руками, отрывая от него волокна зубами, чавкая и урча от удовольствия. Кровь стекала по их подбородкам, капала на одежду, на скатерть, на пол, а они не замечали этого, поглощённые своим чудовищным пиршеством. Увидев меня в дверях, мама подняла голову, вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав кровь по щеке, и сказала совершенно спокойным, будничным голосом: «Доченька, иди к нам, садись за стол, поешь свежатинки». Папа тоже повернулся ко мне и, не выпуская из рук окровавленного куска, кивнул, приглашая присоединиться. Меня вырвало прямо там, на пороге кухни, я еле успела добежать до туалета. Они не обратили на это никакого внимания, просто продолжили есть, как ни в чём не бывало.
«Десятое июня. Этой ночью они вошли в мою комнату одновременно и остановились по обе стороны моей кровати. Мама медленно присела справа от меня на край кровати, папа грузно опустился слева. Я лежала с крепко зажмуренными глазами и беззвучно молилась всем известным мне богам, чтобы они поскорее ушли, оставили меня в покое. Однако они не уходили, время тянулось невыносимо долго. Внезапно мама положила свою ледяную руку мне на лоб. Рука была не просто прохладной, а аномально холодной – как кусок льда, только что извлечённый из морозильной камеры. Она начала медленно гладить меня по голове, запуская пальцы в волосы, и тихо, монотонно шептать: "Хорошая моя девочка, славная, ты наша кровиночка родная, ты ведь с нами навсегда останешься, да? Ты ведь не уйдешь от нас, не бросишь? Мы теперь настоящая, крепкая семья, и мы всегда-всегда будем вместе, неразлучны". Папа все это время молчал, не произнося ни слова. Он просто сидел и пристально смотрел на меня немигающим взглядом. Я не выдержала этого чудовищного напряжения.
Я резко распахнула глаза и посмотрела прямо на них. Мама продолжала улыбаться своей жуткой улыбкой. Папа тоже улыбался. Их бледные лица едва просматривались в темноте, но их улыбки были отчетливо видны, особенно белые зубы, мерцающие в полумраке. Мама тихо произнесла: "Не бойся, доченька, ничего не бойся. Мы теперь совсем другие, мы стали лучше, мы стали чище. Нас выбрали, нас позвали. Скоро наступит и твоя очередь, и тебя тоже выберут. Ты обязательно услышишь особый гул. Сначала он будет совсем тихий, едва различимый, а потом станет громче, наполнит все вокруг. Это зов, это приглашение. Не сопротивляйся ему, не бойся. Иди на этот звук без страха. И мы обязательно встретим тебя там"».
«Пятнадцатое июня. Я теперь действительно слышу этот странный гул. Он появился примерно три дня назад. Сначала я наивно полагала, что это шумят трубы центрального отопления или гудит старая электропроводка в стенах. Но теперь я понимаю, что гул этот исходит не извне, а изнутри. Из моей собственной головы. Он очень тихий, едва уловимый, но невероятно навязчивый, проникающий в самое сознание. Как будто рядом с ухом постоянно работает мощная трансформаторная будка. Мама и папа утверждают, что это абсолютно нормальное явление, что так и должно быть. Что совсем скоро этот гул трансформируется в прекрасную музыку, и тогда я отчетливо услышу голоса. Я категорически не хочу слышать никакие голоса. Я хочу только одного: чтобы они все ушли и оставили меня в покое. Я хочу, чтобы всё в моей жизни стало как раньше, как было до всего этого кошмара. Но я глубоко понимаю, что по-прежнему уже ничего не будет никогда. Я заперлась в своей комнате на ключ и забаррикадировала дверь тяжёлым шкафом. Я больше не выхожу к ним. Они постоянно стучат, настойчиво зовут меня ужинать. Они говорят, что специально для меня приготовили нечто особенное, очень вкусное. Я не открою им. Ни за что не открою. Я ни за что не открою эту дверь».
«Шестнадцатое июня. Сегодня днём в дверь нашей квартиры позвонили. Я услышала, как щёлкнул замок входной двери, и мамин голос: «Здравствуйте, баба Зоя, проходите, проходите на кухню, мы как раз обедать собрались, составите нам компанию». Я слышала, как соседка, наивно чему-то радуясь, прошла по направлению к кухне. А потом раздался звук глухого, тяжёлого удара, что-то упало на пол, и сразу же – жуткий, захлёбывающийся, быстро оборвавшийся крик, а потом тишина, нарушаемая только каким-то чавканьем и урчанием, доносящимся с кухни. Я смотрела в щёлку и видела, как из-под кухонной двери растекается по коридору что-то тёмное, очень похожее на кровь».
«Семнадцатое июня. Я не спала всю ночь, я сидела в углу своей комнаты, обхватив колени руками, и слушала. Они долго возились на кухне, потом стирали что-то в ванной. Утром я увидела в щёлку, что коридор чисто вымыт и пахнет хлоркой. Баба Зоя больше никогда не выйдет из своей квартиры, я знаю это точно. Никто никогда не узнает, куда она исчезла. Я осталась совсем одна».
Спустя несколько пустых страниц, ближе к середине тетради, почерк снова менялся, становясь ещё более нервным и рваным, а дата, выведенная поверх старого текста, гласила просто: «Уже не помню, утро или вечер. Я почти ничего не ела несколько дней. Голод стал моим постоянным спутником. Сегодня ночью я подходила к двери и нюхала воздух в щёлку. Оттуда пахло жареным мясом, и на секунду мне показалось, что я хочу есть. Я не хочу становиться такой, как они, я не хочу жрать сырое мясо. Я хочу жить, я хочу есть обычную человеческую еду, ходить в школу, разговаривать с подругами, но всего этого больше нет и уже никогда не будет, потому что они убили бабу Зою, они съели её, и теперь они хотят съесть меня».
На этом трагическом моменте запись в дневнике Алины обрывалась, повисая в воздухе зловещей недосказанностью. Далее следовали пустые, пожелтевшие страницы с некрасивыми разводами от влаги, но абсолютно чистые, не исписанные. Никита продолжал сидеть абсолютно неподвижно, пристально глядя на последние написанные от руки строки, которые, казалось, пульсировали на бумаге. Он отчётливо чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, грозя вырваться наружу. Эта история была до ужаса реальной, слишком подробной и детализированной, чтобы быть простым плодом больного воображения. Он невольно перевёл напряженный взгляд на дверь своей комнаты, отделяющую его от остальной квартиры. Она по-прежнему была надежно закрыта. Ручка не шевелилась, не подавала признаков жизни. Вокруг царила все та же гнетущая тишина, от которой звенело в ушах.
Он снова взглянул на часы, которые показывали уже половину третьего ночи. Дилемма стояла остро: продолжать погружение в этот мрак прямо сейчас или отложить остаток тетради до наступления утра, до безопасного дневного света? В тетради явно оставалось ещё довольно много страниц, хранящих, вероятно, не одну историю. Внутренняя борьба между животным страхом и жгучим, почти патологическим любопытством достигла своего апогея. И, как это часто бывает, любопытство одержало безоговорочную победу над страхом.
Никита глубоко вздохнул, собираясь с духом, и перевернул очередную страницу, тут же заметив, что почерк на ней кардинально изменился. Теперь буквы были крупными, корявыми, явно мужскими, строчки прыгали и съезжали вниз, некоторые слова оказались небрежно зачеркнуты, другие были написаны поверх уже написанного, создавая впечатление крайнего волнения или спешки автора.
Глава 2: Находка 2
Дата в этот раз стояла вверху страницы не в привычном цифровом формате, а была обозначена просто годом, выведенным дрожащей, неуверенной рукой: 1997г. Ниже следовал текст:
«Меня зовут Лёха, и мне было всего двенадцать лет от роду, когда случилось всё то, о чем я сейчас попытаюсь рассказать. Сейчас мне уже двадцать три года, и я пишу эти строки исключительно потому, что больше не в силах молчать, не в силах держать это в себе. Потому что если я сейчас не запишу всё это на бумаге, то пережитый ужас окончательно сожрёт меня изнутри, не оставив и следа от моей личности. Врачи в один голос твердят, что у меня тяжёлый невроз, посттравматическое стрессовое расстройство, и выписывают горы успокоительных таблеток, которые я послушно принимаю. Однако таблетки совершенно не помогают, они лишь притупляют чувства, но не избавляют от воспоминаний. Помогает мне только одно: осознание того, что где-то в этом мире существует эта тетрадь с моими записями, и что когда-нибудь, быть может, какой-то другой человек прочитает написанное и сумеет понять меня. Что я не один такой, что все это существует не только в моей больной голове, что эти существа реальны».
Никита вздрогнул, словно от удара током. Посттравматическое стрессовое расстройство? Этот термин был ему знаком по новостным сводкам и художественным фильмам о войне. Неужели автор этих строк был жив, когда писал всё это? Был жив, но уже тогда страдал от тяжёлого психического расстройства? Он снова посмотрел на указанную дату. Это же было почти тридцать лет назад. Следовательно, автору этих строк сейчас должно было быть уже далеко за пятьдесят, если, конечно, он вообще дожил до наших дней. Никита постарался отогнать от себя эту мрачную мысль и, сглотнув вязкую слюну, сосредоточенно продолжил чтение.
«В то злополучное лето меня отправили к бабушке с дедушкой в их далёкую деревню на все три месяца каникул. Мать моя заявила, что мне жизненно необходимо отдохнуть от городской суеты, что в городе невыносимо душно и шумно, а вот в деревне, напротив, воздух свежий и чистый, молоко парное, ягоды прямо с куста. Я категорически не хотел туда ехать, предчувствуя недоброе. Я никогда не любил деревню: там безумно скучно, нет ни интернета, ни компьютера, ни друзей – одни только назойливые комары и непролазная грязь на дорогах. Однако мать настояла на своём решении, не желая слушать никаких возражений. Она собственноручно упаковала мой старый рюкзак, сунула в карман куртки немного денег на дорогу и посадила меня в рейсовый автобус.
Я трясся в этом автобусе долгих пять часов по разбитой, ухабистой дороге, меня нещадно укачивало, и к концу пути я чувствовал себя полностью выжатым лимоном. Вышел я на остановке с мрачным названием “Гнилые Пеньки„ которое мне категорически не понравилось с первого взгляда. Остановка представляла собой пустынное место, вокруг простирался густой лес, а вдалеке виднелась пара десятков покосившихся деревенских домов. Бабка уже поджидала меня, стоя на крыльце своего дома. Она неподвижно стояла и пристально смотрела, как я медленно бреду по пыльной просёлочной дороге. Когда я наконец подошёл, она молча обняла меня, прижав к себе. От неё привычно пахло свежеиспечёнными пирогами, но если принюхаться внимательнее, то под этим аппетитным запахом отчетливо угадывался другой, тревожный запах: запах сырой, влажной земли и чего-то ещё, сладковатого и приторного, очень напоминающего запах разложения. Тогда, по глупости и неопытности, я не придал этому обстоятельству ровно никакого значения. Я был всего лишь наивным ребёнком».
Никита зябко поёжился, кутаясь в толстовку. Это описание специфического запаха – сырой земли и сладковатой гнили – с поразительной точностью совпадало с тем, что писала Алина про своих изменившихся родителей. Он машинально, повинуясь внезапному импульсу, принюхался к воздуху в собственной комнате. Воздух пах обычно: пылью, книжной бумагой и лёгким холодком, тянущим из открытой форточки. Он поспешно закрыл форточку.
«Дед все время находился внутри дома. Он вообще никогда не выходил на улицу, всегда сидел в тёмном углу просторной горницы на неудобной деревянной табуретке и сосредоточенно точил свои бесчисленные ножи. У него имелась целая обширная коллекция самых разнообразных ножей: кухонные ножи разных размеров и форм, специальные сапожные ножи, маленькие перочинные ножики, тяжёлые охотничьи ножи с наборными рукоятками и даже какой-то устрашающий тесак, отдаленно напоминающий небольшое мачете. Он занимался этим монотонным делом целыми днями напролёт, с утра до самого вечера. Равномерно водил точильным камнем по стальному лезвию, и этот мерный, въедливый звук постепенно проникал в самую душу, вгрызался в мозг, не давая покоя. Вжик-вжик-вжик – слышалось из его угла постоянно.
Я как-то спросил деда, для каких именно целей ему требуется такое огромное количество ножей. Он, не поднимая головы от своего занятия, глухо ответил: "Хозяйство у нас большое, скотину периодически резать приходится, дрова рубить для печи, а для всего этого острый инструмент нужен. Мало ли для чего ещё в хозяйстве ножи могут пригодиться". Я внимательно посмотрел на его руки, держащие нож и точило. Руки у него были узловатые, с выступающими венами, пальцы скрюченные, с артритом, а ногти на пальцах – жёлтые, неестественно толстые и плотные, совсем как у покойника. Дед мне сразу категорически не понравился, вызывая глухое, необъяснимое отторжение. Позже я заметил, что он вообще никому в деревне не нравился. Местные мужики, проходя мимо, неизменно обходили наш дом стороной, стараясь даже не смотреть в его сторону. Тогда, по наивности своей, я не мог понять, с чем связано такое странное поведение взрослых людей».
«Первая ночь в этом доме выдалась очень тяжёлой. Меня уложили спать на огромной старой печи, которая занимала едва ли не половину избы. На печи было невыносимо жарко, пахло нагретым деревом, золой и давно остывшими щами. Я долго ворочался с боку на бок, никак не мог провалиться в спасительный сон, прислушиваясь к ночным звукам незнакомого дома. И вдруг я отчетливо услышал тяжёлые, грузные шаги. Кто-то ходил по дому, не таясь, не крадучись. Шаги были тяжёлыми, давящими, раздавалось гулкое "бух-бух-бух" по старым деревянным половицам. Я осторожно приподнялся на локтях и выглянул с печи в сторону тёмного коридора.
В коридоре стоял дед. Он был голый по пояс, в одних лишь длинных подштанниках. Он стоял лицом к бревенчатой стене и пристально, не отрываясь, смотрел на неё. Так прошла минута, за ней вторая, пятая, показавшаяся мне вечностью. Затем он так же медленно повернулся и зашагал дальше – в сени, а оттуда, судя по звуку хлопнувшей двери, прямо на улицу, во двор. Утром, когда я спустился с печи, я первым делом спросил у бабки, куда это дед посреди ночи ходил. Она ласково улыбнулась мне беззубым ртом и спокойно ответила: "По нужде, внучёк, по нужде, видать, приспичило старику, ты не бери в голову, ложись спать дальше". Однако глаза её при этом оставались абсолютно пустыми, лишёнными какого-либо выражения, точно такие же пустые, как у деда».
Никита в очередной раз почувствовал, что ему становится невыносимо холодно, несмотря на то что батареи центрального отопления под окном были раскалёнными, почти обжигающими. Он накинул на плечи толстовку, в которой пришёл с прогулки, запахнулся поплотнее и продолжил чтение, с ужасом ощущая, как страницы неприятно липнут к влажным от волнения пальцам.
«Бабка кормила меня достаточно хорошо, сытно и калорийно. Особенно много на столе было мяса в самых разных видах: варёного, жареного, тушёного. Я простодушно спрашивал, чьё это мясо, откуда оно берётся в таком количестве. Она неизменно отвечала: "Курочки это, внучёк, наши домашние курочки, мы их растим специально для тебя". Но я своими глазами видел, что у них в хозяйстве не было никаких кур. За всё время я не заметил во дворе ни одной курицы, ни петуха, ни цыпленка. Был только пустой, заколоченный сарай, поросший бурьяном огород и тёмный, зловещий погреб под домом – но никакой живности, никаких кур или другой домашней птицы. И свиней тоже не было видно. И коровы, дающей молоко, тоже не имелось. Откуда же в таком случае бралось это изобилие мяса? Бабка на мои вопросы неизменно отвечала одно и то же: "Соседи по доброте делятся, у них хозяйство большое и богатое, им не жалко, они люди хорошие". Я тогда верил каждому её слову. Я ведь был ещё совсем наивным и доверчивым ребенком».
«Я помогал бабке с дедом по хозяйству, как мог. В основном копался в огороде: вскапывал грядки под зиму, усердно полол сорняки, выполотые складывал в кучу. Земля в огороде была на удивление чёрная, жирная и плодородная, но при тщательном рассмотрении в ней то и дело попадались мелкие кости. Кости были разные – совсем мелкие, похожие на куриные или даже более крупные. Иногда мне попадались старые, проржавевшие пуговицы. Пуговицы были не современные, пластиковые, а старинные, солдатские ещё, с четырьмя отверстиями для пришивания, сделанные из тёмного металла или кости. Я с интересом спрашивал у бабки, откуда в огороде могут взяться человеческие кости и старые пуговицы. Она, ничуть не смущаясь, отвечала: "Война здесь была страшная, внучёк, в этих местах тяжёлые бои проходили, много наших солдат полегло, вот их останки земля до сих пор потихоньку наружу выталкивает, не принимает, видать". Я смотрел на бескрайний лес, со всех сторон окружавший нашу маленькую деревню, и живо представлял себе окопы, ожесточенную стрельбу, разрывы снарядов и погибших людей. Мне становилось по-настоящему жутко от этих мыслей, но я старательно гнал их прочь, убеждая себя, что война была давно и теперь все это просто история».
«Однажды, когда взрослые были заняты своими делами, я забрался на пыльный чердак дома. Там стоял густой запах мышиного помёта, сухой, перепревшей травы и старой, забытой одежды. Чего там только не было: старые, рассохшиеся лыжи, сломанный велосипед с погнутыми колесами, огромный окованный железом сундук, доверху набитый ветхим тряпьем. А в самом дальнем, тёмном углу я заметил большую фотографию в тяжёлой деревянной рамке. Я подошёл поближе, с трудом протёр запыленное стекло рукавом рубашки. На старой, выцветшей фотографии были запечатлены люди. Много людей, примерно человек тридцать. Они стояли, выстроившись в несколько рядов, как на школьном классном фото, и смотрели прямо в объектив фотоаппарата. В самом центре этого большого коллектива сидели мои бабка и дед. Совсем молодые ещё, улыбающиеся, полные сил. А вокруг них теснились другие люди: мужчины разного возраста, женщины в платках и простых платьях, дети разного роста. Все они тоже улыбались. В нижней части фотографии старомодными чернилами было аккуратно выведено: "Проводы односельчан, тысяча девятьсот пятьдесят шестой год".
Я принялся старательно пересчитывать людей, запечатленных на этом снимке. Их оказалось тридцать два человека, не считая грудных младенцев на руках у матерей. А сейчас, в настоящее время, в нашей деревне постоянно проживали только бабка с дедом. Да ещё несколько ветхих, полуразрушенных домов, в которых уже давно никто не жил и которые потихоньку разрушались. Куда же подевались все эти люди, улыбающиеся мне с фотографии? Вечером того же дня я решился и задал этот мучивший меня вопрос бабке. Она очень долго, не отрываясь, смотрела на меня странным, немигающим взглядом. Затем медленно перевела взгляд на деда, сидевшего в своём углу. Дед в ту же секунду перестал точить нож, замерев с камнем в руке. Бабка снова повернулась ко мне, улыбнулась своей привычной пустой улыбкой и спокойно произнесла: "Уехали все, внучёк, разъехались кто куда. Кто в город большой подался, кто в районный центр, а кто и вовсе дальше уехал, жизнь искать. А мы с дедом тут остались. Мы корни в эту землю пустили глубокие. Насовсем теперь здесь, приросли"».
Никита вздрогнул, словно его ударило током. Он лихорадочно перевернул страницу, предчувствуя нечто ещё более ужасное.
«В ту ночь я уже не сомкнул глаз, не мог спать. Я лежал на горячей печи и напряжённо вслушивался в зловещую тишину, наполнявшую старый дом. Дом поскрипывал и постанывал. Где-то за стеной, в подполе, возились и тонко попискивали мыши. И вдруг сквозь эти привычные звуки я отчётливо различил другой, леденящий душу звук. Сначала он был едва слышен, но постепенно становился всё громче и отчетливее. Кто-то старательно копал землю. Лопата с глухим звуком вгрызалась в плотный, слежавшийся грунт, с хрустом перерезала упругие корни, звонко стучала о мелкие камни. Этот зловещий звук доносился со стороны двора, из-под окна.
Я бесшумно, стараясь не скрипеть половицами, слез с печи и на ватных ногах подкрался к окну, осторожно выглянул наружу. Луна в ту ночь светила необычайно ярко, заливая все вокруг призрачным, серебристым светом, было видно почти как днём. На огороде, прямо посреди аккуратных грядок с капустой, стояла моя бабка. Совершенно голая, худая и страшная в этом лунном свете. Она сосредоточенно копала глубокую яму, широкую и длинную, похожую на могилу. Копала и при этом тихо, монотонно напевала что-то тягучее, заунывное, отдаленно напоминающее колыбельную песню, которую поют маленьким детям. А потом, когда яма достигла нужной глубины, она начала старательно закапывать себя в ней. Она закапывала себя с каким-то остервенением и при этом тихо, довольно похрюкивала от удовольствия, как сытая домашняя свинья, которая нашла полное корытце с едой. Я смотрел на это, не в силах оторвать взгляда, парализованный ужасом. Мне казалось, что я погрузился в кошмарный, затяжной сон, из которого никак не могу проснуться. Но это был не сон, к сожалению. Это была суровая, беспощадная реальность. Я бесшумно отполз от проклятого окна, кое-как залез обратно на горячую печь и зарылся в одеяло с головой, дрожа всем телом, как в сильнейшем лихорадочном ознобе. Я до самого утра шептал все известные мне молитвы, умоляя небеса о скорейшем наступлении рассвета».
«Долгожданное утро наконец наступило. Бабка, как ни в чем не бывало, сидела за столом на кухне и пила чай из блюдца. Совершенно обычная, привычная бабка: в чистом ситцевом платочке, в опрятном фартуке поверх платья. Создавалось полное впечатление, что ничего особенного минувшей ночью не произошло. Она ласково улыбнулась мне и своим обычным голосом сказала: "Садись завтракать, внучёк, я тут блинчиков со сметанкой напекла для тебя". Я пристально смотрел на неё и не мог проглотить ни кусочка, кусок в горле застревал. Под её аккуратно подстриженными ногтями отчетливо виднелась свежая, чёрная, жирная земля. Я дрожащим голосом спросил, откуда у неё под ногтями земля. Она равнодушно посмотрела на свои руки, потом снова перевела взгляд на меня и спокойно пояснила: "Огород полола, внучёк, сорняки надоедливые дёргала, сил никаких нет с ними бороться. За ночь-то, пока мы спим, вон сколько их вырастает, проклятых. Надо успевать, пока не задушили все посадки". Я молча кивнул, так и не притронувшись к еде, и поспешно вышел из-за стола. Я больше не мог находиться в этом доме ни минуты, воздух там казался мне спёртым и ядовитым».
«Спустя три томительных, бесконечных дня, полных страха и ожидания, в нашу деревню случайно заехал попутный грузовик, и я, не раздумывая ни секунды, сбежал на нём. Я соврал бабке с дедом, что звонила мать и срочно требует моего присутствия в городе по очень важному, неотложному делу. Бабка с дедом не стали меня удерживать, не задавали лишних вопросов. Они молча вышли на крыльцо и стояли, глядя мне вслед, пока грузовик с грохотом удалялся по пыльной дороге. Стояли неподвижно и пристально смотрели. Никто из них не помахал мне рукой на прощание, не улыбнулся вслед. Просто стояли, как два каменных истукана, и молча, не мигая, смотрели, как я навсегда покидаю это проклятое место. Я неотрывно смотрел на их удаляющиеся фигуры в заднее пыльное стекло грузовика, пока они окончательно не исчезли за крутым поворотом, скрытые густой листвой. Я тогда наивно полагал, что самое страшное в моей жизни уже позади и осталось лишь в прошлом. Я глубоко ошибался».
«Ровно через месяц после моего поспешного бегства моя мать получила странное, пугающее письмо. Оно пришло без обратного адреса, в обычном почтовом конверте, который, однако, был снаружи перепачкан свежей, влажной землей, словно его недавно выкопали из-под земли. Внутри конверта лежал небольшой листок бумаги, на котором корявым, но хорошо знакомым мне почерком было выведено всего несколько слов: "Внучёк забыл у нас свою тетрадку для рисования. Мы её надежно сохранили для него. Пусть обязательно приезжает забирать, когда у него будет свободное время и желание. Мы его очень ждём, скучаем". И больше в конверте ничего не было, ни привета, ни подписи. Тетрадку для рисования я там, в этой проклятой деревне, никогда не оставлял, потому что я вообще никогда не рисовал, у меня не было такой тетради. И тут до меня внезапно дошло, осенило страшной догадкой: это письмо было вовсе не про какую-то мифическую тетрадку. Это послание было про меня самого. Они по-прежнему ждут меня там. Они будут ждать меня вечно, до скончания времён. И я подсознательно чувствую, что однажды, быть может, очень нескоро, но мне все же придется туда вернуться. Потому что они, эти страшные существа, уже успели пустить глубокие корни в ту землю, и корни эти незримо тянутся ко мне, ко всем нам – сквозь многокилометровую толщу земли, сквозь дремучие леса, сквозь долгие годы и десятилетия. Иногда, в минуты бессонницы, я отчетливо чувствую их присутствие, чувствую, как они шевелятся глубоко под полом моей городской квартиры. Они терпеливо ищут меня, чтобы забрать с собой навсегда».
На этом вторая жуткая история в тетради заканчивалась, оставляя после себя тяжёлый, гнетущий осадок. Далее снова следовало несколько абсолютно пустых, девственно чистых страниц, а потом почерк в очередной кардинально менялся. Никита, уже почти не контролируя себя, перевернул очередной лист и увидел, что дальнейшее содержание тетради представляет собой разрозненные, короткие записи, сделанные самыми разными людьми, похожие на отчаянные крики о помощи, вырванные из контекста и разбросанные во времени.
Глава 3: Находка 3
«Одиннадцатое сентября. Я больше не в состоянии оставаться в этом доме, среди этих людей. Мой собственный муж по ночам смотрит на меня совершенно не узнавая. Он каждый раз спрашивает, кто я такая и зачем забрела в его комнату. Он упорно твердит, что его законная жена давно умерла. Но я и есть его самая настоящая жена, живая, из плоти и крови. Я не умирала. Или всё-таки умерла, сама того не заметив? Я перестала чувствовать вкус любой еды, мне всё кажется безвкусным. Я перестала чувствовать холод, когда выхожу на улицу в лёгкой одежде в мороз. Я перестала испытывать страх перед темнотой, который преследовал меня всю жизнь. Я знаю, что это очень плохой, зловещий признак».
«Запись без даты. Сегодня дед сообщил мне, что бабка ушла далеко в лес и обратно не вернулась. Мы искали её по лесу целых три дня, обошли все окрестности. Нашли только её цветастый платок, небрежно повешенный на сухую ветку старой сосны, и свежий, аккуратный холмик земли прямо под этой сосной. Дед пояснил мне, что она, мол, теперь стала неотъемлемой частью этого леса, и что мы теперь обязаны регулярно поливать этот холмик, чтобы корни лучше прижились. И действительно, каждое утро он исправно поливает тот холмик из старой, ржавой лейки. Мне страшно до дрожи спрашивать, чем именно он его поливает».
«Двадцать третье ноября. Наш маленький ребёнок внезапно перестал плакать, как все нормальные дети. Он просто тихо лежит в своей кроватке и пристально, не отрываясь, смотрит в белый потолок, подолгу не моргая. Моя жена утверждает, что это совершенно нормальное явление, что все маленькие дети иногда так делают, смотрят в одну точку. Я на всякий случай позвонил знакомому врачу. Врач внимательно выслушал меня и настоятельно рекомендовал приехать на осмотр в клинику. Но когда мы уже собрались выходить, жена внезапно заявила: "Никуда не нужно ехать, наш ребенок просто терпеливо ждёт". Я переспросил, кого именно он может ждать? Она загадочно улыбнулась и ответила: "Нас с тобой. Ждёт, когда мы тоже наконец перестанем плакать по пустякам и начнем терпеливо ждать, как и он"».
«Это ужасное событие произошло буквально вчера на моих глазах. Я собственными глазами видел, как мой ближайший сосед по участку старательно закапывал во дворе своего дома огромную металлическую бочку. Я поинтересовался, что это за бочка и что в ней находится. Он невозмутимо ответил: "Да так, старая одежда накопилась, барахло разное, выбросить жалко, вот решил закопать подальше от греха". Но из этой бочки, из-под неплотно прилегающей крышки, самым натуральным образом торчала человеческая рука. Самая настоящая человеческая рука, с обручальным кольцом на безымянном пальце. Я не стал тогда ничего говорить, не стал разоблачать соседа. Я молча развернулся, вернулся в свой дом и запер все двери на самые надежные замки. А сегодня утром этот самый сосед уже стучался ко мне и любезно предлагал свежего, парного мяса, только что, видимо, приготовленного. Я не открыл ему, притворился, что никого нет дома. Я больше никогда и ни за что не открою дверь этому человеку».
«Если ты, неизвестный читатель, держишь сейчас в руках эту тетрадь, запомни раз и навсегда самое главное правило. Они, эти существа, далеко не всегда являются людям в образе классических чудовищ из фильмов ужасов. В подавляющем большинстве случаев они приходят в облике тех, кого ты больше всего любишь в этой жизни, к кому привязан сильнее всего. Они ласково улыбаются тебе, заботливо готовят тебе еду, желают на ночь спокойного сна, целуют в лоб. А потом, глубокой ночью, они молча встают возле твоей кровати и подолгу смотрят на тебя немигающим взглядом. Просто пристально смотрят и терпеливо ждут, когда ты наконец провалишься в глубокий сон, чтобы начать свое чёрное дело.
Что именно они собираются начать? Я, честно говоря, не хочу даже думать об этом. Я не хочу никогда этого узнавать на собственном опыте. Я ухожу от вас, люди. Я намеренно оставляю эту тетрадь здесь, в сыром, глухом лесу. Быть может, когда-нибудь она случайно попадётся кому-то на глаза и сумеет предупредить другого человека, вовремя остановить его на краю пропасти. Может быть, тот несчастный, кто найдёт мою тетрадь, успеет вовремя убежать и спастись прежде, чем они придут за ним».
Никита дрожащей рукой перевернул последнюю исписанную страницу, за которой следовали пустые листы. Дальше, в самом конце тетради, было ещё несколько чистых, нетронутых листов, пожелтевших по краям от времени, но девственно белых, не хранящих никаких записей. Он продолжал неподвижно сидеть, судорожно сжимая тетрадь в руках, и не в силах был пошевелиться, парализованный прочитанным. Все эти страшные, леденящие душу истории сплелись в его воспалённом сознании в один бесконечный, непрекращающийся кошмар.
Он снова посмотрел на часы, которые показывали уже начало пятого утра, время, когда ночь постепенно сдаёт свои позиции, уступая место серому, промозглому рассвету. За окном небо на востоке начало заметно светлеть, приобретая свинцово-серый оттенок. Никита ощутил невероятную, всепоглощающую физическую и моральную усталость, смешанную, однако, со странным, необъяснимым облегчением, словно гора свалилась с плеч. Он наконец дочитал эту проклятую тетрадь до конца. Это был просто чей-то чужой, старый дневник, чей-то больной, изощренный вымысел, искусная компиляция страшных городских легенд и мрачных деревенских сказок, не имеющих к нему ровным счетом никакого отношения. Он решительно закрыл тетрадь, положил её на край стола, с шумом выдохнул, с наслаждением потянулся, разминая затёкшие от долгого неподвижного сидения мышцы спины и шеи. Тело буквально задеревенело в неудобной позе. Он поднялся со стула и направился к выходу из комнаты, чтобы наконец сходить в туалет и выпить стакан воды, и уверенно взялся за дверную ручку.
Ручка не поворачивалась. Он с нарастающим раздражением дёрнул сильнее. Ручка послушно ходила вверх и вниз, но внутренний механизм замка не срабатывал, дверь не открывалась, словно её заклинило с той стороны. Заело, что ли? Никогда раньше такого не случалось, замок работал исправно. Он дёрнул ещё несколько раз, прилагая значительные усилия, но всё было абсолютно бесполезно. Дверь стояла монолитной стеной, не поддаваясь ни на миллиметр.
Никита замер, прислушиваясь. За дверью царила звенящая, абсолютная тишина. Не было слышно привычного ночного шума воды в трубах центрального отопления, не доносился привычный гул работающего холодильника с кухни, даже звуков с улицы, обычно проникающих сквозь стеклопакеты, не было слышно. Тишина стояла ватная, неестественно плотная, она давила на барабанные перепонки, вызывая ощущение дискомфорта и глухую тревогу.
Он медленно, стараясь не производить лишнего шума, отступил от двери на шаг назад, не сводя с неё настороженного взгляда. И вдруг дверная ручка дрогнула. Сама по себе, без какого-либо внешнего воздействия. Она медленно, со зловещим металлическим скрежетом, опустилась вниз до самого упора. Затем, выдержав паузу, так же медленно, плавно поднялась обратно в исходное горизонтальное положение. Кто-то, находящийся по ту сторону двери, в коридоре, методично проверял, заперта ли дверь изнутри.
Никита попятился, споткнувшись об стул, который с грохотом отлетел в сторону, и едва удержался на ногах, не упав. Он отступал всё дальше, к окну, не сводя испуганного взгляда с двери, за которой скрывалась неведомая угроза. Ручка двери дернулась ещё раз, более резко и настойчиво. А затем в дверь отчётливо постучали.
Следом раздался тихий голос с той стороны двери:
– Никита, милый, открой нам, пожалуйста. Мы так соскучились по тебе. Мы пришли проведать тебя, узнать, как твои дела. Мы теперь всегда будем рядом с тобой, слышишь? Открой, не бойся, мы свои.
Никита с ужасом узнал этот голос. Это был его собственный голос, его тембр, его интонации. Только он был каким-то чужим. Никита изо всех сил зажал себе рот ладонями, чтобы не закричать от невыносимого, животного ужаса, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Он смотрел на дверь широко раскрытыми глазами и видел, как в тонкую щель между дверным полотном и косяком начал медленно просачиваться слабый, призрачный серый свет, похожий на лунный, хотя в коридоре было темно и окон там не было. А потом в эту узенькую щель что-то просунулось. Что-то тонкое, длинное, бледное, почти белое. Это был чей-то палец. Палец медленно, ощупью протиснулся в щель и начал шарить по воздуху внутри комнаты, слепо ища щеколду или задвижку, нащупывая путь внутрь.
Никита, объятый ужасом, отступал назад, пока не уперся спиной в холодный подоконник. Он находился на седьмом этаже многоквартирного дома. Бежать из этой комнаты, из этой западни было решительно некуда. Палец за дверью исчез так же внезапно, как и появился. Но вместо него в ту же узкую щель просунулось нечто другое. Это был человеческий глаз. Белый, мутный, с огромным, расширенным до невозможности зрачком, который бешено вращался в глазнице, тщательно обшаривая каждый уголок комнаты. Щель между дверью и косяком была шириной не более одного сантиметра, может быть, чуть больше. Туда физически невозможно было просунуть человеческий глаз.
Никита, повинуясь инстинкту самосохранения, схватил со стола тяжёлую, массивную стеклянную пепельницу, оставшуюся ещё от прежних жильцов квартиры, и, не целясь, изо всех сил швырнул её в дверь. Пепельница с глухим, тяжёлым стуком ударилась об деревянную поверхность, оставив на ней заметную вмятину, и со звоном упала на пол, откатившись в угол. Глаз мгновенно исчез из щели. Наступила звенящая, гробовая тишина, ещё более давящая, чем прежде.
Никита продолжал стоять у окна, тяжёло, прерывисто дыша, прижавшись спиной к холодному стеклу, и не отрываясь смотрел на дверь. Ручка снова дернулась, но на этот раз более яростно, агрессивно. А затем с той стороны начали отчаянно скрестись. Множество пальцев, десятки пальцев с длинными ногтями одновременно царапали несчастную деревянную дверь, стремясь прорваться внутрь. Звук, который они издавали, был настолько мерзким, тошнотворным, что вызывал физическую боль, проникал глубоко в голову и застревал там, разносясь по всему телу ледяными мурашками.
Никита перевёл полный ужаса взгляд на стол. Там, под ярким светом настольной лампы, лежала та самая тетрадь. Она была открыта на самой последней странице. На той самой странице, которая всего несколько минут назад была совершенно чистой, девственно белой. Теперь же на ней отчетливо проступили какие-то буквы, сложившиеся в слова. Он, спотыкаясь и не чувствуя ног, подошёл к столу, трясущимися, непослушными руками схватил тетрадь и поднёс к глазам, пытаясь сфокусировать взгляд на написанном. Почерк, которым были выведены эти строки, был его собственным почерком. Он узнал бы его из тысячи, где угодно, при любых обстоятельствах. Крупные, неровные, летящие буквы, которые он непроизвольно выводил, когда сильно нервничал, торопился или находился в состоянии сильного стресса.
«Никита, ради всего святого, не открывай эту дверь. Что бы сейчас ни случилось, какие бы голоса ты ни услышал, не открывай. Я знаю, о чём говорю. Я сам когда-то был на твоём месте, читал эту тетрадь. Они уже здесь, они проникли в этот мир. Они стоят сейчас за дверью, это правда. Но они не только за дверью. Посмотри скорее на окно, быстро! Ты случайно не забыл запереть его на ночь? Они умеют лазать по отвесным стенам, как мухи. У них теперь в запасе бесконечно много времени, целая вечность. И они хотят, чтобы ты тоже навсегда стал вечным, как и они. Вместе с ними. В сырой, холодной земле».
Никита, сковываемая ледяным ужасом, медленно, с невероятным усилием, боясь даже дышать, повернул голову в сторону окна. На широком подоконнике, с внешней стороны окна, плотно прижимаясь бледным лицом к холодному стеклу, сидел человек. Точнее, то, что когда-то, очень давно, было человеком, но теперь утратило человеческий облик. Оно было мёртвенно-бледным, почти прозрачным в предрассветных сумерках, покрытым слоем липкой земли и грязи, с длинными, неестественно длинными жёлтыми ногтями, которые методично царапали стекло, оставляя на нём грязные, влажные разводы. Бледное, одутловатое лицо было плотно прижато к стеклу, расплющенное, с абсолютно пустыми, бельмастыми глазами, которые, тем не менее, пристально смотрели прямо на Никиту.
И это страшное, нечеловеческое лицо медленно расплывалось в знакомой, леденящей душу улыбке. Это была та самая улыбка, которую Никита сотни раз представлял себе, читая жуткие истории в тетради. Мёртвенный рот за стеклом медленно открылся, и беззвучно, одними губами, произнёс одно-единственное слово, которое Никита без труда прочитал по движению губ: Выходи.
Скрежет за дверью в это мгновение усилился многократно, превратившись в невыносимый, душераздирающий вой. Древесина жалобно затрещала, начала покрываться глубокими трещинами, не в силах выдержать напора неведомой силы. В расширяющиеся щели одна за другой полезли бледные руки, ноги, безобразные головы с пустыми глазами. Коридор за дверью больше не был привычным коридором его скромной квартиры. Там, за дверью, простиралась только бесконечная, черная, сырая земля, из которой нескончаемым потоком лезли они, эти ужасные создания.
Никита закричал. Закричал громко, истошно, не в силах больше сдерживать вырывающийся из самой глубины души животный ужас. Тетрадь выпала из его ослабевших рук и, перевернувшись в воздухе, упала на пол, раскрывшись на самой последней, чистой странице. И на этой пустой странице, прямо на глазах, без помощи ручки, карандаша или какого-либо иного пишущего предмета, начали одно за другим проступать новые буквы, складываясь в слова, написанные все тем же дрожащим, нервным почерком Никиты.
«Меня теперь зовут Никита. Я постоянно проживаю на седьмом этаже обычного панельного дома. Я нашёл эту страшную тетрадь в сыром, осеннем лесу. Не ищите меня, люди, не пытайтесь найти. Это бесполезно. Я теперь там, где они. Навсегда».
