Читать книгу: «Холодная вода»

Глава 1.На крыльях.

Старый аэропорт Красноярска «Черемшанка» жил своей привычной, суетливой и немного усталой жизнью. В воздухе пахло растворимым кофе, дорожной пылью и выхлопными газами заходивших на посадку самолетов. Вокруг шумели люди, объявляли задержки рейсов, где-то плакал ребенок, но для меня в тот августовский день весь мир словно подкрутили по яркости. Я не замечала облупившейся краски на скамейках ожидания. Я видела только Дениса.

Я то и дело поглядывала на его широкую спину, пока он стоял у стойки регистрации, и внутри меня всё сладко, испуганно замирало. В свои девятнадцать лет я была влюблена так, как любят только раз в жизни — слепо, чисто, до головокружения. Мы были вместе уже так долго, что наши отношения казались мне прочным, нерушимым замком. И вот, наконец-то, этот день настал. Он вез меня на свою родину. Вез знакомить с родителями.

Для любой девчонки в моем возрасте этот шаг значил только одно. Конец неопределенности. В девичьих мечтах всё уже было расписано: раз везет в семью, значит, за этим обязательно последует кольцо, заветные слова, свадебное платье… Всё складывалось просто идеально. Я чувствовала себя героиней красивого романа, у которой впереди — только бесконечное счастье.

Когда наш самолет, тяжело и натужно взревев моторами, оторвался от красноярской взлетной полосы, я прильнула к иллюминатору. Мои длинные, густые медно-золотые локоны рассыпались по плечам, ловя редкие лучи солнца сквозь облака. Я провожала взглядом уплывающие вниз серые коробки многоэтажек. Мой родной, безопасный город оставался позади. Я улетала туда, где никогда не была, навстречу своему будущему. И ни одна жилка внутри меня не дрогнула от предчувствия беды. Моя интуиция безмятежно спала.

В Саяногорске нас встретила прохлада и затянутое легкой дымкой небо. Но впереди оставалась еще самая тяжелая часть пути — долгая дорога до их родной деревни, затерянной среди сибирских лесов. Прямо у здания небольшого аэровокзала Денис договорился с местным таксистом. Мы погрузили вещи в багажник потрепанной, видавшей виды старенькой иномарки, салон которой насквозь пропах дешевым табаком и освежителем с запахом хвои.

Машина ходила ходуном на ухабах, колеса шумно шуршали по гравию, увозя нас всё дальше от цивилизации. Денис сидел на переднем сиденье, о чем-то негромко переговариваясь с водителем, а я устроилась сзади, то и дело ловя его улыбку в зеркале заднего вида. Ветер из приоткрытого окна трепал мои волосы, медно-золотые локоны лезли в лицо, но я лишь смеялась, подпевала радио и чувствовала себя самой счастливой и защищенной на свете.

Окружающий мир казался удивительно мирным. Страх отступил, когда за окном замелькали первые деревенские заборы, покосившиеся избушки и стога сена. Сердце заколотилось где-то в самом горле, когда водитель наконец притормозил у высоких деревянных ворот.

Такси заглохло, водитель молча вышел, открыл багажник и выставил наши тяжелые сумки прямо на пыльную обочину. Денис расплатился с ним, мужчина коротко кивнул, сел обратно за руль и рванул с места. Машина скрылась за поворотом, оставив после себя лишь густое облако серой пыли и звенящую, какую-то мертвую тишину.

Пыль медленно оседала на мои белые кроссовки, а я замерла, тщетно пытаясь укротить пальцами растрепавшиеся волосы и приготовившись улыбаться. В моей голове до сих пор крутилась картинка теплого семейного праздника: как распахивается калитка, как навстречу нам с радостными криками выбегают его родители, как мать утирает слезы умиления, обнимая сына… Я затаила дыхание, ожидая, когда начнется это кино.

Но калитка не распахнулась.

Дом смотрел на нас темными, безжизненными окнами. Ни лая собак, ни единого звука. Абсолютное, глухое безразличие. Никто не выбежал навстречу. Не было ни праздничной атмосферы, ни ощущения, что здесь кого-то ждали. Мы стояли у ворот с тяжелыми сумками, как незваные гости, нарушившие чужой покой.

Денис подошел и толкнул калитку. Она оказалась незапертой. Петли заскрипели так протяжно, уныло и плоско, что у меня внутри всё болезненно сжалось. Мы вошли во двор. На деревянном крыльце по-прежнему никого не было. Этот глухой, леденящий прием без единого слова приветствия ударил по мне сильнее любого открытого хамства. Словно нам с порога, без слов дали понять: «Тебя здесь не ждали. Ты здесь лишняя».

Именно тогда, в этом пустом, сером доме, из-под фундамента которого веяло погребным холодом и сыростью, я впервые почувствовала, как радостное тепло внутри меня начинает стремительно остывать.

Дверь дома наконец приоткрылась, и на пороге появились они — отец и мать Дениса. Никаких улыбок. Никакого оживления. Они смотрели на нас сверху вниз так, словно мы были случайными прохожими, отвлекшими их от каких-то невероятно важных дел. Отец Дениса, угрюмый, тяжелоплечий мужчина, хмуро засунул руки в карманы брюк. Мать стояла рядом — статная, с гладко зачесанными в тугой пучок волосами, в чистом домашнем фартуке. Её лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую линию.

Но я, воспитанная в абсолютном тепле, любви и доверии, даже не успела распознать эту скрытую, глухую угрозу. В моей семье было принято выражать чувства открыто. Мы обнимались при встрече, мы делились радостью, мы громко смеялись. И сейчас, ведомая этим искренним, чистым детским порывом, я буквально взлетела на крыльцо. Широко улыбаясь, сияя своими золотыми кудрями, я шагнула вперед и раскинула руки, чтобы обнять будущую свекровь и свекра. Я хотела привезти им свое тепло.

То, что произошло в следующую секунду, навсегда, до мельчайших деталей врезалось в мою память.

Они оба буквально окаменели. Я физически ощутила, как их тела прошила судорога дикого, искреннего шока. Эти люди были настолько не привыкли к элементарному человеческому теплу, к физическому, телесному контакту, что мое искреннее объятие стало для них настоящим нападением.

Мать Дениса инстинктивно, резко дернулась назад. На её лице на долю секунды мелькнуло выражение брезгливости и страха, она попыталась отстраниться, выставить вперед локти, закрыться от меня, как от опасной инфекции. Отец насупился, одеревенев в моих руках, став похожим на замороженное бревно.

Это было невыносимо. До жути, до дурноты неловко. Секунда позора и оглушающего непонимания, когда ты стоишь, прижавшись к чужим, ледяным телам, а пространство вокруг вас буквально покрывается инеем. Но я от растерянности не отступила, глупо и упрямо продолжая сжимать их в объятиях, пока они — медленно, нехотя, словно переступая через непреодолимое отвращение — всё-таки поддались. Мать вяло, формально пару раз похлопала меня ладонью по спине.

От них пахло чужим, нежилым домом, старыми вещами, нафталином и полным, абсолютным равнодушием.

Когда я наконец отстранилась, мои щеки горели огнем от унизительного стыда. Ощущение было такое, будто меня окатили помоями за мою же искренность. Я растерянно обернулась на Дениса, ища в его глазах защиту или хотя бы понимание, но он лишь отвел взгляд в сторону, смущенно переминаясь с ноги на ногу у машины. Ему было неловко за меня перед родителями. За то, что я повела себя так «громко» и «неправильно» в их тихом, холодном мире.

— Ну, проходите, раз приехали, — сухо обронила мать, даже не посмотрев мне в глаза, и повернулась спиной, уходя вглубь дома.

Чуть позже, когда мужчины ушли во двор разбираться с сумками и какими-то инструментами, мы остались с ней вдвоем на просторной, залитой блеклым солнцем кухне. Напряжение в воздухе было таким плотным, что его можно было резать ножом. Мать Дениса двигалась бесшумно, словно тень. Она не спеша расставляла на столе тяжелые чашки, нарезала хлеб, а я сидела на краю стула, пряча руки между коленями, чтобы она не увидела, как они дрожат.

Свекровь выдержала паузу. Она дождалась, пока закипит чайник, неторопливо налила заварку, а затем, словно между прочим, мягким, вкрадчивым и до ужаса спокойным голосом произнесла:

— Ты девочка симпатичная, Анжелика… Городская, видная. Но, признаться, мы с отцом всегда думали, что Денис женится на нашей, местной.

Она остановилась, повернулась ко мне лицом и посмотрела прямо в душу своими пустыми, серыми глазами.

— Они ведь с Наташенькой с самого детства напророчены были друг другу. С первого класса за одной партой сидели, весь поселок их свадьбы ждал. Наташа — она наша, здешняя. И хозяйка золотая, и характер тихий, правильный. Мы думали, Денис отучится и вернется к ней. Ну да ладно… Что уж теперь. Садись чай пить, остынет.

От её ровного, монотонного голоса по моей спине пробежал странный, колючий холодок, словно мне за шиворот внезапно плеснули ледяной, колодезной водой. Сердце пропустило удар, а в горле встал сухой, удушливый ком.

Я растерянно замерла, глядя на дымящуюся чашку чая, которую она пододвинула ко мне своей бледной рукой. Мои девичьи мечты о предложении, о кольце, о счастливом будущем в эту секунду с тихим звоном рассыпались, превратившись в мелкие осколки. Стоя на этой чужей кухне, под пристальным взглядом этой женщины, я впервые отчетливо поняла: меня здесь не просто не ждали. Меня здесь презирали за то, что я живая. За то, что я посмела встать на пути у их «напророченного» семейного плана.

Я потянулась к чашке, и мои пальцы коснулись холодного фарфора. Разговор был окончен, но ядовитый осадок остался.

Заняться в доме было решительно нечем. Чтобы хоть как-то разогнать липкое напряжение, я вышла во двор. Бродила около забора, разглядывая незнакомый деревенский быт, сорвала и съела какую-то запоздалую, кислую ягодку прямо с куста. Было скучно и тоскливо. Ближе к вечеру мы с Денисом решили прогуляться до местного деревенского магазина.

Когда мы вышли за калитку, я физически ощутила, насколько чужой и неуместной здесь кажусь. Деревню топило в серости: бесконечная гравийная дорога, глубокие грязные лужи, покосившиеся серые заборы и унылое, давящее небо.

И посреди всего этого монохромного пейзажа шла я — в ярких голубых джинсах, сочной голубой кофточке, белоснежной ветровке и тех самых белых кроссовках. Мои медно-золотые локоны ярким пятном горели на фоне серых изб. Я чувствовала себя инопланетным существо, случайно свалившимся на эту землю из другой галактики. Денис шёл рядом, но даже он в своих привычных темных вещах казался частью этого серого мира, а не моего.

Около покосившегося забора у продуктового магазинчика кучковалась местная молодежь — несколько парней в поношенных спортивных куртках и девчонки с вызывающе накрашенными губами. Завидев нас, они мгновенно замолкли. Разговор оборвался на полуслове, и в воздухе повисла липкая, давящая тишина. С десяток пар глаз уставились прямо на меня, сканируя каждый сантиметр — от белоснежной подошвы кроссовок до макушки.

Этот коллективный взгляд прошивал насквозь. Я физически видела, как в глазах местных девчонок вспыхнула мгновенная, жгучая зависть к чужой, непривычной для этих мест ухоженности. А парни… они смотрели тяжело, с явным мужским интересом. Было очевидно, что эта яркая, необычная городская девчонка им нравится, что они не могут отвести глаз от сияющего облака моих волос. Но правила их маленького, закрытого мира не позволяли им это показать. Им было нельзя признать мою красоту. А потому этот тайный интерес они поспешно маскировали под презрительную, злую ухмылку. На их лицах было написано коллективное: «Фу, не наша. Чужая. Самозванка». Одна из девочек что-то тихо и едко шепнула подруге, и та демонстративно сплюнула на гравий прямо перед моими ногами.

Я сильнее сжала руку Дениса, ожидая, что он хотя бы одарит их предупреждающим взглядом, но он лишь ускорил шаг, делая вид, что ничего не происходит. Ему хотелось побыстрее проскочить этот кордон. Мы зашли в душный полумрак магазина, но это ощущение безжалостного суда спиной я продолжала чувствовать кожей еще очень долго…

Настоящий же удар ждал меня, когда стемнело и пришло время ложиться спать.

Будущая свекровь, невозмутимо расправляя жесткие простыни, сухо объявила: — Спать будете в разных комнатах. Денис в своей старой детской, а тебе, Анжелика, в зале постелю.

Я ошарашенно замерла в дверном проеме. Мы с Денисом уже два года жили вместе в Красноярске, делили одну квартиру, один быт, были единым целым. Я растерянно посмотрела на парня, ожидая, что он сейчас скажет: «Мам, ну ты чего, мы же взрослые люди». Но Денис лишь смущенно кашлянул и промолчал, уставившись в пол.

— Вы люди не расписанные, перед Богом и людьми не женаты, — отчеканила свекровь, и в её голосе прозвучало лицемерное, ледяное ханжество. — Так что никаких обид. У нас в доме свои порядки.

Этой ночью я засыпала на жестком диване в чужом, холодном зале. Нас развели по разным углам, лишив меня последней опоры. За стеной тикали старые часы, за окном шумел чужой таежный ветер, а я лежала в темноте и куталась в одеяло, чувствуя, как невидимая холодная вода подбирается всё ближе. Завтра был день памяти дедушки. Завтра нам нужно было идти на местный погост…