Читать книгу: «Собор Безумия»

1

В расщелину между дряблыми, землисто-жëлтыми ягодицами падает капля холодной воды. Потом ещё одна. Капли сползают по прямоугольнику открытого окна, упëртого в бок человека на балконе. Ëжась и прозябая, силуэт его смотрит в ночь. У неё безжалостное лицо, она плюётся дождëм. У погоды сегодня такое приятное гнусавое лицо, и кажется, что ей не лучше, чем всем существам, попавшим под её сопливое и горькое влияние. Десятки глаз из десятков домов травят друг друга своим присутствием. Стрелки часов останавливаются на четырёх. Землистый человек стряхивает воду с жëлтой задницы и располагается на низеньком стуле среди красных внутренностей балкона.

2

Дул рвотный ветер, унося с собой граждан, покинувших места работы для того, чтобы отсоединиться от некого трансформера загубленной воли. Эти флегматичные и вялые люди перекатывались по пыльному асфальту, подхватывая за руки школьниц около аптек и пиццерий, пока те расплачивались за стаканчики с кофе. Школьницы катились быстрее, так как чувствовали более острую потребность в отсоединении и бегстве, как таковом. В последнюю очередь шли неуклюжие дети и тëмные, пигментированные пенсионеры с прозрачными руками и запомоенной кожей, носящей на себе давнишний запах сырости и закрытых ломбардов. Вереница людей улетала не на Юг. Да и весна по расписанию должна была случиться не ранее, чем через пять месяцев. Все улетали туда, где рано или поздно встречались со мной.

3.

Мастурбируя на отходах от миорелаксантов с ребящей и обрушенной поясницей, погибая под светом самой назойливой и подлой из звëзд, выходя из-за угла нищенского торгового зала или держа в ладонях горстку ржавых гвоздей, которые я приготовил для особо жертвенного человеческого материала, я всегда знал: любовь этого мира - ксенофобия. Всё, о чём они просили меня, всё, чего желали и всё, что дарили - это насилие в упаковках разного цвета и текстуры. Новенькие банкноты, переданные богачом в руки бездомного - это хороший способ продемонстрировать собственное превосходство. Отдать последнюю рубаху - идеальное решение, если вам нужно почувствовать себя святым или отделаться от ран ваших старых грехов. Даже покупая своим детям сладости, вы просто покупаете себе доброе имя, а в качестве бонуса - отсрочку от уничтожения отношений . Вы делаете всё, чтобы не услышать в будущем "ты была плохой мамой". Или "послушай, я думаю, нам стоит расстаться".

Все эти "друзья", наживающиеся на вас, это продажное быдло с больными костями и гастритом. Все эти истории, которые заканчиваются "хорошо".

" Вынеси мусор, спаси меня от одиночества, дай мне взаймы, дай мне изнасиловать тебя, похитить, лишить контроля, вернуть первозданное ощущение общего хаоса... "

Грязные скопления словесных орудий испачканы в выделениях и говне, они лезут из-под кожи двуногих трипперными проклятиями, заточенными клинками, змеями, чувством вины и запоями. Всё, что ты говоришь - используешь против меня. Я изматываю тебя, довожу до сумасшествия. Ты увозишь меня на ржавой легковушке в земли, где царит озверение и зло. Я кромсаю тебя серпом, выдергиваю твои ресницы. Ты ломаешь мне колени молотком. Я говорю, что люблю тебя, а ты хочешь, чтобы я извинился. Конечно, я сделаю это. Я сделаю это. Я искуплю вину. Пожалуйста, дай мне верёвку. Дай мне хоть что-нибудь, чтобы не быть человеком. Никогда не быть человеком, никогда не быть человеком, никогда не быть...

Мины - это глаза на любящем лице. Когда кольцо сужается, вытесняя всяческие угрозы, оно оставляет индивида в вакууме, в таком стерильном пространстве, откуда он, может быть, и не захочет выбираться, а даже если захочет, то уже будет поздно. Кольцо сузится до крохотной точки , и подопытный сдохнет на ней, попутно срастаясь с чёрными невидимыми стенами. Некому убрать его труп, некому вытереть за ним лужу.

4

Плесневелая масть. Дышит в неволе воздухом, прошедшим сквозь лёгкие тех, кто свсвободен. Тех, кто думает, будто свободен. Плесневелая глотка; тянет в себя серые облака и миазмы, разбросанные по всей округе. У него синие от холодов руки, он сидит возле сливного бачка. И вся сфера интересов погружена на дно выгребной ямы, а оттуда коричневой нитью тянется надежда и застревает на решётках вентиляции. Папиросный дым наполяет помещения теплом и, вместе с тем, некой сухостью, сжимающей всё живое и заставляющей ëжиться, кутаться в обноски и уходить в себя.

Честные и подлые, худощавые и те, что пожирней, окончательно изуродованные и относительно привлекательные, старые и молодые, попавшие сюда по ошибке и рецидивисты - здесь каждая божья тварь забыта богом и отмечена плесневелой мастью.

Грязные гостинцы пахнут ладонями прощающих, заслуживать симпатию которых не имеет смысла. Раскаяние - это насмешливое слово, оно используется не по назначению. Тут кончают в милицейскую фуражку, тут объедаются отходами, тут убивают и опорожняют кишечники тысячи крыс, людей, конвоиров, насекомых...

А я ещё не попался... Но они знают, в чём меня обвинить. О, да, не трудно догадаться, что им не хватает биоматериалов. И в тот праздничный день, когда моя голова упадёт на эшафот, отравляя белую сорочку (последнюю чистую частичку меня) кровавой скверной, они закопают меня по кускам в своих усадьбах, на дачных участках, у гаражей, многоэтажек, пристаней и даже храмов. Это единственное, что они в состоянии сделать для своей умирающей планеты, для своей империи.

5.

Проститутка с поддельным лицом пытается воскресить свою подружку, сжимая её грудь деревянной рукой. Моё семя небезопасно для зачатия. Оно прогоркло от постоянных прогулок по стройкам, эстакадам, пустырям и медицинским учреждениям. Проститутка улыбается, и её улыбка как бы намекает мне: "Всë нормально, я тоже не идеал. Тебе стоит отвлечься." Я ненавижу её. Я ненавижу всё мной содеянное. Порнографические нити с экранов сговорились с моей плотью, а если быть точнее, вросли в неё с самого рождения. Я не делаю ни одного шага с выпрямленной спиной. Я корчусь как старик, не дотянув даже до 30-и. Утешает то, что я не одинок в своём убожестве: мы дышим испарениями секса и смертельным дымом лишь для того, чтобы изредка отвлекаться на то, как горит наш дом. И в этом пламени нас ждут ледяные мониторы, на которых судьба показывает свои репортажи и сказки. Вот из эфира ушёл вокально-инструментальный ансамбль "Нищета", а за ним в очереди стоят участники ток-шоу "Президентская Лапа". Через пару часов на сцену выбегают инвалиды и тычут в экран немытыми тарами с алкоголем и порченными БАДами. В конце программы появляется очередная гнусная шлюха и выражает соболезнования аудитории. По старой традиции, ведущие покидают своё закулисье, дабы хорошенько заблевать сцену и подставных зрителей с дефектами мимики. Включается запись со звуками аплодисментов и двое плюгавых мужчин и одна женщина в возрасте орошают пыльный пол горькими потоками рвоты, не содержащей в себе ни то что остатков продуктов, но даже не имеющей характерного рыжевато-бежевого оттенка. Рвота эта белёсая, жидкая; наглядно показывает плачевнейшее состояние желудков её обладателей. Так блюют голодом, таблетками, аскезой, закомплексованностью или стыдом. Здесь нет и капли жизни. Нет и никогда не будет.

6.

Как маслице к воскресному дню, как свежая булочка в пекарне, как свеча к алтарю... Она лежит в гробу и она наконец мертва.

Лицо её подруги скручено вымышленной скорбью словно анус во время дефекации. Эта низкая старушка кривится паяцем под протяжные звуки органа, доносящиеся из радиоприёмника и смешанные с кусками прощальных речей.

В груди моей лежит неторопливый кусок жалкой зависти, какая бывает свойственна лишь людям незлобивым, уставшим и раздавленным. Я кладу ладонь на светлые ткани, укрывающие тело покойницы. Моя рука заражает мертвичину незримыми созвучиями всей той зависти, скуки, обиды и горечи, с которой я прожигаю... Нет, скорее даже, копчу свою поганую жизнь, превращая её в памятник личностному крушению. Завидовать мёртвым - это мой стиль жизни, мой способ выражать эмоции, давать поддержку, знать, что всё это обязательно пройдёт.

6.

Понятия не имею, что такое "сексуальная ориентация". У меня есть тело, которое против меня, и оно ориентировано на сексуальное насилие. Во вселенной, где возлюбленные дарят друг другу погибшие цветы и смотрят, как они обращаются в прах, насилие имманентно сексу. Я просто жду, когда твоя рука сожмет мои гениталии, а слова сгрызут остатки моего эго, как крысы, мучимые голодом и выпущенные из клетки среди килограммов живой плоти. Ты ждёшь моего ответного удара, поскольку тебя не существует, пока я не калечу тебя. Обрывки поз, слухов, ожиданий и одежд летят прочь из твоей головы. Время - заботливый дворник, оно работает массивной метлой и сгребает в кучу наши представления о себе.

Когда я меняю джинсы и мои волосы приобретают новый цвет, я перестаю существовать. Вернее, одна из форм меня. Но если я имею миллионы форм, стало быть, я бог или дьявол.

Я выхожу на улицу, и стальные веки камер вмиг раскрываются, чтобы позволить их ужасающим глазам документировать последние месяцы из жизни крошечных дьяволов и богов. Мы растоптаны, мы потребляем в пищу останки останков. Пыль, которая осталась после сожжения другой пыли. Мы срём в океан, в котором зародился наш вид. Мы насилуем всё, что не можем уничтожить. Мы уничтожаем то, что сопротивляется нашим движениям. Камера фиксирует крупную мартышку, обтянутую полиэстеровым трико и держащую в зубах палочку от карамельного леденца. Я разбиваю камеру. В решающий момент, когда ты ждёшь от меня удара, я зажимаю между потных и холодных пальцев молоток. Я разбиваю свою голову на мелкие кусочки и на минуту начинаю существовать.

Ты кричишь. Твоё тело трескается и становится прозрачным. Через минуту тебя уже нет.

8.

Простыни менять никто не стал. Тут не имеют значения такие слова как "начало" и "конец". Слова тут вообще неуместны. Да и некому их слышать. Время остановилось, и среди потрёпанных разноцветных игрушек уже четвёртый год подряд сидит на высокой кровати белобрысый мальчик. Он разучился взрослеть и никогда не постареет. Облокачиваясь на жирную подушку с северными орнаментами, ребёнок вглядывается в пространство за пределами бортиков кровати. Там, как и прежде, шумят кроны дубов, летают мошки и пышные облака, заслоняющие собой непобедимое солнце. Мальчик не ест и не пьёт, не нуждается в уходе, не умеет чувствовать боль. Двадцатиметровые ножки его кровати сделаны из железа, и, в отличии от обычных кроватей, их не четыре, а восемь. Такая конструкция физически не может упасть, ведь в этих краях ветер не дует сильнее, чем этого потребовалось бы, чтобы сорвать с кустика увядший лист. Справедливости ради, осень здесь тоже не такая, как снаружи. Тут значительно теплее. И дожди, если они и идут, обычно не длятся долго, а капли на тропинках высыхают за считанные минуты.