Читать книгу: «Контракт на тело»

Глава 1

Богатые мужчины интересуются девочками-моделями только в одном случае – если хотят взять их на содержание. Так всегда говорит мне мама, опасаясь, что я не смогу устоять перед роскошной жизнью, которую сулят деньги.

Мужчина, что сидит в нашей студии, безусловно, богат. А еще он иностранец. Приехал издалека, чтобы найти себе здесь девочку? Красивую и послушную, желательно из бедной семьи или вообще без родственников. Таких историй в нашем модельном агентстве хоть отбавляй.

Я слышала их от тех, кто работает здесь несколько лет, и кому не нужны были деньги. Остальных забрали и, как утверждают девочки, они больше не возвращались. Впрочем, и мир о них больше не слышал, что означает, что ни замуж им выйти за богача не удалось, ни сделать карьеру. Скорее всего, согрев постель одного мужчины, со временем приходилось искать другого.

Богатые мужчины пресыщаются девочками-моделями так же быстро, как однотипными завтраками несколько дней подряд. Это уже мой вывод. Правильный или нет – проверять не доводилось.

Мужчина, что разговаривает с нашим менеджером, вальяжно развалился на диване и смотрит на меня. Я знаю, о чем они говорят. Точнее, о ком. Обо мне. Когда проходила мимо, услышала: «Что скажешь? Она мне нужна».

Мне неприятно. Липкий холодок страха стекает по спине одинокой каплей пота. Мне нужны деньги, но ложиться под богатого папика в мои планы не входит. Никогда не входило. Я пришла в модельное агентство, потому что тут платят больше, чем официанткам или уборщицам, потому что здесь гибкий график, а мне нужно присматривать еще и за больной мамой.

– Как думаешь, по чью душу? – спрашивает Анж, с которой мы сегодня на парных съемках нижнего белья.

– Не знаю. Будем надеяться, что не по нашу.

Анж тихо смеется и уходит в гримерку готовиться. Она сегодня немного опоздала, поэтому нам с фотографом приходится ее ждать.

Ближе к съемкам мужчина-иностранец покидает нашу студию. Я расслабляюсь, когда понимаю, что наблюдать он не будет, так что съемки получается провести отлично. Дальше мы переодеваемся, собираемся уходить.

– Полина, задержись! – летит мне в спину от менеджера.

Анж смотрит на меня с сожалением и машет на прощание рукой. Она единственная, кроме нашего менеджера Александра, кто знает о моем плачевном материальном положении.

– Я не буду! – заявляю Саше сразу. – Что бы он ни предлагал – даже слушать не хочу.

– А если я скажу, что в условиях тело не значится? – с улыбкой говорит Саша.

– А что?

– Вот, – он перебрасывает на мою сторону стола папку, вынуждая меня присесть. – Это контракт. Почитай его, что не нравится – скажи. Ты говорила, тебе срочно нужны деньги, а заказчику нужна красивая девушка.

– И зачем же?

– Почитай.

Из контракта на несколько страниц мой мозг выуживает главные тезисы: «горничная», «месяц» и «оклад». От цифр в этой графе у меня меркнет перед глазами, потому что их совершенно точно хватит на операцию, которая так нужна моей маме. Только вот все вместе эти слова не помещаются в одну графу. Работа горничной никак не вяжется с такой суммой заработной платы. Разве что хозяин дома какой-нибудь извращенец, который хочет любоваться, как убирает полуголая девица. Но это сразу нет.

– Это – официальный контракт, – улыбается Саша.

– А в неофициальном что? Я должна ходить с анальной пробкой и в пеньюаре?

У Саши округляются глаза, а затем он смеется.

– Откуда у девственницы такие слова в лексиконе?

– Часто смотрю порно, – фыркаю.

На самом же деле наслушалась.

– Значит, все-таки девственница? – лукаво спрашивает менеджер.

– Ну тебя! Что за «неофициальный контракт»?

– В дополнение к работе горничной тебе нужно будет кое-что сделать.

– И что же?

– Не переживай, ничего криминального и порнографического. Ты должна будешь найти картину.

– Картину?

– Так, ладно…

Саша плюхается на свое место за стол и придвигается ближе.

– Устроиться горничной нужно в дом к известному художнику Яну Лавинскому. Слышала о таком?

Мотаю головой. Где я и где творчество? Мне голову поднять часто некогда, а тут еще интересоваться художниками. Я вообще думала, что все, кто известен, давно умерли. Рембрандт там, Моне или тот же да Винчи. А из современных все себе на уме и ни разу не популярны.

– В общем… общественность уже больше года ждет от него картину. Наш заказчик – его друг и партнер, связанный с ним контрактом. У него – своя галерея в США, и он очень ждет новую картину от Яна.

– И? Он ему ее не показывает?

– У нашего заказчика подозрение, что ее вообще нет.

– То есть как это?

– А вот так, – Саша разводит руками. – Вдруг он ее вообще не пишет? Это тебе и нужно узнать.

– Есть картина или нет?

– Да.

– И все?

– Все.

– И за это мне заплатят… – я делаю вид, что ищу строку с цифрой в контракте, хотя на самом деле, конечно же, помню сумму наизусть. Я мысленно ее получила и даже потратила еще задолго до того, как узнала условия.

– Да-да… вот эту кругленькую сумму.

– Ты уверен, что все так просто?

– Милая моя, это только тебе кажется, что просто. Ян Лавинский – человек не очень общительный, я бы даже сказал, нелюдимый, грубый, местами жестокий. Ты думаешь, так просто будет найти его мастерскую и картину? Очень непросто. Кроме того, тебе нужно будет запомнить все картины, о которых наш заказчик знает, чтобы не перепутать.

– Есть какие-то гарантии, что после того, как я передам информацию, картину не украдут?

– Господи ты боже мой, да кому она нужна, Полина? В смысле – красть ее. Неповторимый стиль Лавинского знают многие, не поверят, если попробуют выдать за чью-то работу. Если уж и будут красть, то уже непосредственно после того, как он явит ее народу.

– Я могу подумать?

Саша хмурится, словно не понимает, зачем же мне с такими условиями вообще думать, но все же кивает:

– Недолго. Заказчик у нас не очень терпеливый человек.

– Я могу идти?

– Иди. И контракт прихвати.

– Зачем? Я все прочитала.

– Чтобы был, Полина. Перечитаешь, еще раз на условия и сумму посмотришь, глядишь, быстрее решение примешь.

– А как быть с теми контрактами, о которых ты мне говорил?

– О, не проблема. Заменим тебя, если решишься. Я бы на твоем месте соглашался, если нужны деньги, вряд ли съемки в ближайшее время тебе столько принесут.

Это я и сама знаю, но лишний раз подумать все же стоит. Я встаю. Аккуратно забираю со стола контракт и помещаю его в рюкзак, выхожу из агентства.

Когда-то давно папа говорил мне, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и что если мне кажется, что все слишком хорошо, стоит посмотреть по сторонам и убедиться, что никакой угрозы нет. Будучи слишком маленькой, я плохо понимала, о чем папа говорит, но теперь, кажется, понимаю. Контракт кажется мне тем самым сыром. Только вот мышеловки я пока что не вижу.

Выйдя на проспект, останавливаюсь у пешеходного перехода и жду, когда загорится зеленый. Машин почти нет. Этот участок дороги часто безлюдный, спокойный, нам для съемок – то что надо, ничего не отвлекает. Я уже собираюсь ступить на нарисованную белую полоску на асфальте, как на ее месте вырастает автомобиль. Черный тонированный седан, дверцы которого почти сразу открываются, и наружу выходит высокий и слегка перекачанный мужчина.

– Полина? – слышу свое имя, доносящееся откуда-то изнутри авто. – Сядьте в машину, у нас с вами есть разговор.

Глава 2

В машине пахнет кожей и дорогим парфюмом. А еще, совсем чуть-чуть, опасностью. Едва я сажусь в салон, узнаю мужчину, который сидит рядом, сразу же. Он был у нас в студии. Это с ним договаривался Саша. И это он, судя по всему, решил пойти в обход и поговорить со мной напрямую.

Я стараюсь не показать волнения. Держу спину прямо, коленки тщательно свожу вместе. Единственное, что выдает мою нервозность – я комкаю подол платья и никак не могу успокоиться. А еще бешеное сердцебиение. Вкупе с волнением мне кажется, что мужчина безошибочно угадывает мой страх. В какой-то момент начинаю думать, что он его чувствует. Словно волк добычу.

Кажется, я все-таки пересмотрела фэнтезийных фильмов и понемногу схожу с ума.

– Полина, я ведь не ошибся? – учтиво спрашивает мужчина.

– Не ошиблись. А вы… представитесь?

Можно было сказать, что я не говорю на английском. Притвориться дурочкой, но я ведь села в машину. Не притворилась, что не понимаю, не завопила, молча забралась в салон.

– Меня зовут Итан.

– У вас ко мне какое-то дело?

– Скорее разговор. Вам ведь передали мой контракт? – он кивает на рюкзак, который я расположила на коленях и прижала к груди.

– Передали.

– Вы уже ознакомились?

– Планировала дома.

– Почитаете, но там нет ничего из того, что вам нужно будет сделать.

– А где это есть?

– Здесь, – мужчина указывает на свою голову и смеется.

Ему кажется это безумно забавной шуткой, а я лишь слегка дергаю уголки губ вверх, потому что не смешно, а страшно. Мужчина напротив напоминает мне безумца. У него отталкивающая улыбка, слишком темный цвет глаз и почти нет морщин. Если бы не естественная седина на висках, я бы подумала, что ему едва за тридцать, но теперь думаю, он гораздо старше. Просто не пренебрегает уходовыми услугами косметологов, а может быть, и хирургов. Мне без разницы, но он меня пугает до чертиков.

– Я расскажу тебе, чего жду.

– Хорошо, но я еще не решила, приму ли ваше предложение.

– О, не сомневайся, ты его примешь.

Его голос звучит так, что я без труда определяю в интонации нотку угрозы. Он не просто уверен, что я приму предложение, он сделает для этого все возможное.

– Думаю, твой менеджер обрисовал тебе суть работы. Я расскажу, как достигнуть цели.

– В шпионаже, вы имеете в виду?

– Именно, – улыбается Итан, обнажив ряд идеально ровных белых зубов. – Видишь ли… Ян человек непростой. Мы работаем с ним не первый год, но мне никак не удается узнать, что он рисует. Иногда мне кажется, что Ян делает из меня идиота, а я этого не люблю. Он не знает, что я в городе, и узнать не должен. Полагаю, это понятно?

– Более чем…

– Ты должна не просто устроиться уборщицей. В идеале – понравиться ему. Запасть в душу. Возможно, даже переспать с ним.

– Вам не сказали, что я не предоставляю такого рода услуги?

– Полина… – он выдыхает мое имя одновременно жестко и устало.

Тоном «не еби мне мозги, девочка». По спине прокатывается волна холода, я вздрагиваю, все еще пытаясь сделать вид, что мне ни капли не страшно.

– Ты взрослая девочка. Я не буду заставлять тебя с ним трахаться, ты можешь достать то, что мне нужно, и без этого, но если не получится – я заплачу. Гораздо больше, чем прописано в контракте. Скажем, на пятьдесят процентов.

– Я не сказала, что не сплю за деньги. Я сказала, что не сплю совсем.

– Жаль… очень жаль. Ян привлекательный мужчина, хотя и часто невыносим. Если закрыть глаза на его недостатки, можно неплохо провести ночь, втереться в доверие. Так было бы быстрее.

– Вы спешите?

– Отнюдь.

– Я готова потерпеть и не брать деньги, если не уложусь в месяц.

Мужчина смеется. Гортанным, скрипучим смехом, от которого мурашки покрывают все тело, а сердце в груди обрывается. Мне очень хочется покинуть автомобиль. Выйти и не возвращаться. Желательно не видеть никогда ни Итана, ни контракта.

– Почему я?

– Потому что ты в его вкусе. Тебя он легко допустит к тому, что так сильно охраняет. Правда, без тела будет сложнее.

– Вы сказали Саше, что в этом нет необходимости.

– Саше не стоит знать всех подробностей.

– Я не хочу.

Дрожащими руками достаю из рюкзака контракт и протягиваю его Итану.

– Я не заинтересована в вашем предложении, простите.

Я поворачиваюсь к дверце, дергаю ручку, но понимаю, что открыть ее не могу, потому что снаружи нерушимой скалой стоит охранник.

– Скажите своему человеку, что я хочу выйти.

– Мы не договорили.

– Я не буду на вас работать! – в моем голосе впервые проскальзывают истеричные нотки.

В носу начинает щипать, а ладони покалывает от волнения и страха. Меня не выпускают из машины. Никто не знает, где я, почему не вернулась домой. Впрочем, даже там меня никто не ждет. Мама лежит в больнице. На днях ей стало намного хуже, и врач настоял на госпитализации. Через сколько дней, если что, забьют тревогу и заметят мою пропажу? Новая съемка, если не ошибаюсь, через три дня, но я не уверена, что Саша будет обращаться в полицию.

– Давайте договоримся, Полина. Я даю денег – вы выполняете работу. Меня не интересует, что вы будете делать в его доме. Мне важен результат. У вас полная свобода действий.

– А если не получится?

– Постарайтесь, чтобы получилось. Я очень не люблю расстраиваться.

– Теперь вы позволите мне уйти?

– Я бы мог подвезти вас. Хотите?

– Нет!

Итан снова смеется. И снова до мурашек на моей коже.

– Ты упрямая. Дерзкая. Яну понравится.

Я дергаю ручку двери, толкаю ее, упираясь в ноги охранника.

– Не советую делать глупостей. Уверен, мы договоримся, хотя вам может казаться иначе. Я буду ждать вас здесь через два дня. С подписанным экземпляром обоих контрактов.

– Обоих?

Я поворачиваюсь, мужчина протягивает мне еще листочки.

– Второй. Тоже ничего серьезного, но он вам понравится цифрами.

Я забираю листы и наконец выхожу из машины. Дышать становится легче, плечи непроизвольно расправляются. Я больше не нахожусь под гнетом темных глаз и не чувствую себя бабочкой, над которой ставят эксперименты.

– У вас два дня, Полина, – летит мне в спину.

Глава 3

Дом Яна Лавинского поражает своей простотой. Пока я пыталась смириться с тем, что скоро у меня будет новая работа, искала о нем информацию – и нашла много чего. Прочла биографию на нескольких сайтах. Она почти не отличается, но я все равно читала. С интересом графу «личная жизнь». Не понимаю зачем. Наверное, чтобы убедиться, что он меня не захочет? Как заказчик заставит, если клиент пойдет в отказ?

Никак.

Все должно было быть просто. Но о личной жизни Яна Лавинского не знает никто, кроме желтой прессы, которая пишет откровенную чушь. Вплоть до того, что Лавинский вообще девушек не жалует. Я была готова за это зацепиться, но мне не верится. Я «этих» иначе себе представляю. Уж точно не так, как выглядит художник. Да и его партнеру верю больше. Куда больше, чем статейкам на сомнительных сайтах.

Но все же узнала я достаточно. Возраст, состояние, количество написанных картин и их стоимость, от которой перед глазами темнеет. Это ж сколько денег… Много, слишком много. Я не думала, что такие молодые художники могут так зарабатывать. И ведь ничего особенного в его картинах нет. Я не нашла, хотя пыталась.

И вот я стою перед его жилищем. Смотрю на двухэтажный современный дом, выстроенный из светлого кирпича, с темным цоколем и колонами и думаю о том, что ожидала больше помпезности. Возможно, она внутри, но и там меня ждет удивление.

На пороге меня встречает милая женщина лет пятидесяти. Она представляется Алевтиной Викторовной – главной управляющей. На работу меня уже взяли. Через агентство, как полагается, оформили. Сказали, что здесь все расскажут. И действительно, Алевтина Викторовна водит меня по дому, показывает, тараторит без умолку о моих обязанностях, а я не перестаю удивляться все той же простоте.

Минимализм. Никаких произведений современного искусства, дорогущих ваз или статуэток такой стоимости, что мне вовек не отработать даже с такой большой зарплатой. Ничего. Стильно, без излишеств, со вкусом. Мне нравится. Работать здесь будет в удовольствие, хотя я прекрасно помню, зачем пришла.

– У нас коллектив дружный, все свои. Я тебя позже познакомлю. У нас будет перерыв, соберемся на кухне, поговорим.

– Много здесь… сотрудников?

– Садовник, повар, с тобой три домработницы. Была еще помощница, но сейчас это место вакантно. Ян Вениаминович ищет и, насколько я знаю, пока еще никого не взял. Ох, я забыла… Есть еще охрана. Но парни сами себе на уме, мы их почти не видим, с ними не сталкиваемся. Они отвечают за безопасность дома, просматривают камеры, следят за периметром и сопровождают хозяина, когда он выбирается из дома. Есть еще водитель, да… вроде бы всех назвала.

Оказывается, немного, но и дом не сказать чтобы слишком большой. На первом этаже огромная гостиная, кухня, столовая, пара комнат для хранения инвентаря, коридор, терраса с выходом в сад. Пожалуй, именно сад в этом доме стоит баснословных денег, потому что там, кажется, растет все, что можно и нельзя. Там безумно красиво, я бы хотела там побывать, если выдастся свободная минутка, и все тщательнее рассмотреть.

– На цокольном этаже у нас тренажерный зал, бассейн, бильярдная, парная… Есть комната для покера, но ее уже давно не открывали. Мы периодически там убираем, вытряхиваем пыль, но она не используется.

Мы быстро проходимся по цокольному этажу, заглядываем во все названные комнаты. Они стильные, дорогие, но опять-таки – простые. Без помпезности и дорогой показушности. Видимо, Яну Лавинскому нет необходимости утверждаться за счет материального. Впрочем… я помню цену его последней картины. Сомневаюсь, что Лавинский вообще знает слово «утверждаться». Он свое слово давно сказал. Вернее, написал. Показал себя с выгодной стороны, заявил о себе миру. Мастерски, по-настоящему. Я не понимаю в живописи, но критики его хвалят, женщины его обожают, а художники видят в нем недосягаемою вершину.

– На втором этаже у нас пять спален и кабинет хозяина, – рассказывает управляющая, пока поднимаемся по лестнице. – Он обычно там встречается со своими деловыми партнерами и братом. По лестнице, ведущей вверх, мы не ходим.

– А что там?

– Там мастерская.

Мы как раз останавливаемся у этой самой лестницы. Заглядываю наверх и сталкиваюсь с темнотой. Кромешной. Хотя и на втором этаже преобладают приглушенные тона. Я бы даже сказала, темные. Для меня – слишком.

– В этом доме только два правила, – наставляет управляющая. – Не попадаться хозяину на глаза. И никогда не входить в его рабочую мастерскую.

– А как же… ее убирать?

– Никак. В мастерскую вхож только он. Без исключений. Это понятно?

– Понятно.

Молниеносно меня отшвыривают в моих мечтах все закончить быстро. В мастерскую вхож только он, по всему периметру дома расставлены камеры, а Лавинскому нельзя попадаться на глаза. Связи с заказчиком у меня нет, что сейчас расстраивает, потому что очень сильно хочется позвонить и спросить, каким чудом я должна была упасть в постель к Яну, если он видеть таких, как я, не желает?

– А почему не попадаться хозяину на глаза?

Алевтина Викторовна смотрит на меня, как на прокаженную.

– Он не жалует общество. Прислуги – тем более. Мы для него просто персонал, который делает его жизнь чуточку легче.

«Куда уж легче?» – думается мне, но вслух я этого, конечно же, не произношу.

– Мы стараемся лишний раз с ним не общаться и перед ним не появляться. Накрываем на стол в строго обусловленное время и уходим, пока хозяин ужинает.

– А убирать как? Или хозяин изволит ходить с колокольчиком?

От этой картины мне становится смешно. Стоит представить Лавинского с колокольчиком на шее, как я не могу сдержаться. Правда, Алевтина Викторовна моей радости не разделяет:

– Глупостей не говори. Конечно, бывает, что мы пересекаемся, но если заходим в комнату, а там он – просим прощения и ретируемся. Идем в другое место, а туда возвращаемся позже. Это понятно?

– Понятно.

– Тогда давай приступать.

Глава 4

Работа оказалась несложной. Я быстро знакомлюсь с остальными. Нам выпадает перерыв, во время которого мы собираемся на кухне и болтаем. Садовник с нами не остается, очень быстро ретируется. Ему неинтересно. Он единственный мужчина в коллективе. Есть еще охранники, но, как и сказала Алевтина Викторовна – они в доме не появляются. У них своя зона, за пределы которой они не выходят.

Закончив с перерывом, мы идем работать. Уборка занимает большую часть времени, так как хозяин, как выяснилось, следит за своим здоровьем и требует, чтобы пыль протирали ежедневно и практически во всем доме. Особое внимание уделяем тренажерному залу и бассейну. Первому, потому что Лавинский любит по утрам заниматься спортом и дышать, конечно же, не пылью. А второму, чтобы не было грибка, который очень часто возникает в помещении с повышенной влажностью.

До вечера работаем в поте лица и ни разу не видим хозяина. Я, признаться, даже не слышала, чтобы где-то открывались двери. Может быть, они отлично смазаны и отворяются бесшумно, но все равно это очень странно. Такое ощущение, что мы работаем на привидение, которое ходит сквозь стены.

– Часто вы видите хозяина? – спрашиваю у Яны.

Она во время беседы на кухне показалась мне самой разговорчивой. Она примерно моего возраста, веселая и улыбчивая. Вот и сейчас смеется, мотает головой.

– Я ни разу его не видела.

– Недавно устроилась?

– Три месяца как…

У меня от удивления глаза становятся размером с монету. Теперь понятно, что слова управляющей «не попадаться на глаза» не шутка. Прислуга и правда с верхушкой не встречается?

– А я видела, – говорит Алиса.

Она чуть постарше. Ей около тридцати. У нее дома маленькая дочка, которую она обеспечивает и поднимает на ноги сама.

– И какой он? – почти в один голос спрашиваем с Яной.

Пока управляющая не слышит – можно ведь поболтать?

Очень хочется посплетничать, узнать о Яне что-нибудь еще кроме официальной информации. Что-нибудь эдакое. Секрет!

– Обычный, – пожимает плечами Алиса. – Как с обложки журнала, но обычный мужчина. Мне поначалу казалось, что его не существует, и мы просто убираем пустой дом, но потом я его увидела.

– И-и-и? – не выдерживает Яна. – Это все?

– Я не знаю, что вам рассказать, – смеется Алиса.

– Какой он? Внешне. Во что одет, как разговаривает? – не унимается Яна.

– Обычный. Мужчина. Безумно красивый. Ну вы же видели фото в интернете? Вот такой он. Копия. Ни капли не отличается от фотографий. Правда, одет не в пиджаки и костюмы, один раз он был в пижаме, а второй – в халате. Простой, не заносчивый, как мне показалось. Со мной даже поздоровался.

– И какой у него голос?

– Да какой… Как у всех.

– Баритон, звонкий или низкий? – Яну понесло.

Она даже от работы отвлекается, бросает тряпку, слушает с открытым ртом. Мне тоже интересно, хотя голос Лавинского я слышала уже. В интервью. Но вживую бы тоже не отказалась. О том, зачем мне это вообще надо, стараюсь не думать.

– Да ну вас, – отмахивается Алиса. – Вот идите поищите его и сами узнаете. Откуда я знаю баритоны эти ваши?

Работа под хороший разговор идет веселее, быстрее и качественнее. Мы могли бы разделиться по комнатам, но вместе работать легче, хотя на втором этаже приходится. Управляющая меня сразу предупредила, что там разговоры не прокатят. «Хозяин не любит смех, а я вас знаю».

Не любит смех…

То, что я узнаю тут о Лавинском, идет вразрез с тем, что я читала в сети. Там он – современный богатый художник, настоящий секс-символ, желанный женщинами, мастер кисти. Он вообще идеал, если так читать. Толпы женщин признавались ему в любви, хотя он личность не медийная. Роликов с ним очень мало. И все равно их хватило, чтобы женщинам вскружить голову.

Тишина на втором этаже давит. Я захожу в комнату, прикрываю дверь. Поднимаю голову и тут же вижу под потолком несколько камер. Я привыкла к тому, что меня постоянно снимают, но я обычно в эти моменты позирую, а не бегаю со шваброй и тряпкой. К новой реальности привыкается с трудом. А еще я не знаю, как все же доберусь до мастерской. В том, что мне именно туда нужно, не сомневаюсь. Мы были сегодня везде – и нигде, ни в одной комнате нет картин. Никаких, не только работ самого хозяина.

За размышлениями заканчиваю уборку. Протираю последние поверхности, смотрю на проделанную работу и остаюсь собой довольна. Когда выхожу, взгляд непроизвольно соскальзывает к лестнице. Мне туда надо. Очень. И легче попасть сегодня, когда я еще могу прикинуться дурочкой. Завтра и все последующие дни будет сложнее. Хотя… если мне удастся увидеть то, что мне нужно, сегодня, то завтра может и не понадобиться.

Я кручусь по коридору, как ненормальная. Уверена, если кто-то сидит у камер, думает, что я не в себе. Не удивлюсь, если сюда уже кто-то идет, чтобы спросить, что с новой домработницей не так.

– Полина! – зовет меня Алиса. – Идем… пора на стол накрывать. Уборку уже закончили.

Вот так, пока я убирала одну комнату, девочки закончили с двумя.

Мы спешно спускаемся вниз. Помогаем повару накрыть на стол, раскладываем столовые приборы, застилаем скатерть. Я не перестаю удивляться привычкам Лавинского. И они снова идут вразрез с тем, что я узнала.

На столе стоят подсвечники со свечами, которые Алевтина Викторовна приказала зажечь в последнюю очередь. И сложенные в узоры салфетки меня удивляют. Все это совершенно не соответствует тому, что я о нем знаю. Впрочем, кто сказал, что в сети написано хоть слово правды?

– Все? – спрашивает Алиса, глядя на стол.

– Только свечи зажечь.

– Идем тогда. Зажги, Полинка.

Я киваю. Ищу спички, но их нигде нет. Бегу на кухню, чтобы спросить у девочек, но их и след простыл. Я быстро обшариваю ящики и нахожу наконец спички. Бегу в столовую, зажигаю. Одна никак не хочет разгораться, приходится над ней постоять.

То, что я уже не одна, понимаю слишком поздно. За спиной слышатся шаги. Тело будто парализует. С огромным трудом удается поднять голову и, расправив спину, повернуться, сталкиваясь со взглядом глаз цвета грозового неба. Именно такого. Не серого, не темно-синего. Оттенок его глазам я подобрала еще дома, рассматривая его фотографии. Сейчас остается только констатировать. И в ужасе попятиться назад, потому что если проникнуть в мастерскую – задача в ряду первых, то сталкиваться с Лавинским я ни разу не планировала.

Глава 5

– Простите, – поспешно выдаю и немедленно шагаю к выходу из кухни, когда слышу в спину недовольное:

– Стоять!

Издав мерзкий скрипучий звук подошвами удобных кроссовок, торможу и медленно поворачиваюсь.

– Одна свеча не зажжена, – сухо констатирует.

– Простите… – поспешно отвечаю и снова подхожу к столу.

Лавинский, стоит заметить, не сдвигается ни на шаг. Где остановился, там и стоит. Мне бы хотелось украдкой на него взглянуть, но сталкиваться с его взглядом не хочется. А в том, что его взгляд сосредоточен на мне, уверена, потому что чувствую себя неуютно.

– Нужно ее заменить, – говорю с сожалением и забираю подсвечник. – Что-то не так со свечой, не зажигается. Я поищу на кухне другую и принесу ее, хорошо?

Вот теперь у меня вроде как есть причина посмотреть в сторону странного хозяина этого дома.

– Давай, – кивает на дверь кухни.

Я быстро даю деру из столовой. Ищу свечки, но так как работаю здесь первый день, то понятия не имею, где они лежат. И девчонок нет. Вообще никого. Они точно правду мне рассказали о Лавинском? Может, он питается кровью несчастных сотрудниц, и поэтому они все так рьяно его боятся и стараются не попадаться на глаза? Иначе как объяснить то, что я не слышу ни звука? Словно и сам Ян в столовой замер.

– Да где же они?

– Не можешь найти свечи? – звучит глухое за спиной.

Я подпрыгиваю на месте, задеваю открытый ящик со столовыми приборами. Наделав шуму, с грохотом его захлопываю и оборачиваюсь.

– Не могу. Первый день работаю, а все куда-то запропастились.

Лавинский усмехается и надвигается на меня. Останавливается в метре справа и кивает на самую верхнюю полку.

– Они там.

И смотрит на меня.

Я при всем желании туда не дотянусь, но он, судя по молчаливому ожиданию, облегчать мне задачу не планирует. Ждет.

Все, наверное, получается хуже некуда. Я тут первый день. Сначала не смогла зажечь свечу, потом найти ее, а теперь и достать. За такое увольняют?

Хватаю табуретку, ставлю ее перед тумбочкой и молчаливо смотрю на Лавинского, потому что он, несмотря на то что я втиснулась между ним и тумбой, отходить явно не планирует. Стоит, ждет, когда я заберусь и достану эту чертову свечу.

– Не отойдете? – спрашиваю, посылая к черту вежливость и наставления главной.

– Нет, – следует холодный ответ.

Прекрасно.

Кое-как взбираюсь на табуретку, одергиваю выданную униформу и открываю створки. Ищу свечу, но нигде ее не вижу.

– Нет? – звучит позади.

– Нет.

– Я, наверное, перепутал. В соседней посмотри. Слева.

До дверцы дотягиваюсь, а вот посмотреть, есть ли там свечи, отсюда не могу. Собираюсь слезть, чтобы не свалиться, но неожиданно лечу вниз. Вскрикнув, приземляюсь аккурат в руки Лавинского. Вблизи рассматриваю его идеально ровный тон кожи, в меру пухлые губы и квадратный подбородок, к которому неожиданно хочется прикоснуться.

Бесцеремонно спихнув меня на пол, отходит.

– Можно без свечи, – бросает недовольно. – В следующий раз чтобы поставили.

– Конечно.

Едва он выходит из кухни, а из столовой раздаются характерные звуки использования столовых приборов, я выдыхаю и совершенно обескураженная оседаю на табуретку. У Лавинского тяжелая, я бы даже сказала, давящая энергетика, пробирающая до костей.

– Полина… – звучит откуда-то шепот.

Я осматриваюсь, вижу макушку Алисы, которая заглядывает со стороны другого входа.

– Ты чего тут сидишь? Идем к нам.

Я быстро подрываюсь, ставлю табуретку на место и бегу за Алиской. Оставаться на кухне, где меня в любой момент может найти хозяин – чревато.

– Ты почему задержалась? – интересуется Алевтина Викторовна.

– Свечка никак не зажигалась, и я новую искала.

– Нашла?

– Не-а. Ян Вениаминович, видимо, забыл, где свечки находятся.

Три пары глаз смотрят на меня удивленно и растерянно.

– Ты у него спрашивала? – охает Алевтина Викторовна и хватается за сердце.

Женщина резко бледнеет, хочет что-то сказать, но кроме нечленораздельных звуков ничего не может произнести.

– Он сам на кухню зашел, – пожимаю плечами. – И сказал, что свечи в шкафчике сверху.

– Сам зашел?! – не верит управляющая. – Ему-то откуда знать, где свечи, он на кухне вовек не бывал!

– Вот же… – осекаюсь, вдруг понимая, что нахожусь в компании других сотрудниц, которых знаю плохо.

Если обматерить сейчас хозяина, где гарантия, что кто-нибудь ему не доложит, и меня отсюда не попрут? Нет гарантий! Так что я замолкаю и прописываю сразу несколько пунктов в графе «Недостатки хозяина»: отсутствие чувства юмора и надменность. В графе «Достоинства» по-прежнему только один пункт: чертовски красив.

– Ты единственная, с кем поговорил хозяин за это время! – восклицает Яна. – Злился?

Скорее, издевался, но вслух говорю другое:

– Нет, вполне нормально обращался.

– Ох, деточка… – сетует Алевтина Викторовна. – Лишь бы с работы за осечку не попер.

– А может?

– Все может, – откровенничает Яна. – Пару месяцев назад он уволил новенькую только за то, что она не поздоровалась с ним, когда столкнулась. А она растерялась просто.

– Яна! – одергивает ее управляющая, явно недовольная такими откровениями. – Не делайте из Яна Вениаминовича монстра, а то я сама настою на вашем увольнении.

Мы замолкаем и через полчаса идем убирать со стола.

– Алевтина Викторовна правда может поспособствовать нашему увольнению? – обращаюсь по-прежнему к Яне. Алиса тоже неплохая, может поговорить, но гораздо менее откровенная, нежели Яна. А мне нужна информация. Много.

– Ой ли… – отмахивается она. – Ничего она не может! Такая же близкая к хозяину, как и мы.

– А вот и нет, Яна, – встревает Алиса, услышав наш разговор. – Алевтина Викторовна тут дольше всех работает, и с хозяином у них довольно теплые отношения.

– Разве? – с сомнением тянет Яна. – Я что-то ни разу не видела их хотя бы разговаривающими друг с другом.

– Не видела, значит, не о чем им было разговаривать, но вы языки свои при ней держите за зубами. Она очень любит хозяина и за любой проступок сама вас отсюда турнет.

Яна возмущается, а я впитываю полученную информацию как губка.

Убрав столовую, возвращаемся на кухню. Работа на сегодня, оказывается, закончена.

– Яна, покажешь Полине ее комнату. Алиса, до завтра.

– Алиса не остается? – спрашиваю уже у Яны.

– Она единственная, кому господин Лавинский пошел навстречу и отпускает домой.

– Это ради ребенка, да?

– Скорее не ради, а «из-за», – хмыкает Яна. – Не представляю, чтобы в этом доме ребенок поселился. Еще и такая непоседа, как Марта. Да господин тогда вздернется раньше времени, хотя мне, если честно, иногда кажется, что он и так это сделает. Рано или поздно.

Глава 6

Оказывается, что после ужина работы у нас больше нет. Мы бегаем иногда по мелким поручениям, но сегодня их нет. Хозяин ушел спать. Слишком рано, как по мне, для человека, который выглядит, как Лавинский. Я почему-то представляла, что он ведет активную ночную жизнь. Надевает что-то эпатажное и возвращается домой под утро в обнимку с несколькими девушками.

На деле же оказывается, что после десяти в доме наступает гробовая тишина. Мне выделили комнату одну на двоих с Яной. Она, в отличие от меня, быстро засыпает, блокируя телефон. Я же не могу оторваться от сети. Ищу информацию о Лавинском. Больше и больше. Хочу знать все. Понятия не имею почему. Он… вызывает интерес.

Жаль, что сеть очень скупа на информацию о нем. Я нахожу очень многое о его картинах, вижу их стоимость – и очень мало о том, кто их написал. В итоге смотрю ролики. Они тоже немногочисленные. Интервью, и то неполноценные, отрывками. Ощущение, что он активно чистит информацию, которая просачивается в сеть, потому что за тот год, что Лавинский не писал новую картину, нет почти ничего. Но это ведь нереально? Неужели нет журналистов, которые пытаются достать информацию? Сфотографировать, скомпрометировать. Ян живет обособленно, в доме с высоким забором, но когда это было помехой?

– Ты что делаешь?

Я роняю телефон из рук на пол. Через мгновение его поднимает Яна. Смотрит в экран и усмехается.

– Про Лавинского читаешь? – хмыкает.

Я настолько увлеклась, что не слышала, как она проснулась.

– Ты меня напугала.

– Врага нужно знать в лицо, – одобрительным тоном произносит Яна. – Я многого о нем до сих пор не знаю. Если что будет интересного, расскажешь утром?

– Хорошо.

Соглашаюсь на автомате и смотрю на то, как Яна выходит из комнаты. Она возвращается минут через пять со стаканом воды в руках и снова заваливается спать. Мне же сон по-прежнему не идет. Я не понимаю, зачем вообще ищу информацию. Судя по тишине, все давно спят. Можно взять телефон, проникнуть в мастерскую и сделать фото.

Я верчусь в кровати некоторое время, а затем все-таки решаюсь. У меня не так много времени. Сейчас пойти туда, куда запретили, проще и вылететь с работы, не успев толком ни с кем подружиться – тоже.

Не дав себе времени на раздумья, выхожу из спальни и быстрым шагом пересекаю коридор, добираясь до желанной лестницы. Я помню, что за мной наверняка наблюдают, но надеюсь, что дадут возможность дойти до двери. А там… если поймают… скажу, что хожу во сне.

Я быстро добираюсь до двери, останавливаюсь, перевожу дух и, не позволив себе опомниться, вхожу в кабинет. Меньше всего я ожидаю увидеть полнейший хаос и разруху, а в центре – самого Яна Лавинского. Я хочу захлопнуть дверь и сделать вид, что меня здесь не было. Но проблема в том, что сюда, видимо, действительно никто не заходит, потому что противный скрип двери привлекает внимание хозяина дома. Он резко оборачивается, окидывает меня темным взглядом, от которого поджилки трясутся, и, как-то недобро сощурившись, несколькими широкими шагами преодолевает разделяющее нас расстояние.

– Новенькая из прислуги, – хмыкает и, схватив меня за руку, втаскивает в мастерскую. – Нравится то, что видишь?

Я хаотично вспоминаю все, что слышала о Лавинском, особенно старательно пытаюсь отыскать графу «резкий всплеск агрессии» и ничего такого не могу припомнить. Но проблема в том, что сейчас передо мной мужчина, едва контролирующий свои эмоции. Его еще не трясет от злости, но он очень близок. Сжатые челюсти, тяжелый взгляд из-под ресниц, прерывистое дыхание и цепко сжатые на моей руке пальцы.

– Вы делаете мне больно, – дергаю руку, но он не отпускает, держит.

Скосив взгляд вниз, словно впервые видит свою руку на моей. Разжимает пальцы и, оскалившись, задерживается на моем лице. Вскинув руку, прикасается к подбородку холодными пальцами. Я замираю, глядя расширенными от ужаса и любопытства глазами на Лавинского. Он меня изучает. Взглядом и прикосновениями. Трогает, блуждает по лицу, словно ища изъяны.

Следом – приближается. Слишком близко и опасно, но я не отшатываюсь. Теперь у меня и правда ощущение, что я сплю, но не просыпаюсь от переизбытка эмоций во сне. Напротив, словно впитываю их глубже. Уже давлюсь ими, когда Лавинский прикасается к моим губам своими. Горячими и мягкими, что снова идет вразрез с моим о нем представлением.

Мой первый настоящий поцелуй. Взрослый и с языком.

Я представляла его иначе. Уж точно не посреди разрушенной художественной мастерской и не с человеком, который пугает меня до чертиков. Но стоит отдать ему должное, целуется он потрясающе. Я теряю способность мыслить и прихожу в себя, когда чувствую на влажных губах холод. Лавинский меня больше не целует. Смотрит. Внимательно и изучающе. Кажется, я впервые вижу в его взгляде отчетливо мелькнувшую эмоцию – стыд.

Он отводит взгляд, смотрит себе под ноги. Я опускаю голову и смотрю туда же. Понятия не имею, что тут произошло, но клочки исписанной ткани мелкими хлопьями осели на деревянном полу. А еще там, под ногами, валяются кисти, краски. Вряд ли так Лавинский начинает работу над картиной. Или картина – это то, что валяется под ногами?

– Ты смотришь на то, чего никто не видел, – привлекает к себе внимание, хотя я ни на мгновение не забывала, что в мастерской не одна.

– В смысле?

– Сюда никто не приходит, тебе же наверняка сказали… Но ты здесь и знаешь больше, чем самые приближенные люди.

Я уверена, что речь не о картине под ногами, а о нем. О его состоянии, так ведь? О слабости, которую я увидела, сама того не желая. Известный художник Лавинский по ночам страдает над тем, что считает неудачей? А где тогда картины, которые ему нравятся? Или здесь таких нет? Но и в доме их тоже… нет. Я ни одной не видела.

– Сколько тебе заплатили? – его голос резко разрезает тишину комнаты, а взгляд вспарывает до внутренностей.

Попалась?

Глава 7

– Если не ошибаюсь…

Я называю Лавинскому сумму из подписанного контракта домработницы. Он же и платит мне эти деньги. Точнее, будет платить, потому что я работаю первый день. Или уже не будет. Не могу по его реакции понять, каков будет итог моего вторжения в эту комнату.

Лавинский смотрит на меня внимательно. Следом – смеется. Заливисто, но как-то зловеще. Я вздрагиваю от этого смеха, но продолжаю стоять с непроницаемым выражением лица.

– Ты очень умная девочка… Как тебя зовут, кстати?

– Полина.

– Я не идиот, Полина. Ты кем раньше работала?

– Моделью. Фотографировалась для интернет-магазинов, снималась в рекламе.

Мне сказали ни в коем случае не врать. Предупредили, что Лавинский может проверить, так что все, вплоть до количества половых партнеров, если его заинтересует эта информация, нужно говорить честно.

– И что? Там мало платили? – вкрадчиво спрашивает.

– Достаточно.

– Тогда что ты делаешь здесь?

Я сглатываю, руки начинают трястись. Я боюсь на самом деле, потому что вдруг понимаю, что если о человеке в интернете почти нет информации, то ему есть что скрывать. Ян Лавинский, конечно, не вор в законе и не бандит из далеких девяностых. Он другой, но он тоже… наверняка не святой. И безумно богатый. У богатых людей есть связи и деньги. Много денег. Он может что угодно. Когда мне угрожали, я согласилась из-за страха. Теперь думаю, что будет, если угрожать начнет уже он?

– В этой комнате или на работе? – пытаюсь разрядить обстановку шуткой, но ему, судя по серьезному лицу, не смешно.

– И то, и другое.

– Я просто зарабатываю. В последнее время в модельном агентстве заказов стало меньше, – снова не вру, потому что так на самом деле и было.

Поначалу я очень хорошо зарабатывала. Саша давал рекламу, к нему обращались клиенты, но в последнее время их как-то не густо.

– Откуда узнала про вакансию?

– От своего менеджера.

– А он откуда?

– Это вы у него спросите, меня он в такие подробности не посвящал.

Лавинский достает телефон, кому-то звонит прямо посреди ночи, но ему не отвечают. Он недовольно отшвыривает телефон в сторону. Я за этим наблюдаю не без удивления. Примерно представляю, сколько денег у человека, который может запросто разбить недешевый телефон. Ухмыляюсь. Жаль, конечно, что картину посмотреть не удалось, и с заданием я не справилась, но уйти с работы мне будет легко, потому что я таких, как Лавинский, терпеть не могу. Заносчивых, считающих, что они крутят этим миром, как хотят, не ценящих деньги тогда, когда этих самых денег у большинства недостаточно.

Наше уединение внезапно нарушает стук в дверь. Я вздрагиваю, Лавинский идет открывать.

– Не прошло и года, ребята, – хмыкает. – Так меня тут завалят, пока вы добежите.

– Так вы сами, Ян Вениаминович, всю охрану из дома выставили, – решается возразить самый старший из прибывших.

– Потому что вам следить надо за территорией. С нее в дом никто проникнуть не должен. А в доме должны работать проверенные люди.

– Так вроде работают, – оправдывается тот самый мужчина.

– Вот именно, Семен, что вроде. Это у нас кто?

Теперь на меня внимательно и изучающе смотрит уже шесть пар глаз. Съежившись, чувствую себя неуютно, хотя в силу профессии это, конечно, странно. Обычно меня не волнует, сколько людей будет на меня смотреть и сколько из них, оказавшись извращенцами, будут представлять меня на месте своих партнерш.

– Новая горничная, Ян Вениаминович.

– Что еще, Семен?

– Не совсем понимаю…

– Перед поступлением на работу вы должны всех проверять, верно?

Судя по тону Лавинского, ощущение, что Семен прямо сейчас будет или отчитан, или уволен.

– Верно.

– Ее вы проверили?

– Разумеется!

– И как так получилось, что девушка с таким смазливым личиком вместо работы моделью пришла в мой дом натирать полы?

– Так это, Ян Вениаминович… деньги вашей девочке нужны на лечение матери.

Я чувствую себя маленькой и ничего не значащей. Меня в моем же присутствии обсуждают, причем бесцеремонно, словно им наплевать на то, что я в кабинете.

– Интересно… – хмыкает художник. – А что если я скажу, что ты уволена? – спрашивает у меня серьезно.

Я вскидываю подбородок. Деньги мне и вправду нужны, но падать перед Лавинским на колени и просить прощения я не буду, тем более, если он меня оставит в доме, я попробую проникнуть в мастерскую еще раз, только уже более подготовленной.

– Я уволена? – спрашиваю сухо.

– Да. Собирай вещи, и чтобы через полчаса духу твоего в моем доме не было.

– Конечно.

– И телефон ребятам перед отъездом сдашь, пусть проверят.

– Хорошо.

– Мне интересно… деньги больше не нужны? – спрашивает, тормозя меня уже у двери.

– Очень нужны. – И ты вот так просто уйдешь с работы?

– Я, Ян Вениаминович, унижаться перед вами не буду. Мне достаточно того, что вы здесь наговорили, чтобы составить о вас мнение, и оно отнюдь не радужное.

Я покидаю мастерскую Лавинского с гордо расправленной спиной. Можно было начать оправдываться, упасть на колени, сказать, что заблудилась или просто пришла сюда от любопытства, но проблема в том, что он или слишком проницателен и все понял, или же просто ткнул пальцем в небо и попал. Я склоняюсь ко второму варианту и понимаю, что остаться на работе мне не светит.

Вернувшись в комнату, включаю свет. Моя сменщица недовольно морщится, просыпается, глядя, как я собираю вещи.

– Что ты делаешь? – уточняет.

– Уволили меня, домой собираюсь.

– Что значит уволили? – не понимает спросонья.

– Избавили от необходимости исполнять свои служебные обязанности без сохранения зарплаты.

– Прямо сейчас? Что ты успела натворить?

– Спи, Ян… Было приятно познакомиться.

Оставив ошарашенную Яну в комнате, забираю сумку, с которой пришла. На выходе меня дожидается один из охранников. Видимо, такой приказ Лавинского. Сопроводить, чтобы ничего не сперла.

– Телефон сейчас достать? – спрашиваю в массивную спину.

Мужчина впереди не отвечает. Молча спускается по лестнице, молча выходит на улицу, и я – следом. Меня проверяют в небольшой пристройке рядом с домом. Подключают телефон к каким-то аппаратам, что-то долго там смотрят. Мы с заказчиком не договаривались по телефону, не разговаривали и не писали смс. Это запрещено условиями контракта. Связь у нас исключительно через Сашу, потому что он тоже получил свой процент с этой сделки.

– Есть кому тебя забрать? – спрашивает Семен, протягивая мне телефон.

– Нет, я…

Рассчитывала, что меня подвезут? Вообще-то, да… Не думала как-то, что увольнять меня будут посреди ночи. Сюда вряд ли сейчас будет ехать такси, но я все же захожу в приложение и делаю заказ.

– Сема, – я вздрагиваю от голоса Лавинского, неожиданно звучащего по рации. – Приведи-ка девушку ко мне. Разговор к ней есть.

Глава 8

– Итак, Полина, – хмыкает Лавинский, когда Семен вводит меня к нему в кабинет.

Я здесь еще не была. В прошлый раз кабинет убирали девочки, а мне поручили гостевую спальню, поэтому заинтересованно осматриваюсь. Просторное помещение, выкрашенное в темно-бежевый цвет, в центре – массивный деревянный стол, удобное кожаное кресло. Сбоку стоит шкаф со всевозможными статуэтками, у стены – кожаный диван, видимо, купленный в комплекте с креслом.

У Лавинского весь дом обставлен предельно просто, и кабинет ничем не отличается. Разве что небольшим беспорядком на рабочем столе. Среди множества смятых листов виднеется уголок закрытого ноутбука, на котором я почему-то концентрируюсь. На самого хозяина дома, стоящего у окна в той же одежде, в которой он был в мастерской, стараюсь не смотреть. На нем шелковый халат. И хоть оголенные икры как бы намекают, я все же надеюсь, что под халатом есть что-то еще. Хотя бы трусы, честное слово. Хотя не скажу, что удивлюсь, если окажется, что внизу нет ничего. Того, что я успела узнать о Лавинском, достаточно, чтобы сделать вывод, что он мало печется о мнении окружающих, если не сказать, что оно его в принципе не волнует.

– Итак, Полина, – голос Яна звучит спокойно. – У меня для тебя есть предложение. Гораздо выгоднее работы горничной.

– Что за предложение?

Скрыть в голосе заинтересованность не могу.

– Я хочу, чтобы ты стала моей личной помощницей.

Я вспоминаю слова управляющей о том, что Лавинский ищет помощницу, но не понимаю, зачем ему в этой роли я. Та, которая пробралась к нему в мастерскую посреди ночи. Не так давно он обвинял меня в шпионаже, а теперь хочет сделать личной помощницей.

– Твои обязанности будут несколько расширены, кроме того, помощница нужна мне в свободном доступе двадцать четыре на семь. Что бы я ни попросил, ты должна выполнять. Оклад, разумеется, выше. В, скажем, десять раз.

Я прекрасно помню сумму, которую прописали в контракте горничной. Ее с лихвой хватит на покрытие базовых потребностей, на нас с мамой, и еще немного останется на то, чтобы отложить, а сейчас Лавинский мне предлагает какие-то баснословные деньги за то, что я постоянно буду рядом с ним.

– Боюсь, у меня нет должного опыта работы в этой области.

– Помнится, у тебя и опыта работы горничной нет, но полотенца ты неплохо складываешь. Значит ли это, что ты быстро учишься?

– Думаю, да…

– Отлично! – хлопает в ладоши и садится в кожаное кресло. – Я тебя поднатаскаю. Думаю, недели нам хватит, чтобы ты поняла, чего именно я от тебя хочу.

– Простите, но я не могу. Мне нравится работа горничной, она несложная, а вы сейчас требуете от меня почти невозможного.

– И чего же такого я требую? – смотрит внимательно.

– Во-первых, я не могу быть с вами постоянно. Как сказал ваш сотрудник, у меня больная мама, и иногда мне нужно ее навещать. Один выходной в неделю на должности горничной меня устраивал, сейчас же вы хоти…

– Будет тебе выходной. Это все пожелания или есть еще?

– Почему вы вдруг решили взять меня? – недоумеваю.

Увольнение предполагает отсутствие доверия и подозрения. Так быстро мнение у людей не меняется, хотя Лавинский не перестает меня удивлять с момента, как я переступила порог его дома.

– Мои люди тебя проверили. Ты чиста. Нанимая на работу сотрудницу с улицы, я рискую раскрыть все свои тайны общественности. Они, конечно, будут рады, но боюсь, что в таком случае ценность всех моих работ сильно снизится.

– Не так давно вы были уверены, что мне заплатили. За что, кстати, не подскажете?

– За шпионаж. Не пойми меня неправильно, но прислуга обычно не рвется в мое личное творческое пространство. Как ты уже наверняка успела заметить, они в принципе не желают со мной видеться.

– Мне сказали, это ваше условие.

– Конечно, мое…

– Тогда я ничего не понимаю.

– Все, что тебе нужно – подумать. Я предлагаю хорошую работу. Спину надрывать так сильно не придется. Считай, у тебя повышение. Хотя моя личная помощница должна быть стрессоустойчивой. С этим, надеюсь, у тебя нет проблем?

После всего, через что я прошла за последний час, я уверена, что теперь смело могу написать в резюме в графе «стрессоустойчивость» – «максимальная».

– Думаю, да.

– Тогда ты мне подходишь.

Прислушиваюсь к своей интуиции, думаю, размышляю. Не чувствуя опасности, порываюсь согласиться, но все равно что-то будто мешает. Мне кажется, Лавинский далеко не так прост, как хочет показаться. Он влиятелен, умен, богат. Уверена, что при реальном желании найти помощницу он бы с этим справился, но ему словно и не нужна была сотрудница, а тут вдруг – понадобилась. И не кто-то там из агентства, а именно я – присланная подозрительная горничная, которую он едва не уволил.

– Вообще, у меня вакантно еще одно место…

Лавинский говорит загадками, но его взгляд, скользящий по телу, куда информативнее любых слов. Сексуальный интерес в свой адрес я улавливаю безошибочно. Модельное агентство научило. К нам не то чтобы часто, но, бывало, приходили клиенты, которым не нужна была модель для рекламы. Скорее для других целей. Саша не сутенер, он никогда не предлагал нам таких контрактов, но некоторые девочки убегали из агентства сами, едва им демонстрировали пышный кошелек. Я к этому никогда не стремилась и сейчас воспринимаю его взгляд как оскорбление. Выше поднимаю подбородок, расправляю плечи, готовясь послать Лавинского.

– Мне нужен кто-то вроде музы. Я давно ищу человека, который будет рядом, чтобы вдохновлять меня на новые картины.

– И что… будет входить в мои обязанности?

– Разговоры, ужины, можешь петь или танцевать, если умеешь.

– Предлагаете мне роль придворного шута?

– Ну почему шута? И где тут дворец? – хмыкает, обводя помещение кабинета взглядом. – Мне нужен человек рядом, с которым мне комфортно. Мы с тобой целовались и все еще разговариваем, из чего я делаю вывод, что ты отлично подходишь.

– Вы обычно не разговариваете с людьми, с которыми целуетесь?

– С женщинами, Полина. Исключительно. И нет, мы не разговариваем. Обычно трахаемся, но на тебе слишком много одежды, и что-то мне подсказывает, что избавляться от нее ты не горишь желанием.

Я очень много хочу у него спросить. Еще больше – узнать о том, почему такой успешный человек, как он, ищет себе собеседника за деньги? Разве ему не с кем поужинать или поговорить? Нет никого более интересного, чем бывшая модель-горничная? Но еще больше меня волнует то, что моя интуиция словно отключилась, хотя должна вопить об опасности и подталкивать к побегу из этого угрюмого дома и от загадочного хозяина подальше.

Глава 9

– Еще ночью ты говорила, что тебя уволили, – хмыкает Яна, глядя на то, как я одеваюсь.

– Хозяин передумал.

– Прямо-таки хозяин? – хмыкает.

– Ну да… был не в духе, наверное, уволить грозился, я поняла его слова буквально, а потом выяснилось, что увольнение отменяется.

Врать Яне неприятно, потому что мы вроде как подружились еще вчера, установили в коллективе нормальные дружеские отношения. А сегодня я безбожно вру и недоговариваю. Наверное, правду говорят: солгавший раз, обманет не единожды. Я в своей лжи буду вариться еще долго, учитывая, с какой целью меня сюда послали.

– Подожди… – Яна натягивает на себя форму, в которой мы работаем, и смотрит на меня ошарашенно. – Правда сам хозяин?

– Он.

Я понимаю, что сболтнула лишнего, когда Яна требует все рассказать, а затем тащит меня на кухню, чтобы «поделиться этим со всеми».

– Ты единственная видела хозяина так близко, ты одна с ним разговаривала! – восклицает. – Мы все должны знать, как это было.

Я мысленно готовлюсь к рассказу «как я встретила того, кто предпочитает никого не видеть», но едва мы оказываемся на кухне, как получаем от управляющей приказ:

– Нужно привести в порядок закрытую спальню на втором этаже. Вы все трое сейчас идете туда и постарайтесь управиться как можно быстрее.

– Неужели Бес приезжает? – ахает Алиса, а нам с Яной остается лишь недоуменно переглядываться.

– Кто такой Бес? – спрашиваю, набравшись смелости.

– Об этом вам Алиса расскажет, а мне пока некогда. У меня тут запарка, нужно помочь с готовкой, все-таки важный и требовательный гость едет.

Управляющая закатывает глаза, а мы спешно направляемся к подсобке и, взяв оттуда все необходимое для уборки, идем на второй этаж. Пока я не дала никакого конкретного ответа Лавинскому, мои обязанности горничной никто не отменял.

– Что за закрытая комната? – спрашивает Яна, по всей видимости, сгорающая от любопытства точно так же, как и я.

– Спальня сына Лавинского, – шепотом говорит Алиса.

– Сына? – мы с Яной спрашиваем синхронно, переглядываемся.

Во взгляде Яны ловлю недоумение и шок, она вопросительно смотрит на меня, а я пожимаю плечами. Никакой информации о наличии у Лавинского сына я не нашла ни вчера, ни ранее, когда так же искала информацию. О личной жизни художника писали не так чтобы много, но из того, что я прочитала, сложилось впечатление эдакого ловеласа, который разбивает женские сердца. О том, что у него может быть ребенок, я и подумать не могла. Интересно, сколько ему? И как часто он появляется в доме? Судя по тому, что Яна не в курсе, редко. А когда заходим в комнату с покрытой толстым слоем пыли мебелью, эти догадки только подтверждаются.

Я ошарашенно осматриваюсь в спальне, явно принадлежащей подростку, а Яна настаивает, чтобы Алиса рассказала о сыне все, что знает.

– Мало я знаю, – отмахивается. – Ему, кажется, девятнадцать сейчас. Последний раз, когда он тут был, мы все едва не поседели. Он доводил всех, до кого мог добраться. С ним не получалось «не попадаться на глаза», потому что он словно сам выискивал встречи с прислугой и откровенно измывался, а жаловаться, как вы понимаете, было некому.

– Они не часто видятся с отцом? – задаю вопрос, принимаясь протирать пыль на тумбочке, стоящей у входа.

– Этого я не знаю. Может быть, Ян Вениаминович и ездит к сыну, но здесь его отпрыск давно не был. Он последний раз вылетел со скандалом.

– С каким же?

– Он…

– Так и знала, что за вами надо присматривать! – восклицает появившаяся неожиданно Алевтина Викторовна. – Вместо работы шушукаются. Ну-ка, быстро принялись за уборку! Вот-вот Матвей приедет, а вы даже не начали!

На то, чтобы ухватиться за швабры и тряпки, нам потребовались секунды. Едва мы начинаем шуршать, управляющая покидает комнату, а Яна снова пристает к Алисе. Мне тоже интересно, но о работе я не забываю. То, что сына Лавинского назвали Бесом, точно не предвещает ничего хорошего.

– Так что за скандал? – снова спрашивает Яна, натирая пол до блеска.

– Да он тут домработницу домогался. Пацану семнадцать, а ей было двадцать два или двадцать три, но она девочка неопытная, скромная, а он ее в углу зажал, она едва ноги унесла. Разбирались, конечно, долго. Матвей рассказывал отцу, что она сама к нему полезла, но удаленную мистическим образом запись с камер удалось восстановить, и стало понятно, что это он к ней приставал. Тогда охрану Ян Вениаминович всю уволил, кроме Семена, потому что того, кто взял денег и стер запись, так и не нашли.

– Он поэтому Бес? – тихо спрашиваю, изумленная рассказом.

Семнадцать лет! Я в эти годы думала только об учебе, а сыновья богатых родителей вот… становятся причиной увольнения невиновных людей.

– Бес он потому, что бесит всех неимоверно, – хохочет Алиса, впервые проявляя эмоции перед нами.

Вчера, честно говоря, она показалась мне немного зажатой и не желающей делиться чем-то сокровенным. На мои вопросы она отвечала нехотя, но сегодня все иначе. Мы становимся командой, чтобы привести в порядок комнату сына Лавинского.

Я за работой забываю о предложении, полученном вчера. После уборки комнаты мы бежим на подхват к Алевтине, носимся как угорелые, убираем беседку на улице, натирая ее до блеска, потому что Бес любит там отдыхать с друзьями, помогаем повару на кухне, чтобы стол ломился от лакомств, которые, опять же, любит Бес. Видно, что Лавинский для сына старается. Отдает приказы, но все же… пытается быть хорошим отцом.

– Приехал! – залетает на кухню Янка. – Я не знаю, он или нет, но из матового черного седана вышел молодой парень с вьющимися волосами до скул и с рюкзаком на плече.

– Он, – выдыхает управляющая. – Бесенок приехал.

– Нежничаете, Алевтина Викторовна, – говорит Алиса. – Он исчадье ада.

– Не перегибайте. Он паренек неплохой, но недолюбленный.

Мы переглядываемся и дружно решаем смолчать. Затихаем, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

– Полина! – вдруг восклицает Яна. – А ты нам так и не рассказала о своем ночном приключении!

– О каком это приключении? – настораживается Алевтина Викторовна.

– А вы не знаете? – удивляется Яна. – Вчера ночью Полинка что-то натворила, из-за чего ее сам хозяин уволить хотел, но потом он же и передумал. Расскажи, Поль, что у вас там произошло, пока все спали?

Глава 10

Стоит мне только открыть рот, чтобы поведать хоть что-то, как мы все одновременно подпрыгиваем от недовольного:

– Алевтина Викторовна!

Голос мне незнакомый, мальчишеский. Нетрудно догадаться, кому именно он принадлежит, ведь раньше в доме я таких не слышала. Самому младшему охраннику у Лавинского, как я вчера уже успела заметить, исполнилось минимум тридцать, так что нет ни единого шанса, что это не тот самый Бес.

– Прячемся, – пищит Янка, начиная крутиться вокруг своей оси в поисках укрытия.

– Ну-ка, успокоились, – пытается приструнить нас управляющая.

Через минуту на кухню заходит парень в потрепанных и грязных джинсах и в широкой, явно на пару размеров больше, футболке. Он приветливо улыбается и даже обнимает Алевтину Викторовну. На нас же даже не смотрит. Нас для него словно и не существует вовсе. Пустое место, фон, на который можно не обращать внимания.

– Матюша!

Нашу управляющую, кажется, ничего не смущает. Она искренне обнимает парня, хотя и на Матюшу он тянет в последнюю очередь. Слишком широкоплечий и чрезмерно нахальный. Последнее понимаю, когда он, наконец, удостаивает нас своим взглядом. Смотрит недолго и оценивает с ног до головы. Кривится.

– Как вы тут без меня? – хмыкает, обращаясь исключительно к Алевтине Викторовне.

– Скучно, – искренне отвечает она. – Без тебя всегда скучно.

Парень улыбается. Несмотря на его некую снисходительность, он вовсе не похож на того, кого называют Бесом. Вполне обычный тинейджер, слегка развязно себя ведет, но он ведь не простой ребенок, не вполне обычный, он – сын богатого родителя и наверняка с детства окружен богатством и избалован вседозволенностью. У нас была парочка таких детей, когда я училась в школе. Они вели себя так, словно являлись властелинами если не мира, то по крайней мере школы или даже города.

– Я планирую сегодня встретиться с друзьями. Они придут, мы посидим в беседке. С папой я договорился. Вы… приготовите что-нибудь? Папа сказал с вами поговорить напрямую.

– Конечно, Матюша, приготовим.

– Зашибись! – парень довольно хлопает в ладоши.

– А во сколько гости будут? И сколько человек?

– К шести. Где-то десять.

– Хорошо, все приготовим.

– Класс. Кстати, – уже собравшийся уходить парень резко оборачивается и смотрит прямо на нас. – Кто из вас Полина? Папа просил к нему зайти.

Я чувствую взгляды всех присутствующих, направленные на меня. Съеживаюсь от дискомфорта. Я так и не рассказала девочкам ничего, а Лавинский, судя по приказу, ждет ответа. Которого у меня, конечно же, нет.

– Отец в ванной, смежной с его комнатой, – говорит Матвей, глядя уже на меня. – Принесите ему кофе и… круассан.

– Он просил? – уточняю пересохшими вдруг губами.

– Конечно, он… Сказал, чтобы вы срочно к нему зашли.

– Хорошо, – поспешно сообщаю и, недолго думая, подхожу к кофемашине.

– Он любит эспрессо без сахара, – наставляет Алевтина Викторовна.

Я быстро нажимаю нужную кнопку, достаю тарелку и, аккуратно выложив на нее испеченный поваром несколькими часами ранее круассан с шоколадом, жду, пока приготовится кофе. Спиной чувствую, что на меня смотрят, хотя шаркающие шаги удаляющегося Матвея притихли.

– В ванную… – слышу за спиной тихий голос Алисы.

– С кофе, – подхватывает Яна.

– Девочки, – как-то словно устало произносит Алевтина Викторовна, – прекращайте.

Я стараюсь не реагировать, хоть и чувствую себя слегка виноватой, что так и не смогла поделиться его предложением. Впрочем, после таких вроде бы и аккуратных, но вместе с тем слегка задевающих замечаний начинаю размышлять над тем, как девочки воспримут его предложение? А меня, если я вдруг соглашусь? Мы ведь почти не будем видеться. Я фактически получу повышение и больше не смогу сплетничать с ними.

Впрочем, долго думать мне некогда. Кофе готов, круассан лежит на тарелке. Водрузив все это на поднос, цепляю на лицо улыбку и, проследовав через всю кухню, иду к лестнице, ведущей на второй этаж. Спальня Яна Лавинского находится в самом конце. Она большая, максимально светлая и холостяцкая. Здесь нет лишних предметов декора или ненужной мелочи. Все сухо и словно стерильно.

В центре – большого диаметра круглая кровать, огромный ворсистый ковер, прикроватная тумбочка с несколькими ящиками, комод, шкаф с зеркалом на всю высоту и аккуратный туалетный столик, на котором размещено несколько видов мужских духов, пара каких-то бутылочек, название которых я не могу прочитать, и кошелек с телефоном.

Осмотрев комнату за пару мгновений, иду к ванной. К заскокам Лавинского я, в общем-то, уже привыкла, но как бы я себя ни убеждала, что звать горничную в ванную для него не странно, никак не могу избавиться от мысли, что что-то здесь не так.

Медлю секунду, после чего аккуратно стучу в дверь, но ожидаемо не получаю ответа. Поразмыслив, опускаю ручку, хотя мысленно говорю себе, что это лишнее. Он может принимать ванну, или запросто предстать передо мной голым, или вообще…

О том, чем он еще может заниматься внутри закрытой ванной, думать хотелось в последнюю очередь, но мои мысли, как и всегда, бежали чуть впереди паровоза, то есть меня. Сделав глубокий вдох, толкаю дверь, подстегиваемая вдруг возникшими совсем уже непотребными и чересчур откровенными образами. И когда попадаю внутрь, я меньше всего жду увидеть картину, почти на сто процентов соответствующую той, которая родилась в моей голове.

Проблема в том, что я вижу именно ее.

Точнее, его. Ян Лавинский стоит в открытой настежь душевой кабинке под горячими струями воды, которые водопадом стекают с его груди ниже. Туда, куда тут же устремляется мой взгляд: к вздыбленному члену и мужской руке, которой художник виртуозно себя удовлетворяет. Я вижу мужской орган вживую впервые. Он большой, увитый тугими венами и влажный от стекающей воды.

Сглотнув, решаю выйти из ванной, но взгляд от резких движений почему-то оторвать не могу. А еще не могу справиться с разбушевавшимся от волнения сердцем и дрожащими руками, которые играют со мной злую шутку. Я ударяюсь локтем о дверь, раздается звон посуды, и через мгновение я смотрю уже не на член, а на внимательный взгляд Лавинского, направленный на меня.

Глава 11

Если бы раньше мне доводилось видеть мужской член вживую, я бы, может, повела себя иначе. Но так как такого счастья в своей обыденной жизни я не наблюдала, то и, как реагировать, не имею ни малейшего понятия. Понимаю только две вещи. Первая – не стоило смотреть. Вторая – нужно было сразу уйти. Я же ретировалась только тогда, когда Лавинский спросил ехидным голосом:

– Нравится смотреть?!

Я вылетела из его ванной словно ошпаренная. Чудом только не разлила кофе и даже оставила поднос с напитком на столике в спальне. Вниз спускалась с оглушительно бьющимся сердцем. Он просил кофе. Сам. И сцену ведь наверняка устроил специально, только вот зачем?

Пока спускаюсь, убеждаю себя, что ничего страшного не произошло. Множество женщин видят члены каждый день – и ничего. От этого не умирают. Но когда захожу на кухню и вижу пристальный взгляд Алевтины Викторовны, то чувствую, как начинают гореть щеки. Наверняка еще и краснеют – эту способность своего организма я всегда считала недостатком, который проявлялся в самый неподходящий момент.

– Все нормально? – спрашивает управляющая.

– Да.

– О, быстро ты! Неужели и правда только кофе хотел? – появляется на кухне Янка.

– Только кофе.

Надеюсь, что только его.

– И какой он сегодня?

– Как и всегда.

– Ну ты даешь, Поль… А мы-то откуда знаем, какой он всегда?

Я бы тоже предпочла не знать. И какой он всегда, и какой, когда прикасается к своему члену. Я не планировала видеть его потемневший от возбуждения взгляд, сжатые крепко челюсти и усмешку. Не жаждала слышать тяжелые глухие стоны, эхом отскакивающие от стен ванной. Я слышала их даже сейчас.

Остаток дня проходит в такой же суете, как и утро. К вечеру в дом стягиваются молодые люди. Они не задерживаются внутри – сразу же проходят на террасу, где для них уже накрыт стол и поставлен алкоголь. Алевтина Викторовна напомнила Матвею, что внутри гостям задерживаться дольше, чем на пять минут, нельзя. Это связано все с теми же мерами безопасности. В этих целях на каждом входе и выходе дежурит охрана сразу по два человека. Если вдруг охранникам покажется, что человек задержался внутри – один пойдет его искать.

Я узнаю это все из обрывков фраз. Делаю вывод, что Лавинский все же очень сильно любит сына, если при такой абсолютной нелюбви к людям он все же позволяет появиться в своем доме его друзьям.

– На сегодня свободны, – наконец выдает Алевтина Викторовна.

Я с наслаждением закрываю глаза. Представляю, как приму душ, постою под горячими струями, переоденусь в пижаму и, забравшись под одеяло, буду читать, но мои мечты тут же разлетаются вдребезги, стоит Алевтине произнести:

– Полина. Ян Вениаминович просил к нему зайти.

– Меня?

– Очевидно, что да.

Я вижу, как косо на меня посматривает Янка, но стараюсь на это никак не реагировать. Я же не виновата, что Лавинский вызывает к себе именно меня. Я бы предпочла отказаться, но так как выбора мне не дают и особо ни о чем не спрашивают, то приходится подниматься на второй этаж и идти туда, где я сегодня уже была. Управляющая сообщила, что хозяин ждет меня в спальне. Надеюсь, не на кровати и не в той же позе, что и в ванной.

Решиться зайти во второй раз оказывается проще, так как дверь в спальню приоткрыта, и внутри горит свет. Я все еще наивно полагаю, что такой человек, как Лавинский, не станет удовлетворять себя с открытой дверью и при включенном свете.

Толкнув дверь, вхожу все же с опаской, но художник, к счастью, сидит на кровати. Внимательно что-то просматривает на телефоне, а затем, заметив меня, резко поднимается и приближается. Я тушуюсь, не зная, куда себя деть. Обычно проблем в общении с противоположным полом у меня не возникало. Я по долгу службы привыкла и разговаривать, и флиртовать. Но то ли потому, что от Лавинского можно ждать чего угодно, то ли потому, что я должна помнить о болезни мамы, я понимаю, что должна быть начеку. Мне нельзя себя выдать, а для этого нужно минимизировать общение с Лавинским.

– Идем.

Берет меня за руку и без каких-либо объяснений ведет на выход из спальни. Я едва за ним поспеваю, но хуже, что иду, совсем не спрашивая куда. И, как назло, в коридоре сталкиваемся с Янкой, которая собирается в нашу комнату отдыхать. Она тут же прячет глаза и не смотрит на хозяина, зато, усмехнувшись, окидывает меня неодобрительным взглядом. Хочется сказать, что я ни при чем, мне даже выбора не давали, но на это Лавинский не оставляет времени. Оказавшись около лестницы, ведущей в мастерскую, указывает кивком наверх. Когда не понимаю, чеканит приказным тоном:

– Поднимайся!

Иду. Следом, слышу по шагам, он. У двери останавливаюсь, пропускаю художника вперед. Он прикладывает к электронному замку руку и толкает дверь. В прошлый раз я этого замка даже не заметила, и дверь спокойно открылась, видимо, она не блокируется, если кто-то находится внутри.

Заприметив замок, хмурюсь, понимая, что без Лавинского или того устройства, которым он открыл дверь, не обойтись. Уже оказавшись внутри, понимаю, что устройство – это кольцо. Необычное и странное, довольно большое, которое я раньше не замечала, но я и не осматривала его руки с длинными красивыми пальцами, ровной ногтевой пластиной. Аристократические, ухоженные. К собственному стыду, наткнувшись на Лавинского в ванной, я смотрела отнюдь не на пальцы.

– Зачем мы здесь?

– Хочу кое-что проверить, – говорит он и кивает на широкое кресло рядом с картиной. – Можешь присесть.

С прошлого раза тут все же кто-то убрался, потому что мастерская больше не похожа на комнату, по которой проехались бульдозером. Все чисто, натерто. Интересно, кому Лавинский доверяет настолько, что позволяет убираться здесь? В то, что это делает он самостоятельно, мне не верится. Он даже за чаем для себя спуститься не может, а тут… профессиональная уборка мастерской? Ни за что не поверю.

– Мы здесь надолго, так что садись.

– Простите, но я не могу надолго. Мое рабочее время закончилось.

– Значит ли это, что ты не принимаешь мое предложение?

Глава 12

Я очень хочу сказать ему «нет», но надо мной – двухмесячный контракт, по истечении которого я должна предоставить требуемую информацию. Итан так просто меня не отпустит. Мы условились встречаться один раз в неделю в обмен на то, что он не будет мне писать, потому что это слишком рискованно. Если бы у меня были сообщения, меня бы выставили отсюда в первый же день, и я совсем не уверена, что без последствий. Лавинский вполне мог бы вызвать полицию, написать заявление.

– Я приму ваше предложение, если вы оставите за мной один выходной.

– Я уже говорил, что это не проблема. Если согласна – садись в кресло.

– Но…

– Ты приступаешь к работе с момента создания. Завтра мои помощники предоставят тебе контракт, а пока – сядь!

Он не повышает голос, но в нем проскальзывает такая сталь и холод, что я поддаюсь по инерции. Сажусь в кресло и с выпрямленной спиной ожидаю дальнейших указаний, которых почему-то не следует. Лавинский словно обо мне забывает. Отвлекается на какой-то чемодан, прикасается к пустому холсту, заранее установленному на мольберте.

– Можешь расслабиться, – бросает небрежно, мазнув по мне непродолжительным взглядом.

Я откидываюсь на спинку кресла, устраиваюсь поудобнее, потому что после целого дня работы очень болит спина и гудят ноги. Если работа помощницей Лавинского предполагает сидение в шикарном широком кресле, то я выиграла джек-пот, но художник резко поднимается, подходит ближе, смотрит на меня сверху вниз. Он пугает меня непредсказуемостью. Угадать, что Ян Лавинский сделает в следующее мгновение – невозможно.

Поэтому, когда он перехватывает рукой мой подбородок, я задерживаю дыхание. Это явно переходит рамки обязанностей помощницы, хоть я еще в глаза не видела контракт, но тем не менее отстраниться я почему-то не могу. Продолжаю смотреть в гипнотизирующие глаза Лавинского и шумно выдыхаю.

Мужские пальцы поглаживают мою щеку, ласкают подушечками нежную кожу. Я вздрагиваю, когда Лавинский прижимается большим пальцем к моим губам, надавливает, вынуждая распахнуть рот, и скользит внутрь, соприкасаясь с языком. Я дергаюсь от незнакомого вкуса и запаха, вжимаюсь в кресло.

– Неприятно?

– Что вы делаете?

– Пытаюсь поймать искру.

Какую именно – не уточняю, да и Лавинский отходит. Возвращается обратно к мольберту, берет в руки кисть, а я вытягиваю шею, подобно жирафу, пытаюсь рассмотреть, но мне, конечно же, ничего не видно. От безысходности возвращаюсь к прежней позе, откидываю голову на спинку кресла и в блаженстве прикрываю глаза, чувствуя, как по всему телу растекается приятная нега.

Я резко распахиваю глаза, когда слышу громкую мелодию мобильного телефона. Вздрагиваю, осматриваюсь, вижу перед собой сидящего на корточках Лавинского и слышу, как звонит его мобильный. Настойчиво и громко. Он чертыхается, достает мобильный из кармана и, не глядя, сбрасывает звонок.

– Проснулась, – констатирует.

– Я долго спала?

– Да уж достаточно.

– А сейчас… я могу быть свободна?

– Так сильно хочешь от меня сбежать?

Необходимость отвечать на вопрос исчезает, когда в дверь мастерской стучат, а затем на пороге появляются несколько ребят в костюмах, видимо, из охраны.

– Ян Вениаминович, простите, что вламываемся. Форс-мажор у нас. Там одному из гостей плохо.

– И что? – отвечает, не глядя. – Вы не знаете, как набрать скорую?

– Там это… кажется, не все так просто, и ребята с собой что-то принесли. У них у всех зрачки…

Охранник не договаривает, так как Лавинский резко поднимается на ноги.

– Иди к себе! – бросает мне хмуро и идет к двери.

Пока прихожу в себя, почти все покинули мастерскую. Остается только один парень, который смотрит на меня в ожидании. Видимо, у них какой-то приказ не оставлять меня в мастерской одну. Я поднимаюсь на ноги, бросаю взгляд украдкой на мольберт, но холста там нет. Впрочем, кисти с красками по комнате не разбросаны, и на том хорошо. Значит, в этот раз процесс рисования прошел спокойнее. Интересно, правда, что же он рисовал и почему так секретно все прячет, никому не показывая?

Когда мне сказали, что в доме есть комната, которую не открывают, я сразу же подумала о чем-то вроде склада, в котором хранятся картины, но комната оказалась спальней сына Лавинского.

– Может, нужна помощь? – спрашиваю у паренька, когда прохожу мимо.

– Нет, не беспокойтесь, все в порядке.

Он мило улыбается, пропускает меня вперед и на выходе проверяет, заблокированы ли двери в мастерскую. Вниз мы спускаемся вместе. Я думала, что мы разойдемся каждый в свою сторону, но парень неожиданно ведет меня к моей комнате.

– Это обязательно?

– Что?

– Сопровождение.

– Таков приказ Яна Вениаминовича.

– Но я не слышала, чтобы он вам что-то говорил.

– Мы получаем приказы при поступлении на работу, Полина, – говорит с улыбкой.

– Вы знаете мое имя?

– И ваше, и всех остальных сотрудников дома. Все это входит в наши прямые обязанности.

– Хорошо, а вас?

– Что меня?

– Вас как зовут?

– Ростислав. Можно Слава, если так удобнее.

– У вас красивое имя, Ростислав, – говорю, замечая, что ему на самом деле не очень приятно, когда его зовут Славой, хоть он и сам это предложил.

– Сейчас в доме может быть небезопасно, – говорит Ростислав, когда останавливаемся у двери, ведущей в мою с Яной комнату.

Подозреваю, что уточнять, по какой именно причине в доме может быть небезопасно, бессмысленно. Но последние слова Ростислава вынуждают внутренности забиться в тревоге:

– Закройтесь на ключ и попросите Яну не выходить.

Что здесь происходит?