Читать книгу: «Современный Евгений Онегин»

© А.В. Савельев, автор, 2017

© А.Горшков, обложка, 2018

© Прогресс-Традиция, 2018

* * *

Почему и как был задуман роман в стихах из эпохи горбачевской перестройки «Современный Евгений Онегин»
(объяснительная записка автора)

Публикация романа в стихах из эпохи горбачевской перестройки «Современный Евгений Онегин», ставшая несколько неожиданной для меня самого, станет, вероятно, неожиданной также для моих знакомых и друзей. Предвижу их резонный вопрос, адресованный мне: как мог я, скромный историк и педагог по образованию, совсем не избалованный вниманием элитных кланов и публикациями ни в научных, ни в популярных изданиях, решиться на написание литературного произведения, в основе которого лежит, по сути, культурный реликт, тщательно изучаемый и канонизируемый отечественными и зарубежными литературоведами и культурологами вот уже в течение более двух столетий, а в системе российского народного образования демонстрируемый в качестве литературного шедевра начиная со школьной скамьи. И еще (это тоже неясно): как мог я, нестатусный и неофициальный историк и человек, далекий и от поэзии и от профессиональной литературы вообще, бросить вызов своим стихотворным опусом самому А.С. Пушкину?

«А может быть, так надо. Может быть, именно в этом великая сермяжная правда», – прикрываясь известным литературным афоризмом, мог бы ответить я всем, кто стал бы задавать мне подобные вопросы, напоминая при этом, что ярлык нестатусного историка (точнее – историографа) А.С. Пушкин носил в 1830-х годах вплоть до конца своей жизни с неменьшим достоинством, чем сейчас ношу его я¹.

Что касается моего литературного «вызова» Пушкину, то очевидно, что подобные «вызовы» никому и никогда не запрещались. Я думаю, что не будь подобных «вызовов» – не было бы ни «золотого», ни «серебряного» периодов в истории русской литературы. Лично для меня любое соревнование (соревнование не социалистическое, а интеллектуальное) представляется полезным всегда, были бы только для него хоть малейшие предпосылки и условия. Если вы считаете, что соревнование с

Пушкиным в области стихосложения заранее обречено на неудачу и потому невозможно, то я вижу в таком психологическом настрое лишь особенности вашей ментальности, воспитания и образования. Быть может, вы и правы… Но попробуйте! Рискните! Возьмитесь, как говорят литераторы, «за перо». И кто знает, что может у вас получиться, особенно тогда, когда обнаружатся признаки пусть самобытного, но таланта в вашей, безусловно, неординарной персоне.

Я, впрочем, не могу отрицать (и охотно признаю), что литературное произведение, опубликованное мной, выглядит необычно и даже загадочно: то ли мистификация, то ли пародия, то ли стилизованный плагиат… И чтобы раз и навсегда избавиться от домыслов и спекуляций со стороны различных «знатоков», «экспертов» и прочих ученых мужей, обитающих в области литературоведения, я решил подробно, не боясь деталей, описать основные этапы выработки творческой концепции этого произведения – от зарождения замысла до конкретизации окончательного плана. В своем описании я постараюсь быть вполне откровенным с читателями, и потому прошу рассматривать эту «объяснительную записку» как объективную и достоверную (хотя и мемуарную по сути) разновидность литературного творчества.

Случайная находка

Как зародилась идея этого произведения и почему я решил «переписать» знакомый с юношеских лет сюжет пушкинского «Евгения Онегина»? Вот те вопросы, на которые необходимо прежде всего дать объективные ответы. Никакого «творческого озарения» – увы! – не было, и события, о которых я начинаю рассказ, затянулись надолго почти на два десятилетия. Исходным рубежом этих событий можно считать мою случайную книжную находку в 1994 г. (Позднее я часто благодарил судьбу за этот неожиданный подарок и сравнивал свои восторги от обладания найденным «манускриптом» с теми переживаниями, которые, вероятно, испытал екатерининский вельможа-библиофил граф А.И. Мусин-Пушкин, обнаруживший среди книг одной из монастырских библиотек древнерусский сборник с текстом «Слова о полку Игореве». Хотя такое сравнение в историческом контексте очень условно, оно приятно мне до сих пор.) Итак, все началось осенью 1994 г., когда в одном из московских двориков среди груды выброшенных ненужных вещей, мусора, книг, бумаг и тряпья я обнаружил небольшую, скрепленную при помощи скоросшивателя стопку листов с бледным машинописным текстом. По форме и выделке это был типичный самиздат. На первом помятом листе, заменяющем собой обложку, от руки было выведено: «Евгений Онегин – 2». Фамилия и инициалы автора отсутствовали. Внизу была проставлена рукописная дата – 1994 г. Бегло просмотрев содержание найденных листов, я действительно обнаружил в них стихи.

Необычной могла бы показаться такая находка, но ведь и время то было необычное. Перестройка советского общества, начатая М.С. Горбачевым и его политическими сторонниками, только что завершилась полным, хотя и довольно неожиданным, развалом СССР, и страна вступала в новый, почти совершенно незнакомый ей период «капиталистического» (вроде бы) развития. Еврейское население СССР, настрадавшееся за годы советской власти от длительных антисемитских кампаний, массово устремилось за границу, преимущественно в Израиль. А так как увезти с собой «за кордон» все нажитое здесь десятилетиями добро было практически невозможно, то беглецы, отъезжая, оставляли многочисленные развалы барахла, в том числе и официально запрещенный ранее самиздат, то есть самодельную бесцензурную литературу советской эпохи. Хотя цензура в России в начале 1990-х гг. действительно была отменена, однако я был уверен в том, что стремление «тащить и не пущать» в нашем обществе проявится в дальнейшем еще не раз (и не ошибся в этом предположении), а потому полагал, что время самиздата отнюдь не миновало.

Вернусь, однако, к найденной мной тетрадке со стихами. Анонимный автор, которому она принадлежала, был, скорее всего, молодым начинающим поэтом, пытавшимся овладеть литературным мастерством при помощи приемов подражания классическим образцам. Поэтическая фактура найденного опуса не произвела на меня серьезного впечатления: автор, используя ритм и размер онегинской строфы, писал туго и довольно невразумительно, как и любой ученик-подражатель. Однако сюжет этого ученического «романа в стихах» показался мне достойным большего внимания. Как и у Пушкина, в центре повествования автора находились взаимоотношения четырех действующих лиц – двух мужчин (молодых москвичей – Евгения Онегина и Владимира Ленского) и двух женщин (жены Владимира Ленского – Ольги и ее кузины – Татьяны Лариной). Как и у Пушкина, взаимоотношения этих персонажей строились на основе любовных коллизий, но центральной была интрига, развивающаяся между Онегиным и Ольгой. Фигуры Ленского и особенно Татьяны воспринимались почти как второстепенно-периферийные. Так выглядела, кратко говоря, основная сюжетная линия анонимного поэтического произведения. Я, впрочем, довольно скоро забыл и об этой сюжетной линии, да и о найденной тетрадке со стихами. «Голые» девяностые, как и последовавшие за ними безликие «нулевые» годы, согласитесь, были не самым благоприятным временем для занятия литературой и изучения анонимных стихотворных произведений. Жизнь непрерывно подсовывала массу более неотложных и меркантильных проблем. Только о своих мытарствах в загадочной сфере московского жилищно-коммунального хозяйства я мог бы поведать заинтересованному читателю немало и удивительного, и поучительного. Именно бытовые проблемы превращались в те годы в проблемы чуть ли не глобально-эпического масштаба. Поэтому забвение моей стихотворной находки продолжалось более пятнадцати лет.

О существовании тетрадки со стихами анонимного автора я вспомнил лишь осенью 2009 г. в обстановке своей возросшей политической активности. К тому времени я успел вступить в Российскую объединенную демократическую партию (РОДП) «Яблоко» и в качестве активиста ее московской организации собирал подписи, необходимые для выдвижения кандидатов партии в Московскую городскую думу.

Попутно хотел бы, хотя бы кратко, охарактеризовать эту маленькую и довольно загадочную партию – «Яблоко». В ее деятельности действительно имеется много путаницы и нелепостей, что объясняется не только ошибками ее политического руководства, но и сильным влиянием со стороны российских спецслужб.

Только в московском отделении «Яблока», в организации Северного административного округа, где я состоял на учете, мне удалось обнаружить («раскрыть» или «вычислить», как сказали бы профессионалы) сразу двух внедренных агентов-осведомителей российских спецслужб. Один – В.А. Давидяк, состоял рядовым членом организации; другой – М.М. Петров, работал в московском аппарате партии на Пятницкой улице. Стаж пребывания в партии у обоих превышал десять лет, и мне всегда было непонятно, как люди, окружавшие их, не могли в течение столь длительного времени догадаться об истинных мотивах деятельности этих втершихся в партийные ряды чекистов-осведомителей. Но такова, видимо, специфика современного российского либерализма. Не скрою, иногда мне казалось, что даже лидеры партии «Яблоко» находятся под полнейшим контролем спецслужб России. Организационная слабость «Яблока» очень заметно проявляется и в другом отношении: в ее рядах, несмотря на проводимые время от времени «перерегистрации» (фактически – кадровые «чистки»), состоит огромное количество «мертвых душ», то есть членов партии, которые числятся лишь по спискам, но никакого реального участия в деятельности партии не принимают. Да и что могут сделать эти глубоко дебилизированные современными российскими mass media люди? Такова плата за организационный либерализм, проповедуемый в уставе партии и реализуемый на практике партийными лидерами «Яблока».

Должен заметить читателям, что прилагательное «объединенная» в официальном названии «Яблока» – лишнее. В действительности партия состоит из множества фракций, существование которых отнюдь не способствует ее объединению. Назову лишь те, которые известны мне: правозащитная фракция (руководитель – Валерий Борщев), фракция «Зеленая Россия» (лидер – Алексей Яблоков), женская (гендерная) фракция (руководитель – Галина Михалева), фракция «Солдатские матери» (руководитель – Светлана Кузнецова), Социал-демократическая фракция (лидер – Анатолий Голов), молодежная фракция – молодежное «Яблоко» – (до 2011 г. она возглавлялась Ильей Яшиным, после его исключения из партии лидеры – Кирилл Гончаров и Александр Гудимов), фракция предпринимателей (руководитель – Татьяна Ртищева) и созданная в последнее время фракция пенсионеров (руководитель – Алексей Борщенко). Наиболее активными и, можно сказать даже, профильными фракциями РОДП «Яблоко» во втором десятилетии ХХI в. являются правозащитная и гендерная фракции, а также фракция «Зеленая Россия»². Организационная и идеологическая лоскутность порождает многочисленные внутрипартийные трения, которые получают широкую огласку лишь после скандальных исключений из партии той или иной «неординарной» фигуры (именно такой характер носили исключения из «Яблока» Ильи Яшина и Алексея Навального).

Вообще, как я неоднократно замечал, организационные вопросы представляют собой едва ли не главное препятствие, мешающее успешному партийному строительству в «Яблоке». Да и квалифицированных партийных строителей там имеется немного. Лидеры партии, стараясь следовать примеру Г.А. Явлинского, основное внимание уделяют политической теории и ее идеологическому выражению; партийный аппарат («чиновная», если можно так выразиться, составляющая) занят в основном текущей работой; а рядовые члены партии сплошь и рядом руководствуются не нормами устава партии, а личными амбициями и целевыми установками. Курьезным, но характерным фактом, к примеру, может служить то, что вместо труднодоступного и к тому же постоянно редактируемого «экспертами» устава партии «Яблоко» на местах, прежде всего в первичных организациях, в последнее время с успехом используется некий его зарубежный эталон-заменитель под названием «Настольная книга либерала»³.

Политические кампании по выборам в органы государственной власти и управления (наподобие той кампании, в которой я принимал участие в 2009 г.) являются, по сути, основным элементом деятельности партии. Во время выборных кампаний, похожих на ажиотажные политические запарки, почти все члены партии действуют как довольно отлаженный механизм по добыванию вожделенных должностей для лидеров, но когда выборы заканчиваются, наступает обстановка расслабления, и все словно бы замирает до следующего избирательного цикла. Так по крайней мере кажется рядовым членам партии, но это впечатление обманчиво – аппарат партии, располагающийся в ее административном офисе, работает непрерывно. Сами же выборы с завидным постоянством приносят партии один и тот же результат – поражение. (Кремлевские политтехнологи, видимо, не зря получают свою зарплату.) Так произошло и в 2009 г., Московские выборы, завершившиеся 11 октября 2009 г. принесли следующий результат: в думу прошли представители всего двух партий. «Единая Россия» получила 32 мандата, а Коммунистическая партия Российской Федерации (КПРФ) – 3 мандата. «Яблоко», по официальным данным получившее лишь 4,7 % голосов от списочного состава избирателей, не преодолело 7 %-й барьер, требуемый для получения думских мандатов.

Как активный участник процесса подготовки выборов в думу и наблюдатель на одном из избирательных участков Москвы во время голосования, могу свидетельствовать о том, что выборы эти проходили в обстановке грубых нарушений российского избирательного законодательства и почти открытой фальсификации результатов голосования. Удаление наблюдателей с избирательных участков, массовое голосование по открепительным талонам, манипуляции с цифрами при подсчете бюллетеней и переписывание избирательных протоколов – вот лишь немногие из применявшихся приемов, бесспорно указывающих на произвол местной администрации. Об объективности результатов этих выборов не хочу даже говорить. Приведу лишь один характерный факт: на том избирательном участке, где в голосовании принимал участие лидер «Яблока» С.С. Митрохин и члены его семьи, по официальным данным, не было выявлено ни одного избирательного бюллетеня, поданного за партию «Яблоко»⁴.

После поражения все в политическом особняке на Пятницкой улице ходят подавленные и злые. «Власть еще раз проявила свой антидемократический характер», – публично заявляет Г.А. Явлинский. «Нас просто обокрали на выборах», – вторит ему С.С. Митрохин. Но попытка объяснить поражение исключительно деятельностью политических противников представляется мне дешевой уловкой. Ведь я вижу и понимаю, что руководство партии «Яблоко» не в силах реализовать намеченный политический курс даже в рамках своей собственной организации: либеральная идеология в большинстве случаев не подкрепляется конкретными делами, адекватно воспринимаемыми и с энтузиазмом реализуемыми наиболее пассивной частью РОДП «Яблоко» – ее рядовыми членами. Спрашивается: можно ли таким политикам доверять целую страну? Сама же партия, теряя поддержку даже в наиболее лояльных ей кругах российской интеллигенции, медленно но верно превращается в некое подобие политической секты, проповедующей либерализм.

В общем, как ни пытался я облагородить свои довольно наивные политические идеалы и привести их в соответствие с концепцией «яблочного» политического курса, мои оценки либералов начали мало-помалу приобретать сатирический характер и, к моему собственному удивлению, нашли законченное выражение в пафосе стихотворения А.В. Амфитеатрова «Герой нашего времени» (эта политическая сатира печаталась еще в годы Первой русской революции 1905–1907 гг.). Цитирую из этого произведения лишь наиболее запомнившиеся мне строки:

 
Я не построю баррикады
И цитадели не взорву.
Я к Пасхе жду себе награды
И к Рождеству, и к Рождеству!
 
 
Приятен мне огонь протеста,
Но надо ж чем-нибудь и жить:
Коль прогорит по земству место,
Пойду в полицию служить.
 
 
Конечно, горькая опека.
Но учит нас разумный век:
Не место красит человека,
А красит место человек!
 
 
Плачу в гимназию за сына.
По дому трачу денег тьму.
Покорен долгу гражданина,
Я приспособлюсь ко всему!
 
 
Готов ходить во всяких бармах,
Кто палку взял – тот мой капрал,
Но – верьте: даже и в жандармах
Я – либерал! Я – либерал!⁵
 

Хорошо выразил свою мысль А.В. Амфитеатров. Но видимо, чужд нашей русской природе дух либеральной умеренности и законопослушности, и всегда готов русский человек скатываться то влево (к топору), то вправо (к безудержному холуяжу перед «законной» властью).

Эволюция моих политических взглядов на либерализм, разместившаяся на немногих страницах этого повествования, в действительности продолжалась чуть более пяти лет. Но в 2009 г. я, рядовой «яблочник», далекий от понимания всех нюансов и тонкостей российской политики, просто собирал подписи. И занятие это, рутинное и малопривлекательное на первый взгляд, оказалось для меня очень познавательным и даже полезным.

Вы только представьте себе, как в действительности все это происходило. Летний вечер в Москве. Солнце уже начинает клониться к горизонту, но воздух еще зноен и неподвижен в лабиринтах городского пространства. Стемнеет еще не скоро. Я брожу вдоль московских улиц с подписными листами в руках, захожу во дворы, скверы и парки в надежде встретить людей, готовых не только поставить подпись, но и указать свои паспортные данные (они нужны для того, чтобы чиновники российской Центральной избирательной комиссии могли проверить подлинность всех собранных подписей). Сторонясь бомжей и школьной молодежи, я подхожу к пенсионерам, сидящим на лавочках и играющим в домино, к домохозяйкам, устремляющимся в магазины, к маргиналам, наслаждающимся тридцатиминутной прогулкой после очередной выпивки, к молодым мамам, катящим в колясках новорожденных, к бизнесменам, ведущим переговоры с контрагентами по мобильному телефону, к студентам, наблюдающим электронные изображения в планшетах или читающим свои книги, тетради с записями. Все это – мой контингент. Я предлагаю людям расписаться и указать номер своего паспорта в соответствующих графах подписного листа. А они?..

Реакция человека, с которым я веду беседу, почти всегда непредсказуема. Иногда, после нескольких загадочных вопросов – брань и злобное шипение: «Иди ты со своим Явлинским! Нам не нужна ваша дерьмократия, гниды продажные!» Кажется, скажи я еще пару слов – и придется драться. Иногда же – полнейшее одобрение, рукопожатия и похлопывания по плечу. Но чаще всего – равнодушие и безразличие, проявления той духовной лени, которой писатель И.А. Гончаров щедро наделил главного героя своего романа «Обломов». Я же иду все дальше и дальше, ищу все новых и новых персонажей для своего политического спектакля. Подобно артисту-профессионалу, я и сам меняю свое творческое амплуа – от политического лидера к брату-наставнику, от терпеливого школьного учителя к любовнику дам бальзаковского возраста, от агитатора к пропагандисту… Со своим «подписным контингентом» я гулял в московских садах и парках, пил кофе с коньяком в антрактах между «исповедями» москвичей, играл в футбол и бадминтон, слушал выступление экзотического музыкального ансамбля перуанских индейцев, вел беседы на моральные и религиозные темы… И как бы между делом – собирал подписи.

Примерно через месяц такого рода занятий, когда количество моих «подписных» контактов с москвичами перевалило уже за тысячу, я сделал важное социологическое (назову его так) открытие. Я понял, что представляет собой тот идеальный тип москвича, который может и даже непременно должен поставить подпись в моих подписных листах. Этот идеальный тип «подписанта», поддерживающего политическую оппозицию, по моим наблюдениям, должен был по большинству параметров максимально приближаться к образу Онегина – того самого «лишнего человека», о котором впервые я услышал еще в школе при изучении романа в стихах Пушкина. На практике же, естественно, этот тип являлся мне в двух основных своих разновидностях: мужской и женской. Мужской тип Онегина представлял собой интеллигента средних лет, человека с высшим образованием, одинокого, работающего, как правило, в бюджетной, то есть в сравнительно низкооплачиваемой, сфере. Женский тип Онегина (прошу прощения у феминисток за подобного рода сравнение) выглядел так: дама вполне созревшая, если не перезревшая (часто бальзаковского либо пенсионного возраста), с неопределенными политическими убеждениями, довольно образованная, одинокая, любящая содержать животных – собак, кошек или иную приятную ей живность. Люди именно этих статусных типов чаще всего откликались на мои предложения и расписывались в подписных листах, предлагаемых им. Мне стало ясно также, что в Москве появилась особая разновидность маргиналов – людей высокообразованных и даже интеллектуально одаренных, но лишенных крепких социальных корней и не «вписанных» в статусную структуру города, а значит, не определивших свою нишу в современной российской политике.

Вот тогда-то я вновь вспомнил о найденном ранее варианте самиздатского сюжета «Евгения Онегина», достал и перечитал его. Обнаружив кое-где образцы политической сатиры, мне захотелось использовать отдельные части этого произведения в качестве агитационных материалов для брошюр и листовок «Яблока». Я даже заготовил и показал кое-кому в партийном офисе на Пятницкой улице образцы моей листовки. Однако несовершенство формы агитационной заготовки и редакторская глупость не позволили использовать ученическую поэзию в качестве политической сатиры.

И тогда мне в голову пришла великолепная мысль. Я подумал: «А что если попытаться сделать собственную стилизацию или какую-нибудь иную творческую переработку не только пушкинского романа в стихах, но и найденного мной анонимного текста «Евгения Онегина»?» (Возможно, что существовали и другие стилизации пушкинского произведения. В таком случае мне пришлось бы принять во внимание и их.)

Так или иначе, но первоочередные вопросы, вставшие предо мной в это время, можно было сформулировать следующим образом:

Была ли анонимная рукопись, найденная мной, первой стилизацией пушкинского романа в стихах или существовали другие произведения подобного же рода?

К какому литературному жанру принадлежала рукопись, найденная мной?

Каким образом можно было создать собственную переработку произведения, в основе которого лежал бы текст пушкинского «Евгения Онегина»?

На эти вопросы нельзя было дать интуитивно-априорные ответы. Здесь требовался детальный анализ. Поэтому, отложив в сторону свои первоочередные исторические штудии, я превратился на какое-то время в литературоведа-исследователя.

Литературный культ А.С. Пушкина и его влияние на текстуальные заимствования из «Евгения Онегина»

Первым до странности грандиозным феноменом, с которым я столкнулся в своих поисках, был литературный культ Пушкина. Не заметить его было просто невозможно, так как со школьных лет всем советским (а теперь уже – и всем российским) учащимся внушали и продолжают внушать веру в абсолютную непогрешимость Пушкина-творца, в его неоспоримую гениальность. Негативные черты жизни и творчества поэта либо предпочитают не замечать, либо сводят к разного рода мелочам и прихотям его поэтической натуры. Культ этот начал складываться давно, еще при жизни поэта. Сначала влиятельные друзья из его ближайшего окружения (Н.М. Карамзин, В.А. Жуковский, П.А. Вяземский, А.И. Тургенев, П.А. Чаадаев, П.А. Плетнев) и коллеги по поэтическому цеху (Е.А. Баратынский, А.А. Дельвиг, В.К. Кюхельбекер) активно распространяли слухи о гениальности юного лицеиста-вундеркинда. Затем подогреваемая разного рода литературными и светскими скандалами молва о восходящем светиле русской поэзии начала проникать в литературную критику и публицистику – области, в которых не один В.Г. Белинский проявил себя ревностным почитателем творчества Пушкина – и приобрела характер почти официальной догмы. Наконец, в силу распространенности и повторяемости подобных слухов а также конформизма, естественно присущего людям, в слухи эти постепенно уверовало и все образованное российское общество. Пушкин стал восприниматься современниками как новый поэтический лидер, хотя и обладающий весьма оригинальным характером и поведением. Можно обоснованно утверждать, что, несмотря на некоторое охлаждение читающей публики к творчеству поэта в последние годы его жизни (1831–1837), культ Пушкина превратился в реальность уже в конце 1820-х – начале 1830-х гг.⁶

После смерти поэта его литературная репутация продолжала укрепляться благодаря явлению, которое можно назвать посмертной канонизацией. Ведь канонизация, по сути дела, есть не что иное, как культ, поддерживаемый после смерти его обладателя. Юбилеи (особенно столетние) со дня рождения и смерти Пушкина придавали все новые и новые импульсы славословию, изливавшемуся со всех сторон на отечественное «литературное светило». Обстановка одного из таких юбилеев, проводившегося по странному стечению обстоятельств в период апогея сталинских репрессий 1937 г. и представлявшего интерес не только с литературной точки зрения, уже являлась предметом серьезного исследования⁷. Но культ Пушкина, как это ни парадоксально, продолжал процветать и в «демократической» России, то есть уже после распада СССР. В качестве примера можно привести факты празднования двухсотлетней годовщины со дня рождения поэта, отраженные в объемистом сборнике документов, озаглавленном «Москва в 200-летие А.С. Пушкина»⁸. Материалы этого сборника, характеризующие исключительную помпезность проводимых торжеств, дают представление об официальных правительственных документах, подготовленных к юбилею, о прошедших в дни юбилея многочисленных научных конференциях, культурно-зрелищных программах, выставках и экспозициях, о демонстрировавшихся кинофильмах а также о публикациях произведений Пушкина и книг о Пушкине. Приведу один чрезвычайно характерный факт, демонстрирующий всю значимость, которую российское правительство придавало проведению подобного мероприятия: указом президента Российской Федерации Б.Н. Ельцина от 21 мая 1997 г. в России был установлен Пушкинский день, который должен был отмечаться ежегодно в день рождения поэта⁹.

Многочисленны и другие проявления культа Пушкина. К примеру, достаточно бегло пролистать приуроченные к разным юбилеям дореволюционные литературные подборки В. Каллаша¹⁰, ознакомиться с советскими и постсоветскими сборниками панегирических стихов, носящими стандартное название «Венок Пушкину»¹¹, осознать исключительную скрупулезность и тщательность, с которой писатель В.В. Вересаев собирал рассеянные по различным литературным источникам материалы для своей документальной книги «Пушкин в жизни»¹², и перечитать еще раз знаменитую Пушкинскую речь Ф.М. Достоевского, произнесенную в Москве 8 июня 1880 г.¹³, чтобы почувствовать тот прямо-таки запредельный восторг и энтузиазм, который вызывал в людях один только звук этого слова – «Пушкин».

Однако, аура пушкинского культа, к счастью, не распространилась на всю отечественную литературу. Магия рифмованных пушкинских строк даже в России не была тотально-всеохватывающей. Еще в 1830-е гг. наметились негативно-скептические тенденции в оценках творчества гениального поэта. Критиков поначалу было немного: Н.М. Языков, П.А. Катенин, Ф.В. Булгарин. Но даже пушкинский шедевр – «Евгений Онегин» – не всем современникам пришелся по душе. Вот, к примеру, какую эпиграмму за подписью С. Глинки можно было прочитать в одном из столичных литературных альманахов за 1830 г.:

 
«Странного света ты живописец,
Кистью рисуешь призрак людей!…
Что твой Онегин? Он летописец
Модных, бесцветных, безжизненных дней»¹⁴.
 

Автор этой эпиграммы был недоволен отсутствием в пушкинском романе в стихах «русского народного духа». И как показали последующие события, обвинение это оказалось достаточно серьезным.

Позднее, по мере формирования в России народнической идеологии и усиления ее влияния на литературу и искусство, критика творчества Пушкина стала приобретать все более массовый и агрессивный характер. Народнические идеи постепенно возобладали и в поэзии, где талант Н.А. Некрасова уже к 1860-м гг. стал рассматриваться как явление более прогрессивное и полностью альтернативное «элитарному» таланту Пушкина. Таким образом, отношение к пушкинскому поэтическому наследию в российском обществе в XIX в. было по крайней мере двойственным. Двойственность подходов наложила свой отпечаток и на процессы заимствования и переработки текста «Евгения Онегина» – на те процессы, которые протекали почти одновременно с выходом в свет отдельных глав пушкинского романа в стихах. В явлении своеобразной «альтернативности» переработок «Евгения Онегина» меня убедили и статьи отечественного литературоведа-исследователя И.Н. Розанова, который одним из первых начал серьезно изучать литературные заимствования и творческие переработки, осуществлявшиеся на основе текста пушкинского романа в стихах¹⁵. Сами же эти заимствования, как я имел возможность в дальнейшем убедиться неоднократно, можно было условно подразделить на две категории – подражания и сатирические переработки. Количество и тех и других исчислялось десятками. Таким образом, я довольно быстро понял, что найденная мной осенью 1994 г. стихотворная подшивка не является первым вариантом творческой переработки пушкинского текста.

Характеризуя ранние (периода 1820-х – начала 1830-х гг.) подражания тексту «Евгения Онегина», И.Н. Розанов в одной из статей писал: «Армия подражателей вербовалась из поклонников Пушкина… Не соперничество с великим поэтом руководило ими. Это было активное осмысление поразившего их литературного факта. У поэтов или читателей творческого типа являлось естественное желание попробовать себя в этом новом… жанре, дополняя или переиначивая тематику, стараясь овладеть формой, иногда как бы корректируя оригинал с точки зрения своего опыта. Это было закреплением в литературе новаторства Пушкина… Освоение всего сразу было непосильно для начинающих, и поэтому идет оно по разным участкам. Кто старается дать аналогичный тип героя, кто просто усвоить себе онегинскую строфу, кто – научиться непринуждённой манере изложения с лирическими отступлениями и т. п…Любопытно, что подражатели Пушкина легче всего заимствовали то из внешних приемов, что шло от Байрона, и очень туго – то, где проявлялось полное своеобразие Пушкина, например, онегинскую строфу. В Евгении и Татьяне наибольшее внимание привлекало всё внешнее и показное, прежде всего их имена. Вслед за Онегиным появляется Печорин, Томский, Двинский (все по северным рекам), вслед за Ленским идут близкие по звучанию: Ленин… барон Велен, Алинин, вслед за Лариным – Чарин, Гарин, Харин, Комарин. Подражатели состязаются друг с другом в придумывании звучных фамилий, например, Евгений Вельский, Владимир Стрельский, Сергей Зарельский… Большинство подражаний… носило обозначение “повесть в стихах”. Приниматься за “роман в стихах” решались немногие, и начинавшие ограничивались обычно одной, двумя, тремя главами; ни одного законченного стихотворного романа в течение 15 лет, с 1825-го по 1840 год, мы не знаем. Позднее, в 50–60-х гг., стали появляться такие романы, размером превосходящие “Онегина”»¹⁶. Такое впечатление производили первые, крайне несовершенные подражания пушкинскому роману в стихах.

Все же, к счастью, не все первые заимствования и переработки носили столь откровенно ученический характер. Собратья Пушкина по литературному творчеству Е.А. Баратынский и М.Ю. Лермонтов предприняли гораздо более изящную переработку содержания пушкинского произведения. Баратынский сразу в двух своих поэмах – «Бал» и «Цыганка» – продемонстрировал весьма своеобразное переосмысление структуры онегинской строфы и придумал к тому же оригинальный сюжет, ровняясь с Пушкиным лишь в изображении характеров отдельных своих героев, особенно – Елецкого. Лермонтов пошел еще дальше. Взяв прототип Онегина в качестве основы при изображении главного персонажа романа «Герой нашего времени», он использовал также и онегинскую строфу, но в произведении с совершенно иным сюжетом. Его поэма «Тамбовская казначейша» (1838), в которой пушкинская строфика была отделена от пушкинского сюжета, начиналась следующим, обращенным к читателю, поэтическим вступлением:

 
Пускай слыву я старовером,
Мне всё равно – я даже рад:
Пишу Онегина размером;
Пою, друзья, на старый лад.
Прошу послушать эту сказку!
Её нежданную развязку
Одобрите, быть может, вы
Склоненьем легким головы.
Обычай древний наблюдая,
Мы благодетельным вином
Стихи негладкие зальём,
И пробегут они, хромая,
За мирною своей семьёй
К реке забвенья на покой.
 

«Тамбовская казначейша», однако, не имела у своих первых читателей такого потрясающего успеха, как пушкинский «Евгений Онегин», и, уступая во многом другим произведениям Лермонтова, до сих пор действительно находится как бы на покое в реке литературного забвения.

Помимо онегинской строфы Лермонтов позаимствовал из пушкинского романа в стихах латинскую цифирь, обозначающую начало каждой новой строфы, и многоточия, которыми отмечались пропущенные поэтические строки (в отличие от Пушкина Лермонтов ставил эти многоточия не в промежутках между строфами, а прямо внутри строф, нарушая, таким образом, рифму и заставляя читателей ломать голову над содержанием пропущенных строк). Именовать подобные действия плагиатом вряд ли можно, однако непосредственное влияние творчества одного поэта на другого здесь, бесспорно, присутствует.

Среди многочисленных подражаний, как довольно примитивных по форме и содержанию, так и более совершенных с поэтической точки зрения, литературные критики уже в первой половине XIX в. выделяли роман в стихах пожелавшего сохранить инкогнито (анонимного) автора под названием «Евгений Вельский». (Позднее весь текст «Евгения Вельского» был опубликован в одном из московских издательств под фамилией забытого в наше время литератора М.И. Воскресенского¹⁷.) «Евгений Вельский» – незаконченное произведение, публиковавшееся подобно пушкинскому роману в стихах частями по главам. Всего было выпущено две книжки этого сочинения: первая глава – в 1828 г.; первая, вторая и третья (в одной книге) – в 1829 г. Отрывки из четвертой главы в 1832 г. публиковались в московском литературном альманахе «Улыбка весны». Литературная критика уже в те времена отмечала поэтическое мастерство автора-анонима и пародийный – в большей степени чем, подражательный – характер всего произведения. Заслуживает внимания, в частности, оценка влиятельного в те годы издателя и критика Н.А. Полевого, высказанная им на страницах журнала «Московский телеграф»:

«“Евгений Вельский”, вероятно, написан для шутки, – отмечал он. – Автор хотел в смешном виде представить охоту подражать, делающую столько зла нашим стихотворцам, иначе кто же не шутя решится писать поэму, в которой название, расположение, всё до смешной точности скопировано с Онегина? Автор также назвал свою поэму романом, а героя Евгением, издал теперь одну первую главу отдельно, приложил к ней “Разговор автора с книгопродавцем”, расположил строфы, точно как у Пушкина, даже для большего сходства выпустил несколько строф…Напечатал поэму свою точно так, как напечатан Онегин, и, словом – такого подражания мы доныне не видели, не слыхивали, и довольно посмеялись, читая, как автор передразнивает Пушкина в выражениях и оборотах слов… Автор поступил прекрасно: может быть, не всякий решится подражать Онегину, прочитавши Вельского и посмеявшись над ним. А то страсть подражать Пушкину дошла было до самой забавной крайности»¹⁸.

Некоторые критики полагали даже, что талант автора «Евгения Вельского» вполне сопоставим с талантом Пушкина. Поэтическое значение «Евгения Вельского» признавал позднее и И.Н. Розанов, посвятивший ему сразу два раздела своей обширной статьи о ранних подражаниях тексту пушкинского «Евгения Онегина»¹⁹.

«Евгений Вельский» – интересное, но оставшееся незаконченным и совершенно неизвестное современным читателям литературное произведение. В качестве образца стиля М.И. Воскресенского мне хотелось бы представить два фрагмента этого «романа в стихах»: редко цитируемый отечественными издателями пушкинского оригинала «Разговор автора с книгопродавцем», в котором напрямую ставится задача пародирования пушкинского текста, и две строфы из третьей главы «Евгения Вельского», посвященные луне. Примеры эти помогут, как мне кажется, читателям по достоинству оценить поэтический уровень творчества М.И. Воскресенского.

Разговор автора с книгопродавцем:

 
Автор
Не хочешь ли ты, милый друг,
Купить моё стихотворенье?..
Книгопродавец
Эх, сударь! Право недосуг,
Оставьте ваше сочиненье.
Божусь вам – мне не до него,
Своих хлопот ей-ей беремя!
Когда-нибудь в другое время.
Автор
Вот! Ты не выслушал всего,
Не знаешь, что хочу печатать.
Книгопродавец
Советую, сударь, припрятать
Пока вам рукопись свою.
Ох! У меня теперь в тисненьи
Вралёва все стихотворенья;
И руку отрубить даю,
Коль не остануся с накладом;
Капризен что-то ныне свет,
Подписчиков почти что нет,
Не только в лавке – даже на дом
Теперь я кой к кому ходил,
Но нет – успеха что-то мало!
Автор
Да, милый, странно, а бывало
Вралёвых свет всегда любил.
Но не об этом, друг мой, слово —
Ты просмотри мою тетрадь,
В ней всё так мило, всё так ново,
Что я, без хвастовства сказать,
Быть может, ей себя прославлю,
Зоилов ногти грызть заставлю.
И – хоть к Парнасу путь далёк —
Лавровый ухвачу венок.
Книгопродавец
Всё может быть – но с сожаленьем
Я должен ваш восторг прервать.
Хоть обессмертитесь твореньем,
Я не могу его принять.
Притом, позвольте вам заметить,
Вы, кажется, из новичков —
Что публика вас может встретить
Не слишком пылко… Свет таков!
Но я о вздоре заболтался —
Спросить осмелюся ли вас…
Я к авторам уж примелькался,
А вас так вижу в первый раз…
Автор
Не мудрено, мой друг любезный,
Я в первый раз ещё пишу,
И труд не вовсе бесполезный
На жертву музам приношу.
Мой жребий был досель безвестным,
Я был поэт, но про себя —
Теперь путь славы полюбя,
Я также быть хочу известным,
И кинувши удел простой,
Желаю быть поэт прямой.
Читая новые творенья
Российских лириков, певцов
Я сам исполнен вдохновенья,
Поэтам вслед лететь готов.
Но не подумай, чтоб желанье
Быть равным им – влекло меня.
Поверь мне: твердо знаю я,
Что нет во мне их дарованья,
И мне ль за ними вслед парить?
Нет! Не ищу им равным быть.
Книгопродавец
Чего ж вам хочется, скажите?
Мне непонятна ваша цель.
И, кажется, не осудите —
Напрасно взяли вы свирель.
Едва ли лавры вы пожнёте.
Нет, мудренёнько их достать —
В Жуковские не попадёте,
И Пушкиным вам не бывать.
Автор
А! Вот о Пушкине – и, кстати —
Ты знаешь, у него в печати
Поэма есть…
Книгопродавец
Его Руслан?
Автор
О нет, тот маленький роман…
Книгопродавец
Евгений? Кто его не знает?
Роман нам этот доставляет
Таки порядочный доход,
И весь учёный наш народ
Его как чудо восхваляет!
Автор
Согласен с ними и с тобой.
Как ни суди о нём кто строго —
Хорошего всё очень много:
Стихи прекрасны, слог живой.
И это-то стихотворенье
Я пародировать хочу…
Ты удивился? Изумленье
Сейчас твоё я прекращу:
Мне вздумалось в часы свободы —
А у меня их много есть —
Не за сонеты, не за оды,
А за роман в стихах присесть.
Задумал – сделал. И тетрадка
Готова мигом – вот она.
Книгопродавец
Слова мне ваши как загадка —
Ведь есть поэма уж одна
Евгений?
Автор
Есть. А вот другая.
И я прошу вас, созерцая
Её, как надо полюбить,
И, напечатав, в свет пустить.
Названье то же ей: Евгений.
И я успехом льщу себя,
Что мне в удел хоть не дан Гений,
И хоть совсем не Пушкин я —
Но, может быть…авось, удастся
И мне понравиться кому?
Пусть критики вооружатся
И, волю злому дав уму,
Найдут меня несносным, скучным,
Я быть решился равнодушным.
Книгопродавец
И должно так. Я вас хвалю.
Кому уладить с целым светом?
Как критике не быть предметом?
Я вашу рукопись куплю —
Кто знает, может быть, войдёте
Вы чрез неё и славы в храм?
Автор
А вы барыш ей наживёте.
Вот прибыль и обоим нам!
Книгопродавцы и поэты
Связь тесную должны иметь —
Мы все бессмертием одеты,
Должны и вас кой-чем одеть!
Евгений, Пушкина поэма,
Книгопродавцам не наклад,
А у меня ведь та же тема,
И следственно – такой же клад.
На первый раз одну главу я
Отдать решаюся в печать,
А там посмотрим… как узнать —
Быть может, много напишу я…
Теперь же – хоть стыдненько мне —
Но прежде нежели простимся…
Книгопродавец
Узнать хотите о цене?
И дело! Мы уговоримся,
А там и с Богом!..
Автор
Решено!
Да! Вот забыл ещё одно:
Оберточку уж попестрее —
Да не мешал бы и виньет —
Такая книжка ведь скорее
Себе читателей найдёт.
Смеётесь вы? Да, уверяю,
Что я в Москве примеры знаю.
Иной умом почти осёл,
Но чувствуя в себе охоту
К красивенькому переплёту,
И библиотеку завёл²⁰.
 

Хочу подчеркнуть, что М.И. Воскресенский пародировал, по существу, мистифицированное вступление Пушкина к первой главе «Евгения Онегина», которое публиковалось лишь в самом первом издании этого произведения в 1825 г. и в дальнейшем никогда не повторялось и не тиражировалось. Не желая привлекать внимание современных читателей к мистификаторским способностям Пушкина, даже такой квалифицированный комментатор текста пушкинского произведения, как Ю.М. Лотман, ограничивается по этому поводу лишь краткой и довольно невразумительной ремаркой²¹.

А вот IV и V строфы из третьей главы «Евгения Вельского», которые их автор посвятил луне:

 
Луна! О ней уж сколько пели
В эклогах, одах и во всём.
Её на лире и свирели
Мы и теперь ещё поём.
Она – урочный час свиданий,
К ней куча приторных посланий,
И чуть уж сел кто у окна,
Глядишь – и выплыла луна!
О ночи бедное светило!
Уж кто тебя не тормошил?
Кому твой луч уж не светил?
Кто не взывал к тебе уныло!
И живописец и поэт —
Все любят твой приятный свет.
 
 
Ты пребогатое сравненье
Для всех унылых героинь,
Затейливое украшенье
Лугов, лесов, долин, пустынь.
А сколько видов ей: кровава,
Томна, печальна, величава,
Скромна, задумчива, бледна,
Подчас глупа, подчас красна,
Порой отрада в грустной доле,
Ну, словом, бедную луну,
Хотя всё ту же и одну
Мы все коверкаем по воле,
И каждый автор, как портной,
Даёт ей цвет свой и покрой²².
 

Высокое поэтическое качество приведенных онегинских строф, посвященных луне, не стал бы отрицать, вероятно, и сам Пушкин. Несомненно также, что М.И. Воскресенским была предпринята попытка не только пародировать пушкинский текст, но и, по словам И.Н. Розанова, попытка дать «собственную вариацию на новую, выдвинутую Пушкиным тему: история современного молодого дворянина на фоне быта»²³. Бесспорно и то, что автор «Евгения Вельского» поставил перед собой весьма нелегкую задачу – творчески (то есть исключительно поэтическими средствами) поколебать складывавшийся в те годы литературный культ Пушкина.

Таковы были результаты моих первых вторжений в область пушкиноведения, где я постепенно начал и ориентироваться, и осваиваться. Привлекая в своей работе материалы двух солидных московских библиотек и доступное мне пространство интернета, я довольно быстро накапливал нужный материал, но чем больше приобщался к изучению «литературных реакций» на пушкинский текст «Евгения Онегина», тем больше осознавал трудоемкость той работы, которую мне предстояло выполнить. Гнетущее ощущение масштабности и сложности стоящей предо мной задачи еще более усилилось после знакомства с одним из оригинальных тематических сборников, приуроченных, как повелось в нашей стране, к очередному пушкинскому юбилею. Сборник, называвшийся «Судьба Онегина», включал в себя тексты наиболее известных подражаний, пародий и продолжений пушкинского романа в стихах²⁴. Внимательно изучив содержание этого сборника, я мог вскоре назвать имена и фамилии уже более трех десятков отечественных литераторов (не только профессионалов, но и любителей), которые в разное время и с разным успехом пытались дописать, пародировать либо представить собственную стилизацию текста пушкинского «Евгения Онегина».

Смущала и беспокоила меня лишь крайняя разнородность накапливавшегося поэтического материала: в собираемую мной коллекцию попадали и вполне законченные литературные произведения, сравнимые по объему с пушкинским «Евгением Онегиным» (М.Ю. Лермонтов «Тамбовская казначейша»; Д.Д. Минаев «Евгений Онегин нашего времени»; А.Г. Лякидэ «Судьба лучшего человека»; Липецкий (А.В. Каменский) «Надя Данкова»; Лери (В.В. Клопотовский) «Онегин наших дней»; А. Карамзин «Борис Ульин»; Н. Колотенко «Граф Томский»; А.Е. Разоренов К неоконченному роману “Евгений Онегин”»; Lolo (Л.Г. Мунштейн) «Онегин наших дней»; Н.А. Тучков «Евгений Онегин ХХ века»; Игорь Северянин «Рояль Леандра»; А.Г. Архангельский, М.Я. Пустынин «Евгений Онегин в Москве»; И.С. Симанчук «Четыре Онегина»; Т.Г. Кулакова «Татьяна. Продолжение романа А. Пушкина “Евгений Онегин”»; А.П. Климай «Онегин и княгиня N»), и поэтические работы, больше напоминающие пробы пера начинающих авторов и состоящие в лучшем случае всего из двух-трех глав (Д.Ю. Струйский-Трилунный «Онегин и Татьяна, или Прерванное свидание»; Н. Муравьев «Котильон»; Ивлев (И.Э. Великопольский) «Московские минеральные воды. Повесть в стихах. Глава первая. Консилиум»; А.И. Полежаев «Сашка»; В.П. Руадзе «Внук Онегина»; Е.Г. Янковский «Кривое зеркало. Евгений Онегин (Обозрение г. Ровно в стихах)»; К.И. Чуковский «Нынешний Евгений Онегин»; Н.К. Чуковский «Новый Евгений Онегин»; В.А. Адольф «Евгений Онегин. Глава последняя»; Л. Аркадский (А.С.Бухов) «“Евгений Онегин” по Луначарскому»; Н.Ю. Верховский «Евгений Онегин в Ленинграде»; А.Г. Архангельский «Евгений Онегин в Прозоровке»; Ю. Казарновский «Новые строфы “Евгения Онегина”»; А.А. Хазин «Возвращение Онегина»; Д.А. Пригов «Евгений Онегин Пушкина»; Э.М. Абрамов «Я к вам пишу. Десятая завершающая глава к роману А.С. Пушкина “Евгений Онегин”»; В. Дагестанский. «Евгений Онегин 2000 года»), и даже небольшие стихи или стихотворные фрагменты, вставленные порой в довольно неожиданный поэтический контекст (например, стихотворение В.С. Курочкина «Рассказ няни» или большой отрывок из поэмы В.В. Маяковского «Хорошо», пародирующий разговор пушкинской Татьяны со своей няней. Этот отрывок начинается в тексте поэмы Маяковского со строк «Петербургские окна / Сине и темно» и заканчивается строчками «Быть может, на брегах Невы / Подобных дам видали вы?»).

Совершенно неожиданную стилизацию пушкинского произведения я встретил однажды, читая прозу В.В.Набокова. В самом конце его романа «Дар» прочитал: «Прощай же, книга! Для видений – отсрочки смертной тоже нет. С колен поднимется Евгений – но удаляется поэт. И всё же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть… судьба сама ещё звенит – и для ума внимательного нет границы – там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака – и не кончается строка». В тексте этой небольшой концовки было что-то очень знакомое. Но что? Приглядевшись, я понял, что предо мной была онегинская строфа, записанная прозой.

Если же перевести этот прозаический текст в «классическую» поэтическую форму, он будет выглядеть еще более изящно:

 
Прощай же, книга! Для видений —
Отсрочки смертной тоже нет.
С колен поднимется Евгений —
Но удаляется поэт.
И всё же слух не может сразу
Расстаться с музыкой, рассказу
Дать замереть… судьба сама
Ещё звенит – и для ума
Внимательного нет границы
Там, где поставил точку я:
Продленный призрак бытия
Синеет за чертой страницы,
Как завтрашние облака —
И не кончается строка.
 

Социальная среда подражателей тексту пушкинского романа в стихах включала в себя преимущественно интеллигенцию самого широкого профессионального уровня и идеологического пошиба: помимо многочисленных литераторов там встречались музыканты (среди них – П.И. Чайковский), артисты, чиновники, педагоги и – как специфически советский элемент – узники ГУЛАГа. Да и сам процесс осмысления и переработки сюжета пушкинского романа в стихах в творческой среде вполне мог послужить основой для создания даже в подцензурных условиях очень своеобразных – если не сказать «уникальных» – литературных произведений, вдохновленных в значительной степени бесподобно переменчивой обстановкой хрущевской оттепели²⁵.

Мало-помалу весь этот неупорядоченный поэтический «архив» начал интеллектуально угнетать меня. И я все острее чувствовал потребность в его систематизации и осмысленном обобщении. Но для реализации этой потребности в свою очередь были нужны определенные руководящие идеи, то есть своего рода теоретический фундамент, опираясь на который, я и смог бы в дальнейшем осуществлять квалифицированный литературный анализ. Я занялся поисками этих руководящих идей и, затратив немало времени, обнаружил их в современных филологических трудах по интертекстуальности, в сочинениях отечественного литературного критика-диссидента А.Д. Синявского и в зарубежной славистике (прежде всего в скрупулезнейшем исследовании Беатрис фон Самбик-Вейдели, детально анализирующем практически все литературные «отклики» на пушкинский текст «Евгения Онегина», появившиеся в России как в XIX, так и в XX в.).

Руководящие идеи

К чрезвычайно привлекательным явлениям в отечественном пушкиноведении я с некоторых пор отношу деятельность небольшой группы литераторов (писателей и ученых), которые, не являясь ни врагами, ни друзьями А.С. Пушкина, сумели очень точно обозначить самые существенные особенности творчества этого поэта, а заодно – и стереть с него оболочку литературно-мифологического культа – некое подобие той серой краски, которой известная скульптура поэта, созданная А.М. Опекушиным, покрывается в течение уже многих десятилетий в Москве, на площади, носящей его имя²⁶. Первое место среди этих литераторов лично я отдаю А.Д. Синявскому – критику-диссиденту и автору замечательного во многих отношениях эссе «Прогулки с Пушкиным».

Публицистическое эссе (хотя жанр этого произведения, вероятно, можно определить и иначе) «Прогулки с Пушкиным» было задумано А.Д. Синявским во второй половине 1960-х гг. во время его пребывания в заключении, где он отбывал судебный срок, полученный по так называемому «делу Синявского –

Даниэля» 1966 г.²⁷ Несмотря на «лесоповальную» специализацию автора – а может быть, именно вследствие этого обстоятельства, – эссе А.Д. Синявского написано прекрасным литературным языком, понятно и правдиво, хотя его основная идея несколько завуалирована. А.Д. Синявский отнюдь не нападает – хотя это и может показаться на первый взгляд – на Пушкина и вовсе не стремится поколебать его статусную позицию в литературе. Наоборот, он стремится в максимальной степени раскрыть перед читателями подлинную, вполне реальную сущность поэзии Пушкина, одновременно нанося удары по искусственно созданным культовым наслоениям, которые многочисленные пушкинские «ценители» привносили и продолжают привносить в русскую литературу.

Содержание эссе «Прогулки с Пушкиным» интересно с очень многих сторон, и ему следует уделить повышенное внимание. Вполне оригинальной можно признать уже вводную часть этого произведения, где ставятся неудобные вопросы и констатируются нетривиальные положения, почти каждое из которых может стать причиной нервного стресса у не терпящих альтернатив пушкинских поклонников.

«При всей любви к Пушкину, граничащей с поклонением, нам как-то затруднительно выразить, в чём его гениальность и почему именно ему, Пушкину, принадлежит пальма первенства в русской литературе, – пишет Синявский, уже в самом начале эссе заостряя свою и без того оригинальную творческую позицию – Помимо величия, располагающего к почтительным титулам, за которыми его лицо расплывается в сплошное популярное пятно с бакенбардами, – трудность заключается в том, что весь он абсолютно доступен и непроницаем, загадочен в очевидной доступности истин, им провозглашенных, не содержащих, кажется, ничего такого особенного (жест неопределенности: “да так… так как-то всё!”). Позволительно спросить, усомниться (и многие усомнились): да так ли уж велик ваш Пушкин, и чем, в самом деле, он знаменит за вычетом десятка-другого ловко скроенных пьес, про которые ничего не скажешь, кроме того, что они ловко сшиты:

 
…Больше ничего
Не выжмешь из рассказа моего —
 

резюмировал сам Пушкин это отсутствие в его сочинениях чего-то большего, чем изящно и со вкусом рассказанный анекдот, способный нас позабавить. И, быть может, постичь Пушкина нам проще не с парадного входа, заставленного венками и бюстами с выражением неуступчивого благородства на челе, а с помощью анекдотических шаржей, возвращенных поэту улицей словно бы в ответ и в отместку на его громкую славу»²⁸.

Начало работы, как видим, многообещающее. Но эпатажные с точки зрения ортодоксального пушкиноведения идеи продолжают сыпаться одна за другой и далее по ходу всего изложения текста: «Он (Пушкин. – А.С.) не играл, а жил, шутя и играя»; «Да это же наш Чарли Чаплин, современный эрзац-Петрушка, прифрантившийся и насобачившийся хилять в рифму»; «Сопутствующая амурная мимика в его растущей любви к искусству привела к тому, что пушкинская Муза давно и прочно ассоциируется с хорошенькой барышней, возбуждающей игривые мысли, если не более глубокое чувство, как это было с его Татьяной. Та, как известно, помимо неудачливой партнерши Онегина и хладнокровной жены генерала, являлась личной Музой Пушкина и исполняла эту роль лучше всех прочих женщин. Я даже думаю, что она для того и не связалась с Онегиным и соблюдала верность нелюбимому мужу, чтобы у неё оставалось больше свободного времени перечитывать Пушкина и томиться по нём. Пушкин её, так сказать, сохранял для себя»; «Пустота – содержание Пушкина»; «Нужно ли говорить, что Пушкин по меньшей мере наполовину пародиен? Что в его произведениях свирепствует подмена, дергающая авторитетные тексты вкривь и вкось? Классическое сравнение поэта с эхом придумано Пушкиным правильно – не только в смысле их обоюдной отзывчивости. Откликаясь “на всякий звук”, эхо нас передразнивает. Пушкин не развивал и не продолжал, а дразнил традицию, то и дело оступаясь в пародию и с её помощью отступая в сторону от магистрального в истории литературы пути. Он шёл не вперёд, а вбок»;

«В его текстах живет первобытная радость простого называния вещи, обращаемой в поэзию одним только магическим окликом»; «Пафос количества в поимённой регистрации мира сблизил сочинения Пушкина с адрес-календарем, с телефонной книгой»; «Ему главное покрыть не занятое стихами пространство и, покрыв, засвидетельствовать своё почтение. Поражает, как часто его гениальность пробавлялась готовыми штампами – чтобы только шире растечься, проворнее отреагировать. При желании он мог бы, наверное, без них обойтись, но с ними получалось быстрее и стих скользил, как на коньках, не слишком задевая сознание. Строфа у Пушкина влетает в одно – вылетает в другое ухо: при всей изысканности она достаточно ординарна и вертится бесом, не брезгуя ради темпа ни примелькавшимся плагиатом, ни падкими на сочинителей рифмами»; «Смерть на дуэли настолько ему соответствовала, что выглядела отрывком из пушкинских сочинений. Отрывок, правда, получился немного пародийный, но это ведь тоже было в его стиле»²⁹.

Стиль и содержание пушкинского «Евгения Онегина» также не остаются без внимания критика, «гуляющего» с Пушкиным. Позволим А.Д. Синявскому и здесь развернуть свою аргументацию по интересующему нас предмету более подробно, ограничивая ее лишь допустимым размером цитат.

Об «энциклопедичности» романа в стихах и о роли автора в нем:

«Энциклопедичность романа в значительной мере мнимая. Иллюзия полноты достигается мелочностью разделки лишь некоторых, несущественных подробностей обстановки. Там много столовой посуды, погоды, бальных ножек, и вследствие этого кажется, чего там только нет. На самом же деле в романе в наглую отсутствует главное и речь почти целиком сводится к второстепенным моментам. На беспредметность “Онегина” обижался Бестужев-Марлинский, не приметивший всеми ожидаемого слона. “Для чего же тебе из пушки стрелять в бабочку?.. Стоит ли вырезывать изображения из яблочного семечка, подобно браминам индийским, когда у тебя в руке резец Праксителя?” (Из письма к Пушкину, 9 марта 1825 г.).

Но Пушкин нарочно писал роман ни о чём. В “Евгении Онегине” он только и думает, как бы увильнуть от обязанностей рассказчика. Роман образован из отговорок, уводящих наше внимание на поля стихотворной страницы и препятствующих развитию избранной писателем фабулы. Действие еле-еле держится на двух письмах с двумя монологами квипрокво, из которого ровным счётом ничего не происходит, на никчемности, возведённой в герои, и, что ни фраза, тонет в побочном, отвлекающем материале. Здесь минимум трижды справляют бал, и, пользуясь поднятой суматохой, автор теряет нить изложения, плутает, топчется, тянет резину и отсиживается в кустах, на задворках у собственной повести. Ссора Онегина с Ленским, к примеру, играющая первую скрипку в коллизии, едва не сорвалась, затертая именинными пирогами. К ней буквально продираешься вавилонами проволочек, начиная с толкучки в передней – «лай мосек, чмоканье девиц, шум, хохот, давка у порога», – подстроенной для отвода глаз от центра на периферию событий, куда, как тарантас в канаву, поскальзывается повествование»³⁰.

Об особенностях композиции «Евгения Онегина»:

«Роман утекает у нас сквозь пальцы, и даже в решающих ситуациях, в портретах основных персонажей, где первое место отведено не человеку, а интерьеру, он неуловим, как воздух, грозя истаять в сплошной подмалёвок, и, расплывшись, сойти на нет – в ясную чистопись бумаги. Недаром на его страницах предусмотрено столько пустот, белых пятен, для пущей вздорности прикрытых решетом многоточий, над которыми в своё время вдосталь посмеялась публика, впервые столкнувшаяся с искусством графического абстракционизма. Можно ручаться, что за этой публикацией опущенных строф ничего не таилось, кроме того же воздуха, которым проветривалось пространство книги, раздвинувшей свои границы в безмерность темы, до потери, о чём же, собственно, намерен поведать ошалевший автор»³¹.

И наконец – как итог всему неординарному публицистическому рассуждению, – общая оценка Синявским-Терцем пушкинской поэзии:

«Мы видим, как, подменяя одни мотивы другими (служение обществу – женщинами, женщин – деньгами, высокие заботы – забавой, забаву – предпринимательством), Пушкин постепенно отказывается от всех без исключения, мыслимых и придаваемых обычно искусству, заданий и пролагает путь к такому – до конца отрицательному – пониманию поэзии, согласно которому та “по своему высшему, свободному свойству не должна иметь никакой цели, кроме себя самой”. Он городит огород и организует промышленность с тем, чтобы весь ею выработанный и накопленный капитал пустить в трубу. Без цели. Просто так. Потому, что этого хочет высшее свойство поэзии»³².

И далее:

«Пушкинские кивки и поклоны в пользу отечества, добра, милосердия и т. д. – не уступка и не измена своим свободным принципам, но их последовательное и живое применение. Его искусство настолько бесцельно, что лезет во все дырки, встречающиеся на пути, и не гнушается задаваться вопросами, к нему не относящимися, но почему-либо остановившими автора. Тот достаточно свободен, чтобы позволить себе писать о чём вздумается, не превращаясь в доктринёра какой-либо одной, в том числе бесцельной, идеи.

 
Дорогою свободной
Иди, куда влечёт тебя свободный ум…
 

Ландшафт меняется, дорога петляет. В широком смысле пушкинская дорога воплощает подвижность, неуловимость искусства, склонного к перемещениям и поэтому не придерживающегося твердых правил насчет того, куда и зачем идти. Сегодня к вам, завтра к нам. Искусство гуляет. Как трогательно, что право гуляния Пушкин оговорил в специальном параграфе своей конституции, своего понимания свободы.

По прихоти своей скитаться здесь и там,

 
Дивясь божественным природы красотам…
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Вот счастье! Вот права…
 

Искусство зависит от всего – от еды, от погоды, от времени и настроения. Но от всего на свете оно склонно освобождаться. Оно уходит из эстетизма в утилитаризм, чтобы быть чистым, и, не желая никому угождать, принимается кадить одному вельможе против другого, зовёт в сражения, строит из себя оппозицию, дерзит, наивничает и валяет дурака. Всякий раз это – иногда сами же авторы – принимают за окончательный курс, называют каким-нибудь термином, течением и говорят: искусство служит, ведёт, отражает и просвещает. Оно всё это делает – до первого столба, поворачивает и – ищи ветра в поле.

Некоторые считают, что с Пушкиным можно жить. Не знаю, не пробовал. Гулять с ним можно»³³.

Содержание «Прогулок с Пушкиным» Синявского-Терца сыграло для меня роль своеобразного «мерила» или методологического маяка, позволившего достаточно четко отделить поэзию Пушкина от той спекулятивной псевдолитературной оболочки, которая окружала эту поэзию в течение почти двух столетий. Этими же методологическими мерками я измерял и содержание многочисленных «откликов» на пушкинский текст «Евгения Онегина».

Дальнейшие поиски руководящих идей протекали у меня преимущественно в виде библиографических штудий, которые, правда благодаря использованию компьютеров, в наше время чрезвычайно упростились. Однако по характеру я всё-таки консерватор, и как историк, то есть человек, смотрящий преимущественно назад, а не вперед, с недоверием отношусь даже к интернету. Поэтому я по старой привычке бреду в Российскую государственную библиотеку (РГБ, в недалеком прошлом носившую имя В.И. Ленина), вхожу в ее электронный каталог и получаю даже больше того, что мог бы дать в аналогичном случае интернет. К примеру, проведя поиск в электронном каталоге РГБ по словосочетанию «Евгений Онегин», я получаю на экране монитора подборку из 1123 наименований. Анализ этой подборки больше всего напоминает промывку золотоносного песка на Колыме: отделяя пустую породу, я ищу золото. И – как оказывается – ищу не зря.

Под порядковыми номерами 348 и 349 на экране монитора высвечивается:

348. Sambeek-Weideli Beatrice van. «Евгений Онегин» А.С. Пушкина. Библиография. Eine Bibliographie zu Puskins <Evgenij Onegin> (Slavica Helvetica, Band 35), Lang Verlag, Bern, Frankfurt am Main, New York, Paris, 1990. 390 S.;

349. Sambeek-Weideli Beatrice van. Wege eines Meisterwerks. Die russische Rezeption von Puskins <Evgenij Onegin>. (Slavica Helvetica, Band 34), Lang Verlag, Bern, 1989. 510 S.

Это означает, что в 1989 и в 1990 гг. в зарубежном периодическом издании «Slavica Helvetica» были опубликованы две большие работы, автор которых поставил перед собой важную исследовательскую задачу – с максимальной полнотой проанализировать все «отклики» и «заимствования», сделанные в России на основе пушкинского текста. Первая из указанных работ (под № 348) представляла собой наиболее полную библиографию пушкинского произведения «Евгений Онегин», опубликованную за рубежом. Вторая – № 349, название которой можно было перевести как «Путь шедевра. Русские восприятия пушкинского текста “Евгения Онегина”» – являлась, по сути дела, диссертацией, защищенной автором (Беатрис фон Самбик-Вейдели) в одном из престижных европейских университетов.

Когда я познакомился с содержанием двух этих работ (а сделать это можно было лишь в несколько привилегированном Отделе русского зарубежья РГБ, в помещении бывшего элитного спецхрана, располагавшегося на самом верхнем этаже библиотеки), я понял, что лучших справочных материалов, подробно характеризующих все «заимствования», «переделки» и «отклики» на текст пушкинского романа в стихах, мне не найти. Со справками из работ Б. Самбик-Вейдели по полноте не могли сравниться ни обстоятельные комментарии к тексту «Евгения Онегина» Н.Л. Бродского, Ю.М. Лотмана и В.В. Набокова, ни оригинальный многоцелевой указатель К. Лапина, ни юбилейный «Ономастикон» О.С. Крюковой, ни фундаментальная двухтомная «Онегинская энциклопедия» под общей редакцией Н.И. Михайловой, выделявшаяся даже на фоне скрупулёзно отредактированных работ, подготовленных к двухсотлетнему юбилею со дня рождения поэта.³⁴

В отличие от интеллектуального многословия, господствовавшего в эмигрантских и постсоветских справочных изданиях к пушкинскому тексту, у Б.Самбик-Вейдели все было разложено, как говорится, «по полочкам», причем не только в самой диссертации, но и в подготовительной и вспомогательной к ней работе – библиографии к «Евгению Онегину». Большая часть этой библиографии давала представление о публикациях, проникнутых идеями пушкинского культа. «Культовый» характер представленного материала отчетливо проявлялся уже при знакомстве с рубрикацией первых глав книги: Издания «Евгения Онегина»; Рукописи «Евгения Онегина»; Литература о «Евгении Онегине»; Нерусские публикации о «Евгении Онегине»; «Евгений Онегин» на других языках; «Евгений Онегин» в музыке; «Евгений Онегин» на сцене; «Евгений Онегин» в киноискусстве; «Евгений Онегин» в изобразительном искусстве³⁵. Однако заключительные главы библиографии Б. Самбик-Вейдели характеризовали уже работы, ставившие под сомнение или вовсе ломавшие расхожие представления о культе Пушкина в литературе, – это были главы о стилизациях, пародиях и других переработках текста пушкинского романа в стихах, а также о литературных откликах на эти публикации³⁶.

Таким образом, публицистические новации и откровения А.Д. Синявского (А. Терца), высказанные им в эссе «Прогулки с Пушкиным», после знакомства с работами Б. Самбик-Вейдели обрели для меня вполне осязаемую историко-литературную форму, наполненную многочисленными фактами – конкретными публикациями. Обе работы (книги А.Д. Синявского и Б. Самбик-Вейдели) указывали на то, что пушкинский культ в русской литературе не был ни тотальным, ни доминирующим: немало авторов пытались в разное время и в разной форме преодолеть его или по крайней мере поставить ему преграды.

Разобравшись в том, как складывался пушкинский культ и выяснив специфику его влияния на русскую литературу, я, тем не менее, не добился почти никакого прогресса в определении (точнее говоря – в понимании сути) жанра того литературного произведения, которое было найдено мной и которое фактически послужило импульсом начатого затем литературоведческого исследования. В самом деле, что же такое я обнаружил на страницах найденной в 1994 г. стихотворной машинописной подборки – стилизацию, пародию, бурлеск или, может быть, обыкновенный плагиат? Раньше я подходил к этому вопросу абсолютно интуитивно, не вникая в суть дела. Теперь же мне предстояло опереться на достижения современной (боюсь употреблять здесь определение «научной») филологии.

Я начал подбирать и изучать соответствующий материал (сугубо филологический) и скоро понял, что столкнулся с довольно сложной и слабо разработанной в теоретическом плане проблемой. Стоявшая передо мной задача, в сущности, заключалась в том, чтобы выяснить специфические черты тех литературных произведений, которые создавались при помощи определённых изменений (в литературоведении такие изменения называются травестией), вносимых в текст другого произведения, являющегося образцом и основой для данной литературной переработки-травестии. В кажущемся монолитным советском литературоведении, изначально ориентированном на демонстрацию партийности в литературе, приукрашивание социальных явлений и культовый холуяж, проблематика, связанная с травестией текста, не была и не могла быть ни приоритетной, ни доминирующей. Поэтому полное отсутствие научной строгости в терминах и определениях вполне осознавалось мной уже при знакомстве с советской литературоведческой теорией, касающейся интересующих меня проблем. Сам термин «травестия» в прежнем формате определялся как своеобразный жанр комической поэзии, близкий к пародии и бурлеску³⁷, бурлеск же характеризовался как жанр комической пародийной поэзии³⁸, а пародия – как комическое подражание художественному произведению или группе произведений³⁹.

Столь расплывчатые и смахивающие на тавтологию термины не только не проясняли специфики каждого из указанных видов литературного подражания, но, наоборот, лишь запутывали подходы к пониманию этой специфики. Стоит подчеркнуть также, что жанр пародии, наиболее привлекавший внимание советских литературоведов, в теоретическом плане был осмыслен довольно поверхностно⁴⁰, а такое фундаментальное в зарубежной филологии понятие, как «интертекстуальность» отечественные литературоведы предпочитали вообще не употреблять.

Положение дел начало меняться лишь в 1990-е гг., когда крах коммунистической идеологии позволил российским литературоведам не только опереться в своих работах на основы теории интертекстуальности, но и начать собственные теоретические поиски в этом направлении.⁴¹ В работах постсоветского времени отечественные литературоведы и филологи обращали внимание прежде всего на демонстрацию применения и характеристику понятийного аппарата интертекстуальности, но даже весьма серьезные научные работы (к примеру, монография В.П. Москвина) зачастую по-своему и довольно своеобразно истолковывали основные фигуры и стили интертекста.

Между тем – как показывают исследования и просто здравый смысл, – интертекстуальность является характернейшей чертой пушкинских произведений⁴², а пространные комментарии В.В. Набокова позволяют судить не только о галлицизмах, но и обо всех фигурах интертекста, встречающихся в стихотворном романе А.С. Пушкина⁴³.

Учитывая то обстоятельство, что в российской филологии до сих пор нет четких и полностью откорректированных определений основных понятий интертекстуальности, и полагая, что приоритет в разработке теории интертекстуальности принадлежит зарубежным исследователям, я, после довольно долгого размышления, пришел к выводу о необходимости использовать в своей работе те термины и определения, которые использует французская исследовательница-филолог Н. Пьеге-Гро. Теоретическая концепция Н. Пьеге-Гро привлекла внимание прежде всего тем, что любой вид интертекстуальности, рассматриваемый в ее рамках, вполне можно было интерпретировать как разновидность подражания, то есть «мимесиса» (по терминологии Аристотеля) – явления, которое с античных времен считалось основой не только поэтики, но и любого вида искусств. Разновидностями подражания можно считать и все формы травестии текста (это явление Пьеге-Гро именовала в своей работе «деривацией») – стилизацию, пародию и бурлеск.

Стилизация, очевидно, представляла собой наиболее простую форму подражания, основанную на имитации стиля автора. Так хороший ученик всегда стремится подражать своему учителю. «При стилизации, – отмечает в своей работе Н. Пьеге-Гро, – исходный текст не подвергается искажению, имитируется лишь его стиль, поэтому при подобного рода подражании выбор предмета не играет роль», иными словами, «мишенью стилизации является не конкретное сочинение, а стиль автора в целом, общие особенности которого можно извлечь из любых его книг»⁴⁴. Пародией и бурлеском именовались более сложные формы подражания, основу которых определяла уже существенная трансформация (травестия) либо стиля, либо сюжета произведения того автора, которому пытаются подражать. По мнению Н. Пьеге-Гро, с которой я вполне солидарен, «в основе бурлескной травестии лежит перевод в низкий стиль того или иного произведения при сохранении его сюжета, суть же пародии заключается в трансформации текста, когда изменению подвергается сюжет, а стиль сохраняется»⁴⁵.

Руководствуясь всеми этими определениями, а в затруднительных случаях заглядывая в брошюру В.П. Москвина, я мог теперь вполне осмысленно анализировать и классифицировать накапливавшийся поэтический материал, попутно знакомясь с различными интертекстуальными феноменами, возникавшими либо через травестию, либо через использование доступного мне научно-справочного аппарата. Тождественность основных понятий поэтики я определял, ориентируясь в основном на классический учебник Б.В. Томашевского⁴⁶, в выводах же, вытекавших из анализа всего материала, стремился к максимальной независимости.

Анализ

Приступая к анализу довольно многочисленных подражаний и переработок текста пушкинского романа в стихах, я должен был прежде всего четко определить цель такого анализа, поскольку любые филологические поиски, лишенные конкретной цели, попросту бессмысленны. Работа, проделанная ранее в этом направлении, подводила к мысли, что конечной целью предполагаемого анализа должно стать определение той формы травестии, которую я мог бы взять за основу при создании собственного интертекстуального образца (иначе говоря – переработки) текста пушкинского произведения. Практически для достижения этой цели нужно было решить следующий вопрос: какая из трех литературных форм – стилизация, пародия или бурлеск – является наиболее совершенной и подходящей формой для собственной переработки текста пушкинского «Евгения Онегина»? Ориентируясь на решение этой задачи и стараясь соблюдать хронологическую последовательность при выборе накопленных поэтических образцов, я и приступил к анализу. Разумеется, предпринятое мной «проникновение в поэтический материал» отличалось от тех изящных академических приемов и поисковых стратегий, которыми характеризуются, например, сочинения Умберто Эко, но за добросовестность и последовательность всех своих действий я читателям ручаюсь. Несмотря на большое количество стилизаций текста пушкинского романа в стихах, появившихся в России уже в 1820–1830-х гг., первое произведение, которое в хронологической последовательности мне пришлось анализировать, оказалось бурлеском.

Первая глава «Евгения Онегина» А.С. Пушкина была опубликована в 1825 г., и в том же году в Москве в рукописях («самиздатом», употребляя современный термин) начали распространяться первые главы довольно любопытной поэмы «Сашка», в которых описывались разгульные картины студенческого быта и которые были написаны таким «лихим» литературным стилем, какой не пропустила бы ни одна цензура. (Цензурный запрет на публикацию этой поэмы в России соблюдался до 1861 г., когда она все же была разрешена к печати и опубликована, правда с огромнейшими купюрами.) Автором этого скандального литературного произведения оказался студент Московского университета Александр Иванович Полежаев, в молодости – гуляка и дебошир, а в зрелые годы типичный неудачник, окончивший дни своей жизни в солдатской казарме после очередной экзекуции за воинскую провинность.

«Сашка» – во многом автобиографическое произведение, хотя созданное, видимо, экспромтом – приемами поэтической травестии текста пушкинского романа в стихах. Особенностью этой травестии, превращающей текст в типичный бурлеск, является то, что статусная позиция главного героя резко снижена: вместо независимого светского щеголя-гуляки перед читателями предстает вечно нуждающийся студент-провинциал – прототип самого А.И. Полежаева – Сашка. Поэт, словно бы насмехаясь над цензурой, правдиво указывает даже подлинную свою фамилию:

 
«Студенты всех земель и краев!
Он ваш товарищ и мой друг;
Его фамилья Полежаев
А дальше… Эх, друзья, не вдруг»⁴⁷.
 

В полном соответствии с текстом пушкинского романа в стихах травестированная поэма Полежаева начинается с дорожных размышлений молодого племянника о манерах и образе жизни своего петербургского мецената-дядюшки:

 
Мой дядя – человек сердитый,
И тьму я браней претерплю,
Но если говорить открыто —
Его немного я люблю.
Он – чёрт, когда разгорячится,
Дрожит, как пустится кричать,
Но жар в минуту охладится —
И тих мой дядюшка опять.
Зато какая же мне скука
Весь день при нём в гостинной быть,
Какая тягостная мука
Лишь о походах говорить,
 
 
Супруге строить комплименты,
Платочки с полу поднимать,
Хвалить ей шляпки её, ленты,
Детей в колясочке катать,
Точить им сказочки да лясы,
Водить в саду в день раза три
И строить разные гримасы,
Бормоча: «Черт вас побери».
Так, растянувшись на телеге,
Студент московский размышлял,
Когда в ночном на ней побеге
Он к дяде в Питер поскакал⁴⁸.
 

Прочитав эти первые строфы поэмы «Сашка», даже неспециалист легко поймет, что Полежаев еще не овладел техникой онегинской строфы, но влияние стиля и образов пушкинского «Евгения Онегина» уже воспринято и отражено в форме этого полупрофессионального произведения. Прочитайте еще 10–12 строф – и вам станет ясно, что автор довольно откровенно срисовывает портрет главного героя с самого себя, занимаясь в основном не изображением характеров действующих персонажей (в этом А.И. Полежаев никогда не достигал особой виртуозности), а эпатажной поэтической мемуаристикой. Во всем чувствуются молодость и вольнолюбивые мечтания, а отдельные стихи выглядят едва ли не как строки революционных прокламаций:

 
«Но ты, козлиными брадами
Лишь пресловутая земля,
Умы гнетущая цепями,
Отчизна глупая моя!
Когда тебе настанет время
Очнуться в дикости своей,
Когда ты свергнешь с себя бремя
Своих презренных палачей?»⁴⁹
 

Придет время – и вольнолюбивый студент Московского университета дорого заплатит за то, что осмелился откровенно высказывать столь крамольные мысли: в России на вольнолюбивое литературное творчество любого уровня всегда стремились набросить цензурно-политическую узду. Основное же литературное достижение Полежаева – бурлескная травестия – выражалась в том, что вместо образа жизни и похождений молодого светского повесы, Онегина, он демонстрирует читателям быт московского студенчества, вспоминает о собственных походах в публичные дома и о драках, сопровождавших эти походы. Специфика быта московских студентов начала XIX в., с хамством и мордобоем, зачастую сопутствующими этому быту, представлялась при этом чрезвычайно колоритно. К примеру:

 
Ах, много, много мы шалили!
Быть может, пошалим опять.
И много, много старой были
Друзьям найдется рассказать
Во славу университета.
Как будто вижу я теперь
Осаду нашу комитета.
Вот Саша мой стучится в дверь…
«Кто, наглый, там шуметь изволит?», —
Оттуда голос закричал.
«Увидит тот, кто дверь отворит», —
Сердито Саша отвечал.
 
 
Сказав, как вихорь устремился —
И дверь низверглася с крючком.
И, заревевши, покатился
Лакей с железным фонарём.
Се ты, о Сомов незабвенный!
Твоею мощной пятерней
Гигант, в затылок пораженный,
Слетел по лестнице крутой!
Как лютый волк стремится Сашка
На девку бледную одну,
И распростерлася Дуняшка,
Облившись кровью на полу⁵⁰.
 

Завершить свой эпатажный поэтический труд Полежаеву так и не удалось: слишком уж негативный резонанс в правоохранительной среде вызывали даже строфы, распространявшиеся в рукописном виде. Как издавна повелось в нашем Отечестве, вскоре был написан и донос, предназначенный к сведению самого императора. Николай I, ознакомившись с содержанием верноподданной бумаги, изъявил желание взглянуть на дерзкого студента, осмелившегося писать столь похабные стишки, а взглянув и даже вдоволь поиздевавшись над автором (царь заставил Полежаева вслух читать свою поэму, и сам тут же комментировал ему все услышанное), «отечески» изменил линию его судьбы, повелев направить со студенческой скамьи прямо в армию – рядовым солдатом. Там, в казармах, спустя некоторое время А.И. Полежаев и завершил дни своей недолгой и непутевой жизни⁵¹.

Поэма Полежаева «Сашка» стала первым бурлеском на текст пушкинского романа в стихах, с которым я имел возможность детально познакомиться. В моем поэтическом «архиве» сохранилось еще несколько произведений подобного же рода

(тексты Ю. Казарновского, И. Губермана, С. Гессена, В. Ардова, М. Коссовского), содержание которых я не буду анализировать здесь. Хочу сообщить читателям лишь то, что литературная травестия такого рода вошла в моду в России (разумеется, в не-подцензурном виде) в конце XVIII в. под влиянием сочинений самобытного литератора и переводчика И.С. Баркова⁵² и некоторых поэтов, писавших в подобном же стиле, кстати – отчасти даже и А.С. Пушкина⁵³.

Об особенностях творчества этого «литературного течения» (если только в данном случае возможно говорить о «литературном течении») можно судить на основании нескольких весьма неординарных и любопытных поэтических произведений, ныне, к счастью, уже опубликованных⁵⁴. Не собираясь разбирать и вдаваться в детали анализа сочинений такого рода, я все же не могу отказать себе в удовольствии привести в качестве примера вступление и фрагмент первой главы поэмы «Евгений Онегин» некоего автора-анонима, жившего в России, очевидно, в ХIX в. и писавшего в стиле Ивана Баркова. Хотя этот талантливый поэт-аноним, полностью сохраняя сюжетную канву Пушкина, совершенно не использует онегинскую строфу, приводимые ниже строки ясно покажут читателям, каким образом осуществляется бурлескная травестия пушкинского романа в стихах (наиболее «откровенные» слова в этом отрывке отмечены отточиями):

 
Евгений Онегин
На свете, братцы, всё г. вно.
Все мы порою что оно,
Пока бокал пенистый пьём,
Пока красавиц мы е. ём.
 
 
Е..ут самих нас в ж. пу годы.
Таков, увы, закон природы.
Рабы страстей, рабы порока
Стремимся мы по воле рока
 
 
Туда, где выпить иль е. нуть,
И по возможности всё даром,
Стремимся сделать это с жаром,
И поскорее улизнуть.
 
 
Но время между тем летит
И ни х…я нам не простит,
То боль в спине, в груди одышка,
То геморрой, то где-то шишка.
 
 
Начнем мы кашлять и д. истать
И пальцем в ж. пе ковырять,
И вспоминать былые годы.
Таков, увы, закон природы.
 
 
Потом свернётся лыком х. й,
И, как над ним ты ни колдуй,
Он никогда уже не встанет,
Кивнёт на миг и вновь завянет
 
 
Как вянут первые цветы,
Морозом тронутой листвы.
Так всех, друзья, нас косят годы,
Таков, увы, закон природы.
 

Глава первая

 
Мой дядя самых честных правил
Когда не в шутку занемог,
Кобыле так с утра заправил,
Что дворник вытащить не смог.
 
 
Его пример другим наука,
Коль есть меж ног такая штука,
 
 
Не тычь её кобыле в зад,
Как дядя – сам не будешь рад.
С утра как дядя Зорьке вставил
И тут инфаркт его хватил.
Он состояние оставил,
Всего лишь четверть прокутил.
 
 
Его пример другим наука.
Что жизнь? Не жизнь – сплошная мука.
Всю жизнь работаешь, корпишь,
И не доешь и не доспишь.
 
 
И, кажется, достиг всего ты,
Пора оставить все заботы,
Жить в удовольствие начать,
И приостыть, и приотстать,
 
 
Ан нет! Готовит подлый рок
Суровый, жесткий свой урок.
 
 
Итак, конец приходит дяде,
На век прощайте водка, б. яди,
И в мрачны мысли погружен
Лежит на смертном одре он.
 
 
А в этот столь печальный час
В деревню вихрем к дяде мчась,
Лишенный всяческих забот,
Наследник явится вот-вот⁵⁵.
 

Понятно, что использовать подобного рода поэтический стиль для травестии текста пушкинского произведения в стране, где литература столетиями развивалась, подчиняясь директивным указаниям цензоров, было бы крайне затруднительно. Я заработал бы лишь репутацию литературного наглеца и скандалиста, а шансы опубликовать свою работу где-либо приближались бы к нулю. Поэтому, отказавшись в основном от бурлескной травестии, я использовал в дальнейшем при переработке текста «Евгения Онегина» лишь некоторые ее элементы, например, довольно активно вводил в текст своей травестии «крепкие» жаргонные слова и выражения, а также замечательный молодежный сленг – то культурное клеймо, которое юная наша демократия оставила на всем периоде советской перестройки.

Среди переработок текста пушкинского произведения, накопившихся в моем поэтическом «архиве», оказалось довольно много стилизаций. Дописать или «стилизовать» роман в стихах пытались композитор П.И. Чайковский и его друг артист К.С. Шиловский, журналист и детский писатель А.Г. Лякидэ, купец и поэт-самоучка А.Е. Разоренов, литератор В.П. Руадзе, учитель-методист В.А. Адольф, журналист И.С. Симанчук, писатель Л.Н. Архангельский и многие другие почитатели пушкинского творчества. Хотя некоторые стилизации (к примеру, тексты А.Г. Лякидэ и В.А. Адольфа) производили впечатление очень изящно выполненных литературных произведений, мне все же пришлось отказаться от идеи использовать и этот вид травестии. Неприемлемыми оказались и чрезмерная подражательность стилизаторов, и их стремление фальсифицировать стилизованные тексты, приписывая их авторство самому Пушкину. Именно так поступил, например, А.Г. Лякидэ, опубликовавший свою стилизацию текста «Евгения Онегина» под названием «Судьба лучшего человека» и объявивший этот стихотворный опус подлинно пушкинским произведением⁵⁶. Еще более оригинальную версию, граничащую как с мистификацией, так и с фальсификацией текста пушкинского произведения, выдвинул в начале 1950-х гг. библиограф-архивист и историк Д.Н. Альшиц. На обстоятельствах появления этой литературной «стилизации» хотелось бы остановиться более подробно.

Даниил Натанович Альшиц – советский историк-медиевист, специалист по русской истории ХV – ХVII вв., в конце 1940-х гг. работал главным библиографом ленинградской Государственной публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (далее – ГПБ). В 1949 г., в самый разгар политических кампаний по борьбе с космополитизмом в СССР, он был арестован, осужден и до 1955 г. находился в заключении в одном из весьма отдаленных от Москвы подразделений ГУЛАГа. Но «космополиты», как и другие представители советской интеллигенции, находившиеся в заключении, являлись порой очень своеобразным лагерным контингентом. А.Д. Синявский, как отмечалось ранее, находясь в лагере, сочинил свое оригинальное эссе «Прогулки с Пушкиным». Д.Н. Альшиц поступил несколько иначе, но не менее оригинально: он направил в Москву письмо, в котором утверждал, что незадолго до своего ареста обнаружил в ГПБ рукопись, которая, по его мнению, является списком десятой главы пушкинского романа в стихах. По версии, изложенной в его письме, текст десятой главы «Евгения Онегина» был случайно найден им в отделе рукописей ГПБ: неподписанный автограф (список) текста находился якобы в одной из редких русских книг ХVI в. Поскольку вскоре после находки этого списка Альшиц был арестован, о судьбе оставшегося в ГПБ рукописного текста он никаких сведений не имел, однако весь прочитанный в рукописи текст ему удалось восстановить по памяти позднее, когда он находился уже в заключении. Хотя в своем письме Альшиц представил не только текст десятой главы «Евгения Онегина», якобы найденной им, но и подробную опись самой рукописи («пушкинского» списка из ГПБ), однако большинство экспертов – ведущих пушкинистов тех лет – отказались признать подлинность поэтического материала, поступившего к ним из ГУЛАГа.

Альшиц, тем не менее, оказался человеком упрямым, и после реабилитации в целях популяризации своего «открытия» запустил весь накопленный им «пушкинский материал» в отечественный самиздат. Неподцензурное тиражирование десятой главы «Евгения Онегина» (в «версии» Альшица) и завидная настойчивость самого экс-зека, беспрестанно обивавшего пороги многих советских редакций, привели к некоторым сдвигам в нужном ему направлении, а именно – к появлению двух небольших литературоведческих работ в официальной советской прессе. Первая была опубликована в 1956 г.⁵⁷, вторая – в 1983 г.⁵⁸, но обе статьи носили в основном дискуссионный характер. Первая из опубликованных статей к тому же вскоре была отмечена негативной рецензией на страницах журнала «Новый мир⁵⁹, на вторую статью откликов не последовало. Тем не менее большинство экспертов не без основания полагали, что «версия», представленная в материалах Альшица, является делом рук самого Альшица, то есть фальсификацией текста десятой главы пушкинского романа в стихах. Прослыть же, подобно Альшицу, фальсификатором или мистификатором текста пушкинского произведения у меня не было никакого желания.

Существовала и еще одна важная причина, не позволявшая мне рассматривать стилизацию как оптимальный образец для собственной литературной травестии. Любая стилизация по понятным причинам предполагает самое широкое использование не только лексики, но и сюжета пушкинского произведения. Я же хотел с самого начала «модернизировать» собственную травестию, иначе говоря, ориентируясь на современную историческую обстановку, «перекодировать» не только лексический материал, но и сюжет пушкинского романа в стихах. Позднее, пытаясь воплотить эту идею в литературную форму, я понял, что весь поэтический «новояз», создаваемый таким образом, нуждается в обстоятельных комментариях. Так возникла плодотворная мысль дополнить текст будущей литературной травестии комментариями. При этом была бы соблюдена и пушкинская традиция: ведь поэт, как известно, сопроводил текст своего романа в стихах небольшими комментариями.

Изучив работы наиболее авторитетных литературоведов, комментировавших содержание пушкинского романа в стихах – Н.Л. Бродского, В.В. Набокова и Ю.М. Лотмана – я постарался выработать собственный подход к стилю комментирования. Особенности комментирования, на мой взгляд, должны были состоять в том, чтобы не ограничиваться краткими формулировками, рекомендуемыми авторами новейшего «Справочника издателя и автора»,⁶⁰ но и не впадать в научный академизм, то есть в максимальное «разжевывание» содержания комментируемого произведения. Поскольку историю происхождения текста и различные формы его травестии предполагалось рассмотреть уже в «объяснительной записке», сам комментарий должен был охватывать и истолковывать лишь лингвистическую (словарно-фразеологическую) и историко-событийную (фактологическую) стороны текста. Постмодернистские же элементы комментария и, в частности, так называемый «фикциональный комментарий»⁶¹ лишь в очень небольшой степени повлияли на стиль и содержание моих высказываний при комментировании. Следует подчеркнуть также, что в комментариях я отнюдь не собирался выступать в качестве стиховеда-эксперта (хотя принцип построения онегинской строфы все же пришлось разъяснять). Моё внимание как комментатора должно было направляться в первую очередь на исторические и политические фрагменты травестированного текста а также на все фрагменты, характеризующие интертекстуальную основу создаваемого литературного произведения. Такой подход закономерен: ведь интертекстуальность в литературе, подобно сравнительно-историческому подходу в истории, является основой любого травестированного произведения.

После того как стилизация и бурлескная травестия выпали из разряда литературных инструментов, предназначенных для переделки текста «Евгения Онегина», все внимание было сконцентрировано на пародии. Этот сатирический жанр, несомненно, является и самой многочисленной разновидностью подражаний тексту пушкинского произведения. Напомню читателям, что при создании пародии должны обязательно соблюдаться два условия: 1. Изменение сюжета путем переделки (травестии) текста, и 2. Сохранение общего стиля пародируемого произведения. В отличие от неопытного А.И. Полежаева поэты-пародисты второй половины ХIХ – начала ХХ в. уже вполне овладели техникой сочинения онегинской строфы и довольно искусно меняли как облик литературных героев, так и сюжет произведения, добиваясь более-менее радикальной замены содержания пушкинского «бренда». Оставляя в стороне претендующие на высокоумие теоретические рассуждения отечественных литературоведов о пародии, я пытался теперь уже вполне самостоятельно определить условия и приемы травестии, превращающие исходный текст в пародию.

Выяснилось, что большое значение имеет прежде всего исторический контекст, то есть историческая обстановка, в которой развивается действие пародии. В наиболее искусных пародиях первые строфы литературных переработок сохраняют в измененном виде образы и дядюшки-мецената, и его племянника, но сюжет с самого начала подчинен времени, месту и политической обстановке, в которой пребывают персонажи травестированного произведения. Постараюсь показать читателям на примерах, как это делается. В скобках за текстом фрагмента пародии указываю фамилию автора и время первого появления пародии в печати.

 
«Мой дядя, как Кирсанов Павел,
Когда не в шутку занемог,
То натирать себя заставил
Духами с головы до ног.
В последний раз на смертном ложе
Хотел придать он нежность коже
И – приказал нам долго жить…
Я мог наследство получить:
Оставил дом он в три этажа,
Но у него нашлись враги
И дом был продан за долги,
А так как “собственность есть кража”
(Как где-то высказал Прудон)
Я рад, что дома был лишен».
 
 
Так думал в Северной Пальмире
Магистр естественных наук,
Пришлец из Западной Сибири,
Семинариста старший внук.
Друзья мои! Без проволочки
Хочу сейчас же, с первой строчки
С героем повести моей
Вас познакомить поскорей.
Онегин, добрый мой приятель,
Был по Базарову скроен:
Как тот, лягушек резал он,
Как тот, искусства порицатель,
Как тот, поэтов не ценил
И с аппетитом ел и пил⁶².
 
 
«Мой дядя самых честных правил,
Когда пришел переворот,
Он министерский пост оставил
И стал дежурить у ворот.
В душе пославши всем проклятье,
Избрал он новое занятье:
Бродил по городу как тень,
Съедал осьмушку хлеба в день,
По вечерам топил буржуйку,
Возяся с краденой доской…
Он проклял день, когда с тоской
Продал пальто, одевши чуйку,
И вместо “барин” услыхал
“Товарищ”… Черт бы их побрал!».
 
 
Так вспоминал его повеса,
Родной племяш, попав в купе.
Его сжимали два балбеса,
Ногами став на канапе.
Уже не страшны были боши,
Зато нещадно ели воши
Под несменяемым бельём,
Вкруг пахло потом и гнильём,
Ну а подчас и много хуже…
То были дни, когда народ
Давал прогрессу поворот,
Когда в вагонах были лужи:
Пройти не думая в толпе,
Дела все делали в купе.
 
 
Была та скучная година,
Когда, смешавшись, как орда,
Вся наша русская дружина
С фронтов бежала кто куда,
Влезая в поезда со стоном
На крышах, даже под вагоном
Эвакуировался люд,
Весь нагруженный, как верблюд,
Попасть домой лишь полон страсти.
Он никого не признавал,
Повсюду был сплошной развал —
Ещё не чувствовалось власти,
И над страною залегла
Ещё предутренняя мгла»⁶³.
 

(Н.А. Тучков, 1926)

 
«Мой дядя самых честных правил,
Ценя строительства подъём,
Всех уважать себя заставил
И подписался на заём.
Его пример – другим наука,
Но, бывший бог! Какая скука
Всю жизнь над деньгами дрожать
И облигаций не держать».
Так думал молодой Евгений
(Хотя ему уж больше ста),
Опять в знакомые места
Приехав после похождений.
Итак, Онегин вновь в Москве.
Подробности – в другой главе»⁶⁴.
 

(А.Г. Архангельский, М.Я. Пустыин, 1932)

Исторический контекст пародии в значительной степени определяет и формат образа ее главного героя – Онегина. Вот каким нетрадиционно-нестереотипным он предстает перед читателями в пародийных строфах Lolo (Л.Г. Мунштейна), Н.К. Чуковского и В.А. Адольфа:

 
Онегин пушкинской эпохи
Для нас – седая старина.
От романтизма только крохи
Остались в наши времена.
«Разочарованность» не в моде,
Хоть нам, славянам, по природе
Она сродни и в наши дни
(Как это было искони),
Но изменилась, устарела:
Плащ Чальд-Гарольда обветшал,
Забыто слово «идеал»;
Сказать «устал» – ты можешь смело,
«Разочарован» – общий хор
С насмешкой скажет: «Что за вздор!»
 
 
Его отец – землевладелец,
Шестидесятник-либерал,
Враг светских пошлостей, безделиц —
Капиталистов презирал…
«Борца» хотел он видеть в сыне,
Но глас его звучал в пустыне…
Евгений, кончив курс наук,
Не признавал отцовских «штук».
«Нужны не деньги человеку,
А сердце, ум», – твердил отец,
Но сын предвидел злой конец
И учредил над ним опеку,
И начал жизни шумный пир,
Когда старик покинул мир⁶⁵.
 

(Lolo, 1896)

 
В гимназию не для ученья
Евгений по утрам ходил.
О сущности миротворенья,
О Боге с Ленским говорил.
А Ленский звался Гришей Бродским,
Бердичевский с нижегородским
Он стиль бессовестно мешал,
В зелёном френче щеголял,
Имел пробор неотразимый.
В фуражке с красною звездой
На Невском носится порой,
Фортуной папиной хранимый,
Заходит в каждое кафе
И носит брюки галифе.
 
 
Кто скажет: «Клятвы не нарушу,
Конца у нашей дружбы нет»,
Онегин с Ленским душа в душу
Вдвоем прожили много лет.
Вдвоем и с «русского» бежали,
Вдвоем Каутского читали,
Вдвоем смеялися порой
Над романтической трухой.
Устав от споров и вопросов
(Так что ж? Мудрить не вечно нам!)
На Невском задевали дам,
Декольтированных матросов —
Был Ленский опытен и смел,
Онегин трусил и краснел⁶⁶.
 

(Н.К. Чуковский, 1920)

 
Итак, Онегин мой скучает,
Душа уныния полна.
Лицо героя окаймляет
Белеющая седина.
Ведь он не стар ещё годами
Но, несомненно, (между нами)
Вся жизнь его была такой,
Когда стареет молодой.
Душой и телом он изношен,
И ночи долгие без снов
От кутежей, от вечеров…
Весь мир ему довольно тошен…
А до бессонницы легко
Дойти от чистого Клико.
 
 
Он разучился лицемерить
И разговор его не нов.
Ему никто не может верить.
Он не свободен от оков
Сарказма, злобы и бессилья…
Напрасны все его усилья
Казаться больше молодым —
Они рассеялись как дым.
Не может он уже тревожить
Сердца кокеток записных,
Уже соперников своих
Не в состоянии уничтожить;
Но помнит он в душе своей
Дела давно минувших дней⁶⁷.
 

(В.А. Адольф, 1927)

А вот как выглядит травестированный образ Онегина в эмигрантской литературе у Лери (В.В. Клопотовского):

 
«Когда злой ВЦИК вне всяких правил
Пошел на жителей в поход
И чистить ямы их заставил,
Как злонамеренный народ,
Блажен, кто дней не тратил даром
И к коммунистам-комиссарам,
Не утаив культурных сил,
На службу сразу поступил.
Кто в ней сумел, нашедши норму,
Смысл исторический понять,
Одной ногою, так сказать,
Став на советскую платформу,
Кто приобрёл лояльный лик,
Хотя и не был большевик», —
 
 
Так думал молодой Евгений,
Герой неопытных сердец
И двух советских учреждений
Солидный служащий и спец.
Его пример – другим наука,
Но – боже мой! – какая мука
Ходить в нелепый совнархоз,
Писать усердно и всерьёз
Преступно глупые бумажки,
Тоскливо дни свои влачить,
С надеждой к карте подходить
И, подавив в груди стон тяжкий,
Твердить совдепу про себя:
«Когда же черт возьмет тебя!.
 
 
Учтя уроки поголовной
Переоценки лиц и сил,
Своей родней и родословной
Онегин хвастать не любил.
А чтоб и мне, в известной мере,
Не повредить его карьере,
С его семьёю в этот час
Позвольте не знакомить вас,
Мой любознательный читатель.
Но на вопрос, каков собой
Модернизованный герой —
Онегин, добрый мой приятель —
Ответить ясно вам готов
В стихах последующих строф.
 
 
Упорных, стойких убеждений
Онегин с детства не имел,
И без особых угрызений
Добился чина «управдел».
Не знал он лозунгов любимых
И при бесчисленных режимах
Их, как бельё, переменял,
При всех правительствах стоял
Он близко к сферам, в авангарде
Ловцов доходных, теплых мест,
Где человек и пьёт и ест…
Служил при гетмане он в Варте,
И как-то сам Эйхгорн решил,
Что он умен и очень мил⁶⁸.
 

(Лери, 1924)

Менее определенно, но столь же предсказуемо вписываются в исторический контекст «романтические» фигуры Ленского и Татьяны (прочих персонажей пушкинского романа в стихах авторы пародий редко выводят на страницы своих произведений – они и в пушкинском тексте более чем пародийны). Ограничусь примерами из пародий К.И. Чуковского, Lolo, А.Г. Архангельского и М.Я. Пустынина:

 
С тобою, помнишь, на «камчатке»
Володя Ленский пребывал.
В свои латинские тетрадки
Учителей он рисовал?
Ты помнишь, привязал бечёвку
К его ноге, пиша диктовку,
Дабы при каждой запятой
Он дергал связанной ногой.
Вы это звали телефоном…
Но сей полезный телефон
Начальством не был оценён:
Одначе, братец, ты астроном —
Инспектор Ленскому сказал
И за рукав легонько взял.
 
 
Ты помнишь, сей безвинный гений
Удел всех гениев познал,
И от сердечных попечений
Его инспектор оторвал…
Его изгнали… Бледный, кроткий
Предстал он перед старой тёткой
С ненужной книжкою в руках,
С мольбой в испуганных очах…
Сначала он хотел в монахи,
Потом в гусары, а потом
Назвал Евгенья подлецом,
Стал красные носить рубахи
И на челе изображать
Глубокомыслия печать⁶⁹.
 

(К.И. Чуковский, 1904)

 
Порхает флирт «полуневинный»
На даче Лариных-сестёр:
Царят в хорошенькой гостиной
Цветы, духи и милый вздор…
Предупреждаю вас заране,
Что нет совсем в моей Татьяне
Татьяны пушкинской примет!
Моя Татьяна любит свет
И обожает Мопассана,
Прочла «Pucelle», прочла «Nana»
И не мечтает у окна,
Как бледнолицая Светлана…
Ей лет с четырнадцати мать
«Всё» разрешила понимать…⁷⁰
 

(Lolo, 1896)

 
Былой любви припомнив дату,
Страстей распутывая нить,
По телефону-автомату
Решил Онегин позвонить.
Кому? Конечно, ей, Татьяне!
Пишмашинисткою в Госплане,
Отчётами окружена,
Четвертый год сидит она!
Немного надо человеку
Для срочной связи в наши дни.
Имеешь гривенник – звони,
Иди в ближайшую аптеку,
А там уж ждёт тебя плакат,
Он прост: «Испорчен аппарат⁷¹.
 

(А.Г. Архангельский, М.Я. Пустынин, 1932)

Так «вписываются» в новый исторический контекст травестированные персонажи из старого «классического» образца – главные герои создаваемых пародий.

Еще одним важным условием появления литературных пародий может служить обстановка социальной борьбы (чаще всего – борьбы идеологической или внутригрупповой), которая происходит в обществе и отражается в его литературе. К примеру, превосходная пародия Д.Д. Минаева «Евгений Онегин нашего времени» появилась в результате обостренной литературной полемики между журналами «Русское слово» и «Современник», полемики по поводу статьи оригинального публициста Д.И. Писарева «Пушкин и Белинский», опубликованной на страницах «Русского слова» в 1865 г.⁷² Одним из корифеев жанра литературно-журнальной пародии и настоящим лидером в этой области сатиры в эпоху расцвета «русского нигилизма» 1860–1870-х гг. следует считать, однако, отнюдь не поэта-юмориста Д.Д. Минаева, а более крупную политическую фигуру – революционного демократа Н.А. Добролюбова, с изощренностью дополнявшего свои литературно-критические статьи многочисленными пародиями, как стихотворными, так и прозаическими, авторство которых успешно скрывалось при помощи разнообразных псевдонимов. Пародии эти публиковались преимущественно в непериодических, раритетных выпусках «Свистка» – сатирического приложения к журналу «Современник» в конце 1850-х – начале 1860-х гг.⁷³

В советскую эпоху ведущие отечественные пародисты, естественно, не стремились появляться перед недремлющим оком цензоров и читателями в облике революционных идеологов-обличителей или пропагандистов нетривиальных идей. В 1930–1950-е гг. даже малейший намек на идеологическое инакомыслие мог привести к роковым последствиям для любого советского человека. Хорошим подтверждением тому может служить творческая судьба талантливого литератора А.А. Хазина, автора остроумной пародии «Возвращение Онегина», опубликованной в 1946 г. в журнале «Ленинград». В хорошо известном в послевоенные годы постановлении ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград» (1946) это литературное произведение подверглось такой свирепой партийной критике, которая навсегда закрыла А.А. Хазину путь не только в пародисты, но и в советскую литературу вообще. Главный идеолог страны, секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Жданов, в своих публичных выступлениях тех лет превратил облик малоизвестного сатирика Хазина в зловещую фигуру пошляка и вредителя, беззастенчиво орудующего на советском идеологическом фронте. Привожу характерный фрагмент одного из выступлений А.А. Жданова того времени:

«Смысл пасквиля, сочиненного Хазиным, заключается в том, что он пытается сравнивать наш современный Ленинград с Петербургом пушкинской эпохи и доказывать, что наш век хуже века Онегина. Приглядитесь хотя бы к некоторым строчкам этой “пародии”. Всё в нашем современном Ленинграде автору не нравится. Он злопыхательствует, возводит клевету на советских людей, на Ленинград. То ли дело век Онегина – золотой век, по мнению Хазина. Теперь не то – появился жилотдел, карточки, пропуска. Девушки, те неземные, эфирные создания, которыми раньше восхищался Онегин, стали теперь регулировщиками уличного движения, ремонтируют ленинградские дома и т. д. И т. п. Позвольте процитировать одно только место из этой “пародии”:

 
В трамвай садится наш Евгений
О, бедный, милый человек!
Не знал таких передвижений
Его непросвещенный век.
Судьба Евгения хранила,
Ему лишь ногу отдавило
И только раз, толкнув в живот,
Ему сказали: “Идиот”!
Он, вспомнив древние порядки,
Решил дуэлью кончить спор,
Полез в карман…
Но кто-то спёр
Уже давно его перчатки.
За неименьем таковых
Смолчал Онегин и притих.
 

Вот какой был Ленинград и каким он стал теперь: плохим, некультурным, грубым и в каком неприглядном виде он предстал перед бедным, милым Онегиным. Вот каким представил Ленинград и ленинградцев пошляк Хазин»⁷⁴.

Как видим, пронизанный партийным политическим пиаром образ советского пародиста в 1940-е гг. вполне мог сближаться и даже совпадать с образом советского диссидента 1950–1970-х гг. Тем не менее пародисты в СССР не переводились во все времена, хотя некоторые из них, к сожалению, мало чем отличались от литературных цензоров.

Литературная пародия, лишенная партийной директивности, но близкая к хамоватой цензурной цепкости, продолжала существовать в советские «застойные» времена, к примеру, в творчестве известного литератора А.А. Иванова. Творческий метод написания пародий у А.А. Иванова можно было назвать цензурно-редакционным, хотя для смягчения общего читательского впечатления от проделываемых травестийных трюков именовался он иногда поисковым. Основной принцип его действия был прост. Найдет А.А. Иванов, бывало, какой-нибудь несовершенный или не совсем удачный стишок у собрата-поэта, к примеру – такой:

 
Нет у меня Арины Родионовны
И некому мне сказки говорить.
И под охрипший ящик радиоловый
Приходится обед себе варить.
 

И тут же пишет небольшую пародию по этой теме:

 
Нет у меня Арины Родионовны,
И я от бытовых хлопот устал.
Не спится, няня. Голос радиоловый
Мне заменил магический кристалл.
Грущу, лишенный близости старушкиной,
От этого недолго захандрить.
Нет у меня того, что есть у Пушкина,
И нечего об этом говорить.
Нет Кюхли, нет Жуковского, нет Пущина,
Нет Дельвига! Не те пошли друзья.
В Большой энциклопедии пропущена
Красивая фамилия моя.
Мои рубашки в прачечной стираются,
Варю обед, сажусь чайку попить.
Никто меня, видать, не собирается
Обнять и, в гроб сходя, благословить.
Поэтому-то я готовлюсь к худшему,
К тому, что не оценят, не поймут…
А впрочем, что ни делается – к лучшему:
Меня, по крайней мере, не убьют⁷⁵.
 

Простому советскому читателю, понятно, и любопытно и смешно наблюдать подобные стихотворные «перелицовки». Но вот пародируемый Ивановым поэт-неофит уже и унижен, и оскорблен. Однако официальная советская цензура, безусловно, довольна деятельностью своего внештатного поэта-острослова. К тому же и сам Иванов при деле: публикует один за другим сборники юмористических стихов, а затем и на телевидение ведущим передачи «Вокруг смеха» устроился, чтобы по цензурным меркам высмеивать всех пишуших самобытные стихи в СССР своими пародиями. Для меня же цензурный стиль работы, унижающий авторов пародируемых произведений, был с самого начала совершенно неприемлем, поскольку нетрудно было сообразить, что многие пародии по качеству их травестийной отделки стояли гораздо ниже, чем пародируемые ими литературные произведения-образцы.

Политико-идеологические факторы, оказывавшие чрезвычайно сильное влияние на пародистов и их творчество в советское время, тем не менее, нельзя считать доминирующими. Очевидно, что неограниченные возможности для литературного пародирования представляют и приемы так называемых языковых (лингвистических) игр. Приемы эти столь многочисленны и разнообразны, что перечислять и давать им всем характеристики в этой «объяснительной записке» совершенно не представляется возможным; к тому же почти все они уже были охарактеризованы в соответствующих работах справочного и исследовательского характера⁷⁶. Хочу подчеркнуть лишь, что именно с помощью приемов лингвистических игр можно наиболее точно передать то психологическое состояние, которое, пожалуй, сильнее всего волновало меня в период 1987–1991 гг., – состояние, пронизанное чувством полнейшей абсурдности всего происходящего вокруг. В те дни мне казалось иногда, что в советской повседневности я наблюдаю какую-то плохо поставленную пьесу из авангардистского театра абсурда, и, как увидит читатель, это же чувство отражалось даже в советской прессе того времени (более подробно коснусь этого в разделе «Синтез»). В заключение своего краткого резюме о значении лингвистических игр для развития жанра пародии хотелось бы привести всего один пример – фрагмент из упоминавшегося сочинения Д.Д. Минаева. Пародируя письмо Татьяны к Онегину, автор дополняет его мысленным комментарием своего героя – Онегина, создавая тем самым не только пародийную, но и абсурдную, по сути дела, ситуацию.

 
Я к вам пишу – чего же боле?
(В любви признанье! Вот те на!)
Теперь я знаю, в вашей воле
Подумать, как смешна она.
(Ещё бы! Как ещё смешна!)
Сначала я молчать хотела
(Недурно б было помолчать!)
Когда б надежду я имела
Хоть раз в неделю вас встречать,
Чтоб только слушать ваши речи…
(Вот любопытная черта!
Не раскрывал пред ней я рта
От первой до последней встречи)
Зачем вы посетили нас?
(О, мой создатель! Вот беда-то?)
Я никогда б не знала вас
И, новым чувством не объята,
Была б со временем – как знать? —
(Так чем же я-то мог мешать?
Иль понимать я стал всё туго!..)
И превосходная супруга,
И добродетельная мать.
(Живи, как знаешь, в этом свете!
С кем хочешь шествуй к алтарю!..)
Но в высшем суждено совете:
Ты мой теперь!.. (Благодарю!)
Я знаю, ты мне послан Богом.
(Ведь это, наконец, разбой!)
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой.
Ты в снах ко мне являлся часто.
(Да чем же я тут виноват?
Приснился вам я, ну и баста! —
Про всякий вздор не говорят).
В душе твой голос раздавался
Давно… Нет, это был не сон!..
(Вот неожиданно попался!
Вот вам Вольмар и Ричардсон)⁷⁷.
 

(Д.Д. Минаев, 1860)

Анализ пародийной травестии текста «Евгения Онегина» позволил выявить еще две существенные тенденции, характерные для этого процесса как в XIX, так и в XX в.

Первая тенденция указывает на различия в процессах травестии, существовавшие в русской (в XIX в.) и в советской (в XX в.) областях пародирования пушкинского текста. Суть этих различий заключается в том, что в XIX в. травестии в тексте «Евгения Онегина» подвергались в основном характеры персонажей произведения, а в советское время (особенно в период 1930–1950-х гг.) травестия характеров пушкинских героев уступила место травестии бытовой обстановки. Проблемы советской повседневности начали как бы возвышаться и доминировать над проблемами взаимоотношений между людьми – героями пародий. Бытовые и идеологические клише даже в создаваемых в то время пародиях полностью заменили собой то, что позднее, в годы горбачевской перестройки, стали именовать «человеческим фактором». Приведу несколько характерных примеров, демонстрирующих проявление этой тенденции:

Поездка в такси

 
Онегин с Брянского вокзала
Скакал в грохочущем такси.
Его дорога истерзала
(Кто сел – пощады не проси!)
Он бился головой о стенки
И носом тыкался в коленки,
Подпрыгивал и падал вновь,
Со лба платком стирая кровь.
Его тошнило и качало
И, пролетая вдоль Тверской,
На счетчик он глядел с тоской
(Число шесть цифр обозначало)
И думал он: уж лучше б мне
Скакать на вороном коне!
 
 
Такси! Как много в этом слове
Заключено для москвичей!
Они тебя напрасно ловят
При свете дня, во тьме ночей.
Какие выдумать приманки,
Чтобы привлечь вас на стоянки?
Какую речь сказать дрожа,
Чтоб мы услышали: «Пожа…»?
Увы! Ни жалобы, ни слёзы
Шофера сердце не смутят.
Шоферы ехать не хотят,
Неумолимы людовозы.
Участья ни в одном глазу.
Они твердят: «Не п-о-в-е-з-у»!⁷⁸
 

(А.Г. Архангельский, М.Я. Пустынин, 1932)

Поездка в выходной день на московский пляж:

 
Онегин, весь обуреваем
Мечтой иметь спортивный стаж,
Спешит тринадцатым трамваем
В Покровско-Стрешнево на пляж.
Вцепившись в трам, подобно кошке,
Висит Татьяна на подножке.
Онегин сзади сам не свой
Уперся в стену головой.
Как ловкий акробат повис он,
Держась всего одной рукой!
Но – точка. Переезд такой
Был тыщу раз уже описан.
А описанья прошлых лет
Мне повторять охоты нет.
Езда зависит от сноровки:
Виси, держись и не зевай!
Вот, наконец, у остановки
Освобождается трамвай.
Переселение народов!
Сплошная лента пешеходов.
Кто с узелком, кто налегке —
Все устремляются к реке.
Но к ней ведущие дороги —
Увы! – не очень коротки.
Идешь, идешь – все нет реки,
Жара, подкашивает ноги,
Со лба стекает грязный пот,
И жажда иссушает рот⁷⁹.
 

(Н.Ю. Верховский, 1934)

И у этого автора акцент на показе постоянного движения Онегина, но уже по Ленинграду:

 
«Прошли немногие недели…
Онегин бодр и деловит,
И ради неизвестной цели
Все время ездить норовит.
Его поездки очень длинны.
Вот он на Тракторной, Турбинной —
По новым улицам – идет
И наблюдение ведет.
Вот он в стремлении свободном
Десятку новых, светлых бань
Своих исканий отдал дань,
Бетон заметил на Обводном,
Зашел в больницу со двора…
Et cetera… et cetera…»⁸⁰
 

А в самом конце – канонический уже в 30-е гг. панегирик социалистическому строительству, превращающему труд и быт в эпические и героические деяния:

 
Блажен, кто, расстегнувши ворот
И засучивши рукава,
Сам строил образцовый город
И жить в нём приобрел права,
Кто дал на стройке легендарной
Высокий темп и труд ударный
Под руководством вожаков —
Строителей-большевиков.
Кто знал, что быстро, горделиво
И расцветет и процветет
Грядущих дней живой оплот,
Советских стран краса и диво,
Нам всем награда из наград —
Великолепный Ленинград⁸¹.
 

Вторая тенденция характеризует и дополняет представления о том явлении, которое я довольно подробно рассмотрел в предыдущих разделах этой «объяснительной записки», а именно – о литературном культе А.С. Пушкина. Пародии на основе травестии текста пушкинского романа в стихах, созданные в XIX в., если учитывать их тенденциозную подоплеку, в немалом количестве были направлены против литературного культа А.С. Пушкина. Такого рода тенденциозной направленностью характеризуются пародии М.И. Воскресенского «Евгений Вельский» (1828–1829); Н. Карцева «Семейство Комариных» (1834); Н. Колотенко «Граф Томский» (1840); Б.Ф.З. «Граф

Нулин-сын» (1880). К этим же пародиям по их направленности примыкают и некоторые пародии, написанные в досоветское время в начале XX в.: В.М. Голиков (Wega) «Евгений Онегин» (1911); Е.Г. Яновский. «Кривое зеркало. Евгений Онегин. (обозрение г. Ровно в стихах)»; А. Липецкий (А.В. Каменский) «Надя Данкова» (1913).

В советское же время в отечественной литературе, как отмечалось выше, возобладала и безальтернативно соблюдалась установка на сохранение литературного культа Пушкина. Этим же обстоятельством объясняется странный на первый взгляд факт: огромное количество опубликованных литературоведами работ о пушкинском романе в стихах не сопровождалось таким же обильным появлением добротных исследовательских монографий (диссертаций) по этой же теме. Вся «онегинская» тематика и проблематика в советский период оказалась на удивление недиссертабельной. За всю советскую эпоху по проблемам, связанным с содержанием или текстологией «Евгения Онегина», было подготовлено всего 30 диссертаций различного уровня⁸². Очевидно, что культовые явления даже в области литературы не подлежали в СССР научной разработке и критике. Об особенностях советских пародий по теме пушкинского произведения в 1930–1950-е гг. я упоминал выше, а наиболее талантливые советские пародисты более позднего времени – Ю.Д. Левитанский, А.А. Иванов, В.С. Высоцкий, И.М. Иртеньев, Л.А. Филатов – предпочитали попросту не касаться этой темы.

Образцы пародирования пушкинского текста «Евгения Онегина», представленные в постсоветскую эпоху, немногочисленны и в литературно-художественном отношении очень сильно уступают всему, что было создано в этой области в XIX и в XX вв.⁸³ Пародии Д. Пригова и В. Дагестанского, на мой взгляд, настолько бездарны, что у меня нет никакого желания даже цитировать и анализировать их фрагменты. «Реконструкции» пушкинского текста, обнародованные А. Черновым и Э.М. Абрамовым, – не более чем современные литературные мистификации. Сочинения же Т.Г. Кулаковой и А.П. Климая представляют собой в большей степени стилизации, чем пародии на текст «Евгения Онегина». Продемонстрирую несколько откровенных литературных «перепевов» пушкинского текста, выявленных мной в сочинении А.П. Климая:

 
Я думал лишь о форме плана
И плел сюжетную канву,
«Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел всё это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Цензуре долг свой заплачу
И журналистам на съеденье
Плоды трудов своих отдам»
Иди ж по сёлам, городам
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань.
 
 
Я знал красавиц недоступных,
Холодных, чистых, как зима,
Неумолимых, неподкупных,
Непостижимых для ума;
Дивился я их спеси модной,
Их добродетели природной,
И, признаюсь, от них бежал,
И, мнится, с ужасом читал
Над их бровями надпись ада:
Оставь надежду навсегда.
Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.
Возможно, ты, читатель, сам
Встречал порой подобных дам…
 
 
Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь не искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов,
Живых картин иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
Засим расстанемся, прости⁸⁴.
 

Поверьте, что дело здесь не только в отсутствии творческого потенциала и вдохновения у современных авторов-пародистов. Над ними, словно дамоклов меч, нависли и тяготеют замшелые и тяжеловесные лавры пушкинского литературного культа. Ведь объем и помпезность только современной российской «Пушкинианы» могут подавить волю даже привычных к перегрузкам специалистов-литературоведов⁸⁵. Вот эта-то никак не исчезающая культовая атрибутика, постоянно мелькающая в произведениях современных поэтов, замеченных и в травестии текста пушкинского романа в стихах, окончательно убедила меня в том, что жанр стихотворной пародии по ходу анализа был выбран мной совершенно правильно.

Синтез

Итак, мой анализ был в основном завершен. Работа оказалась довольно тяжелой и очень кропотливой, а вдохновение, если оно и оказывало влияние, присутствовало при этом в количественном отношении не более 3–5 %. Но я был доволен. Мысленно я поздравил себя с созданием принципиальной схемы или своеобразной «академической заготовки» последующего творческого процесса. Все было выверено и подтверждено многочисленными примерами. Какими же принципами я должен был руководствоваться в процессе творческой травестии текста пушкинского произведения?

Кратко всю принципиальную схему последующих действий можно изложить так:

Цель осуществляемой травестии – создание литературной пародии по тексту «Евгения Онегина» с соблюдением следующих основных условий:

Исторический контекст создаваемой пародии должен существенно отличаться от исторического контекста травестируемого оригинала.

Образное и лингвистическое содержание создаваемого произведения должно в максимальной степени отличаться от содержания травестируемого оригинала.

Использование новой лексики, а также факты истории и быта должны разъясняться читателям в комментарии.

Создаваемая пародия не должна ни рассматриваться, ни восприниматься как разновидность идеологической или литературной критики либо полемики.

Основным методологическим приемом создания пародии должен быть прием лингвистической игры, проводимой в обстановке максимальной интертекстуальности.

Специфическая, но важная цель создаваемой пародии – демонстрация реального абсурдизма, проявлявшегося в ходе горбачевской перестройки.

К этому последнему пункту своей принципиальной схемы я должен сделать необходимое дополнение – комментарий:

Весь «перестроечный» период я помню довольно отчетливо и, можно сказать, даже детально, видимо, потому, что вел в это время подробный дневник. Положив руку на сердце, могу заверить читателей в том, что абсурд пронизывал ход горбачевской перестройки фронтально и по всем возможным и невозможным направлениям. В дневнике, который я вел в те годы, сохранилось немало записей, свидетельствующих о том, что многие факты действительности – начиная от анекдотического приземления самолета немецкого пилота-любителя Матиаса Руста на Красной площади в мае 1987 г. и кончая угрожающе-бессмысленным грохотом танковых гусениц по московским мостовым в августе 1991 г. – воспринимались мной как образцы полнейшего абсурда. Но если к этим дневниковым записям (слишком пространным, чтобы цитировать их здесь) можно предъявить претензии в субъективности, то к советской прессе тех лет такие претензии предъявлять трудно. Уникальность советской «перестроечной» прессы заключалась в том, что она выглядела одновременно и сверхобъективной и сверхабсурдной.

У меня сохранилась подшивка одной из наиболее популярных «перестроечных» газет того времени – подшивка «Московских новостей» за 1989 г., и, просматривая ее недавно, я поразился тому, насколько часто присутствует абсурдистская ситуация или тематика на страницах ее выпусков. Вот, к примеру, один из первых ее номеров 1989 г. – № 7. В нем помещена большая статья американского политолога Д.К. Гэлбрейта о конвергенции – «Новая реальность. Капитализм и коммунизм в переходный период» (с. 6). Эта статья соседствует с заметкой «История с историей», в которой историк-сталинист А. Филимонов ратует за достоверность и «научный характер» фактов, изложенных им в диссертации, защищенной в 1953 г., – «И.В. Сталин – организатор и руководитель печати бакинских большевиков (1907–1910 гг.)» (с. 4). Такое в подвергаемой еще цензуре советской прессе стало возможным только при Горбачеве.

Привожу далее в качестве примеров некоторые другие достаточно красноречивые заголовки публиковавшихся статей: «Процесс о миллионах, или исповедь советского миллионера» (№ 9, с. 12); «Митрополит выступает в партшколе» (№ 11, с.14); «Крымские татары жаждут исхода» (№ 15, с. 13); «Ленинград: милиционеры выдвигают требования» (№ 17, с. 2); «Молитва на улице Горького» (№ 24, с. 2); «Увольнение в бомжи. (Где жить офицеру после службы Родине)» (№ 25, с. 15); «Требуем журналиста и попа. Бунт в колонии общего режима» (№ 27, с. 15), «Перестройка ОВД и НАТО. Готовы ли участники Организации Варшавского договора к реализации своего предложения о роспуске военных организаций двух блоков» (№ 27, с. 7); «Социалистическая ферма в штате Огайо» (№ 28, с. 6); «Дмитрий Язов: гласность укрепляет безопасность» (№ 29, с. 11); «Минкульт – минимум культуры» (№ 29, с. 13); «Академик Аганбегян в роли предпринимателя» (№ 30, с. 7); «Правительство Коми блокирует указ. Впервые автономная республика защищает кооперативы от подзаконного акта союзной республики» (№ 31, с. 10); «Самый умный среди дураков» (№ 33, с. 14); «Активная свинина» (№ 36, с. 2); «Американцы на Лубянке» (№ 37, с. 2); «Какой же строй мы построили» (№ 37, с. 8–9); «КГБ – ЦРУ: вместе против терроризма» (№ 41, с. 5); «Нереабилитированный народный депутат» (№ 43, с. 5); «Пришельцы из космоса – гости Воронежа» (№ 43, с. 10); «Неформалы в армии» (№ 44, с. 2); «Бездомная милиция» (№ 44, с. 14); «Нужна ли нам карточная система?» (№ 45, с. 4); «Московский саботаж» (№ 45, с. 5); «Хронология абсурда» (№ 46, с. 15).

Перечисление публиковавшихся статей с абсурдистской проблематикой можно было бы продолжать и далее, но полагаю, что и указанных наименований вполне достаточно для понимания происходившего. Добавлю, что публиковать заметки в «перестроечной» прессе в то время мог практически кто угодно, затрагивая при этом какие угодно по сложности проблемы⁸⁶. Перечитывая недавно все эти заметки, я вновь вспоминал растерянные и порой испуганные лица москвичей, не ожидавших столь беззастенчиво-наглого отношения к себе со стороны властей, а также телевизионную фигурку улыбающегося М.С. Горбачева, уверяющего, что «процесс пошел», и пытающегося управлять всем созданным в стране хаосом и абсурдом. Именно поэтому, травестируя оригинал пушкинского текста, я очень старался донести до читателей то чувство реальности абсурда, которое было доминирующим в моем сознании в те годы. Думаю, что в пародии оно будет выглядеть и уместным и привлекательным.

Интертекстуальность – еще один наиважнейший принцип синтеза пародии, на который я хотел бы обратить внимание читателей. Явление это типично для многих произведений Пушкина, а интертекстуальность всего текста пушкинского произведения представляется теперь настолько очевидной, что ее сущностную характеристику можно встретить даже на страницах учебных пособий по литературе. Так, литературовед А.М. Гуревич в обзоре, посвященном сюжету пушкинского романа в стихах, отмечает: «Мы не раз уже говорили, что мир пушкинского романа не замкнут в себе, что границы его прозрачны и проницаемы для мира реального, что реальное и вымышленное в “Онегине” постоянно смешиваются, легко и незаметно переходят одно в другое.

Теперь мы можем добавить, что художественный мир романа открыт и для “чужих” произведений – созданий других авторов, которые тоже как бы входят в его сюжет, расширяют и раздвигают его пределы. И не потому только, что каждый из центральных персонажей “Онегина” выступает в роли творца своего романа, строит свою жизнь и судьбу по образцу любимых литературных героев, по законам художественной реальности.

Не менее существенно, что и автор для прояснения и конкретизации романных ситуаций – мотивов поступков и действий своих героев или же для углубления их психологической характеристики, более полного раскрытия их внутреннего мира, сути их жизненной позиции то и дело обращается к “чужим” произведениям, “чужим” сюжетам и персонажам, отсылает к ним читателя, проводит явные или скрытые параллели между ними и героями своего романа в стихах»⁸⁷.

Принцип интертекстуальности, то есть открытости для «чужих» авторов и текстов их произведений будет полностью сохранен и в синтезируемой пародии. Подразумеваю при этом использование тех многочисленных «стилизаций», «продолжений» и «дополнений», которые появлялись в рукописях и в печати почти одновременно с выходом в свет пушкинского романа в стихах. Их фактура незримо будет присутствовать в создаваемой пародии, придавая ей авторское многоголосие и раздвигая тем самым границы произведения.

Несколько слов должен сказать о языке и стиле пародии. Везде, где это было только возможно, я стремился к простоте и использовал языковую и стилистическую основу, близкую и понятную современникам. Старославянизмы, которыми, например, пестрят пушкинские стихи, использовались мной довольно редко, зато часто употреблялись слова и выражения молодежного сленга тех перестроечных лет. Без этого уличного жаргона моей молодости я никак не мог бы обойтись в своей работе. В качестве убежденного апологета должен выступить также по отношению к «блатной музыке» и матерным выражениям, которые в несколько завуалированном виде читатель может встретить на страницах пародии. Тот, кто пережил горбачевскую перестройку, хорошо помнит, что без мата в то время обойтись было практически невозможно. Более того, мат иногда играл роль своеобразного лекарства и облегчал душу «народа», активно вовлекавшегося в российскую политику. Всю эту очень своеобразную языковую палитру, запомнившуюся мне с перестроечных лет, я очень хотел бы донести до своих читателей, передав им ее, как языковую эстафету.

Последним барьером, который любой автор преодолевает на заключительной стадии создания своего произведения, является редакционно-издательский барьер. Я ненавижу этот барьер, потому что ненавижу почти всех редакторов. Многие из них – прямые наследники и выкормыши цензурного цеха советской эпохи. Почти все они самодовольны, чванливы и непреклонны. Некоторые из них просто глупы, но они вполне осознают свое организационное превосходство над автором, и пытаются навязать ему разные идейки из своего нелепого идеологического арсенала. Обширные исправления, сокращения или дополнения текста – это лишь малая часть того, к чему они способны принудить неопытного литератора. Такие редакторы всегда напоминали мне садистов в области литературы. Но есть и совершенно неприступные редакторы, особенно если редакторский титул дополняет определение – главный. «Главные» подобны пастухам, пасущим только своё литературное стадо. Для них все авторы четко поделены на «своих» и «чужих», и последних – «чужих» – они просто не желают замечать. «Свежие» люди и «свежие» идеи не имеют никаких шансов оказаться в том стаде, которое пасут эти пастухи от литературы. Такова, к примеру, Ирина Прохорова – главный редактор издательства «Новое литературное обозрение». (Один из молодых литераторов как-то удачно назвал ее при мне «недоступной бабой»). Ее высокомерие и хамство в отношении «чужих» литераторов неподражаемо и бесподобно. Само же издательство и организационно и идеологически напоминает современную мафиозную секту. Впрочем, до редакционного уровня журнала «Новый мир» и его легендарного руководителя – А.Т. Твардовского ей все равно тянуть еще очень и очень далеко. Даже с помощью своего братца-миллионера едва ли дотянет. Надорвется…

И всё же свою «объяснительную записку» я хотел бы закончить более мажорным тоном. Интертекстуальная травестия, которой я занимался в течение довольно длительного времени, подвела меня даже к историко-философским обобщениям и позволила подтвердить важное, хотя и не слишком оригинальное положение: в истории, как и в жизни, все повторяется – характеры и судьбы людей, события, происходящие в мире, и причины, вызывающие эти события. Современное российское общество, образовавшееся в результате радикальных реформ 1990-х и «нулевых» годов, в принципе, если говорить о его социальной структуре, не так уж сильно отличается от того общества, в котором жил А.С. Пушкин. Исторических параллелей и точек соприкосновения между ними можно выявить немало. Прочитайте, к примеру, замечательную книгу побывавшего в Российской империи маркиза А. Де Кюстина «Россия в 1839 году», и, если вы будете читать ее непредвзято, внимательно и вдумчиво, у вас не останется никаких сомнений на этот счет. Поэтому появление в России в начале ХХI в. «лишних людей», равно как и появление в ней политически худосочной либеральной оппозиции, напоминающей чем-то движение декабристов начала ХIХ в. – скорее, закономерность, чем дело случая. А там, глядишь, появятся и новые разночинцы, окрепнет и наберется политической мудрости пролетариат, всколыхнут страну бесчинства восточных мигрантов (экспортируемое к нам «национально-освободительное движение») – вот вам и предпосылки для новой революции. Все это вполне предсказуемые и допустимые вещи.

Могу предполагать, что, познакомившись с содержанием создаваемой на таких принципах пародии, кое-кто из редакторов и литературных критиков захочет представить мою персону в образе политического агитатора. Это – полнейшая глупость, господа! Я всего лишь историк, а пародия, представленная вашему вниманию, – литературное, а не политическое сочинение. К тому же я старался написать ее как можно правдивее, проще и понятнее для всех, используя преимущественно историко-бытовой, а не абстрактно-философский и идеологический материал.

Поэтому мне представляется уместным закончить эту «объяснительную записку» так же, как постоянно недовольный собой, склонный к эпатажу и идейным метаниям М.Ю. Лермонтов заканчивал предисловие к роману «Герой нашего времени»: «Довольно людей кормили сластями: у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его и нашему несчастию, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить – это уж бог знает!» В этом я с Михаилом Юрьевичем полностью согласен.

12.09.2017 Москва

Современный Евгений Онегин
(роман в стихах из эпохи горбачевской перестройки)

Процесс пошел.

М.С. Горбачев

Вступление

I

 
Не мысля власти длань поправить
В наш век сомнений, их губя,
Решился я теперь представить
То, в чем увижу сам себя.
В тиши рифмованные строчки
Уж родились, и, словно дочки,
Ко мне, cпеша, они бегут,
Меняя мой крутой маршрут.
Не в этом ли мое призвание,
Что в молодости я презрел,
Когда избрал иной удел,
Друзей, законы, воспитание!
Так часто мимо нас идет
То, от чего душа поет.
 

II

 
Привет читатель! Друг мой, здравствуй!
Я слова у тебя прошу.
Устав от прозы беспристрастной,
Поэму странную пишу.
Пишу онегинской строфою,
Чужою вдохновлен мечтою,
Оригиналом окрылен,
Задумчив, грустен и смущен
Своей я цели высотою.
Магический кристалл – со мной,
И в нем, как зори за рекой,
Сверкая, гаснут чередою
Явленья, светлые как сны
Младенца в первый день весны.
 

III

 
Такого дивного романа,
Какой «брат Пушкин» написал,
Создать не по плечу мне (рано),
Об этом я и не мечтал.
Теперь, друзья, уж жизнь другая
(По правде – мерзкая и злая).
Хоть пьют по-прежнему вино,
Забыв походы по кино,
Но нет почтения к стройной рифме,
Стихи не принято читать,
Поэтам голубым внимать —
Зачем, к чему? Часок отбив мы
У сна, готовы ль со свободой жить?
Не проще ль радио включить.
 

IV

 
В наш век иное занимает
Народа русского умы.
К себе его влечет и манит
CD иль VIDEO c TV.
Кто ж все же книжечку откроет —
Все детектив… Хоть мало стоят
Герои, коих Стивен Кинг
И гнал и гонит на лит-ринг.
А прочие – внимают Чейзу.
(Ну это полный, брат, маразм.
Был неуместен б мой сарказм,
Когда б не задолбал донельзя
Тот новый извращенный вкус,
Пришедший с Запада на Русь.)
 

V

 
Но что сужу я эти нравы?
Приметы времени они.
Прерывиста поэтов слава.
Представь, что где-то в наши дни
Здесь появился б снова Пушкин —
Он выглядел бы как Марфушкин
Иль скромный Мушкин. Что грустить?
Без PR каждый получить
Лишь то на свете этом может,
Что вечно всемогущий Бог,
Судеб держащий поводок,
Ему с рождения положит.
Кому – политика призванье,
Кому – богинь очарованье,
 

VI

 
Кому – талант, кому – везенье,
Кому – любовь и красоту,
Кому – болты крутить уменье,
Кому – туманную мечту.
Кто с детства силой обладает —
Рукою железа1 ломает —
А кто, пусть бледный и худой,
Но идеолог хоть какой.
Всем разные он свойства дарит.
Зачем же мне в стихах ворчать?
А в эпос можно подогнать
Весь наш extreme. Но, к счастью, варит
Мой котелок, и видит глаз
Лишь только зло среди всех нас.
 

VII

 
И я, сторонний наблюдатель,
Хочу представить пред тобой
Тот путь, которым шел приятель
Мой добрый к жизни разбитной.
Хоть лет с тех пор прошло немало,
Но не исчезли ритуалы,
Которым русский человек
Все платит дань из века в век.
Он платит дань лихим застольям,
Ученью праздному, игре,
Работе, отпускной поре,
И сватовству и богомольям.
Традиций рой вселяет страх.
Мы в ритуалах, как в цепях.
 

VIII

 
Не дай мне Бог, в том ритуале,
Подобно сотням русских лиц,
Мелькнуть с бомжами на вокзале,
С печатью в «деле», средь страниц.
Не дай мне Бог, шестеркой зваться,
Иль с недоумками общаться,
Как не по мне – чины любить
И в департаментах служить,
Быть одержимым сбором фактов,
В друзьях искать корысть одну,
И ночью, отходя ко сну,
Обдумать «дельце» с контрафактом.
Нет я… Все это не по мне —
Я верен только старине.
 

IX

 
В каракулях былых столетий
Ищу своей судьбы тропу,
И почерк дьяка, мне поверьте,
Милее even sense good.
Устав и скоропись, как прежде,
Меня избавят от надежды,
Что миф, с которым вместе шли,
Уж постарел и весь в пыли.
Я с ним вникал простым студентом
И в Соловьёва старый том,
И в палеографи-альбом,
С кириллицею по сегментам.
Но хоть мне больше сорока —
Я все в историках пока.
 

X

 
Продумал я и форму плана,
И как героя мне назвать.
Зачем мне к этому роману
Кумира нового искать?
Я назову его Онегин
И имя дам ему Евгений,
С той хитрой разницею лишь,
Что с той поры, читатель, слышь,
Прошли немалые уж лета,
Истаяло премного зим.
Я опечален фактом сим,
Но мне никто не даст билета
Назад. Никак я не вернусь
В ту монархическую Русь.
 

XI

 
«А разве не занятно было
Монарший бороздить простор?» —
Спросил. И слышу – критик милый
Уже со мной вступает в спор:
«Что в веке том, печально-скучном,
Где предок с думой о насущном,
В эксплуататорских цепях
Жил при боярах и царях?
Там не было автомобилей,
Хип-хопа, рока, дискотек,
Крестьян помещик драл и сек,
И в рекруты сдавал насильно».
Так с детских лет учили нас
В советских школах сотни раз.
 

XII

 
«А как с прогрессом? Телевизор
Ты смог тогда бы посмотреть?
Иль с девушкой своей de visu,
Как в интернете, побалдеть?
А радио, I и смартфоны,
Кассеты, диски, телефоны?
А самолеты, поезда? —
Их вовсе не было тогда.
Куда поедешь – так в карете
Трясись верст сто и в дождь и в грязь.
Коль на рессорах – значит князь,
Иль дворянин, иль в «комитете»…
Если ж крестьянин просто ты —
В телеге едешь все версты».
 

XIII

 
(Поверь, не зря ведь суетятся
Режима нашего чины.
Тьмой массовых коммуникаций
Мы все во тьму погружены.
Газеты, media – как скифы —
ам дарят стрелы PR-мифов.
В них очевидцам заткнут рот,
И, что ни информатор – врет.
Так было. Тем и знамениты
Князья Иваны. И потом —
Под императорским орлом,
Серпом и молотом закрытым.
Миф – коммунист в себя ж вобрал
Весь этот древний капитал.)
 

XIV

 
Но к прошлой жизни нет возврата,
В минувшее – закрыта дверь,
И в то, что верили когда-то,
Уж не поверим мы теперь.
Все ж в дали лет мне быть приятней
И без сомнения, – занятней.
Вступление кончив, я скорей
К роману проложу subway
Тебе, читатель, наконец-то
(В летах ты или молодежь).
Быть может, что-то и найдешь
Здесь для себя. Хотя конец-то,
Предупреждаю, – далеко,
Да и читать-то нелегко
 

XV

 
Мое престранное творение,
Строк зарифмованную вязь.
И, если есть долготерпение,
Выуживать мыслишек связь —
Знакомых и оригинальных,
Ортодоксальных и скандальных.
Но коль, приятель, в строчках тех
Найдешь ошибки – про успех
Свой, не тверди, не рви страницы.
Я ж, отправляясь в дальний путь,
Глядишь, докончу как-нибудь
Все эти были-небылицы.
Вперед, роман! Как Данте, я
В круг первый вас ввожу, друзья!
 

Глава первая

 
Так мало пройдено дорог.
Так много сделано ошибок.
 

С.А. Есенин

I

 
Онегин – мой большой приятель
(Тебя я познакомлю с ним —
Будь критик ты или читатель —
Да, впрочем, и не с ним одним.
Немало всякого народу
Хочу здесь подвести под моду)
Вдали родился от Невы,
Среди холмов родной Москвы,
В семье простой и безыскусной —
Отец, ничем хоть не блистал,
Свой род неглупым почитал,
Да бредил лексиконом русским.
Капиталистов он бранил,
Себя же патриотом мнил.
 

II

 
А мама женщиною доброй,
Как исстари велось, была.
Сестра же (по повадкам – кобра)
С насмешкой била и звала
Онегина limit-словами.
Евгений жаловался маме.
Отец за то его журил
И подзатыльники дарил.
Имел Онегин также брата,
И тот учил его курить,
Попозже чуть – и водку пить,
Попутно изъясняясь матом.
Вполне обычная семья
(Но в непохожей вырос я.
 

III

 
За это слава ей и Богу!
Пусть был в ней не всегда покой —
Свободы я имел премного,
И вырос as person такой).
Онегин рос ребенком нервным,
Задира, в драку лез он первым.
Любил гулять сам дотемна
Сначала, позже – допоздна.
Любил сидеть в библиотеке
И книжки детские читать,
Странички яркие листать
(Не хаживал на дискотеки),
И во дворе играть в футбол:
Все пасы, пасы… Редко – гол…
 

IV

 
(О юный мир! Сколь тривиален
Твой образ жизни и обряд.
В мини-пространстве детских спален
Раскинут будущего град.
Тот мир пришел из старых сказок,
В нем нет трагических развязок.
Он смел и до предела нов.
В нем мало дел и много слов.
Но, постепенно исчезая,
Он оставляет нам одно
Судьбы жестокой полотно,
Мятежное, как грозы в мае,
Моральных заповедей дар,
Что в детских книжках плел Гайдар.)
 

V

 
Когда же юности мятежной
Пришла опасная пора,
Он понял, что без дев, как прежде,
Уж не мила ему игра.
Едва почувствовав свободу,
Не стрижен и не брит в угоду
Сестре и матери своей
И сонму злых учителей,
Он школьный быт сменил украдкой
На подворотни, драки, бег,
И пенье птиц, и белый снег.
Пусты, легки его тетрадки.
А раз, хоть не пустила мать,
Хотел в Америку сбежать.
 

VI

 
Душа, однако, не лежала
Его покрепче ни к чему,
А жизнь в стране лишь задавала
Проблемы юному уму.
Чтоб отрок с детства не лукавил,
Социализм над нами правил
Тогда, и в даль мечты своей
Тащил доверчивых людей.
Ведь КГБ в те годы было,
Бюро, парткомы, МВД.
В клозетах не было биде,
А по ТV – лишь только рыла
Генсеков и других вождей,
Да их по партии друзей.
 

VII

 
Никто почти о том не ведал,
Что был в стране Архипелаг
(О чем писатель нам поведал)
И всюду реял красный флаг.
А жизнь – ну, скука-скукотище.
Народ наш – партии детище,
Днем громко лозунги орал,
А к вечеру водяру жрал.
И были жизнью той довольны,
Почти что все – навеселе.
Что в городах, что на селе,
Давно смирились с этой ролью,
И, пятилетки взяв на грудь,
Влачились в бесконечный путь.
 

VIII

 
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь.
Но в соцсоревнованье с Богом
Уже не в силах мы блеснуть.
Фигуры наши – не примеры
Для детворы, хоть в пионеры
Всех принимали каждый раз
При переходе в третий класс,
Хоть миллион организаций
И втюхивал и убеждал,
Что ГТО значка овал
Милее всех инициаций.
Но даже в праздник без проблем
Нас трахать мог ВЛКСМ.
 

IX

 
Онегин, я скажу, неверным
Для комсомола членом был.
Не знаю как, но сильно, верно,
Он heavy-metal полюбил.
И эту мерзкую заразу
Из-за границы, как с лабазу,
Скупал и слушал каждый день.
Таскаться в школу было лень,
И он валялся на диване
(Пока работала семья),
Смакуя сладость бытия,
Или звонил подружке Мане,
Вставлял MC в магнитофон,
И словно погружался в сон.
 

X

 
Любил такую он музыку,
Чтоб сердце трогала она.
Хотя эстет был невеликий,
Но пела в нем одна струна.
Я знаю – мог бы и Бетховен,
Как мог и Верди, час неровен,
Затронуть данную струну,
И может, даже не одну.
Могли и Моцарт, Вагнер, Штраус,
Могли Вивальди, Бах и Лист,
Но имена все эти – лист
Был чистый Жене. Микки-маус —
И тот стал ближе потому,
Что с детства нравился ему.
 

XI

 
Deep Purple, Led Zeppelin и DC
Black Sabbath, Maiden, Nazareth —
Он с ними отправлялся в выси
Свои, и свой в них видел свет.
Он слушал Accept, Kiss и Ozzy
Под вой соседей, брань и слезы.
Не чужд ему был Queen и Floyd,
Любил он Heep и остальной
Строй уж не всем сейчас известных
Hard-металлических рок-групп.
Послушав, у отца брал рупь,
Ругал попутно лохов местных
И шел в пивбар поддать пивка,
Как объяснял мне – «для рывка».
 

XII

 
И в том пивбаре его ждали
Всегда приятели-друзья.
«Kozel» в стаканы разливали.
Там как-то отдыхал и я.
Сидел беспечно, несолидно.
Хоть наблюдал я, но не видно
Через густой табачный дым,
Что было весело всем им.
Сидели молча и угрюмо
Они и жрали – напивались вдрызг
(Здесь подошла бы рифма «визг»),
Общаясь меж собой бездумно,
Иль матом крыли мужиков —
Братва без мата – как без слов.
 

XIII

 
Потом, когда являлся вечер,
Темнели краски, их район,
Привычке следуя извечной,
Тихонько погружался в сон,
Они все шли толпой на танцы
(Гораздо позже иностранцы
Назвали дискотекой их).
Танцульки – прихоть молодых.
И часто песни заводили
Про страсти радость, дали стран.
(Культуры приторный обман
Советской – не они прикрыли.)
Потом – черед был танцевать,
Девчонок ветреных снимать.
 

XIV

 
Когда им это удавалось,
Когда – не очень, и тогда
За рокеров толпою брались,
И побивали их всегда.
Такой досуг шпаны столичной
Был для Онегина привычным.
Но дней златых сменил вдруг час,
В котором власть тревожит нас.
Онегин, не имея цели,
Учился в школе так и сяк,
Он педагогам всем был враг,
Они ж безмерно надоели
Ему, и синий аттестат,
Хоть в троечках, он взять был рад.
 

XV

 
Но не имея прочных знаний,
И цели – двигать в институт,
Он кейфовал, гуляя с Маней,
Ходил на Пионерский пруд
(Что снова стал вдруг Патриаршим,
Желаньям подчиняясь нашим?),
Ходил в кино (TV – смешно!)
И было как-то все равно,
Куда идти и с кем встречаться,
Торча на улице перстом.
Он мысли не имел о том,
Как дальше жить и чем заняться.
Вдруг участковый мент пришел,
И профилактику провел:
 

XVI

 
«Безделье, пьянство, тунеядство
Тебе могу я приписать.
Пора бы чем-нибудь заняться —
Работу, что ли, отыскать.
Хоть на каком-нибудь заводе
Ты – трудрезерв в советском роде —
Обязан отпахать, как я,
Иначе ждет тебя статья».
Вмиг опечалился Онегин,
Завод поблизости нашел,
И сразу же пахать пошел
В рабочий люд – от школьной неги.
Но в цехе шумном он не сник,
Работать кое-как привык.
 

XVII

 
К тому уж времени полгода
Как «перестройка» началась,
В строю советского народа
Впервые обнаружив грязь.
Свободу, гласность, ускорение
Нам объявили во спасенье,
Хотя еще КПСС
Обкомы, комсомол, собес
Везде бессменно оставались,
Инструкций прежних тьму блюдя,
Но их разумность не следя.
Как встарь, и меры принимались,
Хоть генеральный Горбачев
Слыл диссидентом-Ильичем.
 

XVIII

 
И прежняя была работа.
И на завод к станку ходил
Евгений, точно в анекдоте,
Там штучки разные точил,
С начальством цеховым ругаясь,
С утра обеда дожидаясь,
Чтоб в срок и досыта поесть
И в домино сражаться сесть.
А там чуть-чуть уж оставалось:
Как только било три часа,
Свои причесывал власа
Онегин, и затем, отмаясь,
Немного радостный теперь.
Беспечно он спешил за дверь.
 

XIX

 
От эпиграммы с метким словом
Тебя, Онегин, охраню,
Но нет спасенья от столовой,
Где в две недели – два меню.
О юных дней приволье, где ты?
Как надоели те котлеты,
Гарниры, суточные щи!
(В желудке – бунт, но не ропщи)
В столовке – вонь и дым табачный,
Неутихающий галдеж,
День ото дня – одно и то ж:
Тарелок бой как бой кулачный.
Но стадность и души покой
На двор влекут вновь заводской.
 

XX

 
Придут надежды с годом новым,
Уходит старый. Уж февраль
Москву завьюжил до основы.
Онегин грустен. Ему жаль
В такие дни не тусоваться,
Не мнит как сталь он закаляться.
Его ль, читатель, не поймешь:
Весной-то в армию! Ну что ж,
Нам свята Родины защита —
Пусть там маячит коммунизм
Иль развитой социализм.
Для новобранцев – лбы обриты,
Да сборы в отдаленный путь.
Онегин же в мечтах рвануть
 

XXI

 
В другую сторону стремится,
Но делать нечего. И вот
Застольный ужин шумно длится
В балдеж-компании, но забот
Тех тяготы ему приятны —
Ведь проводить себя занятно,
Гостей собравши полный дом,
Впервые говоря о том,
Что в мыслях остается Женя
С друзьями, Маней и семьей,
И он вернется к ним такой,
В натуре – и в любое время.
А там уже – ж/д вокзал,
И на два года кончен бал.
 

XXII

 
Идет Онегин на два года
С Востока защищать Союз,
Служить советскому народу.
Вот злой майор в вагоны груз
Солдат тех будущих толкает,
А мам их матом отгоняет.
Гудит печально тепловоз,
Огней не видно из-за слез.
Родители руками машут,
И чья-то мать (простите слог),
Как поезд тронулся, «Сынок, —
Кричит, – мой, Саша, милый Саша!»…
Так отбывать двухлетний срок
Онегин двинул на Восток.
 

XXIII

 
Брожу ли я вдоль улиц шумных,
Вхожу ли в многолюдный храм,
Питомцев армии бездумных
Я узнаю по волосам —
По их длине, короткой стрижке
И по застегнутой манишке,
И по ранжиру, где герой
Собою заполняет строй,
И по затверженным абзацам
Уставов и инструкций тех,
Которые стары, как грех,
Но вновь вбиваются солдатам,
Не расширяя кругозор
И их туманя детский взор.
 

XXIV

 
В окне армейского вагона
Помчались в дальние края
Как будто чащи и перроны,
Где, как Онегин, не был я.
Уплыли вдаль огни столицы,
Но новобранцам все ж не спится.
Не думая, что донесут,
Салаги анекдоты гнут.
Вас ждет, друзья, иное дело,
Семейный не сомкнется круг
И, одиноким став, ты вдруг
Поймешь, что власти нет предела.
Но здесь колесный перестук
Купе и сердца глушит звук.
 

Глава вторая

 
Там у них устои шатки.
Здесь фундамент нерушим,
Есть, конечно, недостатки,
Но зато тебе – режим.
 

А.Т. Твардовский

Москва – столица нашей Родины

Из букваря

I

 
И вот уже к армейским будням
Стремлюсь, как вы, мои друзья.
Мы все там были, есть иль будем,
Коль вы мужчины, как и я.
Уж месяц службы минул пятый,
Его солдатик наш занятный
Заносит на салажий счет —
В деды не вышел он еще.
Частенько стычки шли с лохами,
Деды давили. По утрам
Дальневосточна мошкара
Его терзала, и зубами
В казенной койке он скрипел,
Но в самовол ходить не смел.
 

II

 
Заботясь об армейской форме
И видя в ней мужскую суть,
Онегин нажимал на нормы,
Значками украшая грудь.
Бег, жим, борьба, броски гранаты,
Разбор и сборка автомата —
Все хорошо. И лишь стрельбой
Не мог гордиться наш герой.
Но Женя к тиру рвется снова,
Из автомата – как шрапнель,
Град пуль. Все попадают в цель!
И взводный (их сержант суровый)
Его уж хвалит: нормы сдал,
Не в «молоко», а в цель попал.
 

III

 
Шинель, портянки и погоны —
Тот гардероб ему стал мил,
А камуфляжный цвет зеленый
И на гражданке б он носил.
Средь тьмы фуражек и пилоток
Он, словно х. й, на голых теток
Нацелившись, внедрялся в строй,
Мужскою вдохновясь игрой.
Лепили из него другого —
Послушного в бою стрелка,
Наводчика, подрывника
С чекистской чистою основой,
Привыкшего терпеть, молчать
И по уставу отвечать…
 

IV

 
Деды рассказывали спьяну,
Как шли на ратные дела
По горным склонам Бадахшана,
Под крик муллы «Алла! Алла!».
Высаживаясь в ночь в Кабуле,
Они, младые, шли под пули,
Афганский постигая ад,
Без права отступать назад.
За что воюя – вряд ли зная,
Но магеллановым путем
И мы полмира обойдем,
Коль Родина велит родная.
Европа, Куба и Китай —
Почти все наш, советский край!
 

V

 
Письмо такого содержания
Однажды Женя получил,
Что Маня, вредное создание,
Нашла того, кто более мил,
Чем наш Онегин, – Митей звался
И ей солидней показался.
Наш друг (хоть смысла в этом нет)
Вмиг разорвал ее портрет —
Лик фотографии блестящей.
Ему измены – не беда,
(Досадно, что летят года)
И я скажу для правды вящей:
Подружек часто он менял,
И той же Мане изменял.
 

VI

 
Я сам влюблен был два-три раза
В те дни, Эросом окрылен.
Но верь мне, друг: любовь – зараза,
Хоть ею человек рожден.
Приносит нам она несчастий
В избытке (в камуфляже счастья)
Со страстью мучит и томит,
Каким б ты ни был лыком шит.
Она тобой овладевает,
Клинчует, давит, рвет и мнет,
А человек пока живет
Всегда ей сердце доверяет.
Но, может, в юности когда
Любовь кому-то не беда.
 

VII

 
Ведь помню я: младая дева
Однажды мимо вдруг прошлась.
Стрелу Амур пустил мне с неба —
И в сердце – раз! – и пролилась
Слеза моя ниц с красной кровью,
Вмиг ты, как я, пленен любовью,
Тебе и белый свет не мил,
И то, чем ты когда-то жил,
Теперь уж для тебя пустое —
Глаза ты вспоминаешь, стан
Ее, и сладостный обман
Вполне уж овладел тобою.
А дальше – стужа ли, жара —
Кумиру молишься с утра!
 

VIII

 
Но толку что в занятье этом?
Погруженный в волшебный сон,
Довольный выбранным билетом,
Который страстью поднесен,
Предмету ты любви рисуешь
Свои черты, хотя рискуешь
Их вовсе в нем не отыскать,
Кумира ж – перекантовать.
Всегда в любви мы выбираем
Для наших суетных похвал
Лишь тот единый идеал,
Который уж давно мы знаем,
И создали в душе своей,
Лишь подгоняя его к ней.
 

IX

 
Ту женщину, какую любим,
Которой дарим мы цветы —
Не мы ль ее беспечно губим,
Сводя красу до дурноты?
Допустим, что жених ты статный,
От женщины ответ – приятный,
И ты уж муж, а не юнец,
Ведешь невесту под венец.
Но дни и месяцы проходят,
А с ними – пыл, слабеет страсть,
Амур теряет свою власть
(К иным богам быт не подводит).
Ты верный муж. Твоя жена
Тебе по-прежнему верна.
 

X

 
Но не любовь уже – привычка
Меж вами. Гаснет пламя-страсть
Так, как сгорает пламя спички,
И уж ругаешь ты напасть
Ту, что вас вдруг соединила
Вдвоем и личность загубила.
Да и сам Пушкин А. – поэт,
Меня получше знавший свет,
Хоть и немало был влюбленный,
Все ж говорил, что для тебя
Всего верней любить СЕБЯ.
И я, бухой иль протрезвленный,
Вам повторяю: это – так,
И только ты себе не враг.
 

XI

 
Не знал красавиц недоступных,
Холодных, снежных, как зима,
Неумолимо-неподкупных,
Непостижимых для ума.
Все больше как-то мне встречались
Те, что безвольно покорялись
И, ежедневно теребя,
Все звали замуж за себя.
(Или жениться? Слов я этих
Сильней огня – вот крест! – боюсь,
При этом честно признаюсь,
Что путаюсь.) Они ж, как дети,
Вдруг обижались на отказ,
И исчезали всякий раз.
 

XII

 
Вот почему я не влюбляюсь,
И почему как пилигрим
По свету белому скитаюсь,
И одинок, и нелюбим.
Знакомства я предпочитаю
Те, что как снег весенний тают,
И после самых первых встреч
Обузу сбрасываю с плеч.
Хотя – наверняка то знаю —
Я эдак через двадцать лет
Отброшу странный тот обет,
Очаг семейный возжелаю,
На ком-нибудь тогда женюсь,
Детишками обзаведусь.
 

XIII

 
Но что Онегин? Ты уж знаешь,
Читатель, принципы его.
Но то, что дальше прочитаешь,
Быть может, удивит кого.
Убив два года, возвратился
Домой Онегин. И… влюбился!
Тебе об этом расскажу
Пристрастно (слово я держу):
Как ширился процесс сердечный,
Как зародился в первый раз.
В любви мечтаний каждый час
Для Жени миг был скоротечный.
Все это будет впереди,
Как сон на Ольгиной груди.
 

XIV

 
Онегин в армии советской
Год первый с честью оттащив,
Смирился с той судьбиной жесткой —
Служить среди полей и нив,
Гражданских лиц почти не видя,
И род людской весь ненавидя.
Но в год второй комбат вручил
Блатную должность. Кем он был,
Я поточней вам не отвечу,
Но знаю – времени вагон
Заполучил внезапно он,
Свободен был и каждый вечер
После отбоя не зевал —
Все книжки по углам читал.
 

XV

 
Их подбирал в библиотеке,
У сослуживцев кстати брал,
И до зари, пока глаз веки
Не замыкались, их читал.
И время чуть быстрей летело,
Заполненное до предела.
Его решил он не терять
(С трудом сержант-то мог понять).
Сначала он, как все в Союзе
В конце восьмидесятых тех,
Читал про коммунизма грех,
Как Сталин генофонд наш сузил,
И что фашизм как коммунизм —
Такой же тоталитаризм.
 

XVI

 
Читал он Оруэлла, Хаксли,
Прочел Замятинскую «Мы»,
И публицистов многих басни,
Что волновали нам умы
Тогда, и бывших подписантов,
Которые не без талантов
Живописали про зе-ка,
Про лагеря, террор, ЧК,
Про большевистские злодейства,
Хотя их ротный замполит,
Своей КПСС пиит,
Вершил СА уставов действа.
Его рассерженный амбал
К агиткам Ленина их звал.
 

XVII

 
Считали Маркса здесь великим,
Как членов всех Политбюро,
И их портреты клеем липким
Лепил дежурный у ворот.
Онегин стал читать журналы,
Где появились маргиналы,
И модным словом «хозрасчет»
Нас подурачили еще.
Но позже он другим увлекся:
Философический журнал
К нему случайно в стол попал,
Где коммунизма ортодоксы
Не мудрецами стали вдруг,
А мракобесами наук.
 

XVIII

 
И он принялся за Гольбаха,
Бруно, Гельвеция, Руссо,
Декарта, Маркса, Фейербаха,
Et cetera, держа фасон.
Ты, может, удивлен, читатель,
Тем выбором? Но знай – издатель,
В солидном кресле что скрипит,
Всегда общественные чтит
Законы, и идеализма
Не допустил бы никогда.
В библиотеке в те года,
Армейской, окромя мат-изма,
Попсы и Марксовых друзей,
Что взять еще? Не вру, ей-ей!
 

XIX

 
Он не следил элит вращенья,
Что надвигалось из Москвы,
Не думал, как меняет мненья
Его правительство. (Увы!)
Не жил с мечтой о перестройке,
Как бомж у ельцинской помойки,
Гранит советских грыз газет,
Не ведая про интернет.
Он был простой и славный малый,
Желавший вникнуть в суть вещей,
Понять, откуда бьет ручей
Всей лжи. Но не понял нимало,
Поверив, «вором» стал что вдруг
Галины Брежневой супруг.
 

XX

 
Но русской цвет литературы
Онегин здесь сильней любил.
В ней не было PR-халтуры,
Что школьный произвол растил.
Ему сюжеты тут встречались,
Что разуму не покорялись.
Мысль цепенела, и едва
Он к ней подыскивал слова.
Какую бы ни брал он книжку —
Лескова праздные сказанья,
Набокова иносказанья,
Толстого (графа чтил он слишком) —
Любая, в душу опыт влив,
Имела стиль свой и мотив.
 

XXI

 
Куприн, Островский, Чехов, Бунин,
Аксаков, Гоголь… Всех назвать
Возможно ль? Да и вряд ли будем
Их статусы с тобой сверять.
Замечу только, что Евгений —
Беглец и враг богемных мнений —
Лишь прозаический настрой
Воспитывал весь год второй
Солдатской службы. Быть поэтом
Не мнил, чураясь рифм чужих,
Врубаясь только в белый стих.
Да в вирши, что прочел за лето.
Поэзию хоть почитал,
Но муз ее к себе не звал.
 

XXII

 
Раз пять он за нее все ж брался,
Но не найдя в ней ничего
Полезного, опять остался
При мнении своем: чего
Мне средь юды попсовой рыться —
Ночами только станет снится.
К тому ж все эти чудаки
От оборонки далеки.
Грустишь, Есенина читая:
Зачем с деревни тяжкий воз
Он в революцию повез,
Себя большевиком считая,
И средь поэтов – голь, в «кипении веселом»,
Хотел, задрав штаны, бежать за комсомолом?
 

XXIII

 
В строю поэзия, возможно,
Была излишня. Но Ремарк,
Солдатским духом с Женей схожий,
Был взят на ложе. Затем в парк
Автомобильный шел солдатик,
Чтобы почистить автоматик,
Устав СА перечитать,
И разводному в ухо дать.
Упомянул я выше «ложе» —
То, братцы, был простой матрац,
Который (ну вообще – абзац!)
Здесь по уставу был положен.
Когда ж Ремарк надоедал,
«Старик и море» он читал.
 

XXIV

 
Так наш Онегин набирался
Полезных знаний. В мира суть
Вникал. Он, видно, взялся
За ум серьезно. Отдохнуть,
Закончив службу, не хотелось.
Мысль сдвинулась и завертелась.
Лишь ночью вспоминал свой дом,
Но грусть-печаль не жгла при том.
Потом вдруг стал учить английский,
Затем – читать про Древний Рим
И страстно восхищаться им,
И Ливий Тит ему стал близким.
А что Светоний и Тацит?
Их Женя одолел и чтит.
 

XXV

 
Отбой! В казарму тишь заходит,
Солдатики уставно спят.
Лишь Женя что-то переводит
Из Вальтер Скотта невпопад.
Без офицерских указаний
Словам английским шьет название,
Подрагивая каждый раз
От слова vulgar – вот где класс!
(Вся наша жизнь, друг, в переводах
По должностям ли – городам,
По связям, чувствам и друзьям.
Шишков ли, чин иной – в угоду
Им не скули: «Прости! Прости!»
Что есть – готов перевести!)
 

XXVI

 
Вот так, любезный мой читатель,
Себя Онегин «обучил».
Но, сотен книжек пожиратель,
Он к жизни не готов все ж был.
Не думай, друг мой, что Евгений
Как раб пахал без воскресений:
Дежурство мог он пропустить,
Со взводным власть он мог вкусить,
Над черпаком поиздеваться
И под гитару песню спеть,
И средь дедов друзей иметь…
Но в книжной страсти сознаваться
Мог одному. Тот верный друг
Пришелся по душе не вдруг.
 

XXVII

 
Тащили вместе они камень
Армейской службы с первых дней,
На нарах парой меж дедами
В казарме мерзли без вестей
Столичных, шедших от любимых,
Где отчий дом и все, что чтим мы.
Вдвоем частенько шли в наряд,
Друг друга называли «брат»,
Ходили в будни в самоволку,
Сердца их бились дружно, сбой
Был и не мыслим. Меж собой
Они делили все до корки,
И были оба из Москвы —
Земели. (Вновь жаргон – Увы!)
 

XXVIII

 
В армейской службе друг-земеля
Приносит радость. Если ж он
Преследует такие ж цели
Как ты, и, если он рожден
С похожей на твою душою,
К тому же и судьбой лихою
Был из столицы занесен
Сюда, как ты, мой друг, то он,
Естественно, всех прочих выше,
Роднее будет для тебя.
Второе ego полюбя,
Ты будешь с ним прочней и ближе
Здесь связан. Пролетят года,
Но память в сердце – навсегда!
 

XXIX

 
Владимир Ленский (звали друга)
Был к армии уже женат,
И проводить часы досуга
С женой – как говорил мне – рад.
Ее оставить на два года
Он не желал, но знал: природа
Испортит вряд ли нежный вид.
Она ему не изменит
И обязательно дождется,
Любима им, любя его,
И больше – верил – никого.
Он знал, что трудно ей придется,
Но сердце раз ему отдав,
Приманки ветреных забав
 

XXX

 
Она, конечно, превозможет.
А Ленского ей заменить
Никто, естественно, не сможет.
Она Владимира любить
До самой смерти честно будет,
И за два года не забудет,
Наверно. Так он уверял
Друзей. А Жене представлял
Прелестницу под каждый вечер —
Глаза зелены, стройность ног…
Солдат почти уж изнемог
Об этом думать бесконечно,
И вспоминать ту красоту,
В которой женская вся суть.
 

XXXI

 
Онегин только улыбался —
Он верность женщины уж знал.
Но над салагой не смеялся,
И друга не разуверял
В его наивном убежденье,
Бездумно-легковесном мненье,
Хотя в душе предполагал,
Что та, кого женою звал
Черпак, расписанный без Бога,
И в самом деле столь верна
Была и стройна как сосна,
И добродетелей премного
Имела. Праздный разговор
Солдатам не всегда в укор.
 

XXXII

 
Но как бы ни было, герой наш
Ленского круто полюбил.
Связь эту лажей не прикроешь —
The unformal contact в том был.
Любил его он и за силу:
Окопы рыл тот, как могилу,
Как братский склеп. Муж был не мал —
По пуду гири поднимал.
Когда ж солдаты отбирались
Для марш-броска, где каждый взвод
На офицерский шел развод,
Они дедами оба звались
Заслуженно. И так вдали
Два года службы протекли.
 

XXXIII

 
Армейский быт – он окаянный,
Его давно я понял суть.
Перед старлеем, капитаном
И лейтенантом шею гнуть
И вам, наверно, приходилось
(Свободы здесь и не водилось),
И каждый БТР и ПТУРС
Прокладывал к могиле курс.
Но мне претят погонов культы,
Тревоги, в караулках сны,
Склад арсенальный (для войны
Там все есть – от ножей до пультов),
И замполит, готовый врать,
Что он для нас – отец и мать.
 

XXXIV

 
Без слез солдат покинет полк свой,
В казенном доме роты строй,
Ведь он уже не в самоволке
И может быть самим собой.
Освобожденный от приказов,
Домой не понесет заразу
Уставов воинских. Как сон
Забудет уставной жаргон.
Мы рождены для жизни мирной.
Пусть в детстве сотню не одну
Я игр своих сыграл в войну,
Там не стоял по стойке «смирно».
Звезд на погонах желтый ряд
Легко относим мы на склад.
 

XXXV

 
Так по уставу, в срок со службы
Пора уж было и домой
Им отправляться безоружно,
Менять тревоги на покой.
В Москве ж их семьи жили рядом:
Владимир – за «научным» садом,
К ботанике стремясь слегка.
Онегин – близ ВДНХ.
И пред отъездом дали слово
Они, что десять дней спустя,
Рубеж гражданки перейдя,
Друг к другу вновь придут фартово,
Без камуфляжа, но для дев
Костюмчик клетчатый надев.
 

XXXVI

 
Но это в будущем. Пока же
Домой электропоезд мчит.
Как фраеров, дедов поклажа
Всю верхотуру полонит.
С Востока тянется дорожка,
Но времени займет немножко.
Казанский виден уж вокзал,
Гудит как улей грязный зал.
«Москва… Как много в этом звуке» —
И эта Сашкина строка
Осталась с нами на века.
Но Лермонтов почти без муки
Иную рифму вставил в стих,
Чтоб мы гордились делом их.
 

XXXVII

 
«Москва, Москва, люблю тебя я
Как сын, как русский… так нежно»,
В строках иных не забывая
Ругнуть и Питер заодно.
Хоть стольный город и не новый,
Но с богомольною основой,
А у Заставы Ильича
Не видно больше кумача.
Хотя и воздух бьет вонючий
И грязно в ней, да и лохов
Там слишком много, но таков
Порядок нынешний. Покруче
Москвы столица вряд ли есть.
Для москвичей – благая весть.
 

XXXVIII

 
Пусть и церквей, что восхищали
Поэтов в прошлом, в ней уж нет.
(В тридцатые – их повзрывали)
Москвы моей вечерний свет
Я ни на что не променяю,
Хоть недостатки ее знаю —
Пере-перенаселена
И области грозит она,
Кругом чиновники и толпы,
Кругом полно кавказских лиц —
Она родней мне всех столиц.
Мой друг! Откуда б не пришел ты,
Тебе стихами говорю:
Я город свой боготворю.
 

XXXIX

 
Люблю в кольце старинных зданий
Проспекты, улицы, мосты.
Люблю их русские названья —
Они и звучны и просты.
Люблю Кремлевские соборы,
Старушек древних разговоры
И пешеходный мой Арбат,
Где Окуджавы каждый рад
Услышать песен продолженье,
Ветра с холмов, ВДНХ,
Театры, парки, ЦДХ…
Лишь привокзальное движенье,
Да шумный рынок в Лужниках
Мне, друг, не нравятся никак.
 

XL

 
Люблю и Ленинские горы,
Где что ни шаг – то антураж,
Где привлекает наши взоры
Москвы прекраснейший пейзаж,
Где воздух – с воробьиным гиком,
Где стадион дрожит от крика,
Когда идет игра в футбол
И супостатам влепят гол.
Пойдешь ли в парк – придешь на танцы,
Иль Стаса Намина мюзикл
Посмотришь в трехчасовой цикл.
По брегу бродят иностранцы,
И ввысь взмывает как стрела
Здесь МГУшная игла.
 

XLI

 
Я помню в детстве с мамой важно
(Чуть свет – а все уж на ногах)
Бреду в детсад на Сивцев Вражек.
Два километра словно в снах.
В арбатских переулках в школу
Вились дорожки без приколов.
А позже – хоть я не был рад —
Вились дорожки в стройотряд.
Советский строй, ты отмаячил,
Мне не оставив ничего,
Как выси детства моего,
Как юности мечты незрячи.
Проходит все. Уйдет – увы! —
И мой герой с пространств Москвы.
 

XLII

 
В чаду армейского сортира
Любил, как все, мечтать о том,
Что есть еще в Москве квартира
Своя, без запаха го. ном,
Что мать с отцом живут – не тужат,
Пока в горкоме деверь служит,
И родственники все пока
Обходятся без спецпайка.
Бывало, включишь свой приёмник
И слушаешь – слеза берет! —
То Брежнев, то Черненко врет,
То Гришин иль иной «преемник»…
Москва! В недавние года
Тот сброд ютила ты всегда.
 

XLIII

 
Но что-то я отвлекся, впрочем.
Где дембель мой? Идет домой
По улицам московским ночью
Сквозь тишину, курантов бой.
Он с Ленским только что расстался,
Хоть не навек, но распрощался,
Смахнув слезу в рассветный дым,
Готовясь к новой встрече с ним.
Теперь домой бежать с вокзала
Быстрей… О, как он предвкушал
Момент грядущий, как он ждал
Минуты этой, что настала…
Вот дом, лифт, дверь, звонок,
И мамы тихий вскрик: «Сынок!»