Читать книгу: «Карандаш»
Все события и лица, описанные в книге, являются художественным вымыслом автора.
Карандаш
Эпиграф
«Достоин ли дьявол в мыслях,
но герой в действиях,
сочувствия?»
– вопрос к читателю.
1
Где-то на, бесконечно долго бороздящей холодную безжалостность пространства, третьей по счёту планете от огромного термоядерного шара, в одном огромном, многовековом и несокрушимом механизме железа, цифр и инстинктов, в машине, под названием государство, среди толп лысых обезьян и фарса нравственности, благоразумия и человеколюбия, среди всего этого хаоса порядка, на окраине одного провинциального городка, в коридоре заведения с белыми, потрескавшимся от разбитых голов, стенами, и рубашками, сменивших по пол дюжины поколений пациентов, среди бессмысленных рек слёз, смеха и бреда, смешавшихся в одно неразборчивое изрыгание коридоров и комнат, по порванному линолеуму, неспешно перебирая ногами в чёрных резиновых шлёпках, шёл наш герой. Кто он? Это неважно, но для удобства давайте будем называть его Циник. Просто Циник. Это ведь намного лучше сотен и тысяч тривиальных имён и фамилий, каких в ваших жизнях и без моего рассказа встречается не считанное множество. Поэтому обойдёмся без этого. Так намного проще, ведь правда?
Неизвестно, знает ли бог о существовании этого 18-и летнего юноши с короткой стрижкой и с некогда голубыми, как небосвод, глазами. Неизвестно, хотел ли вообще бог такого сына. Скорее всего нет. И думается, что это взаимно.
Идя по, как всегда переполненному к полудню пациентами и медработникам, коридору, Циник смотрит себе под ноги в дешёвых шлёпках, иногда, по своей давней уже привычке, вглядываясь исподлобья в лица прохожих, машинально говорит работникам психиатрической лечебнице «Здравствуйте» и жмёт руки знакомым психам. Привычке, под названием вежливость. Вообще Циник был довольно приятной наружности, и в тоже время довольно крепкого телосложения, заставляющего большинство взрослых мужиков первыми уступать ему дорогу, потупив взгляд.
– Здравствуй. Здрасте. Здравствуйте. – доносятся среди шума психбольницы до него звуки, но ему нет до них никакого дела. С недавних пор Цинику нет дела ни до чего. Ни до потных, трясущихся ладоней больных, мгновенье сжимающих ему пальцы, ни до, убивающей последние вкусовые рецепторы, еды, ни до лекарств, от которых Цинику хотелось спать, ни до матери, которой, наверное, за месяц игры в «заботливую маму, которая вопреки всему любит своего сына-психа», и которая, в силу некоторых обстоятельств, теперь играет в «бедную мать с сыном-позорищем семьи, которого она пытается забыть», ни до идущих рядом двух парней в белых рубахах: в руках худощавого парня, видимо чуть моложе своего компаньона, однако выше него на 2 головы, безуспешно вращается кубик рубика, а содрогающиеся губы второго ласкают, отдающие золотым блеском, усы:
– Эй, Циник, посмотри: Длинный уже минут 10 не может собрать детскую головоломку! – произносит Усатый, весело смеясь.
– Нам его Медсестра дала, сказала что это очень занимательная вещь.– смущённо отвечает Длинный, не отрывая глаз от новой игрушки.
– Ну ты и дурак, Длинный! – говорит Усатый.
– Почему? – спрашивает Длинный, не переставая вращать туда-сюда головоломку.
– Потому что не можешь собрать. Вот, ты сейчас повернул не туда, надо было на право, а потом на лево. – глаголит Усатый, а через мгновенье добавляет – Да ты его вообще собрать не сможешь.
– Смогу. – отвечает расстроено Длинный.
– Нет, не сможешь. – продолжает Усатый.
– А вот и смогу! – упрямится Длинный.
– А я тебе говорю: не сможешь. – потом мимолётом посмотрев на разноцветную игрушку добавляет – Вот опять не туда – и через секундную паузу – Идиот!
– Да ты сам его не соберёшь! – парирует Длинный.
– Я!? Не соберу? Нет, вот я то как раз его как не фиг соберу. У меня рекорд 35 секунд был в деревне. И это с закрытыми глазами. Мне кубик рубика вместо погремушек в колыбельку клали, так я его впервые собрал раньше чем говорить научился.
– Ну это в деревне… а это сейчас… и здесь. – слегка задумавшись робко отвечает Длинный.
– Ну это да, я давно его не собирал, надеюсь не забыл. А ну дай мне.
– Нет!
– Дай говорю!
– Нееет!
– Ты всё равно его не соберёшь. Дай мне! – и Усатый пытается выхватить кубик раздора из рук Длинного, однако тот использует преимущество в росте и, подняв руки вверх, чуть ли не доставая до потолка, визжит:
– Нееееет! Не дам! Мне Медсестра первому дала!
– Идиот! Тупица! Отдай! Ублюдок! – и он начинает колотить Длинного, выкрикивая различные оскорбления в сторону своего друга.
– Ай, АААААА! – кричит Длинный со слезами на глазах – Ну и забирай! – и он отдаёт кубик.
– Вот! Так бы сразу. – говорит довольный Усатый, и видя, что Длинный плачет, как маленький мальчик, рявкает – Идиот!Дурак!
Через пару минут два друга повернули на лево, смешавшись с толпой, однако ещё какое-то время, сквозь рёв толпы и движения сотен пар ног, Цинику были слышны всхлипывания Длинного и рассуждения Усатого с перерывами на оскорбления своего товарища:
– Так, это сюда. Да, кажется так, а вот это… Эх, вот бы вспомнить…Кажется сюда…Да!Да, точно сюда… Тупица! Чё ты хнычешь!
– Отдай пожалуйста, я первый начал собирать, мне же медсестра его дала… – жалобно скулил Длинный.
– И что? Ты не соберёшь, а я сейчас быстро. А потом отдам тебе, хоть навечно, потому что ты и за сто лет его не осилишь. А сейчас перестань мне мешать!
Циник поднялся вверх на 2-й этаж, повернул дважды от лестницы на право, и подошёл к кабинету номер 202. Это был кабинет врача, невысокого мужчины лет 50, уже с лёгкой сединой, пузом и чрезвычайно добрым лицом. Циник постучал трижды, а затем взялся за ручку двери, и вошёл.
– Здравствуйте – поздоровался Циник, подходя к загромождённому различными бумагами и книгами столу, за которым сидел Доктор.
– О, Циник, здравствуй! – он взглянул на часы на своей правой руке – Ты как всегда вовремя: ровной 12:00. Садись – добавил он, взглядом указывая сквозь кипы бумаг на стул. Циник сел.
– Ну что, какие ваши дела, как самочувствие?
– Потихонечку.
– Вам есть что мне рассказать?
– Ничего особенного.
– Хотите о чём-нибудь поговорить?
– Нет.
– Уверены? Это ведь моя работа.
– Да, я понимаю, но мне правда не хочется.
– Что ж, если вы не хотите, то давай те я: сегодня ровно месяц со дня, как вас сюда привезли. Вы помните, как сюда попали?
– Да,помню
Конечно он помнил. Небольшая зелёная комната общежития, холодная труба отопления под потолком, порванный ремень на полу, опрокинутый стул, конец октября, в проёме двери куча зевак, все что-то говорят, он валяется на полу, жадно глотая воздух, шея болит до красна, после падения больно приземлился на копчик, все что-то говорят, воздух, воздух, во рту немного сухо, никакого белого тоннеля – только тьма, как он и думал, его сажают на кровать, что-то говорят, голова впервые за долгое время не болит, хочется перевернуть мир, всё кажется таким лёгким, адреналин разрывает грудную клетку, можно сделать всё что угодно, Я – бог! думает Циник, всё кажется таким любимым, близким, родным, эта пыль под кроватью, этот таракан, изучающий ландшафт стены, эти лица, которые безостановочно шепчутся между собой, эта мерцающая лампочка, всё такое близкое, вот бы никогда с этим не расставаться, почему он никогда раньше так не любил этот мир, да и почему никто сейчас не любит его, как он полюбил его теперь, воздух, в горле пересохло, столько энергии, столько сил, а ведь всего минуту назад он был в одном шаге от смерти, подумать только… Потом пришли люди в белых халатах и забрали Циника. Сюда. В сумасшедший дом.
– Знаете, мне кажется, даже нет, не так, я уверен и ясно это вижу, что за этот месяц вы явно пошли на поправку и уже почти здоровы, по крайней мере чисто внешне. Вы со мной согласны?
– Да, я думаю, что чувствую себя лучше, сравнительно с месяцем назад. – на самом деле ему было всё равно. Он знает, что это лишь попытка внушения прогресса и эффективности лечения.
– Ну вот, отлично. Тогда вы просто слишком перетрудились, и вам нужен был отдых, а сейчас, хорошенько отдохнув, вы почти пришли в норму, вернее сказать, начали приходить в норму. – и он немного отпил из стоящей возле него кружки с чёрным напитком – По сравнению с другими нашими пациентами вы показываете более чем приемлемые показатели коммуникации и здравомыслия. Вы не буйны, вежливы, другие пациенты и медработники отзываются о вас хорошо, хоть вы и немного замкнуты и погружены в себя, но опять же, всё познаётся в сравнении, и прежде всего в сравнении с собой прошлым. Я прав?
– Думаю да.
– Что ж, тогда, если вы вспомните, то первое время вы почти ни с кем не разговаривали и не посещали никаких мероприятий… Что не удивительно! Такая резкая перемена обстановки, даже самому здоровому человеку необходимо время для адаптации. Однако сейчас вы практически ежедневно куда-нибудь ходите и принимаете участие, причём зачастую очень даже успешно.
– Это ведь хорошо, ведь так?
– Да, да, это не просто хорошо – это замечательно! Вы прогрессируете довольно быстро и стабильно, и вот, что я собственно хотел сказать: вы молодец, я горжусь вами, как моим пациентом, как родитель гордиться своим чадом, и уверен, что такими темпами скоро вы сможете вернуться к обычной жизни. И я этому очень рад.
Да, конечно, рад: тебе ведь за это и платят. У них и так вся больница переполнена, вот и хотят от меня скорее избавится, вот и всё – думает Циник – играет в добряка, будто бы из великодушия желающего тебе добра и выздоровления. Какой же всё это детский сад! Всё это лишь бы самому себе сказать: «Смотрите, сколько людей я вылечил, какой я хороший, делаю мир лучше!» или не только самому себе. Будь он чуть внимательнее и проницательней, он бы понял, что никакого прогресса в лечении нет, и быть не может. Да, он правда стал посещать множество мероприятий, и даже участвовать в них, но не из-за желания и не из-за лечения. А просто из-за её.
Её зовут Венера. Это девушка лет 22, невысокого роста, с довольно длинными чёрными волосами, приятной наружности, милым лицом, фигурой, и карими глазами. Её привезли также около месяца назад, с разницей с Циником всего в несколько дней, и почти сразу Циника что-то в ней зацепило: не сказать что девушка была модельной внешности, однако было в ней какое-то почти мистическое очарование: в её голосе, манерах, волосах, движениях и даже во взгляде. Была в ней какая-то тайна, какая-то загадка. Она сразу всем понравилась, как и пациентам, так и работникам персонала, независимо от пола или возраста, все пали под силой её чар. И Циник не стал исключением. Поэтому, чтобы чаще её видеть, она стал приходить на различные мероприятия, и хоть и не всегда заставал её там, но когда это удавалось, то большую часть времени смотрел на неё, само собой тайком, чтоб никто, тем более она, не заметили этого, ругая себя за такие чувства. Между ними довольно быстро установилось дружеское общение, редко они обменивались парой фраз, но она всегда с ним здоровалась, желая доброго утра, но не больше. О Венере почти ничего не было известно: даже точного возраста никто не знал. И причин, по которым её сюда отправили тоже никто не знал. И глядя на неё, Циник будто что-то чувствовал, что-то неуловимое, неописуемое, недоступное ни одной другой живой душе, что-то такое родственное… Такое близкое…
– Через несколько месяцев будет комиссия, на которой будут пересматривать диагнозы, и дабы вас, такого молодого и умного человека, более не задерживали в этом месте, я бы хотел, чтобы вы поучаствовали в каком-нибудь конкурсе или соревновании в преддверии Нового года, помогли с подготовкой, думаю, это пойдёт вам на пользу. Что скажете?
– Я подумаю.
– Ну и отлично. Раз уж вам нечего мне рассказать, то думаю на сегодня можно закончить.
– Хорошо – Циник встал и начал подходить в двери.
– Да, и ещё: как у вас дела с вашей…мм… потенцией?
– Без изменений. – отрезал Циник.
– Вы пробовали?
– Да, сегодня утром. Ничего. – лукавил Циник. Он уже пару дней как вообще не пытался мастурбировать, да и ему не хотелось.
– Что ж, попробуйте добавить спорта и побольше активностей, или привезти вам новых журналов?
– Нет, не нужно, благодарю. До свидания.
– До свидания.
И Циник вышел.
Вообще у него были трудные отношения с богом. Предпоследний раз, когда он был в церкви, его выгнали. Циник сделал шаг в очереди на причастие. Ему было лет 15. Утро. Позади ещё несколько бессмысленно потраченных голодных часов жизни. Вот его очередь. Опять. Как пару лет назад. Тогда была зима и он, поскользнувшись, ударился лицом об землю. Мать сказала это его бог так наказал.
– Ну, как тебя зовут? – говорит Священник в жёлто-чёрном узорчатом одеянии и с большой густой бородой.
– Циник.
– Ну, Циник, рассказывай свои согрешения.
– Ну я врал, ругался матом, спорил, грубил… – произносит он заученную из года в год мантру.
– Угу. А когда последний раз причащался?
– Ну, не знаю, год назад, два, наверное.
– А чего так давно?
– Ну вот так вот.
– Угу. А молитвы какие знаешь?
– Незнаю.
– Даже отче наш не знаешь?
– Нет.
– А почему? Вот ты вроде взрослый малый, так назови мне хоть одну объективную причину, почему ты не учишь молитвы?
– Потому что не верую и не хочу тратить на это время – хотелось ему сказать, но он произнёс:
– Не знаю. Нет таких причин.
– Понятно.
После он произнёс какой-то свой церковный заговор, и Циник покинул его.
Скрестив руки, он стоял в очереди за глотком крови Иисуса и его ягод, когда к нему подошёл тот Священник:
– Циник, а вы чего это? Вам не надо причащаться.
– Что, я слишком святой? – подумал Циник.
– Почему? – в шоке спросила Мать.
– А он сознательно не учит никаких молитв и я запрещаю ему причащаться – и, довольный собой и своим выполненным долгом раба божьего, он ушёл. Какая-то бабка сказала:
– Батюшка запретил, значит нельзя. Грех большой, лучше иди отсюда.
Циник опустил руки и молча вышел прочь. И как же ему хотелось громко засмеяться всем этим людям, пристально, искоса и трусливо смотрящим на него, как на дьявола во плоти идущего, как они все боялись его и ненавидели в ту минуту. А он шёл с таким чувством гордости и радости, с такой лёгкостью, что хоть теперь ему не придётся заниматься этими глупостями. Это было предпоследнее посещение церкви. Крайний раз в церки Циник был на похоронах Старика.
Наш герой спустился на первый этаж и направился в столовую. Время было 13:00 – время обеда. Отстояв в длинной очереди, он получил свою порцию рассольника, кусман чёрного хлеба, таблеток, которые он бросил в карман, чтобы позже незаметно от них избавиться, и редких улыбок поварих, которым, как и очень многим, Циник уже успел понравиться. Как и Венера. Сидя в столовой, он глазами искал её, и казалось, у него вот вот вдобавок ко всему разовьётся ещё и косоглазие. К нему подсел Друг. Назовём его так.
Это был парень высокого роста, лет 20, немного тощий, с прыщавым лицом, который почему-то видел именно в Цинике родственную душу, и очень часто заходил к нему в «барак» (так называли спальную комнату с кучей кроватей), подсаживался в столовой или иначе проводил с ним время. Казалось, этот человек вообще не мог вынести одиночества и ему постоянно была необходима компания.
– Привет, Циник. Слушай, короче я тут видел…
А ведь всего пару месяцев назад наш герой вот так же сидел в столовой на переменах между парами в колледже в окружении своих одногрупников.
– Привет. – сияя обворожительной улыбкой провозгласила Венера, протягивая Цинику свой небольшой кулачок. Он отбил.
– Циник, а как накачаться? – спрашивает одногруппник Один.
– Ну нужно тренироваться, спать и кушать. Важна регулярность. И отдых. Именно во время отдыха растут мышцы.
– А вот какие упражнения делать? Вот ты что делаешь?
– Ну, я…
– Циник, а ты делал ту практическую по технической механики? – спрашивает Второй.
– Да, вот, держи.
– Подождите, какая ещё практическая? – удивлено восклицает Третий.
– Ну там про усталостные разрушения деталей и…
– Так какие упражнения ты делаешь? – не унимается Первый.
– Секунду… Вот короче тетрадь, там всё сделано. – и он вынимает потрепанную жизнью тетрадку с синими ранами от чернил, и передаёт Второму и Третьему, а после продолжает:
– Ну я тренируюсь 3 раза в неделю: во вторник трицепс и грудь, в четверг бицепс, спина, а в субботу – ноги и плечи.
– Будешь курить? – предлагает Четвёртый.
– А упражнения то какие?
– Нет, я не курю…
– Блин, давайте все дружно скинемся и купим Цинику прописи? Ничерта не понятно. Расшифруй пожалуйста. – жалуется Третий.
– Усталость – это процесс накопления телом… – начинает Циник.
– Помедленнее. – просит Второй.
– Здоров, какие дела? – внезапно спрашивает случайный человек, протягивая руку. Должно быть один из тех незначительных людей, чьё лицо, не говоря уж имени, Циник не запоминал за ненадобностью.
– Привет, потихоньку. – отвечает Циник, пожимая руку, и тип без имени и лица уходит, растворяясь в толпе таких же голодных студентов. А Циник продолжает:
– На грудь и трицепс я делаю жим штанги лёжа, отжимания на брусьях и жим гантелей лёжа. – затем переводя взгляд в тетрадь, диктует – процесс накопления телом разрушений, который происходит…
– А на бицепс?
– Подтягивания, поднятие штанги стоя и на специальной стойке, гантели…
– Эй, смотри – говорит Четвёртый, протягивая Цинику телефон с каким-то как ему кажется забавным роликом. Циник надевает лёгкую улыбку.
– Который происходит постепенно.
– Слушай, а можешь нарисовать мне один чертёж? Само собой не бесплатно. – интересуется Пятый.
– Какой?
– Крайний.
– Ещё помимо этого я в начале каждой тренировке делаю разминку, прыгаю по 10-12 минут на скакалке, а в конце качаю пресс, шею и делаю упражнения на растяжку. Да, смогу, напиши мне вечером.
– Это всё?
– Будешь? – предлагает вафельную трубочку со сгущёнкой Первый.
– Да, благодарю, да, там дальше вот формула.
– А какие у тебя вообще рекорды?
– Типо жим, подтягивания и тп?
– Ну да.
– Бля, глядите какая жопа. Я бы её отымел… – говорит Четвёртый, взглядом указывая на симпатичную девушку в очереди в буфет.
– Найти того, кто бы хотел её отыметь – легко, а вот найти того, кто хотел бы, чтобы отымел её именно ты, Четвёртый – крайне трудно. – весело шутит Циник.
– Ну, кроме разве что пенсионерок 17-го автобуса. – добавляет Второй и они дают друг другу пять.
– Да идите вы. – обижено, но со смехом говорит Четвёртый.
– Жим у меня 115, брусья 120 повторений за один подход, 1001 за 47 подходов и 2 часа 43 минуты, 34 подтягивания…
– Ого! Да что ты жрёшь такое?
– А сколько это будет стоить?
– Чертёж – косарь. Сложные углеводы, побольше белка и воды. Хотя и сладким и жирным не брезгую.
– Дорого ты себя ценишь. Может по братски 700?
– Не нравится – черти сам.
– Ладно.
– Так, а вы чего не на паре? – произносит за спиной Циника появившиеся из ниоткуда преподша.
– Да мы так, сидим, сплетничаем.
– Какая у вас пара?
– Молчание.
– А Циник? Какая у вас пара? – говорит она, рукой мня его плечи и бицепс.
– Математика кажется…
– Ну вот и идите.
– Да сейчас, вот только прям пара минут. Обещаю довести всех в целости, сохранности и в полном комплекте.
– Ну хорошо. – и она ушла.
Да, а ведь всего пару месяцев назад он был таким нужным, таким необходимым. А где он теперь? В дрянной психушке в окружении душевнобольных людей. У него были такие перспективы. Он столько работал. А где он теперь? Его мир разрушился у него на глазах, а теперь всё, что у от него осталось – лишь воспоминания.
– Приятного аппетита. – сказала она.
– Благодарю, взаимно. – с улыбкой ответил Циник. С гримасой, лишь отдалено похожей на улыбку. С недавнего времени он разучился улыбаться.
Она ушла к столику неподалёку. За ним сидела толпа пациентов, весело что-то обсуждавшись, шутивших, смеявшихся. Неудивительно. Так всегда было, когда в компании появлялся Рыжий: мужичок лет 30, чьё имя наглядно говорит о его цвете волос. Вспыльчивый, грубый, упрямый, привыкший решать всё силой альфа – таких людей толпа любит и боится. За такими людьми толпа идёт. Такие люди пользуються успехом у девушек.
– О, вон наши. Пойдём к ним. – прерывает свой рассказ Друг.
– Нет, я лучше тут.
– Ну, как хочешь. – и он чуть ли не подбежал к столику, мгновенно влетая в хаос голосов, один из которых принадлежал парню, возомнившем себя одним печально известным немцем. Я смотрел на Венеру: время от времени она смеялась, шутила, иногда, как показалось Цинику, выдавливала из себя весёлые высказывания, но моментами она замолкала, и сидела молча с очень уставшим и задумавшимся выражением лица, пока не выходила из этого транса, и вновь не вклинивалась в беседу.
Это была его группа и Венера была единственной девушкой там. Очередной смешок Венеры. В голову что-то ударило. Прямо в затылок. Уже несколько месяцев головная боль была постоянной, и Циник почти привык, однако иногда она усиливалась чуть ли не до рвоты. К таким припадкам Циник также успел привыкнуть. Он делал это уже сотни раз. Головная боль. Ярость. Шум в ушах. Ярость, злость, ненависть, отвращение, неудержимость… Вены в голове готовы лопнуть от протекающей в них красной жидкости. Гнев. Глубокий вдох и медленный выдох. Он делал это миллионы раз. Кажется с самого его зачатия, с самого сотворения мироздания. Обида. Зависть. Рука уже по привычке сжимается в кулак, зажимая большой палец в ладони. Секунда. Ещё одна. И всё. Как казалось несколько мгновений назад, неудержимый, звериный поток эмоций теперь ничего не значил, оставаясь где-то там, в прошлой жизни. В жизни пару секунд назад. Осталась лишь головная боль. Они были его группой: с ними он спал, с ними у него проводилась коллективная психотерапия. Она была единственной девушкой. Из-за переполненности больницы мест в женских группах больше не осталось и её засунули к ним. Да и она кажется была не против: милой девушке легко очаровать кучку парней, тем более если она была единственной в компании. Тем более, если все они дети под кожей взрослых.
Обед окончен, с 14:00 до 15:00 время тихого часа. Он вернулся в барак. Само собой мало, кто правда спал. В основном время тихого часа означало, что нужно просто тихо посидеть в бараках. Ничего сложного, да? Парни играют в карты, Усатый, под взглядом Длинного, пытается осилить кубик рубика, некоторые лежат на койках, тупо глядя в потолок. Циник же лежал и смотрел в окно. С высоты полёта птиц или огромных космических аппаратов с мощными камерами на орбите планеты, здание психиатрической лечебницы имело вид огромной буквы «С». Бараки были размещены в нижнем крючке буквы, в верхнем же было отделение с одиночными комнатами для пациентов, которым противопоказано жить с другими людьми. В одной из них жила Венера. Очевидно, что она очень хочет поскорее выбраться отсюда.
– Дурак! – кричит маленький лысый мужичок, пальцем указывая на парня лет 25 в шарфе.
– Ты…ты…ты жульничал! Да, ты жульничал! Жулик! – восклицает Шарф Лысому.
– Чтооо? Неееет! – ехидно улыбается Лысый, бегающими глазками ища улыбки других.
– А вот и да! Я…я.....я....я не мог проиграть такому как ты! Это всё ты, ты,ты, ты! – не унимается параноик.
– Неееет! – восторгу Лысого нет предела. Все смотрят на них и все улыбаются.
– Подожди, ты видел, что он жульничал? – вмешивается Рыжий.
– Да, видел.
– Тогда как именно он жульничал? И почему ты не поймал его непосредственно в момент нарушения правил? – пытается разрулить ситуацию Рыжий.
– Ну я…я... и что? Он ведь жульничал! Я знаю это! Никто никогда мне не верит, но я знаю правду! Знаю,знаю,знаю… – не унимается Шарф. Степень его мнительности и подозрительности достигает такой степени, что у него всегда виноваты все вокруг, все вокруг в сговоре, все против него, один он такой бедный и несчастный. Конечно, в голове этого параноика уже зародилась мысль: «Рыжий нарочно пытается выгораживать Лысого, потому что они взговоре, он тоже жульничал, он мошенник!» но эта мысль не могла покинуть голову Шарфа, передавшись в движении мышц гортани, челюсти и языка, превратившись в слова и разнестись эхом по комнате. Если бы это случилось, Рыжий взорвался бы. Он бы убил его. Ну или, если повезёт, обложил того 3-х этажным благим матом. Поэтому Шарф промолчал. Трус. Или здравомыслящий человек? Где находиться грань между трусостью и разумностью? Если человек действительно может что-то сделать, но осознавая негативный эффект своего поступка, останавливается, то это разумность. Если же он не может что-то сделать, начинает прикрываться логикой и благоразумием, то он просто трус. Сомневаюсь, что в таком месте, как сумасшедший дом, есть много людей, способных грамотно оценивать последствия своих поступков и сдерживать эмоции. Поэтому, Шарф – это просто трусливый параноик.
– Да, ты же знаешь, как я жульничал, значит я не жульничал. – всё больше расплываясь в улыбке, говорил Лысый – Не пойманный – не вор! – и после этих слов он резко вскочил с кровати, разведя руки в стороны. И тут откуда-то из-за штанов выпала на холодный пол игральная карта. Валет черви. Комната разразилась истеричным смехом.
– Я же говорил! – довольный своей победой, торжествовал Шарф.
– Это не моё! – радуясь своему шутовскому триумфу, подзадоривал толпу Лысый.
– Аххахаха, ну всё ясно. – смеялся Рыжий – Идиот! Ахахаха!
– Да, Лысый, тебя бы лет 80 назад посадили бы не в газовую камеру, а за стекло, как весёлую мартышку, чтоб не скучно жить было. Это же надо такого дурачка где-нибудь найти. – провозгласил Немец.
– Раз уж ты проиграл, то давай, как договаривались – раздевайся. – командовал Рыжий.
– Но я не проиграл! Я просто эту карту…забыл где-то…
– Где-то в штанах потерял? – спрашивает Друг.
– Не знаю как вы, а я больше к червовому валету в жизни не притронусь. Зная Лысого, легко можно догадаться, куда он её сувал. – смеётся Гена. Почему Гена? У него есть воображаемый друг Чебурашка…
– То есть раздеваться ты не будешь? – чуть нахмурившись произносит Рыжий.
– Я буду конечно, но не потому что я проиграл, а потому что…потому что Шарф не хочет!
– Да, я не хочу, и не должен хотеть, потому что я – выиграл! – отвечает Шарф.
– Нет, выиграл я, а ты просто не хочешь, поэтому…
– Ну всё, хватит, достали, давай раздевайся! – уже кричит Рыжий.
– Да пожалуйста, мальчики! – кричит Лысый и в мгновенье ока снимает рубашку,штаны и скидывает трусы, бросая их Шарфу в лицо.
– Ах ты! – кричит Шарф, хватая трусы в руку и гонится за Лысым.
Все смеются.
– Что тут происходит? Время тихого часа! – кричит через приоткрывшуюся дверь маленькая толстая Охранница. Самая противная змея в этих местах. Пациенты её бояться, коллеги ненавидят. Глядя на бегающего по комнате голового Лысого, и гнавшегося за ним Шарфа, размахивающего руками и трусами в одной из ладоней, крича различные оскорбления, под смех психов и стоны нагого Лысого, который доволен своей выходкой, она, не менее довольная новым поводом для применения своих полномочий в виде резиновой дубинки, говорит:
– Вы двое, а ну успокоились. – воцарилась тишина. Она делает шаг в комнату:
– Ты, одевайся, а ты выкинь трусы, и идёмте со мной в изолятор.
– Ну нееет! – кричит Лысый, закрывая свой грибочек руками.
– Это не я, это всё он! Я не причём, он, он… – начал Шарф, но удар дубинкой по одной из железных коек разошёлся эхом по комнате.
– Живо. – провозгласила Охранница. Наверное в такие моменты она была самым счастливым человеком на свете – ощущение власти, пусть и мелочной, дурманит человека, как наркотик.
Двое быстро собрались и уже выходя с Охранницей, Шарф в очках заметил ухмылку Немца, и крикнул:
– А, это всё ты! Ты всё спланировал!
– Ах ты еврейская морда! – крикнул ему на прощание 40-летний Немец.
А ведь всего пару месяцев назад Циник был лучшим студентом лучшего в городе колледжа на очень неплохой специальности. У него было всё: сила, уважение, ум, знания, навыки, амбиции, перспективы, немного денег, семья, люди, которые считали его своим другом. У него было всё. Он работал, как никто другой. Он тащил на себе все спортивные успехи группы, тащил её успеваемость, тащил других на себе, оставаясь лучшим. У него не было ни друзей, ни врагов. Он всегда был один. Всегда работал в тени. Он стал силой, с которой обществу просто приходилось считаться. Но и ему приходилось считаться с силой стада. Лицемерие и прагматизм – вот что нужно для достижения вершины. Человек – это функция. Шуты, ботаники, диктаторы, гопники, мажорики и бляди – каждый что-то даёт обществу. И общество даёт им признание, уважение, любовь… Но лишь до тех пор, пока они выполняют свою часть негласного договора. Ни больше, ни меньше. От шута не ждут сонаты. От убийцы не ждут благословения. От шлюхи не ждут философских рассуждений. Все мы просто рабы своей натуры. Рабы ребёнка внутри нас, который всего лишь хочет признания, любви и понимания. И ему не важно, где и как он его получит: продавая наркотики кучке баранов, разглагольствуя о мирах в окружении высокомерных академиков, рассказывая стишок за семейным застольем, смотря в наконец-то довольные глаза матери, или бегая голым на потеху кучке психов… Это не важно. Каждый реализуется в силу своих возможностей и окружения. Но если ты не выполняешь свою функцию, ты не нужен. Ты лишний. Ты сломаный винтик системы. Ты изгой. И тебя выбрасывают. Такова жизнь. Таковы законы фауны.
Поэтому ты не имеешь права на ошибку. Не имеешь права потерять контроль и рациональность. Не имеешь права на слабость. Не имеешь права на слёзы. При малейшем недостатке, они бьют тебя в слабые места. И им плевать на твои успехи. При первом же удобном случае твоё место займёт кто-нибудь лучше. Кто-нибудь более нужный, чем ты. Поэтому ты не имеешь права сесть и отдохнуть – тебе нужно ещё идти. Нужно зайти как можно дальше, сделать всё, что в твоих силах. Нужно, должен, нужно, должен… Что бы мать сказала что ты её гордость. Чтобы те, кто тебя ненавидят, были вынуждены полюбить тебя. Но когда-нибудь тебя достигает один вопрос: а зачем всё это? Ради чего? Разрушив все устои и правила, разоблачив все самообманы и все законы, униЧто жив в себе всё человеческое, что остаётся? Убив черепаху и слонов, на чем остаётся стоять миру?
Время прогулки. Санитары выдают тёплую одежду и выводят пациентов на улицу. На территории больницы находится баскетбольная площадка, где обычно играют группой против группы.
– Поскольку сегодня Лысый и Шарф откисают, нам нужно ещё пара игроков. Эй, Друг, вставай и иди сюда. И этого с собой захвати – говорит Рыжий, обращаясь к Другу и Цинику. Обычно они лишь смотрят за играми, но похоже сегодня время сделать исключение. По крайней мере Друг, Немец и Рыжий очень уговаривали Циника пойти поиграть, если это конечно можно назвать уговорами:
